Борис Давыдов
Манящая корона

Пролог

«Всюду, где простирается власть Империи, категорически запрещено проводить магические ритуалы начиная со второго уровня Просветления. Нарушение этого запрета приравнивается к государственной измене и карается:

– смертной казнью – для непосредственного нарушителя (либо нарушителей);

– каторжными работами – для заказчика (либо заказчиков) ритуала, а также для соучастника (либо соучастников), оказывавшего нарушителю прямую или косвенную помощь;

– ссылкой – для каждого, кто хоть и не являлся ни заказчиком, ни соучастником, однако присутствовал при проведении ритуала по собственной воле, с корыстной целью, либо в угоду своему праздному любопытству, либо просто по легкомыслию;

– денежным штрафом – для каждого, кто хоть и не являлся никем из вышеперечисленных лиц, однако знал о проведении ритуала и не сообщил об этом властям.

Виновный, принадлежащий к дворянскому сословию, независимо от тяжести проступка и, соответственно, понесенной кары, лишается титула, а также права на герб и девиз. Указанное лишение не распространяется на его потомков, ибо неразумно и несправедливо карать сына за проступок отца.

Магические ритуалы первого уровня Просветления, то есть изгнание из жилища или хозяйственных построек вредных насекомых и грызунов, поиск украденного или потерянного имущества, гадание о судьбе пропавшего человека и тому подобные, хоть и не одобряются, однако не запрещены и могут свободно проводиться квалифицированными магами, имеющими дипломы своих школ.

Проведение указанных ритуалов лицами, не имеющими вышеупомянутых дипломов, приравнивается к мошенничеству и карается по всей строгости закона».

Кодекс Правителя Норманна, параграф № 5

* * *

Мастер Раус, владелец двухэтажного дома на углу Торговой и Оружейной улиц, а заодно хозяин расположенной там же ювелирной лавки и мастерской, был известен всему кварталу как человек немногословный и сдержанный. Чуть выше среднего роста, довольно крепкого сложения, с аккуратно подстриженной окладистой бородкой и строгим непроницаемым лицом, он общался с людьми безупречно вежливо, но без тени теплоты. И всегда одинаково бесстрастно, даже если злая судьба подсовывала ему особо вредного и придирчивого клиента.

Вот и теперь, выслушивая визгливые упреки какой-то толстой купчихи, чересчур ярко и вульгарно накрашенной, – дескать, вместо любимого перстня норовят подсунуть другой, хоть и с таким же камнем, но камень меньше размером и поцарапанный! – он спокойно пропускал мимо ушей ее угрозы. Самыми безобидными из них были обещания пожаловаться начальнику стражи квартала, самыми серьезными – намеки, что обидчикам придется иметь дело с Первым Семейством (посланцу которого он не далее как сегодня утром передал кошель с ежемесячной данью). Кроме того, скандалистка, призывая богов-хранителей в свидетели, поклялась не пожалеть ног и нанести визиты всем подругам и просто знакомым, после чего те будут за сто шагов обходить эту паршивую лавчонку, прикрывающуюся поддельным или купленным патентом. Она и патента третьей-то гильдии не заслуживает, что уж говорить про вторую!

Хотя такое заявление уже граничило с откровенным хамством и напрямую задевало доброе имя покойного родителя, открывшего полвека назад эту лавку, мастер Раус снова промолчал. Вставить хоть слово было все равно что подбросить поленце в угасающий костер. Проще подождать, пока сама выдохнется, а уж потом разъяснить, в чем она неправа. Клиенту, каким бы он ни был, нельзя грубить, – это правило накрепко привил ему отец.

Можно было, конечно, просто указать ей на патент, висевший прямо перед ее глазами, и обратить внимание (опять-таки безупречно вежливым голосом, разве что добавив с аптекарской точностью едва различимую толику обиды или ехидства) на изящную золотую рамку, в которую он был обрамлен… Многие почтенные люди, входившие в самую высокую, первую гильдию торгового сословия, заложили бы не только богам, но и демонам свои души за такую рамку! Личный поставщик двора Пресветлого Правителя – это многое значило и о многом говорило. В том числе Первому Семейству… чтоб его главарю гореть в неугасимом пламени! Не забывает, мерзавец, взимать сверх обычной дани еще и десятую часть – именно за почет и «качество»… Ладно, незачем лишний раз травить душу. Если сама не заметила и не догадалась – значит, боги обделили мозгами.

