Анна Корнова
Сон в летнюю ночь

I. Москва, Автозаводская улица, 10 июня 2020 года

10 июня 2020 года Виктории Чучухиной исполнилось двадцать семь лет. Возраст, по мнению Виктории, подступал к критической отметке, а женское счастье, каким оно рисовалось нашей героине, всё ещё не было достигнуто. «Женское счастье – был бы милый рядом», – пело РетроFM на соседнем балконе. Милого рядом не было. Он исчезал именно в тот момент, когда их отношения казались как никогда прочными, и звонил после того, как Вике становилось ясно, что его уже никогда не увидеть на горизонте. Словом, Вуколов (а он и был Викиным милым) держал свою возлюбленную в постоянном напряжении душевных сил. Виктория к этому давно привыкла и упивалась страданиями, смакуя нанесенные ей обиды и наслаждаясь собственным самопожертвованием. Она могла часами вспоминать неудавшиеся свидания, размолвки, холодные слова. Но страдать одной быстро надоедало, и тогда Виктория подключала окружающих. Её подруги, приятельницы и даже случайные попутчицы в купе поезда уставали от бесчисленных примеров равнодушия и эгоизма Вуколова. «Конечно, где он ещё найдет такую дуру, которая станет всё это терпеть!» мощным рефреном проходило через все монологи Виктории, хотя более всего она боялась именно этого: Вуколов найдет другую, и не дуру вовсе, а хитроумную, обольстительно-коварную, которая навсегда уведет его за собой. А как жить без Вуколова, Виктория не представляла.

Двадцать семь лет – прекрасный возраст для вступления в брак с Вуколовым. С этой мыслью и встретила Виктория утро своего двадцатисемилетия. Весь день осознание необходимости замужества крепло, а к вечеру переросло в твердое убеждение. Виктория, разумеется, и прежде любила помечтать о том, как Вуколов на ней женится: как он будет делать ей предложение, как на руках внесет её в ЗАГС, как они будут принимать гостей в своем доме, гулять с детьми, которые будут похожи на Вуколова, как они будут сказочно хорошо жить… За пять лет Виктория столько раз это себе представляла, что её затянувшееся девичество полностью опровергало учение сайтов с увлекательными рассказами про аффирмации и визуализации: «Нужно очень хорошо чего-нибудь захотеть – и оно будет». Виктория очень хотела, но ничего не было: ни обручального кольца, ни детей.

И вот в день своего двадцатисемилетия Виктория абсолютно ясно, как когда-то таблицу умножения, поняла: настало время решительных действий. Если на её намёки Вуколов не обращает внимания, то надо ему прямо объявить, что ждать больше нельзя. «Вижу цель, не вижу препятствий» – эту формулу успеха Вика почерпнула из статуса какого-то интернет-пользователя, ведь именно социальные сайты были основным источником духовной пищи нашей героини.

Накануне отменили самоизоляцию и пропускной режим, но кафе должны были открыться только 16 июня, поэтому день рождения было решено отмечать дома. Мама с бабушкой уехали самоизолироваться на дачу, и Вика думала, что они вдвоём с Вуколовым романтично-нежно проведут вечер, обещающий стать важным в её судьбе. Но одноклассница Даша изъявила желание лично поздравить подругу, а заодно и развлечь своего нового мужа Димку Карасёва. Дима учился в параллельном классе и отличался накаченными мышцами и полным отсутствием воображения. За десять лет Димина фигура стала ещё брутальнее, а вот с разговорами была беда. Но Даша, успевшая к двадцати семи дважды не создать семью, утверждала, что именно отсутствие фантазии – главное Димино достоинство: в отличие от предыдущих её партнеров он предсказуем.

Если бы Карасёв не принес ту дурацкую бутылку текилы, то решение идти с Вуколовым в ЗАГС не потребовало бы безотлагательного претворения в жизнь. От шампанского Виктория пролепетала бы своё обычное о том, как хорошо всегда быть вместе, Вуколов в который раз объяснил бы, почему это вовсе не хорошо; проводив друзей, они вдвоем собрали бы посуду, не торопясь покурили и, счастливые, уснули, прижавшись друг к другу. Утром можно было бы долго тянуться, пить сваренный Вуколовым кофе – всё могло бы быть так замечательно…

Но главный враг Виктории – её, подбадриваемый карасёвской текилой, язык. Именно он всё испортил. Гости ушли, и Вуколов с Викторией принялись ставить тарелки в посудомойку. Вернее, Вуколов протирал салатницу, а Виктория закурила да вдруг и брякнула: «Нам пора пожениться. Наши отношения зашли в тупик. Им необходим новый виток!»

Вуколов спокойно продолжал аккуратно вытирать салатницу, вроде, как и не ему говорят. Это ещё больше подхлестнуло Викторию:

– Мне рожать пора, и я хотела бы, чтобы у моего ребенка отец был не кто-нибудь, а именно ты!

– Говоря о стремлении к материнству, ты не могла хотя бы сигарету изо рта вынуть? – заговорил наконец Вуколов.

Вот тут Виктория и выложила очень удачную фразу, над которой работала с самого утра:

– Мне уже двадцать семь лет. Как личность и как специалист я вполне состоялась. Теперь пришла пора создания семьи.

