Журнал «Юность» № 1/2024

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

ПУБЛИКАЦИИ В РАМКАХ СОВМЕСТНОГО ПРОЕКТА ЖУРНАЛА С АССОЦИАЦИЕЙ СОЮЗОВ ПИСАТЕЛЕЙ И ИЗДАТЕЛЕЙ РОССИИ (АСПИР)

Андрей Еремеев

Священник Русской православной церкви. Родился в Северной Осетии, служит в Никольском храме г. Прохладного Кабардино-Балкарской Республики. Окончил Владикавказское художественное училище, Кубанский государственный университет (факультет художественной графики), Ставропольскую духовную семинарию. Художник, поэт, автор-исполнитель, участник фестивалей бардовской песни. Двадцать пять лет преподавал изобразительное искусство детям. Печатался в периодических изданиях и сборниках прохладненских авторов.

* * *

Льет туман седьмой репейник ночи
Луч ползет сквозь паутину рук
Между нами ветер многоточий
И свечою вычеркнутый круг.
Дни сравнимы с горьким шоколадом
В глубине протянутых шагов
Как цветы склоняются над садом
Пятна разноцветных облаков
И скользят по синей фреске неба
Над горой и лезвием реки
И людьми уже наполнен невод
И слова в блужданиях легки
Сладок свет как путь чужой печали
Всем – одно основа из основ
Даже то что виделось вначале
Все лишь тайна умерших цветов
И плывет не ведая признанья
К берегам покинутым для нас
Маленький кораблик без названья
Черной точкой выгоревших глаз.

СЧАСТЬЕ

Золотые монеты листвы
Подаянье сырой земле
Вечереет. Горят костры
И картофель пекут в золе

А в пергаментной тишине
Скрипка ищет свою звезду
Но она глубоко на дне
Поселилась в большом пруду

Ее видел седой рыбак
С загорелым как медь лицом
Тот что ходит с утра в кабак
И слывет большим гордецом

Он однажды забросив сеть
До звезды добраться не смог
А поймал лишь пустую клеть
Тину и дырявый сапог

Навсегда оставив кабак
Продал он и лодку и сеть
Выбрал скрипку старый рыбак
И она ему стала петь

О звезде на песчаном дне
В том пруду покрытом листвой
И о том что в один из дней
Мы найдем свой земной покой

Счастье – жить у своих корней
Быть певцом земли и травы
Пусть до самых последних дней
Ветер бьет в барабан листвы

* * *

Какие краски прячутся в цветах
Увиденных и сорванных случайно
На гладких зеленеющих холмах
Где в каждом звуке лилии и тайна

Мы выросли из старых детских книг
Из рыжих апельсинов на перроне
Река качает лунный золотник
И Божий мир по-прежнему огромен

А я хочу причастия дождей
И пряники медовые на Пасху
Кормить с ладони рыб и лебедей
И пить лучей таинственную краску

Она проникнет в комнату как тать
Кусочком счастья в сумрачную залу
Так невозможность заново начать
Перетекает в светлое начало

Прощаемся в полуденных цветах
С киперами и запахом шафрана
Волнующее Слово на губах
Явилось прежде всякого обмана

Среди бессонниц тернии и пни
Дары волхвов да высохший шиповник
И мы с тобой совсем-совсем одни
Лишь дождь стучит в разбитый подоконник

Иван Еремеев

Родился в 1999 году в г. Прохладном Кабардино-Балкарской Республики. С раннего детства писал стихи.

В 2017 году в издательстве Марии и Виктора Котляровых вышел первый сборник стихов, «Ангел осень», в 2021 году – второй сборник стихов, «Цикорий».

Учился в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете и Волгоградском государственном университете. Прошел службу в ВС РФ и в 2023 году поступил на военную службу по контракту. Продолжает писать стихи.

Любимые поэты – Кайсын Кулиев, Ф. Лорка, А. Твардовский, А. Еремеев.

* * *

Окутано небо зноем,
Тяжелой жарой летучей;
Секунды решили – строем —
Прикинуться днем тягучим.

В ореховом купоросе
Цикады звенят, как пули,
И мякотью абрикоса
Наполнено небо июля.

ОСЕНЬ

Лунное блюдо сиренью зачахло
В небе стеклянном.
Ночь опьянела, опухла, пропахла
Терпким каштаном.

Поздняя осень, и вечерами
В лужах остывших
Кассиопея сжимает руками
серые крыши.

Знаешь, за городом ржавчиной мокрой
Лес закипает.
Звезды поблекли, поле поблекло,
И улетают

Птицы на юг, там, где месяц смеется
В пятнах жирафьих.
И исчезает в блестящих на солнце
Бронзовых ставнях.

В ТЕХ КРАЯХ, ОТКУДА РОДОМ Я

Из-за гор, не знающих о смерти,
Слаще и теплее янтаря
Солнце всходит, лучшее на свете,
В тех краях, откуда родом я.

Там увидишь, что дано немногим:
Белоснежным пламенем горя,
Яблони в саду поют о Боге
В тех краях, откуда родом я.

Люди там простые и без лести,
И сосед – пусть не семья – родня:
Дай две жизни – две бы прожил вместе
В тех краях, откуда родом я.

Повелось из старины глубокой,
Где ничто не делалось зазря:
Просто так не говорится слово
В тех краях, откуда родом я.

Будет всяко; примут руки вместе
Дерево сохи или цевья,
Дай лишь Бог не опорочить чести
Той земли, откуда родом я.

Жизнь идет, скупа порой на радость,
Смерть идет – слабее лишь себя.
Я умру – и частью гор останусь
Той земли, откуда родом я.

Ольга Надточий

Поэт, прозаик, чтец. Родилась в 1988 году в г. Канске Красноярского края. Сейчас живет в Санкт-Петербурге. Автор двух поэтических книг – «Проверка связи» и «Веский повод». В 2019 году в результате успешного краудфандинга издала сказку в стихах «Волшебный Кракатук». Состоит в Санкт-Петербургском союзе профессиональных литераторов. Участница Форумов молодых писателей «Таврида» и «Липки». Выпускница писательской мастерской Анны Никольской. Стихи публиковались в «Невском альманахе», журналах «После 12» (Кемерово) и «Что есть истина» (Лондон). В 2022 году прошла в лонг-лист Международного литературного конкурса рассказа имени В. Г. Короленко.

* * *

Снежная оторопь бабы зимы:
Ветер гоняет размякшее крошево.
Город сыреет, сереет, умыт,
Словно слезами – щемящее прошлое.
Сердце у города так горячо,
Что вместо снега – угрюмое месиво.
Я, как вода, что в канавку течет
Звонко и хлопотно, пусто и весело.

* * *

Прост уходящий день,
брошен – собаке кость.
Гордость, оставь людей,
будет тогда легко
щурить в просвет окна
глаз, наблюдая птиц.
Новость у них – весна!
Клятва – всему цвести!

Лужам послушен шаг,
шлепает сапожок.
Детская прыть – душа.
Детская суть – прыжок.
Гордости невдомек,
сколько всего вместит
этот простой денек
с клятвой – всему цвести!

Проза

Валентина Тангиева

Родилась в 1966 году в Хабаровске. Сейчас живет в Краснодаре. Экономист, который любит рассказывать истории. Работает копирайтером. Училась на курсе «Как писать прозу. Искусство истории» Школы Band.

Холодный кофе с корицей

– Два аффогато.

Я ставлю кружки на стойку и стираю пот со лба.

Вентилятор под потолком еле шевелит лопастями. Сегодня просто африканский зной. Мне кажется, что даже портрет Хемингуэя на стене истекает потом.

Наша кофейня называется «Папа Хэм». Владелец, большой поклонник писателя, основательно подошел к оформлению интерьера и стилизовал его под гаванский бар. На полках стоят книги Хемингуэя, а сливочного цвета стены увешаны фотографиями Парижа, Мадрида и Килиманджаро, похожей на засыпанный сахаром шоколадный фондан.

Знаменитая фраза писателя про кофе – что он должен быть черным, как черт, сильным, как смерть, и сладким, как любовь, – напечатана на салфетках и одноразовых подстаканниках. Вишенка на торте – огромный портрет Хемингуэя над кофемашиной. Пока тонкие коричневые ножки эспрессо стекают из рожка в кружку, я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с писателем. И начинаю верить, что мир – это хорошее место.

Год работы в «Папе Хэме» сделал свое дело: я прочла «Прощай, оружие», влюбилась в хемингуэевские рассказы и навсегда заболела путешествиями.

Когда-нибудь я простучу каблуками по брусчатке Монпарнаса, вдохну свежий, с привкусом пыли, ветер Серенгети и выпью рома на пустом белом пляже под гул прибоя.