Выждав, когда поток угроз, проклятий и жалоб утихнет, почтенный ювелир чуть заметно улыбнулся:

– Сударыня, мы сию минуту проясним эту неприятную ситуацию. Вот смотрите – это список моих заказчиков… – Он придвинул к себе сшитую стопку пергаментных листов, помеченных в алфавитном порядке. – Позвольте узнать, как ваше имя?

– Я ведь уже говорила! – взвизгнула толстуха.

– Вы называли его подмастерью, а не мне, позвольте напомнить, – все с тем же ангельским спокойствием произнес Раус. – Меня ведь в тот момент здесь не было… Итак, ваше имя, сударыня?..

– Дарина! – недовольно буркнула скандалистка, утирая взмокшее раскрасневшееся лицо тонким вышитым платочком.

– Так… – пальцы мастера проворно зашелестели, перебирая листы. – «Ал»… «Вейн»… «Гур»… Вот и литера «Дат». Ищем… Даар, Даргис… Нашел! Госпожа Дарина, Оружейная улица, собственный доходный дом за номером 55. Заказ: чистка перстня и растяжка на один размер. Правильно, сударыня?

– Правильно! Палец-то с годами толще стал, перстень не налазит, вот и отдала, чтобы растянули… Знала бы – десятой дорогой обошла вашу лавчонку!

«И не только палец, готов биться об заклад!» – с иронией подумал ювелир, скользнув взглядом по необъятной фигуре возмущенной купчихи.

– Теперь пойдем дальше, госпожа Дарина. Каждый заказ мы помечаем особенным образом, чтобы избежать путаницы: начальной литерой имени клиента и двумя цифрами. Один ярлычок с такой пометкой отдаем клиенту, а другой остается у нас, и мы возвращаем его вместе с заказом, перед окончательным расчетом. Ваш перстень был помечен: «Дат»24. У вас сохранился этот ярлычок, сударыня?

– Ясное дело, сохранился! Вот он! Хвала богам, хватило ума не выбрасывать, а то вовек бы ничего не доказала, обжулили бы бедную вдову и радовались, бесстыжие!

Изрядно удивленный и озадаченный ювелир еще даже не успел задуматься, по какой причине предъявленный ему ярлычок не соответствует второму, который оставался в кожаной коробочке, откуда только что и был извлечен злополучный перстень, как ему преподнесли новый, куда более неприятный сюрприз:

– Сударыня, я попросил бы вас придержать язык! – раздался негромкий, слегка дребезжащий голос.

И вот тут мастеру Раусу едва не изменило его легендарное хладнокровие: повернувшись к подмастерью Тону, позволившему себе пререкаться с клиентом, да еще в присутствии хозяина, он встретил растерянный, блуждающий взгляд быстро стекленеющих глаз, и увидел хорошо знакомую улыбку…

Человек, посвященный в эту тайну и ставший свидетелем того, что произошло после, присягнул бы с чистой совестью: в мастере Раусе погиб великий лицедей! Опередив купчиху, готовую снова взорваться и учинить скандал, он отправил Тона на второй этаж с каким-то поручением, затем разыскал перстень купчихи, мирно таившийся в точно такой же кожаной коробочке, но, естественно, с другим – правильным – ярлыком, получил заверения, что тот самый, подлинный, и лично, с величайшей осторожностью надел его на толстый палец скандалистки, участливо спрашивая, не жмет ли… Наконец, в знак компенсации за причиненное беспокойство, отказался от второй половины положенной платы (после чего настроение купчихи явно изменилось к лучшему). И все это – за какую-то минуту, не меняя выражения лица и не повышая голоса!

– Не сердитесь, благородная госпожа! Ума не приложу, что с парнем: всегда был спокойный, исполнительный, послушный… Может, с девчонкой разругался, может, съел что-то несвежее… Чтобы он перепутал заказ да еще стал перечить клиенту – в жизни такого не случалось! Прошу вас, проявите великодушие, не держите на нас зла.

Госпожа Дарина изволила быть великодушной, заверив, что не сердится, а от себя добавила, что молодежь нынче пошла совсем невозможная: ни страха перед богами, ни почитания традиций, ни уважения к старшим! Видно, почтенный мастер Раус слишком добр и снисходителен. Не грех бы и поучить ремнем наглеца-подмастерье, чтобы не забывался. Ювелир заверил, что непременно поучит, после чего чуть ли не с поклоном выпроводил купчиху и торопливо, буквально перед носом у очередного посетителя, повесил на дверь лавки табличку «Закрыто».

Меньше чем через минуту, взбежав со всех ног по крутой лестнице на второй этаж, он стоял возле узкой койки, над сведенным судорогой телом Тона, и с тревогой вглядывался в его искаженное лицо. Остекленевшие глаза подмастерья, заволоченные красноватой мутью, лихорадочно озирали комнату; посеревшие губы, растянувшиеся в жутковатой широкой улыбке, мелко дрожали.