Когда-нибудь. Денег на это в кофейне не заработаешь, но теперь я точно знаю, какая жизнь мне по вкусу. Пока гаванские бары и снега Килиманджаро для меня недоступны, я осваиваю другой совет Папы Хэма: наблюдаю за посетителями и придумываю истории.

Это мой способ путешествовать: вместо океана – бесконечное море человеческих эмоций и страстей, кризисов и конфликтов, любви и ненависти, королей и капусты. Человек в море никогда не бывает одинок.

Обычно мне нравится так проводить время. Но сегодня происходит самое странное и ужасное путешествие в моей жизни.

Утро начинается с того, что древний кондиционер приказывает долго жить. Вентилятор под потолком натужно пыхтит, разгоняя густой влажный воздух. Я протираю стойку салфеткой и начинаю потихоньку разглядывать гостей, выбирая героя моей сегодняшней истории.

Вот две студентки ковыряют аффогато и чертят пальцами по экранам смартфонов. Челки, очки, короткие юбочки. Нет, неинтересно.

Фрилансер в углу берет уже третий бамбл. Короткие брюки, голые лодыжки и наушники. Я его немного знаю – эсэмэмщик, недавно стал отцом и теперь сбегает из дому поработать в кафе. Скучно.

Две туристки, по виду мать и дочь, взяли по эспрессо. Толстые ноги, пыльные кроссовки и рюкзаки. Фотографируют десерты, хлопают наклеенными ресницами и хихикают, одинаково прикрывая ярко накрашенные рты ладонью. Опять не то.

А вот пара средних лет возле окна выглядит перспективной. Заказали два холодных капучино с корицей. Кто они друг другу?

Мужчина с копной черных волос наклонился к своей визави и что-то втолковывает ей. Женщина неловко сидит на стуле, глаза опущены, губы поджаты. Маленькие пальцы мнут салфетку. Аккуратный пучок, круглое лицо без косметики.

Любовники? Супруги? Отец семейства нанимает няню детям?

Внезапно на пороге кофейни возникает Лешка – мой друг и одноклассник. Лешка – водила на скорой. Когда не на смене, заезжает попить кофе и поболтать.

Он плюхается за стойку и вываливает последние новости. В основном они касаются Лешкиной новой пассии. Мой друг влюбляется раз в месяц, поэтому я слушаю вполуха, готовлю кофе и поглядываю на пару у окна.

– Таня, ты должна меня понять. Жизнь проходит, очень быстро проходит.

– Кофе горчит. Сахар где? Вот, слева возле тебя, подай сюда, пожалуйста.

– Держи. Ты не хочешь меня услышать. Никогда не слышала. Постоянно объясняю тебе, для меня это важно. Как об стенку горох.

– Спасибо, теперь гораздо лучше. А корицы пожалели. Как ты думаешь, есть у них корица отдельно?

– Вон, на стойке. И на меня захвати.

– Давай тебе насыплю. Так лучше?

– И правда, кофе горчит. Таня, почему ты такая деревянная? Ну отреагируй хоть как-нибудь.

– Вадик, как мне надо реагировать?

– Не знаю, Таня. Мы же столько лет были вместе, ты не можешь делать вид, что ничего не происходит!

– Вадик, успокойся. Лучше скажи, как мне все объяснить детям? Что папа ушел к другой женщине?

– Вот это я и хочу обсудить. Давай я буду забирать их на выходные? Они с Ирой познакомятся, Ира классная, она им понравится.

– Вадик, не надо, пожалуйста. Как мы без тебя?

– Таня, перестань ныть, у тебя же есть работа в этой твоей биологической лаборатории. Иногда мне кажется, что жабы и змеи тебе дороже семьи.

– Ты что, Вадик, я очень люблю свою семью! Но ведь платят мало, ты же знаешь. У детей английский, плавание, все же денег стоит сейчас. Вещи детские дорогие. Маме надо лекарства. Как мы без тебя?

– Перестань плакать! На платок, вытри сопли, люди смотрят. Черт, кофе! Еще и порезался! Где тут туалет?

– Господи, прости, давай я застираю.

– Да убери от меня свои руки! И так брюки испачканы. Я в туалет, а ты возьми мне еще кофе.

Что за крик? Я отвлекаюсь от Лешкиных баек на посетителей. Женщина разбила стакан, а мужчина порезался. Он, чертыхаясь, бежит в туалет замывать кровь и сладкие пятна с брюк, а она чуть не плачет.

Я помогаю собрать осколки и вытираю стол. Женщину трясет. Расстроилась из-за разбитого стакана? Я хочу подбодрить ее и делаю новый капучино с корицей как комплимент от заведения.

– Ну вот, по твоей милости я поеду на встречу в мокрых брюках. Ты подумала? Как тебе условия? Алименты тебе и детям, в выходные дети мои?

– Да, Вадик, я согласна. Я отпускаю тебя. Будь счастлив.

– Фух, прямо легче стало. Ничего, Таня, все будет хорошо. У тебя все впереди. Лучше уж сейчас, чем еще десять лет друг другу кровь сворачивать, да? Это по-честному.

– Ты прав, Вадик, ты прав.

– Ну и умница. Давай вытри слезы. Черт, ты плачешь, и брюки эти, что-то сердце схватило. Все, где мой кофе, и я побежал. Так, суд послезавтра, адвокат тебя встретит. Слушай его. Запомнила?

– Да, Вадик. Я знаю, теперь точно все будет хорошо.

– Фух, душно как здесь. Пока, будь умницей.

Мужчина встает из-за стола, похлопывает женщину по спине и чмокает в макушку. Она не шевелится. Кто же они друг другу?

Мужчина делает несколько шагов к выходу и со страшным всхлипом валится на пол. Споткнулся? Изо рта упавшего идет пена. Этого мне еще не хватало!

Туристки в шоке, студентки визжат, фрилансер снимает все на камеру.

Я кричу Лешке, чтобы вызывал скорую, и пытаюсь нащупать пульс у лежащего. Пульса нет, и я торопливо рву рубашку на груди у мужчины. Все выглядит плохо: бледная кожа со страшно вздувшимися венами. Нет, дорогой, только не в мою смену. Я кладу салфетку на рот умирающему… раз, два, три, вдох! Качай его, Лешка, качай! Раз, два, три, вдох, раз, два, три, вдох!

Врачи вбегают в кафе, отталкивают нас и ставят дефибриллятор. Безжизненное тело подпрыгивает и трясется. Разряд, еще разряд! Пальцы быстро ломают ампулу, руки у врача в крови, но он не обращает внимания и вонзает шприц мужчине в грудь. Нет, не получается. Тогда врач с силой бьет тело кулаком, пытаясь запустить сердце. Раз, два, три! Слышен треск ломающихся ребер, но все бесполезно. Человек умер.

Я плачу, уткнувшись в Лешкино плечо, а когда поднимаю глаза, вижу стоящую женщину у окна. Она улыбается.

Со стены на нас грустно смотрит Папа Хэм. Кофейня похожа на поле боя: вокруг осколки ампул, бинты и пятна крови. Тело увозят, посетители расходятся, а я приступаю к уборке. Ничего не поделать, люди умирали до тебя и будут умирать после.

* * *

Через два дня Лешка снова сидит за стойкой и лопает очередной эклер. Он привез новости, но важничает и не торопится.

Я отодвигаю от него тарелку с пирожными:

– Рассказывай. Сначала история, потом сладкое.

Лешка облизывает пальцы:

– Ну, у мужика было слабое сердце, но никто не знал об этом. Вскрытие показало обширный инфаркт. Видимо, нервы на работе, жара, духота, плюс кофе.

– Представляешь, это его жена с ним сидела. Помнишь, которая стакан кокнула? Холодная, как жаба, хоть бы слезинку проронила. А потом начался цирк: еще одна баба приехала, типа вторая жена. Вот она так кричала, что пришлось укольчик делать. Мужик жил на две семьи, а его бабы в морге познакомились.

Лешка тихонько подтягивает к себе тарелку с пирожными, и я слышу его довольное чавканье. Он доедает, прихватывает свой кофе-аут и вдруг вспоминает:

– Знаешь, что мне ребята из морга рассказали? Мужик, оказывается, перед смертью застраховался на огромную сумму. Теперь та баба, что стакан кокнула, кучу бабла огребет. Она весь морг на уши подняла – документы о вскрытии для страховой требовала. Прикинь, как второй бабе обидно. Нет кольца на пальце – нет денег.

Дверь за Лешкой захлопывается, а я переглядываюсь с Папой Хэмом и с содроганием вспоминаю улыбку женщины у окна.

Александра Корниенко

Родилась в 1987 году в Смоленске. Окончила МГУ. Написала два сборника поэзии. В 2023 году, после долгого сомнения в своих силах, начала писать прозу, пройдя курс в Школе Band.

Незнакомцы

«Какие цветы говорят, что, извини, дело не в тебе, дело во мне? Или – извини, так получилось?»

Кирилл стоял перед фейерверком цветов в высоких пластиковых ведрах и не знал, что выбрать. Желтые цветы – как-то уж слишком избито. Гвоздики? Ну, все-таки не похороны и не Девятое мая. Хм.

– Молодой человек, вам помочь? – обратилась к нему продавщица, интонация которой говорила: ты стоишь тут уже слишком долго и если покупать ничего не собираешься, то не пойти ли тебе вон.

– Скажите, а какие цветы покупают на расставание?

– Вот мужики!

Кирилл сразу понял, что это была ошибка.

– Цветами хочешь откупиться? А годы кто вернет? – Продавщица замолчала, и по лицу ее было видно, что она смачно выругалась про себя. – Вот, есть желтые розы, пожалуйста.

Времени уже не оставалось: он сказал Даше, что будет в восемь. Сегодня опаздывать было как-то совсем уж неудобно.

– Дайте, пожалуйста, вот этот букет. – Не зная, что лучше, он показал на самый большой букет, который состоял из алых роз, каких-то травок и еще маленького плюшевого мишки, восседающего на всем этом великолепии.

Было как-то тошно, но тут, наверное, дело не в букете, а в том, что нужно было со всем поскорее покончить, а как это сделать лучше всего, он не знал. Но он знал, что если все пройдет быстро и без скандалов, то можно еще успеть к пацанам в бар.

* * *

Даша спустилась вниз в десять минут девятого. Кирилл ждал ее в машине у дома, букет лежал на заднем сиденье.

– Извини, пожалуйста, мне было нечего надеть, – улыбнулась она и, сев в машину, нежно поцеловала его в щеку.

– Ничего страшного.

– Куда пойдем? – Даша погладила его щеку.

Кирилл посмотрел на нее – она смотрела прямо ему в глаза. У нее были глубокие зеленые глаза с тонким ободком карего на правом глазу. Кириллу очень нравились ее глаза – добрые, влюбленные, смотря в них, он казался себе очень классным. Но сегодня он не выдержал ее взгляда и отвел глаза.

– Может, поедем в то французское кафе с книжками? Помнишь, я посылала тебе недавно? Там и журналы есть. И коктейли. Наверное, тебе тоже понравится. Хочешь туда?

Даша сняла пальто – ей всегда было слишком жарко в машине – и положила его на коленки, придерживая руками. Кирилл рассматривал Дашу: старомодное – или это теперь называют винтажным? – платье с огромными, чересчур огромными розовыми цветами, на правой руке – часы, тоже какие-то старые, не брендовые. И еще кольцо, которое она всегда носила – золотое с каким-то зеленым камушком.

– Да, давай! Надеюсь, там не будет слишком много людей. – Кирилл обернулся к заднему сиденью и протянул Даше букет. – Это тебе!

– О! Спаси-ибо, – протянула она. – А какой повод? Наша годовщина только в сентябре! Ты опять забыл? – улыбнулась Даша.

– А просто так, без повода, – сказал Кирилл. «Нет, в машине лучше все это не затевать. В кафе все спокойно объясню. И уйти будет проще».

Машина тронулась, Даша стала расспрашивать, как дела на работе, звонил ли он маме и как посидели с ребятами в баре в субботу. Кирилл отвечал машинально и все прокручивал в голове, как лучше с ней расстаться. Как все это сложно! Должен быть какой-то сервис по расставанию – чтобы приезжал курьер и доставлял хорошую речь. «За такое я бы много заплатил, – подумал Кирилл. – Может быть, вообще не бросать ее? Все не так уж плохо. В кафе ходим, фильмы смотрим». Он посмотрел на Дашу – она рассматривала букет и тыкала пальцем в мишку. Ее лицо исказилось в насмешке и брезгливости.

– Не нравится мишка?

– Нет-нет, очень красивый! – ответила она.

«Нет, надо расставаться. Этот мишка ужасный, пошлый, а ей норм. Да, были хорошие моменты, и вроде как уютно с ней, но и пацанам ее особо не покажешь, и что-то не то. Если бы мать с отцом разошлись вовремя, не было бы этих постоянных ссор». Кирилл сжал губы и немного зажмурился от боли. Нет, все правильно.

Он открыл глаза и увидел летящую на них машину. Время застыло и было слишком быстрым одновременно. Кирилл резко вывернул руль, пытаясь уйти от столкновения, и в ту же секунду почувствовал оглушающий удар. Он не понимал, что происходит, и не почувствовал боли. Огромный джип, вылетевший со встречки, под углом впился в его машину, и их закружило на дороге, прежде чем все застыло в какой-то страшной, чрезмерной тишине. Прошла, возможно, пара секунд, а может быть, пара часов.

Кирилл почувствовал невыносимую боль в руке.

– Даша, Даша, ты как?

Удар встречной машины пришелся прямо на нее. Зажатая подушкой безопасности и искореженным железом автомобиля, она была в уродливо неестественной позе. Букет рассыпался от удара, и лепестки лежали на ее безжизненных плечах. Безвкусный мишка, залитый кровью, валялся на полу.

* * *

– Я не поеду, я не имею права. Иди ты! – Кирилл сбросил звонок.

Макс был его лучшим другом с детства. Он все говорил правильно: надо ехать на похороны. И Ростовская область – не Владивосток. День на поезде.

«На самолете не полечу, в поезде хотя бы можно весь день бухать», – думал Кирилл, осушая очередную бутылку мартини. В голове его гудело непрерывно с того момента, как скорая сказала, что все, она умерла, это точно. Сначала он не верил, ругался с ними, спорил, хотя и видел прямо перед собой ее тело. Все это было в тишине: ни сирены, ни шум автомобилей в образовавшейся пробке, ни рыдания девицы из врезавшейся в них машины, ни слова, роящиеся вокруг, ни его собственный голос не пробивали этой подземной, бездонной тишины. Но когда он принял, что она мертва, начался гул.

Ее куда-то увезли, больше он ее не видел. Машину тоже куда-то увезли. А его увезли в больницу, наложили гипс на треснувшее запястье, вкололи что-то, надавали таблеток и отпустили.

Дома почти не было ее вещей, чаще всего он бывал у нее. Была пара книжек, какое-то белье и свитер. Картина, которую она нарисовала, – пейзаж с деревенским домом.

«Как хорошо, что я ее не люблю, – крутилось в его голове. – Это просто шок, это просто травма. Любой бы был в шоке. Это несчастный случай. Если бы только мы расстались неделю назад…» Его затошнило: то ли от этой мысли, то ли от третьей бутылки, то ли от того, что он ничего, кроме обезболивающих, не ел уже больше суток. Кирилл потянулся к телефону – надо позвонить Максу. Но извиняться не было сил. Может, позвонить маме? Он нашел «мама» в «контактах». Нет, это будет истерика, не стоит. Затошнило еще сильнее. Кирилл лег и закрыл глаза, быстро утонув в мучительном, безжалостном сне.

* * *

Запах поездов на Казанском вокзале мешался с запахом шаурмы и шумом бурлящей толпы. Всем куда-то надо. И Кириллу тоже было надо. Очень не хотелось, но надо. Он никогда не встречал ни Дашиных родителей, ни бабушки и дедушки. Все-таки у них было все не настолько серьезно. Почему его вообще пригласили? Откуда взяли его номер? Конечно, полтора года вместе, наверное, они думают, что это серьезно. Кирилл не знал, что именно Даша рассказывала семье, и никогда особо этим не интересовался. Если бы они расстались заранее, то и не надо было бы ехать. А теперь надо не только ехать, но еще и что-то скрывать, что-то изображать. Опять подступила тошнота. Он погладил очертания бутылки виски в рюкзаке – хорошо, что не забыл.

Успел. Третий вагон, девятое место. Верхняя полка. Кирилл с детства любил верхнюю полку. Там можно было лежать на животе и смотреть в окно, удивляясь, как быстро пролетают столбы и как медленно движутся поля, пока родители о чем-то спорили внизу. Это самое лучшее место. Там даже есть своя лампа с палочкой-выключателем, ей можно кликать туда-сюда, туда-сюда и больше ничего не слышать. Поезд тронулся.

В купе уже сидели двое – женщина, явно старше Кирилла, с морщинами и уставшими глазами, и тощий рыжий парень, длинный, больше матери. Он вежливо улыбнулся им, поздоровался и хотел сразу залезть на свою полку, улечься и уставиться в телефон на следующие несколько часов. Он вытащил лесенку, схватился левой рукой за ручку на стене, попытался как-то ухватиться правой рукой за верхнюю полку, но соскользнул из-за гипса и из-за пронизывающей боли.