– Брат Тон! – негромко окликнул его Раус. – Если ты слышишь меня – ответь или подай знак!

Глаза уставились прямо на него и на долю секунды просветлели, а потом снова нахлынула краснота.

– Я слышу, брат Раус…

– Приближается Священный Час или тебе просто плохо? Не бойся испугать меня, говори как есть!

– Мне очень жаль, брат Раус, но это он! – голос подмастерья ненадолго окреп, и в нем отчетливо зазвенел металл, а потом оборвался, сменившись удушливым хрипом. Его тело задергалось, пальцы мертвой хваткой вцепились в края койки.

Ювелир ожидал этого ответа, но ноги все-таки ослабли, и он присел на табурет. Сердце сначала замерло, потом бешено заколотилось, по спине заструился ледяной пот, а зубы принялись выстукивать непроизвольную дробь. В голове же звучали чеканные и суровые слова, касающиеся категорического запрета на магические действия выше первого уровня Просветления…

Даже относись то, что предстояло совершить, ко второму уровню – и тогда ему была бы одна дорога: на Торговую площадь, где по праздникам или в главные рыночные дни казнили осужденных. Что уж говорить про третий! Горло вдруг сдавил мучительный спазм, словно из-под ног уже выбили подставку и смазанная жиром петля впилась в шею.

Он не сразу расслышал обращенные к нему слова, больше всего похожие на воющий всхлип:

– Брат… Тебе не надо… рисковать. Я… я потерплю, постараюсь…

В лицо словно выплеснули большой таз ледяной воды. Ювелиру стало нестерпимо стыдно: собрат-маг, корчась в муках, беспокоился о нем, был готов и дальше переносить ужасную боль, лишь бы не подвергать его риску!

Мастер Раус рывком поднялся на ноги, отбросив табурет. Нет уж, никто не посмеет сказать, что он утратил последние остатки мужества и чести! Надо просто проявить разумную осторожность, принять все меры.

– Я сейчас вернусь, – сказал он. – Потерпи немного, брат!

Ювелир, прибежав на жилую половину, созвал домочадцев и раздал указания. Жене – запереться на все замки и засовы и никого не впускать в дом. Старшему сыну – отправиться в лавку, отпереть ее и принимать заказы клиентов, если они придут. Только принимать, ничего не выдавать, как бы ни скандалили и ни ругались… Младшему – быть там же, на всякий случай. На вопросы, где сам мастер, отвечать: отцу нездоровится, он сегодня не может работать, а вот завтра пожалуйста, милости просим. Дочери – сидеть в своей комнате и носа оттуда не показывать, под угрозой… Тут мастер Раус замешкался, лихорадочно гадая, какую бы кару пострашнее придумать для любимицы и отрады, которую он за всю жизнь даже не шлепнул ни разу… но в голову, как назло, не лезла ни одна толковая мысль, и он с досады ляпнул:

– А не то в монастырь упрячу!

На лица домашних стоило посмотреть! Сыновья переглянулись, дочка изумленно уставилась на него с приоткрытым ртом, а жена, побледнев, спросила:

– Ты что, в самом деле заболел?

Младшенький же, страшно недовольный, что его заставляют работать, отвлекая от чтения очередного рыцарского романа, осведомился:

– А почему мы? Есть же еще Тон!

Тут жена, старший отпрыск и дочка присоединились к нему согласным хором: действительно, почему это тунеядец-подмастерье не может исполнять свою обычную работу, за которую ему, между прочим, платят да еще дают пищу и кров… Чувствуя, что его перетянутые нервы вот-вот лопнут, и хорошо представляя, каково сейчас приходится «тунеядцу», мастер Раус впервые в жизни повысил голос:

– Молчать!

И в придачу потряс кулаками и топнул.

Ударь молния в пол прямо перед ними, домочадцы были бы потрясены меньше. Потом, придя в себя, толкаясь и мешая друг другу, кинулись в разные стороны: жена – к входной двери, сыновья – к лестнице, ведущей в лавку, дочка – к своей комнате…

Удивленно пожав плечами, – с чего бы вдруг такой переполох? – ювелир поспешил обратно, к Тону. Пробегая мимо большого настенного зеркала, он машинально заглянул в него, и ему все стало ясно.

Он с трудом поверил, что мелькнувшее в зеркале побагровевшее, искаженное лицо – его собственное.

* * *

– Брат Тон, готов ли ты к великому и священному часу?

– Готов.

– Даешь ли ты слово, что сердце твое чисто, а мысли свободны от всего суетного и недостойного?

– Даю.

– Знаешь ли ты, что ждет мага, сказавшего неправду?

– Знаю.

– Клянешься ли ты открыть все, что предстанет твоему взору, ничего не скрывая и не приукрашивая даже из благих побуждений?

– Клянусь.

Традиционная, освященная веками клятва мага-ясновидца была произнесена. Теперь ничто не препятствовало проведению ритуала.

Подмастерье Тон, он же – маг-практик школы Всемогущего Духа, сидел в углу комнаты, прислоняясь спиной к стене, скрестив ноги и положив левую ладонь на сердце. Правая рука безвольно свисала, и рядом с ней на полу лежали чистый лист пергамента и кусок угля. Глаза – хвала богам, уже не расширенные и не заволоченные кровавой мутью от нестерпимой боли – смотрели прямо на Рауса, но ювелир, а также маг-целитель школы Правильной Жизни, отлично знал, что Тон его не видит. Взор подмастерья был сейчас там же, где и мысли: далеко-далеко отсюда, в невообразимой бесконечности…

– Во имя той Силы, что объединяет и просветляет нас, во имя Высшего Разума, недоступного пониманию простых смертных… – начал говорить Раус, с нескрываемым торжеством чувствуя, как остатки недостойного страха покидают его, вытесняясь потоком чистой и светлой радости, – я прошу тебя, брат: смотри и говори!

И он рывком сдернул вышитый прямоугольный платок, скрывавший магический шар.

Полумрак плотно зашторенной комнаты, освещенной лишь двумя свечами, мгновенно озарился переливающимся волшебным сиянием, в котором смешались все оттенки зеленого цвета, а также мерцали, вспыхивая и угасая, золотистые искорки. А глаза Тона, впившиеся в шар, вдруг стали темно-багровыми, как раскаленные куски того самого угля, к которому потянулись пальцы его правой руки.

– Я вижу… – каким-то неживым, неестественным голосом произнес он, слегка подавшись вперед.

– Что ты видишь, брат?

– Огромный зал… Круглый, в нем множество изумительно красивых колонн с резной капителью. Везде – самоцветы, золото… Божественная красота, куда ни бросишь взгляд! Я не могу описать ее, у меня не хватает слов.

– Что еще открывается твоему взору, брат?

– Я вижу двустворчатую дверь, а прямо напротив нее – кресло с очень высокой спинкой. Оно стоит на возвышении с тремя ступенями. И кресло тоже очень красивое, и ослепительный блеск – такой, что даже смотреть больно…

– Почему больно, брат? Откуда исходит этот блеск?

– От камней, которые вставлены в спинку кресла, их очень много, и они крупные. Да, это настоящие бриллианты, не стразы! Боюсь даже представить, сколько они стоят!

– Ты видишь тронный зал, брат! – догадавшись, подсказал Раус. – Это тронный зал дворца Правителей. Продолжай, прошу тебя.

– Значит, это кресло – трон! Я так и думал, только не был уверен… На троне сидит человек, у него хорошее, доброе лицо и грустные глаза, а на голове – золотой обруч. Простой обруч, без всяких украшений… Если не ошибаюсь, так и должна выглядеть корона Правителей.

– Разумеется, брат! Ты видишь Правителя Ригуна. Он и впрямь хороший человек, только очень уж нерешительный и слабовольный. Что дальше?

– А дальше… Вот теперь мне что-то не нравится! Темная аура… я чувствую ее, отчетливо чувствую! Ему грозит опасность. Да, именно опасность, я не могу ошибиться.

– Ему – значит Правителю? – на всякий случай уточнил Раус.

– Да.

– Но от кого же она исходит, брат?

– Пока не вижу… Чувствую только силу. Ледяную, безжалостную силу. Это… это невыносимо, просто невыносимо! – в голосе вошедшего в транс мага послышались истеричные нотки. – Тому, кто опасен для Правителя, тоже угрожает опасность, и гораздо более страшная! Она уже рядом, она нависла над ним, а он ничего не знает и не подозревает! А я ничего не вижу по-прежнему!

– Успокойся, брат. Постарайся сосредоточиться. Ты все увидишь, обязательно! Глубоко вдохни и задержи дыхание… теперь резко выдохни… Тебе лучше?

– Да. Теперь я снова вижу, хоть и смутно. Мелькают какие-то люди! Так быстро мелькают, что я даже не могу посчитать, сколько же их всего… Четверо! Да, точно: четверо мужчин. Один из них с черной повязкой на правом глазу.