– Как же вы полезете туда с гипсом? – сказала женщина. – Тут внизу место свободное. Может, никто и не подсядет уже. Садитесь, садитесь тут.

Кирилл рухнул на сиденье. Откопал в сумке обезболивающие и быстро проглотил, запив виски.

– Может, вам воды? – Женщина протянула ему бутылку.

– Спасибо!

– А хотите чаю?

Кирилл этого и боялся. Сейчас начнется разговор. Он совсем не хотел ни с кем общаться.

– У нас и курочка есть, и помидоры. Сережа, достань-ка пакет. А я пока схожу к проводнице, попрошу чаю.

Кириллу было рассказано все в подробностях: учительница, поздний ребенок, муж военный, инфаркт, едут к бабушке, в школе отпросились. Холодная, невероятно вкусная курица из фольги была съедена, Кирилл уже два дня ничего не ел.

Потом настала очередь вопросов о нем. Хотелось рассказать двум этим случайным людям все, что билось о стенки его черепа изнутри. Но что они поймут? Кирилл и сам ничего не понимал.

– О! Вы менеджер по рекламе? Сережа, вот видишь? Менеджер. Расскажите Сереже про вашу работу, пожалуйста. Он вбил себе в голову, что будет поступать на художника. Ведь даже в художественную школу не ходил. Да, рисует хорошо, красиво, но разве художником проживешь? Ведь надо же на что-то жить! Надо семью кормить.

– Моя девушка была художницей, – неожиданно вырвалось у Кирилла. Он запнулся, испугался предательского «была». – Бывшая девушка.

– Да? И как? – Лицо парня, кажется, первый раз за вечер, потеряло свой недовольный, скучающий вид.

– Ну, хорошо. – Кирилл не хотел об этом говорить, не хотел об этом думать.

– Но ведь денег-то там никаких нет? На что жить?

– Ну, она продавала картины иногда. Выставка была недавно. Вообще ей очень нравилось рисовать, она иногда просыпалась ночью и начинала что-то в блокноте зарисовывать. И сияла вся… – Кирилл резко замолк. Незачем об этом говорить. – Да, денег немного, но она графическим дизайном подрабатывала. Знаете сайт «Теремка»?

– Офигеть! Как круто! Мам, видишь? – Сережа засиял.

– Эй! Следи-ка за языком! Ну а ваша-то работа наверняка лучше? Вы вот явно хорошо зарабатываете.

– Да, все устраивает. Стресса много. Но весело. Иногда. – Кирилл налил виски в пустой стакан от допитого чая. – Хотите?

– Давайте. Сереже нельзя.

– Я знаю, мам! А можно картины посмотреть, у вас есть на телефоне?

– На телефоне нет. Могу в интернете показать.

После распития на пару с соседкой бутылки очень дорогого виски Кирилла быстро стало клонить в сон. Почему-то виски было не жалко, и почему-то было впервые за несколько дней тихо в голове. Он заснул и долго-долго спал, впервые не видя лепестки, падающие и падающие на плечи, не видя Дашины зеленые глаза и не погибая сам опять и опять.

* * *

Приехал. Ростов-на-Дону, как тепло. Уже и деревья расцветают. И как все дешево. И все гхэкают. Даша тоже гхэкала, и это немного раздражало. Нет, о мертвых или хорошо, или ничего. Кирилл постоянно одергивал себя.

Доехав до Азова на такси за какие-то смешные по московским меркам деньги, он нашел свой отель, который оказался просто роскошным – удивительно для такого провинциального городка. Там даже был бассейн. «Сейчас бы коктейльчик – и в бассейн, а потом еще и в сауну. Так давно не было отпуска. Похороны, я приехал на похороны», – опять одернул себя Кирилл. Он все же купил бутылку чего-то в баре, взял наверх, быстро выпил и опять падал, падал и падал в свой повторяющийся сон.

* * *

Кирилл стоял в цветочном магазине и смотрел на цветы, толпящиеся в высоких ведрах, не зная, что выбрать.

– Сынок, ты на свидание или на день рождения такой нарядный?

– На похороны.

– Ой-ой-ой. Бедный мальчик.

– Спасибо.

– Есть гвоздички. По пятьдесят рублей штучка. Есть гладиолусы, но по сто пятьдесят, зато посолиднее. Кого хоронишь?

– Хм. Знакомую. – Он задумался. Какие цветы она любила? Пионы, она что-то говорила про пионы. – А у вас есть пионы?

– Пионы на похороны-то не очень хорошо, ведь мало лежат. Да и нет их, сынок, в мае только. Приходи через месяц. Ой, вот язык без костей. Прости, сынок.

– Ничего страшного. Дайте вот эти белые лилии.

– Эти очень дорогие. По тысяче сто!

– Ничего. Дайте десять штук, пожалуйста.

* * *

Гроб был закрытый. Моросил дождь. Народу было немного. Земля на кладбище была одним огромным глиняным месивом, прилипала к подошвам и нарастала, нарастала, пока обувь не становилась совсем уж тяжелой и не приходилось счищать этот огромный уродливый нарост об один из бордюров, а иногда, стыдливо, об ограды других могил. Дорогие ботинки были испорчены.

Место на кладбище было огорожено низким железным заборчиком с сильно облупленной краской. Здесь уже были две могилы. Наверное, две прабабушки. Прадедушек не было, видимо, погибли на войне, как и у Кирилла.

Детей на похоронах почти не было, только один маленький мальчик. Он много, но очень тихо и как-то по-взрослому плакал. Пока копали могилу, он сам подошел к Кириллу и сказал:

– Ты Дашин жених?

Кирилла удивили и «ты» от такого маленького мальчика, и слово «жених». Он вспомнил, что слышал его от Даши, когда она говорила про чьего-нибудь бойфренда, и ему всегда эта старомодность претила.

– Я? Ну… да.

– Я Игорь. Приятно познакомиться. – Мальчик протянул Кириллу руку, сначала правую, потом, посмотрев на гипс, быстро и невозмутимо – левую.

Кирилл пожал ее, такую маленькую, холодную, мокрую от дождя.

– Тебе очень повезло.

– Повезло? – Кирилл изумился и разозлился.

– Ты, наверное, каждый день общался с Дашей.

А я только по телефону, всего раз в неделю. А приезжала она только летом. А раньше я был маленький и не помню. Даша – мой самый лучший друг. Не знаю, что дальше делать. – Мальчик опять тихо заплакал.

Кирилл не знал, что надо было делать. Он похлопал мальчика по плечу.

– Ужасно, это все ужасно, – сказал Кирилл.

– Да, – тихо ответил мальчик и отошел от Кирилла, подошел к Дашиной сестре и, обтерев мокрую руку о свой костюмчик, взял ее за руку.

«Что я вообще тут делаю?» – думал Кирилл. Он хотел провалиться сквозь землю, хотел закрыть глаза и исчезнуть с этих похорон, из этой семьи и из этой истории. Он зажмурился изо всех сил, но ничего не получилось. Гроб опускали в землю, люди вокруг плакали.

* * *

После похорон все поехали домой к Дашиным бабушке и дедушке. В коридоре толпились ботинки, принеся грязь с кладбища. В одной из комнат их хрущевки был уже накрыт длинный стол, простиравшийся от одного конца комнаты до другого и заставленный бокалами, салатами и нарезкой. «Наверное, два стола соединили», – подумал Кирилл. В гостиной сидели и стояли люди, те же, что были на кладбище, но без верхней одежды. Стало видно их или невзрачные, или слишком вычурные, провинциальные наряды. Кирилл еще никогда не чувствовал себя москвичом так сильно.

Хотя на кладбище Кирилл в основном смотрел в пол, теперь, в тепле и ближе к концу его пытки, он принялся разглядывал людей. Сначала он заметил маленького Игоря, ровно сидящего на коленях у Дашиной сестры. Усталая, заплаканная, она нежно обнимала сына, положив щеку на его голову. Мать Даши была похожа на белую, мраморную статую, а может быть, на призрака. В ее глазах не было слез, но не было и жизни. Папа держался получше и общался с гостями, но Кирилла как-то игнорировал. Ни мать, ни отец не поздоровались с Кириллом, хотя и он с ними не поздоровался. Вообще-то он с ними не был знаком. Общался он только с сестрой и по эсэмэскам. С ней здоровался, а с ними – нет, как-то неловко. Может, Даша им говорила, что дела идут не очень? А может, винят Кирилла в аварии… Но зачем же тогда позвали?