– То есть кривой? – машинально переспросил Раус, хоть никакой необходимости в этом не было.

– Да, он одноглазый. Хотя… Что-то странное! Не могу понять – вроде их было четверо, а стало почему-то только трое. А теперь снова четверо… Ах, вот в чем дело! Четвертый человек – женщина, только в мужской одежде. Ой, какая ужасная женщина!

– Ужасная? Ты хотел сказать, уродливая?

– Вовсе не уродливая, даже красивая. Но у нее черное сердце. Чернее, чем уголь… – Раус, инстинктивно опустив глаза при этом слове, увидел, как пальцы Тона сомкнулись на куске угля. – Она не ведает жалости, она радуется страданию. Чужому страданию, конечно…

– Может, она просто больная? Наверное, у нее не все в порядке с головой, брат?

– Нет, она совершенно здоровая. Это-то и страшно!

– А другие люди, брат? Что ты скажешь про них?

– Мутно, неясно… Все расплывается… Хотя нет, теперь прояснилось! Тот, который с одним глазом, – у него тоже кусок угля вместо сердца. Только раскаленный! Он мучается от боли. Кто-то нанес ему незаживающую рану, и ее ничем нельзя залечить. Даже местью, от нее боль лишь ненадолго стихает, а потом пробуждается вновь.

«Рана – в переносном смысле, скорее всего. Наверняка оскорбление или кровная обида», – подумал Раус.

– Продолжай, брат!

– У следующего тоже рана в сердце. И он жестоко страдает, но по-другому… Да, совсем по-другому! Там не уголь – там змея. Ядовитая, свернувшаяся в кольца. Пока она притаилась, но в любой момент может распрямиться и ужалить.

– Кого ужалить, брат? Эту женщину, или одноглазого, или четвертого, о котором ты еще не говорил? Или… или самого Правителя?

– Нет. Тот, кого он ненавидит, где-то далеко. Я его не вижу.

– Хорошо, так что же насчет четвертого? Кто он?

– С ним труднее всего. Он сильный, очень сильный. Не только телом, но и духом. От него исходит такая аура… Кстати, очень знакомая аура… О-о-ооо, я понял! Я увидел, почувствовал! Это он! Он угрожает Правителю! А остальные угрожают ему! Он замышляет зло против Правителя, а сам не знает, что зло нависло над его собственной головой! Оно уже рядом, оно придет в одну из ближайших ночей!

– Еще раз прошу тебя: успокойся, брат! Ты не сможешь толком ничего разглядеть, если будешь так волноваться. Итак, спокойно и по порядку: кто угрожает Правителю? Ты можешь описать его внешность?

– Мужчина среднего роста, средних лет, глаза светлые, лицо чистое, с правильными чертами. Небольшие усы, тонкий нос с чуть заметной горбинкой. Красивый, уверенный в себе, такие нравятся женщинам. Он очень умный, это чувствуется без труда! Но у него злой ум… И… и еще… Нет, это просто невозможно, невероятно!

– Что невероятно, брат?

– Да они что, сговорились?! – чуть не всхлипнул маг. – И у него тоже в сердце незаживающая рана! Она все время кровоточит и сводит его с ума! Бедный Правитель… Бедный наследник Делор! У него нет шансов. Я… Я вижу на троне другого человека с короной на голове. И его глаза не грустные, нет, совсем не грустные… Боги, смилуйтесь над несчастной Империей! – Тело ясновидца вдруг содрогнулось, из горла вырвался протяжный, мучительный стон, а горящие глаза стали быстро тускнеть.

– Пиши! – вскричал Раус. – Пиши, кто он, ради всего святого!

Пальцы, сжимавшие кусок угля, что-то начертили на пергаменте, а потом Тон сполз по стене, несколько раз судорожно дернулся и затих. Глаза закрылись, послышалось мерное, спокойное дыхание, переходящее в легкий храп.

Ювелир торопливо выхватил пергамент из пальцев уснувшего обессиленного мага.

На выбеленном листе можно было отчетливо разобрать только одну заглавную литеру «Гур». Дальше шли не поддающиеся прочтению закорючки.

Раус грузно опустился на койку, чувствуя себя так, словно прошагал весь день, с восхода до заката, без единого перерыва на отдых и с тяжелой ношей на спине. Умом он понимал, что надо немедленно спрятать все следы преступления: магический шар, ритуальный платок, пентаграмму, жаровню с ароматическими травами, – но это было выше его сил.

Что означает литера? Начало имени? Или же начало титула – «граф»?