Если бы они не ехали в это кафе, если бы он поговорил с ней у подъезда, если бы он не зажмурил глаза на то мгновение. Если бы не купил этот уродский букет. Если бы они вообще не встретились. Нет. Но если бы только можно было вернуть время. Как хочется выпить, поскорее бы за стол.

Дашины подруги, которых Кирилл видел только пару раз, тоже не проявляли к нему большого интереса и смотрели на него совсем без симпатии. Наверное, она им что-то рассказывала. Но, может, это просто скорбь. Может, тоже считают, что он виноват. Общаться с ними желания большого не было. Хотелось исчезнуть. Кирилл опять зажмурил глаза. Вдруг за руку его взяла чья-то теплая, немного грубая рука.

– Кирюша, внучек, дай-ка я тебя расцелую. Хочешь, ты поплачь, поплачь. Не держись молодцом. Какое горе.

– Вы же бабушка, да? Как вы похожи на Дашу.

– Да, Надежда Григорьевна. Но можешь звать меня бабушка Надя.

– Спасибо вам, Надежда Григорьевна.

Она все еще держала его в своих объятиях, маленькая, полная женщина, вроде бы бодрая, но, кажется, очень старая. Кирилл не умел определять возраст стариков. Его бабушки и дедушки умерли рано, а другими стариками он никогда не интересовался.

Надежда Григорьевна выпустила его из объятий и платком, который, видимо, все это время держала в руках, стала промокать глаза. Он вдруг увидел то самое кольцо, что всегда носила Даша, на пальце у Дашиной бабушки и оторопел, уставившись на него.

– Колечко Дашино признал? Какое горе. Мне оно от матушки досталось, а когда Дашеньке восемнадцать исполнилось, я ей его подарила, дочек-то у меня не было. Это семейная традиция. Ну, во всяком случае, Даша так сказала, что это будет теперь традиция, что тепло семьи в этом камушке будет всегда на пальце носить. Она, а потом дочка ее, или внучка… – Бабушка начала тихо плакать, не навзрыд, как ожидал Кирилл, а тихо, устало. – Но вот так получилось. Дашенька теперь на небе. – Бабушка посмотрела на потолок и перекрестилась.

Кирилл одернул себя при мысли поспорить, что ни ада, ни рая не существует.

– А кольцо ко мне вернулось. Маме Дашенькиной его отдали. в морге. – Из глаз опять покатились слезы.

– Да, Даша теперь на небе, – повторил Кирилл.

– Кирюша, мы так тебя ждали, Дашенька столько про тебя рассказывала. А вот как получилось, – дрожащим голосом проговорила Надежда Григорьевна и снова начала плакать.

Кириллу казалось, что плакать сейчас начнет и он сам. Он ни разу не плакал с аварии, в основном только пил, бредил и злился. Не плакал, когда ее тело увозили, не плакал, когда гроб закапывали в землю. А теперь ему почему-то хотелось плакать. Может быть, просто жалко бабушку? Что же Даша говорила им про него?

* * *

Хотя за столом было не больше двадцати человек, было очень тесно. Все тихо ели. Было очень вкусно, невероятно вкусно. Потом начались тосты. Кирилл надеялся, что его не заставят говорить тост, он ничего не подготовил. Все говорили про Дашу, и улыбки перемешивались со слезами. Рассказывали, как она рисовала в детстве, как спасла кошку. Как дралась с сестрой, а потом обнималась. Как разучивала стихи. Как лазила на вишню и собирала ягоды даже с самых дальних веток. Как поступала и плакала по ночам, боялась провалиться. Как уезжала в Москву с рюкзачком, как махала из поезда. Как приезжала летом, такая модная, нарядная, как москвичка. Как привозила всегда чемодан подарков. Как они ждали ее этим летом и какое горе.

– Кирюша, скажешь пару слов? – Надежда Григорьевна нежно смотрела в его сторону.

Много глаз было направлено на него, а провалиться сквозь землю не получалось. Было невыносимо стыдно. За все. За то, что они все такие домашние. За все эти добрые слова, которые были сказаны, за то, что он не имел права здесь находиться, есть эту еду, принимать эти объятия. За то, что он вдруг, впервые за многие годы, почувствовал себя дома.

Протиснувшись между столом и стулом, Кирилл поднялся с бокалом в руке.

– Мы с Дашей встречались где-то полтора года. Она была очень доброй. – Кирилл запнулся. Стыдно за банальность. – Вы знаете… ей всегда было очень жарко в машине. И на улице она ходила всегда без шапки. А еще она видела во мне что-то такое, чего я сам в себе не видел.

Я много чего не видел. Я бы хотел, чтобы у нас было больше времени. Мне очень жаль. Простите меня. Это большое горе.

* * *

Люди стали постепенно вставать из-за стола, кто-то переместился в гостиную, кто-то остался еще поговорить и выпить. Кирилл искал свое пальто, пытаясь откопать его среди огромного нароста верхней одежды на стене в прихожей.

– Хочешь посмотреть ее альбомы, внучек? – вдруг со спины спросила Надежда Григорьевна.

– Я бы с радостью, но мне уже надо ехать на поезд. Ну, сначала в гостиницу за вещами. А потом на поезд.

– Что ж, уже? Так быстро? Вот голова дырявая! Ведь я тебе не показала, какую книжку мне сделала Дашенька! Сейчас я ее найду. Подожди минутку. Петя! Иди-ка сюда!

Подошел Дашин дедушка, Петр Иванович. Высокий, худощавый старик в пиджаке с медалями. Кирилл протянул ему руку, молча показывая и объясняя, что правая рука в гипсе. Дедушка взял его левую руку в обе ладони и крепко пожал.

– Хорошо сказал за столом, от души. Скучаешь по Дашеньке? – спросил дедушка. – Ты держишься неплохо, видно, что сильный парень.

Кирилл вспомнил выпитое, тошноту, бред, свое «Хорошо, что я ее не люблю». Петр Иванович как будто бы и не ждал никакого ответа и продолжал:

– Ну как такое пережить? Мужчины не плачут, но я плакал и плакал. И сейчас плачу. – Он запнулся и смахнул слезу. – Дарья наша была просто ангел. Неземной доброты. А какая красавица! Наша гордость.

Кирилл не успевал ничего отвечать, только кивал головой.

– Вот ее книжка! – Бабушка вернулась, протянув Кириллу самодельную книжку, сделанную из сложенных пополам листов бумаги, аккуратно переплетенных тонкой пряжей.

На обложке было нарисовано солнышко и печатными буквами, сжимающимися ближе к краю бумаги, написано «Бабушке Наде от Даши, с любовью. 15 причин бабушка самая лучшая в мире».

– Возьми с собой, в поезде почитаешь, а потом привезешь! И вот еще, я тебе курочку с собой завернула, еще теплая, держи, там в кулечке еще хлеб с помидорками.

– Спасибо. – Кирилл чувствовал, что хочет сказать намного больше, но не знал, что сказать.

Он не понимал, почему о нем заботятся. Он не понимал, как он может вернуть эту книжку обратно. Он не понимал, почему ему, незнакомцу, доверяют такую ценность.

– Ох, Кирюша, как она тебя любила. Приезжай еще, внучек. Приезжай. И звони. Это и твой дом теперь. Ну, посидим на дорожку.

Кирилл помахал машущим ему из окна Надежде Григорьевне и Петру Ивановичу, сел в такси, пристегнулся и начал рыдать.

Ольга Ишменева

Родилась в небольшом поселке на юге Челябинской области. Окончила Магнитогорский государственный университет. Сейчас живет в Нижневартовске, работает инженером в проектном институте. Выпускница литературных курсов EWA и писательской школы Band. Написание истории считает возможностью прожить кусочек альтернативной жизни и прочувствовать то, что остается за рамками повседневности.

Паромщик

Пить хочется. Я стою на коленях на речном берегу и пытаюсь зачерпнуть ладонью воду, но стоит только опустить руку, как вода расходится, обнажая дно, и пальцы упираются в песок. От бесплотных попыток меня спасает настойчивый звонок в дверь. С трудом разлепил глаза: в телефоне несколько пропущенных звонков от Элины и пара «цветистых» сообщений от Илюхи. Элину в такую рань сможет поднять разве что распродажа в Louis Vuitton и уж точно не желание увидеть бывшего любовника. Натянул халат и поплелся к двери. Коренастый Илюха загородил собой весь проем. От него несло здоровьем, энергией и свежестью осеннего утра. Меня затошнило. Илюха вошел и оглядел беспорядок.

– Доброе утро, богема? – издевательски спросил он и расплылся улыбкой человека, незнакомого с похмельем. Этим утром уж точно.

– Отвали, – огрызнулся я и потащился в ванную.