О боги, ну почему, почему вы не продлили Священный Час Ясновидения еще хоть на несколько жалких секунд!

* * *

За сотню миль от дома мастера Рауса крупный, широкоплечий человек с резкими, даже грубоватыми чертами гладко выбритого лица вдруг встрепенулся и, приподнявшись на локте, повернул голову. То, что взволновало его, было подобно отдаленному, едва различимому раскату грома – или сигналу, уловив который бесшумно скользящая в толще воды акула поворачивается к будущей жертве.

Ментальный всплеск шел со стороны Кольруда, столицы Империи, – в этом он мог бы присягнуть даже в зале суда, если бы каким-то чудом там оказался. Более точно сказать было невозможно. Вот если бы он уловил сигнал сидя дома, где наготове все нужное и под рукой крупномасштабный чертеж всех провинций Империи…

«Третий уровень!» – с уверенностью мастера, который уж в своем-то деле не ошибется, подумал мужчина.

Стройная красивая брюнетка, лежащая рядом, тоже испуганно приподнялась, натянув на себя одеяло:

– Ой, что такое? Муж?!..

– Не беспокойся! – снисходительно усмехнулся силач, убирая с ее лица упавшие угольно-черные пряди. – Он сюда не сунется. Ну почему вы, женщины, такие одинаковые? Хоть бы одна, испугавшись, сказала что-то другое, для разнообразия…

– Это невежливо – напоминать мне, что у тебя были другие любовницы! – надулась красотка.

– А если бы не было, неужели пришла бы сюда? – рассмеялся мужчина.

– Да я тебя!..

– Ну-ну, попробуй!

– Ой, больно! Медведь! Отпусти руку, сломаешь!..

– Ну что ты, лапонька… Ты настоящих медведей не видела, разве что в зверинцах. А я вот на них ходил, и не один раз… Ну-ка, перестань дуться, лучше вернемся к тому, от чего нас так некстати отвлекли!

– Сам, между прочим, отвлекся… Ох, за что только мы вас, мужиков, любим?!

Часть первая

Глава I

«С восхода и до захода Солнца к дверям любого жилища, будь то самая жалкая лачуга или самый роскошный особняк, должен быть открыт свободный доступ, чтобы посланцы Правителя могли без всяких задержек и помех объявить Его волю».

Кодекс Правителя Норманна, параграф № 9

«Любому дворянину Империи позволяется иметь личную стражу, однако ее численность не должна превышать:

– для эсквайра – десяти человек;

– для рыцаря – двадцати пяти человек;

– для барона – пятидесяти человек;

– для графа – ста человек, включая сотника, а также старших и младших десятников.

Самовольное, без разрешения Правителя, увеличение указанного количества стражников приравнивается к попытке мятежа и карается по всей строгости закона».

Кодекс Правителя Норманна, параграф № 12

* * *

Малютка подозрительно долго задержалась у смотровой щели, и он начал злиться, мысленно поминая родословную этой копуши. Тратить попусту те немногие драгоценные минуты, которыми они еще располагали, было непростительным расточительством.

Ярко-розовый солнечный диск, просвечивая сквозь неплотную дымку, уже почти коснулся нижним краем горизонта. Когда же он скроется полностью, створки крепких, окованных железными полосами ворот, украшенные гербом, известным всей Империи, бесшумно распахнутся, словно приглашая войти. Но в открывшемся проеме покажутся вовсе не радушные слуги, зазывающие усталых путников, а дюжие стражники, катящие самое мерзкое, чудовищное приспособление, которое могло возникнуть лишь в воспаленном мозгу такого безбожника, чернокнижника и женоненавистника, как его сиятельство граф Хольг. И тогда им останется только одно: возвращаться и бессильно развести руками, моля богов и святых угодников, чтобы Барон не сразу схватился за меч, а хотя бы согласился выслушать их оправдания… Впрочем, Малютке особенно опасаться не стоит, положение любовницы главаря дает свои преимущества (разве что врежет пару раз, но ей не привыкать), а вот ему и Одноглазому придется худо… Ну что там делает эта чертовка, уснула, что ли?! Солнце вот-вот начнет скрываться!

Словно почуяв его недовольство, Малютка стала осторожно выползать из проделанного в живой изгороди прохода, приминая траву. На ее замурзанных щечках блестел яркий румянец, губы сжались в узкую полоску, брови сердито сдвинулись. Ему достаточно было одного взгляда, чтобы понять: что-то пошло не по плану.