Илюха пошел следом. Захватил по пути пустую бутылку и стал нарочито-внимательно изу чать ее:

– Что на этот раз: творческий кризис или несчастная любовь?

– Творческий кризис из-за несчастной любви, – прошипел я сквозь зубную щетку.

– Как имя чаровницы? Эльмина? Жасмина? Нет, подожди, наверняка какая-нибудь Ирма. Всегда удивлялся, почему у твоих баб такие сложные имена.

Я потянулся к бритве, но явно переоценил силы, поэтому ограничился умыванием.

– Короче, собирайся, я купил тебе билет на поезд – ты сегодня уезжаешь.

– Ты совсем рехнулся? Какой билет? Куда? – раздраженно бросил я.

– Как там у вас, интеллектуалов, говорят: в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов, – прогундел он.

– Слушай, давай ты испаришься, а? У меня работы полно и башка как колокол.

Илюха перестал кривляться.

– Егор, вот рисуешь ты чубриков для «стрелялок», зарабатываешь нормальные бабки, ну чего тебе не хватает? – Он пнул мольберт с незаконченным наброском. – Бросил бы уже свои творческие закидоны и практические запои. Нормальную девчонку бы нашел. Катю, Таню, Лену. Нет, тебе фиг знает чего всегда надо. Собирайся, говорю. Одежду теплую возьми. Носки шерстяные. Ты знаешь, что такое шерстяные носки?

– Илюх, я сейчас свое лицо от пятой точки отличить не в состоянии, а ты мне загадки загадываешь. Не пошел бы ты туда, где солнца не видно? – окончательно разозлился я.

Но Илюха уже достал рюкзак и невозмутимо рылся в шкафу.

– Мы тут с ребятами на сплав ездили, – выглянув из-за дверцы, сказал он. – По реке покатались: костерок, банька из палатки, супчик из тушенки. Все как доктор прописал. Река широченная, по берегу утесы. Сосны в три обхвата. Деревеньки полувымершие вдоль побережья. У местных самогоночкой разживались. Колоритные, я тебе скажу, люди. Вот я и решил: отправлю-ка моего богемного друга в передвижники. Пока он от «благородного» тут не загнулся. Поэтому хватит ныть. Бери карандаши и альбом для рисования. «Доширак» и колбасу я купил. Даже в газету завернул, чтоб ты сразу атмосферой проникся. Собирайся. Поезд в три.

Я попробовал что-то еще вякнуть, но Илюха будто оглох.

После двух кружек кофе его идея перестала казаться фантастической. А после половины пиццы обрела реальные черты.

В два пятьдесят мы стояли на перроне, и Илюха нахлобучил мне на голову идиотскую фиолетовую шляпу с красной лентой на тулье.

– Вот! Теперь настоящий столичный франт, – гоготнул он. – Развлечешь местных, пусть хоть над тобой поржут. А то жизнь у них не больно веселая.

Через двадцать минут, кое-как расстелив постель, я улегся на полку купе. Через минуту заснул и проспал восемнадцать часов подряд.

* * *

– Подвесной кардана развалился, – сказал шофер, вылезая из-под автобуса. – Говорил же механику: закажи! Теперь стой здесь, корми комаров.

Я вышел из автобуса и огляделся. С обеих сторон шоссе стоял плотный хвойный лес, кое-где разбавленный багряно-желтыми мазками листвы. Небо хмурилось, но воздух был теплый. Я не стал дожидаться починки автобуса и зашагал вдоль трассы, сам не понимая, куда направляюсь. Еще раз оглянулся на сломанный автобус: он смотрел мне вслед грустными глазами обреченного животного. Словно хотел сказать: иди и наслаждайся движением, пока можешь.

Не знаю, сколько километров я отмахал, пока рядом не затормозила уставшая «газель». Из нее выглянул молодой парень.

– Эй, мужик, подвезти?

Я оглянулся. Парень усмехнулся:

– Да не боись, все путем. Тебе куда надо-то? Куда мне надо? Да я и сам толком не знаю.

– Деревня Набережный Утес. Мне вроде туда.

– Садись, подкину до развилки – сам до ночи не доберешься. А ночью в лесу ох как любят таких вот заезжих гастролеров пожрать, – подмигнул он.

Я сел. В салоне пахло машинным маслом вперемешку с ядовитым ароматизатором. На пыльной панели сидела фигурка бульдога и утвердительно кивала мне башкой.

– Ты к кому в Набережном? У нас там тридцать дворов всего. Я всех знаю и ихних родственников тоже, которые приезжают. Чужие к нам не наведываются.

– Ни к кому. Художник я. Рисовать вашу речку приехал. Говорят, у вас красиво очень.

Парень подозрительно посмотрел на меня и переключил скорость. Машина нервно дернулась и, получив чуть больше свободы, покатилась быстрее.

– Странный ты, – спустя несколько минут сказал водитель. – Надоело в городе? Решил проветриться?

– Можно и так сказать, – ответил я и отвернулся к окну.

Но парень был прав – куда и к кому я еду? Когда спросил у Илюхи, тот только загадочно усмехнулся и сказал: разберешься на месте. Но день не бесконечный и ночевать в лесу, особенно после намека на «гостеприимных хозяев», не улыбалось.

– Подскажи, к кому попроситься переночевать можно? На пару дней.

– А наличные есть? – хитро прищурился парень.

– Есть.

Прошаренный Илюха действительно сунул мне несколько купюр под подкладку шляпы. Хорошо, что я не выкинул ее, когда вышел с поезда.

– Тогда у меня можешь перекантоваться. Нужник на улице, сразу говорю. Деньги вперед.

Я протянул ему пятитысячную, и парень ловко спрятал ее в карман.

– Как тебя зовут-то, художник?

– Егор.

– Ну, здорово, Ягорушка. Я Димас. – Он протянул мне загорелую ладонь со следами машинной смазки.

Мы проехали еще несколько километров, и Димас лихо зарулил на обочину.

– Мне еще до райцентра махнуть надо, так что ты давай, погуляй немного. К вечеру приходи к дому с зелеными воротами. В палисаднике у меня два гладиолуса еще не отцвели – не заблудишься.

– Ты меня сейчас разыгрываешь? Какие гладиолусы?

Не то что мне было жаль денег, но, во-первых, оставаться на улице не хотелось. Во-вторых, было тупо обидно за развод.

– Ой, да не мороси ты. Спросишь в деревне, где Димас Соколов живет, – тебе любой пес дорогу покажет.

– А сейчас куда идти?

– По той тропке спустишься. В реку упрешься, там разберешься. Лан, некогда мне.

Димас практически вытолкнул меня из салона, и машина, взвизгнув шинами, умчалась. В первую секунду я спохватился, что не обратил внимания на номер, но потом махнул рукой.

Тропинка, застеленная прелой листвой, ныряла в чащу леса. Плотный влажный воздух был наполнен едва уловимыми звуками: шорохами, легким треском, вскриками птиц. Но жутко не было. Только обострились чувства и подстегивало азартное любопытство. По сторонам росли грибы. Мои микологические познания начинались и заканчивались в Амстердаме, поэтому сейчас я узнал только мухоморы. Их жирные крапчатые шляпы весело разбавляли охристо-зеленую палитру леса. Я настолько проникся величавым безразличием леса, что разочарованно усмехнулся, когда лес поредел и вместо избушки с частоколом, увешанным черепами, впереди показалась река.

Но это зрелище было еще сильнее.

Берег, на котором я стоял, порос изумрудной плюшевой травой. А напротив отвесно поднимались скалы, демонстрируя пласты породы. Сотни серых, коричневых, охристых оттенков переплетались в природной облицовке огромной стены. У меня закружилась голова от их многообразия и гармонии. То там, то здесь на утесах виднелись деревья с причудливо изогнутыми стволами и раскидистыми кронами. Стальное зеркало реки отражало пасмурное небо, и лишь мелкая ртутная рябь изредка пробегала по ней. Я невольно прикоснулся к рюкзаку, в котором лежала упаковка лировских карандашей двадцати четырех несчастных оттенков.

Пока я разглядывал природные краски, на поверхности реки показался небольшой паром. Он легко, как игрушечный, скользил по поверхности. Я спустился с холма и двинулся к реке.

На пароме стоял крепкий высокий старик в лисьей шапке, с которой свисал хвост. Он отталкивался от дна шестом, двигая посудину к берегу. Наконец дощатая палуба мягко уткнулась в песок.

– Здравствуйте! – громко сказал я.

Но паромщик не отреагировал, так и продолжая опираться на шест. «Может, глухонемой», – подумал я, почему-то вспомнив могучего тургеневского Герасима.