– Хуже некуда! – негромко и зло выдохнула девушка, не дожидаясь вопроса. – Полна усадьба молодых, так нет же, поставили какого-то деда, перестарка трухлявого… Взгляни сам, Трюкач, если не веришь.

Он верил ей и все-таки бесшумно пополз вперед по проходу, только что покинутому Малюткой и еще хранившему тепло ее тела. Имея дело с Бароном, лучше уж проверять все самому.

В нескольких шагах за густой изгородью из тесно сросшихся кустов, обрамлявшей одну сторону вымощенной камнем дороги, начинался длинный глубокий овраг, по склону которого они только что поднялись; по другую ее сторону высилась стена загородной усадьбы Хольга. Сверху, со сторожевой вышки у ворот, изгородь казалась сплошной и нетронутой, и даже самый зоркий караульный не заметил бы ни аккуратно проделанного лаза, ни выщипанных листиков – смотровой щели. К ней он и приник, с первого взгляда убедившись, что Малютка, увы, ничего не напутала.

На вышке стоял стражник, один вид которого вызывал в памяти чеканные строчки Устава караульной службы. Среднего возраста, с густой черной бородой, суровым непроницаемым лицом и холодными, бесстрастными глазами – словом, живое олицетворение бдительного, придирчивого и неподкупного служаки. Их замысел, продуманный до мелочей и успешно опробованный в прошлый раз, мог провалиться с громким треском, это было яснее ясного.

Ругаясь злым шепотом, поминая самыми грубыми словами всю родословную графа Хольга и этого так некстати подвернувшегося «деда», Трюкач отполз назад. На душе было гаже некуда, требовалось на ком-то сорвать злость, и этим кем-то оказалась, естественно, Малютка. Одноглазый был его приятелем, и к тому же он невольно почувствовал обиду за стражника. Чувство уязвленной мужской солидарности вдруг взыграло в нем с огромной силой. Только безмозглой дурочке-малолетке могла прийти в пустую головенку мысль обозвать зрелого, полного сил мужика «трухлявым перестарком»!

– Посмотришь, Одноглазый? – предложила Малютка напарнику.

Лежавший возле края оврага человек в грязных, засаленных лохмотьях, худой как жердь, с черной повязкой на правом глазу и нищенской сумой через плечо, равнодушно махнул рукой: чего, мол, глядеть попусту.

– Надо что-то делать, Трюкач! Времени почти не осталось! – возбужденно забормотала Малютка.

«Без тебя бы не догадался», – с нараставшим раздражением подумал он.

– Может, все-таки попробуем, а? – настаивала Малютка. – В прошлый раз прошло как по маслу!

– В прошлый раз был молоденький щенок вроде тебя, – едко ответил Трюкач. – А теперь, сама сказала, дед-перестарок, да еще и трухлявый! Такого голыми сиськами не приманишь…

И, выдержав маленькую паузу, добавил самым оскорбительным тоном, на какой только был способен:

– Хоть до утра ими тряси!

«Так тебе и надо, тварь!» – с затаенным мстительным торжеством подумал он, увидев, что хорошо рассчитанный удар достиг цели.

Малютка безумно раздражала его с первых же дней, когда прибилась к шайке. Злило буквально все: ее юность (мала еще промышлять на большой дороге), происхождение (с жиру бесится дворяночка, не иначе), вызывающая дерзость (взрослых надо слушать, ума-разума набираться, а не лезть со своим мнением!) и жестокость, удивительная даже для их кровавого ремесла. Но больше всего – то, что она постоянно маячила перед ним сводящим с ума соблазном, абсолютно недоступным и потому вдвойне желанным…

Глаза Малютки чуть не прожгли его ненавидящим огнем, пухлые чувственные губки растянулись в оскале. Она была похожа на разъяренную кошку, готовую прыгнуть и вцепиться в жертву. А что реакция у нее отменная и ногти острые, Трюкач знал очень хорошо.

Поэтому резким, отрывистым голосом приказал:

– Ну-ка остынь! Быстро!

Барон убил бы любого, посмевшего обидеть Малютку в его присутствии. Но предводитель шайки был далеко, и сейчас командовал он. А кара за малейшее неподчинение главному во время выхода на дело была одна: смерть. Это правило Барон вгонял в них долго и усердно, стараясь привить хоть какие-то азы дисциплины.

Малютка шумно перевела дыхание. Он явственно ощущал исходившую от нее бешеную злобу.

– Извини, я погорячилась, – сквозь зубы, с заметной неохотой и трудом выдавила она.

Трюкач снисходительно, с видом человека, удивленного собственным великодушием, кивнул:

– Ладно, что с вас, соплячек, возьмешь…

И, предупреждая повторную вспышку, поманил ее повелительным жестом. Малютка, все еще злая, придвинулась вплотную к нему.