– А Набережный Утес на той стороне? – решил задать я контрольный вопрос.

– Ну чего орешь-то? – спокойно ответил дед, степенно разгибаясь и ставя шест в подставку. – Садись. Скоро обратно пойдем, коли тебе в Набережный.

Я шагнул на потемневший, но крепкий настил. Он уютно скрипнул под ногами. Местами виднелись заплатки из свежих досок, плотно вогнанные между старыми и выделяющиеся лишь цветом.

Минут через двадцать паром медленно поплыл на другую сторону. Пейзаж захватил меня. Сумрачное очарование леса уже рассеялось, и здесь, посреди широкой глади реки, пришло чувство простора. Неизменным оставалось только суровое безразличие природы. Ей очевидно нет дела ни до меня, ни до моих мыслей. Я посмотрел на старика. Он стоял у края парома и смотрел вдаль. Его восточные глаза были насыщенно-карего цвета, совсем не тронутые старческой мутью. Седая борода будто срослась на висках с рыжим мехом шапки, не вызывая извечного диссонанса между оттенками золотого и серебряного. Добротный коричневый полушубок с остриженным внутри мехом, вероятно, для облегчения тепловых свойств, лоснился на рукавах и карманах. Этот лоск не воссоздать никакими современными технологиями, как бы ни старались современные модельеры. Он, как кольца на дереве, выдавал возраст. Сколько десятилетий полушубок исправно служит своему хозяину? Определить возраст старика было невозможно. По крепости фигуры я дал бы ему лет шестьдесят. Но почему-то было очевидно, что ему гораздо больше. Так выглядит хорошо сохранившийся древний идол, когда лежит под толщей земли. Так и этот старик, законсервированный в суровой первобытности природы, казался ближе к ней, чем к людям. Пока я размышлял, паром пристал к противоположному берегу. Идти было некуда. Даже если Димас кинет меня, то уж как-нибудь найду где переночевать. Я где-то слышал, что люди, живущие в суровых краях, очень отзывчивые. Так уж повелось: сегодня ты помог, завтра тебе. В одиночку тут не выжить. Кто-нибудь да пустит в баню или на сеновал. А утром уеду.

– Можно я посижу здесь? – спросил я старика.

Он мазнул по мне взглядом из-под дремучих бровей, и мне почему-то стало стыдно за свою кислотную куртку: слишком яркая краска выбивалась из общей палитры.

– Сиди, коли заняться нечем, – скупо ответил он. Достал из ящика веревку и принялся вязать узлы.

Я снял куртку и положил под спину. Руки чесались сделать набросок, но я медлил. Казалось, если я сделаю это без разрешения, то нарушу очень важную заповедь человеческого уединения. Старик медленно и обстоятельно щупал веревку крепкими пальцами цвета красного дерева. Пальцы не разгибались до конца, будто и впрямь были деревянными, но это не мешало ему ловко переплетать веревку, создавая какой-то замысловатый узор. Рука была огромной, и я непроизвольно сжал свою: кулак старика был раза в два крупнее моего.

– А можно я вас нарисую? – неожиданно для себя спросил я.

– Защем? – переспросил старик, и мягкое башкирское его «щ» придало мне храбрости, словно показывая, что под корой сокрыта мягкая сердцевина.

– Я художник… – Я замялся, откашлялся: что бы я сейчас ни сказал, все бы звучало как оправдание, поэтому начинать следовало с правды. – Плохой художник. Но хочу еще раз попробовать стать лучше.

Старик посмотрел на меня. Я никогда не видел такого взгляда. В его глазах не было ни доброты, ни понимания, ни, напротив, осуждения. В них была справедливость. Так должна смотреть правда, если она существует. Без ложных оттенков суровости или сострадания. Беспримесная, открытая и честная.

– Так рисуй: вон рещка, вон рущей.

Я достал альбом и послушно вперился глазами в пейзаж.

Скалистая гряда удивительно графично перекочевала на лист. Я не заметил, как увлекся.

Спустя около получаса я огляделся. Старик возился с рыболовной сетью. Он будто почувствовал мое движение и вдруг сказал:

– И не сосчитать, сколько годов я здесь служу, а не видел ни одного одинакового дня. Это хорошо, что ты рисуешь. Дни не повторяются, а память все не удержит.

– Как вас зовут?

Старик явно был не из разговорчивых, и потому я решил ковать, пока горячо.

– Хароном люди кличут. – Он едва заметно усмехнулся в бороду, и меня снова обволокло его мягкое произношение.

– Вы на него совсем не похожи, – сказал я.

– Если камень назвать лодкой, он все равно не поплывет, – ответил старик. И добавил: – Мать меня Хайдаром назвала. Говорила, значит «лев».

Его руки остановились на некоторое время. Он вспоминал. И я тоже ясно увидел женщину с изумительно белой кожей и нежным взглядом миндалевидных глаз. Видение было настолько яркое, что я тут же сделал набросок: платок, низко прикрывающий лоб, восточные темные глаза, четкий рисунок губ. И монисто. Не знаю, носила ли мать Хайдара монисто, но у меня в голове слышался его мелодичный звон. Карандаш скользил легко, и женщина оживала – словно в покадровом графическом мультфильме. Женщина за шитьем. Женщина у колыбели. Женщина кормит ребенка грудью.

– А как ваше отчество?

– Булатом отца звали, – глухо отозвался старик после долгой паузы.

Руки снова его дрогнули, и я понял, что на сегодня разговор окончен.

Насколько я помню, «Булат» означает «стальной»: солнечное, рыжее имя Хайдар, закованное в сверкающую сталь. Неспроста дрогнули руки старика.

Я просидел на пароме до вечера. Со стариком мы больше не разговаривали. Из пассажиров перевезли только угрюмого мужика да молодую пару: парня с девушкой лет двадцати. Мой альбом наполнился зарисовками почти на треть. Зубчатые утесы с разлапыми деревьями одного берега. Холмистая гладь с полоской воды – другого. Паром у причала. Руки старика и его неясный профиль в пушистой шапке. Волнистые волосы девушки и наклоненный к ней парень: мне удалось поймать ее полуулыбку и влюбленный взгляд ее спутника.

Я оставил альбом на скамье, когда на стоянке решил прогуляться до кустов. Когда вернулся, то увидел, как старик неотрывно смотрит на белеющий лист. Ветер открыл альбом на странице с набросками женщины. И хотя это были самые удачные рисунки за сегодня, мне стало не по себе – будто подглядел в замочную скважину. Старик поспешно отвернулся при моем возвращении. И эта поспешность, ему не свойственная, меня удивила.

Стало смеркаться, и я засобирался.

– Голодный, поди, – сказал старик, не глядя на меня.

– Есть такое, – не стал отрицать я.

– Пойдем, накормлю.

* * *

Дом Хайдара стоял вдалеке от остальной деревни. Потемневший сруб из огромных бревен был на вид таким же могучим, как хозяин. Дом опоясывал забор из крепкого штакетника. Во дворе было идеально чисто. Лавка у крыльца с перевернутым ведром. Метла в углу и прочие хозяйственные премудрости. В сенцах на стенах висели рыболовные снасти и пучки засохших трав. От них шел пыльнопряный аромат вперемешку с запахом дерева.

Старик обстоятельно обмел сапоги, снял их и поставил в угол. Я последовал его примеру. Внутри дом состоял из одной большой комнаты и крошечной спальни, вход в которую терялся где-то за печкой. Все было строго и опрятно. Мебель была только самая необходимая: топчан, стол, шкаф и еще мелочи, наподобие лавок и стульев. Выбеленная русская печь занимала почти треть комнаты и была нереально аутентична.

Из холодильника «ЗиЛ» с хромированной ручкой Хайдар достал запеченную рыбу, яйца и хлеб. Я скромно уселся за столом и тихонько рассматривал обстановку. В углу кухни притаился старый буфет с резными дверками. Резьба была грубоватая, но рядом с монолитной печью буфет выглядел почти изысканно. Такую обстановку я видел разве что в музеях деревенского быта. Но мне пришлась по душе атмосфера добротной аскетичности. Я вспомнил свою квартиру с посудомойкой, стеклянными столами и навороченной душевой кабиной. И сейчас она показалась мне кукольным домиком. Впрочем, я и сам был таким же игрушечным, для яркости таскающим на себе куртку цвета, которого не существует в природе.

Старик пододвинул мне еду:

– Ешь.

На плите заурчал чайник. Хайдар пошелестел в сенцах травяными пучками и заварил сбор. По комнате пополз ягодный аромат летнего вечера.

– Пойду курей накормлю, – сказал он и налил в кружку напиток.

Я остался в одиночестве. Встал, прошелся по комнате и, не удержавшись, заглянул в спальню.