– Пожалуй, придется попробовать, другого выхода все равно нет, – вздохнул он, глядя на солнечный диск, начавший скрываться за горизонтом. – А если его не проймет, тогда…

Прильнув к уху Малютки (она брезгливо поморщилась, но отодвинуться не посмела), Трюкач что-то зашептал. Вскоре девушка прыснула, прикрыв рот маленькой грязной ладошкой, а потом смущенно опустила глаза.

– Сможешь? – спросил он, отодвигаясь.

– Еще и от себя добавлю! – пообещала Малютка. – Пошли, Одноглазый.

Они удалились – быстро, но осторожно, по-прежнему пригибаясь и прячась за изгородью. Трюкач снова занял место у смотровой щели, упершись в землю ладонями и носками полусогнутых ног, чтобы в нужный момент взметнуться в воздух, подобно распрямившейся пружине.

Затаив дыхание, он смотрел, как последние солнечные лучи, окрашенные в нежный розовый цвет, весело играют на потемневшей от времени каменной кладке стены и на острых как бритва колючках проклятой проволоки – последнего и самого известного изобретения Хольга, благодаря которому и без того богатый граф стал первым богачом Империи. Того самого изобретения, за которое графа благословляют состоятельные горожане и проклинают разбойники и воры. Куда ни глянь, всюду висят листы пергамента с кричащим текстом: «Лучшая в Империи патентованная колючая проволока, прекрасная защита от грабителей! Остерегайтесь дешевых подделок! Отпускается всем желающим за наличный расчет в количестве, кратном 1 (одной) деревянной бабе, оптовым покупателям скидка». Милостивые боги и святые угодники, мало ему было проволоки, он еще придумал уродливую штуковину, на которую ее наматывают, и окрестил это чудовище деревянной бабой… Тьфу! Баба – она иной раз и впрямь бывает тупой, как дерево, что поделаешь, так повелось от сотворения мира, не нами начато, не нами и закончится, но все-таки она живая, из плоти и крови. А главное, она никогда не бывает такой неприступной, холодной и колючей, не ранит так больно, как эта проклятая проволока. К самой мерзкой и сварливой бабе можно найти подход, если взяться за дело обстоятельно и умеючи, – а равнодушную сталь ничем не проймешь.

Проволока, натянутая в двенадцать рядов между дубовыми столбами высотой в два человеческих роста, опоясывала всю усадьбу, оставляя открытым лишь один-единственный участок перед воротами, которые были совсем близко от Трюкача. Теперь ему требовалось только одно: чтобы Малютка и Одноглазый смогли отвлечь стражника хоть на несколько секунд. Да пусть караульный повернется к нему боком всего-навсего на три бесценные секунды! Больше не надо, он успеет перепрыгнуть через изгородь и добежать до куста, очень кстати выросшего на краю глубокой ямы между правой створкой ворот и крайним столбом, предназначенным для колючей проволоки. Ветки и листья надежно укроют его от глаз стражника, бедняге и в голову не придет, что совсем рядом притаился человек, принесший ему смерть. И его товарищи, которые покатят проклятую «бабу», затягивая проволокой пустой промежуток перед воротами, тоже не заподозрят, что судьба начала отсчитывать последние часы их жизней…

Ну что они копаются, проклятые лодыри, давно пора начинать, времени осталось в обрез!..

Едва он успел подумать об этом, как слева раздался пронзительный визг Малютки, и сразу же вслед за ним – хриплый, надсадный рык Одноглазого:

– Отдай! Моя монета, я первый нашел!

– Нет, я! Проваливай, а то врежу!

– Гадина!

– Урод кривой!

– Это я-то урод?! Получай! Вот тебе, паскуда!

– Уа-ааа, больно-ооо! Помогите!

По лицу стражника пробежала тень. Он досадливо поморщился, словно учуял дурной запах, и обернулся в ту сторону, откуда доносились вопли.

Трюкач начал распрямляться… и почти сразу снова прильнул к земле, укрывшись за изгородью. Ликующий беззвучный крик замер на губах, сменившись яростным зубовным скрежетом.

Проклятый стражник отвлекся всего на долю секунды, которой хватило ему для того, чтобы убедиться: никакой опасности для графской усадьбы и ее обитателей нет. Два жалких оборванца сцепились и мутузят друг друга, не поделив монетку, оброненную каким-то растяпой… Ну и пусть мутузят. Это происходит не внутри усадьбы, а снаружи, значит, его не касается.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.