Там стояла кровать, покрытая лоскутным покрывалом. А на стене висел портрет. Женщина в национальной башкирской одежде. И молодая копия Хайдара: мужчина с высокими скулами, тонкими усами и жестким взглядом восточных глаз. И да, у женщины по краю головного убора было видно крошечное монисто. Это была та, которую я сегодня так случайно нарисовал. Я загляделся на портрет и не заметил возвращения хозяина. Удивительно, как большие люди умеют тихо подкрадываться. Мне стало неловко за любопытство, но старик будто не заметил моего смущения.

– Мать умерла от горя, – сказал он.

– Это как? – спросил я.

– Отца расстреляли, и она не пережила этого. Женщина не должна плакать от горя. Только от счастья.

Меня женские слезы раздражали, но чтобы трогали? Нет. Такого не помню. Да и плакали ли мои женщины? Скорее истерили.

Хайдар долго смотрел на портрет, а потом его взгляд скользнул в угол рамки. Там виднелось маленькое фото юной девушки.

– А это кто?

Но он отвернулся и сказал:

– Ложись на топчане. Поздно уже.

* * *

Утром я проснулся один. Долго сидел на крыльце с удивительно легкой головой. Мысли не уходили дальше окружающих меня предметов. Рука сама потянулась за карандашом.

Вскоре пришел Хайдар. Принес из курятника свежих яиц и пожарил их на чугунной сковороде. Я больше ничего не спрашивал. После завтрака старик еще какое-то время потоптался по двору, и я сделал несколько набросков: как он метет двор широкими тяжелыми взмахами. Как прилаживает штакетину. Как сыплет в птичью кормушку крошки.

Прошли пара часов, и я решил выйти в деревню, чтобы купить продуктов. Объедать старика, который вел почти натуральное хозяйство, было неловко.

– Я пойду в магазин. Вам что-нибудь купить?

Он посмотрел на меня почти удивленно и махнул рукой. А потом сказал:

– Купи халвы.

* * *

Возле единственного магазина было неожиданно людно. Судя по громкой речи и возбужденным жестам, жители были чем-то обеспокоены. Но когда они увидели меня, то разом смолкли. В идиотской шляпе (которую я использовал как кошелек) и кислотной куртке я действительно походил на фрика. Что и прочитал в брезгливом выражении лица толстой женщины, похожей на печку из советской сказки. Здесь же был вчерашний знакомец Димас, и у меня внутри потеплело – не обманул. Я вежливо поздоровался и прошел внутрь магазина. Общество двинулось за мной. И верно: неизвестно, чего ожидать от подобного маргинала. Настороженность росла, пока я заказывал продукты. Тогда, чтобы хоть немного расположить их к себе, я громко сказал:

– Халвы еще дайте. Хайдар Булатович просил.

На лицах жителей отразилось недоумение: мелкий старичок в костюме затряс бородкой. Бабулька в цветастом платке охнула, а кряжистый мужик в камуфляжной куртке выдавил сквозь зубы:

– Так это ты нашего Харона похитил?

Димка громко заржал, пока я соображал, что ответить.

– Почему похитил? Я у него дома живу. – И совсем не к месту добавил: – Хайдар Булатович согласился мне позировать. Я художник.

Общество снова переглянулось. И в этот момент к магазину подошел миловидный пухлый парнишка. За его спиной торчал собранный спиннинг, мимолетно напоминающий колчан со стрелами, что добавляло ему сходства с купидоном, несмотря на возраст. Старожилы переключились на парнишку, и тетка-печка нарочито ласково произнесла:

– А ты, Валюша, домой, что ли, к Харону не ходил?

– Так это… нет, – пропыхтел парень, – он же до холодов на пароме живет. А что, нашелся?

– Он и не терялся, – вставил я и, приподняв шляпу в знак прощания, направился обратно, оставив жителей в очевидном замешательстве. В конце улицы меня догнал Димка.

– Эй, ты правда у Харона ночевал?

– А что такого?

– Точно ты странный. Только приехал, а уже со стариком сдружился. Про него никто ничего не знает. Даже Николаич… Даже бабка Груня…

– Не знает или не хочет знать? – спросил я.

Димка почесал голову, а потом задумчиво ответил:

– Он же, понимаешь… как дух реки. Река вскрывается, и он уже на пароме. Странный он. А сегодня его не было на реке, и вся деревня его по теряла.

– А зимой его никто не теряет?

– Не-е, он же на отшибе живет. Сам по себе вроде…

– Сам по себе, – передразнил я. – Может, просто никто не пытался с ним разговаривать. Дух реки. Харон. Придумали же. Человек как человек. Только сильный и независимый. Делает свое дело. Хорошо делает. Переживания на люди не выносит. Точно дух. Потому что я таких не встречал.

* * *

Я прожил в Набережном две недели. Изрисовал весь альбом и наказал Димке привезти еще два. За это время старик потихоньку, по нескольку фраз в день поведал мне свою немудреную историю. Не было в ней ничего особенного или героического. И все же меня подкупала подлинность и простота его жизни. Он пережил смерть родителей, потом раннюю смерть жены. Много скитался, еще больше работал. В конце шестидесятых пришел на утес и стал паромщиком. Сколько ему лет, Хайдар точно не знал, но по примерным подсчетам получалось глубоко за восемьдесят. На вопрос, почему он не завел семью снова, он усмехнулся и сказал, что не получилось. Но та нежность, с которой он смотрел на фото юной девочки в рамке, говорила многое. Однажды он произнес, глядя на воду:

– Первый раз я увидел Арину во сне. Конопатую-конопатую. И как встретил – сразу узнал.

Этот человек переносил одиночество с достоинством, для которого у меня не было названия. И если моя жизнь состояла из цветных картинок, то его – из фотографий цвета сепии. Надо ли говорить, что в моем альбоме появилась и юная Арина – смешливая девчонка с конопушками по всему лицу и тяжелой косой вокруг головы.

Но не только жизнь Хайдара поместилась в моих альбомах.

С того дня, как я «познакомил» жителей с их паромщиком, я каждый день шастал по деревне и собирал в альбом зарисовки историй. Этакие мемори-комиксы: смешные и грустные, давнишние и современные, сюжетные и мимолетные.

По приезде в Питер я с головой ушел в обработку материала. Нашел студентку филфака, которая дописывала и редактировала тексты. Ее зовут Маша. И больше про нее я ничего не скажу. А через девять месяцев… мы выпустили первый журнал графических историй.

Осенью я вернулся в Набережный Утес. На этот раз автобус довез меня до места. Еще издали я увидел паром. Только он не двигался. Я спустился к берегу и стал ждать. Но ни через час, ни через два паромщик Хайдар не приплыл за мной…

Миф гласит, что Харон никого не выпускает из подземного царства. Но со мной случилась совсем другая история.

Я вышел из собственного подземелья, и паромщик вывез меня на свет.

Возможно, я снова потеряюсь, но теперь я хотя бы точно знаю, куда в этом случае нужно плыть.

Игорь Родионов

Писатель, инженер и программист. Кандидат технических наук. Член Союза детских и юношеских писателей.

Родился в 1981 году в небольшом городке в Ленинградской области. С отличием окончил Санкт-Петербургский университет телекоммуникаций.

Автор серии повестей «Дневник Батарейкина», а также сборников рассказов для детей и взрослых. Лауреат национальной литературной премии «Рукопись года – 2021».

Выпускник литературных курсов «Мастер текста» (при издательстве «Астрель-СПб»).

Лёха

Публикация в рамках совместного проекта журнала с Ассоциацией союзов писателей и издателей России (АСПИР).

Санкт-Петербург – Кингисепп, 2001 год.

Надя подышала на покрытое инеем стекло, протаивая специально для себя маленькое окошко, и прильнула к нему. Отвернулась от всех, пытаясь сквозь налипшую снаружи грязь разглядеть, где они едут.

Автобус наконец протолкался через городские перекрестки и ускорился. Позади остались присыпанные снегом гигантские отвалы рыжего песка с застывшей рядом дорожной техникой – будущая кольцевая дорога.

Мимо проносились грязно-серые сугробы. За ними – стена заснеженных деревьев, изредка прерываемая крохотными деревушками из нескольких домов. Покосившиеся дощатые заборы. Старые шиферные крыши, придавленные пухлыми белыми шапками.

Салон оказался заполненным. Не совсем под завязку забит, но свободных сидячих мест не осталось. Многие пассажиры стояли в проходе, ухватившись за поручни.

– Еще говорят, после Нового года крупа опять подорожает. И сахар, – вздохнула старушка в соседнем ряду, продолжая начатый еще на улице разговор. – Как жить-то будем, Славка?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.