– Семью и в восемнадцать лет можно создавать, – безразлично проронил Вуколов, – только насчёт своих личностных и профессиональных качеств мне, пожалуйста, не рассказывай.

Виктория не раз уже слышала от Вуколова, что работник она никакой и личность её требует значительного укрупнения, «ничего своего: ни сомнений, ни убеждений». Вуколов всё это уже не раз ей говорил, но в ту минуту, когда описание Викиного ничтожества должно было прерваться традиционным: «И за что я тебя люблю? Сам удивляюсь», Виктория перебила:

– А что ты всё у меня недостатки выискиваешь? Я не сформировалась как человек, как специалист. А ты сформировался? Боишься от матери оторваться. Как же твоя сформировавшаяся личность без её советов? Тебя мои профессиональные навыки не устраивают? А сам-то ты чего достиг? Хоть бы журнальчики когда почитать дал, где твои статьи тиснуты.

– Тебе почитать? Так я в гламурных журналах не печатаюсь. Решила почитать! Да ведь ты даже любовные романы читать не в состоянии. Экранизации телевизионные смотришь. Замуж у неё зачесалось! Рожать ей пора! А что ты можешь ребёнку дать?

– А ты что можешь дать? Умение напускать умный вид. С выраженьем на лице мы сидели на крыльце… Чего ты достиг? У тебя лицо лузера и бездаря. А ты тужишься, как индюк, изображаешь из себя великого учёного…

Это Виктория, конечно, погорячилась: лицо Вуколова – лицо интеллектуала, а взгляд – взгляд хозяина жизни. Что именно Вуколову не понравилось: что он похож на бездаря или что на лузера – Виктория не поняла, а Вуколов объяснять не стал. Он просто аккуратно сложил полотенце и, ни слова не говоря, пошел к двери. «Гни так, чтоб гнулась, а не так, чтоб лопалось», – говорила Виктории её бабушка, но, видно, напрасно.

– Валер, ты куда?

Хлопнула входная дверь. Виктория выбежала на лестничную площадку – кабина лифта пошла вниз, стремительно увозя Вуколова. «Догнать во что бы то ни стало!» – единственное, что вертелось в мозгу у Виктории, когда она стремглав бежала по лестнице. И кто придумал эти, стоящие отдельным отсеком от квартир и лифта, лестницы с выкрученными лампочками и забитыми фанерой окнами! В темноте нога подвернулась на чём-то скользком, каблуки разъехались, и Виктория покатилась по ступенькам. Когда, не чувствуя боли, она выбежала на улицу, машина Вуколова заворачивала за угол. Шел дождь, какая-то женщина, прижимая маленькую курносую собачку, равнодушно посмотрела на растрепанную девушку и поспешила в подъезд. Даже собаку на руках носят, даже собаку любят… Виктория стояла посреди дороги и плакала: болела разбитая коленка и было очень жаль себя.

Всхлипывая, Виктория поплелась домой, вымокшая, хромающая, несчастная. В прихожей под зеркалом стояла забытая Вуколовым сумка. «Он больше не придет», – прошептала Виктория, хотя наличие сумки указывало как раз на обратное. Отчаяние захлестнуло, и казалось, что ничего страшнее, чем потерять Вуколова, в жизни произойти не может. И кто тянул её за язык! «Нельзя же быть такой дурой», – говорили Виктории подруги, родители, Вуколов, и теперь она сама понимала: действительно, нельзя. «Что я такого сказала? Что хочу за него замуж? Так он это и так знает», – бормотала Виктория, открывая сумку Вуколова. Что она хотела там найти? Неизвестно. Никаких следов таинственной соперницы, ни письменных указаний вуколовской матери насчёт женитьбы там быть не могло. У Виктории вообще-то отсутствовала привычка лазить в чужие сумки и читать чужие письма. Не то, чтобы совесть не позволяла, ей это было просто неинтересно. Но в тот вечер лишь пьяное отчаяние двигало ею, и когда в сумке обнаружилась банка с белым порошком, Вика открутила крышку и лизнула содержимое. Виктория Чучухина никогда ничего не пробовала на язык, брезгливо отворачивалась на рынке от немытых фруктов, а уж химический порошок тянуть в рот ей никогда не могло бы прийти в голову. Но почему-то в тот вечер она лизнула белый, похожий на соль порошок – тут же бешено заколотилось сердце, перехватило дыхание, и стало понятно, что это яд. Ну, и пусть Вуколов не женится, пусть дверью хлопает, вот захочет жениться, а не на ком… побегает ещё на могилу… Виктория насыпала в ладонь ядовитый порошок, поднесла ко рту. Она ещё не успела даже проглотить кисловатую отраву, а резкая боль так свела тело, что захотелось кричать, но не было сил даже на стон.

II. Подмосковье, усадьба князя Соболевского-Слеповрана, 10 июня 1740 года

Виктория с трудом открыла глаза и изумилась: как было хорошо вокруг! Тело казалось чужим, голова налита горячим свинцом, во рту сухость, но всё равно было хорошо. Неземным покоем веяло от мягкой зелёной травы, старых яблонь, подстриженных кустов. Щебетали птицы, жужжали пчёлы, витал сладкий цветочный запах, и Виктория поняла, что попала в рай. Душа почему-то не рассталась с бренным телом, а захватила его с собой на небеса. Оттого-то так плохо ему, грешному, и так хорошо мятежной душе.

Виктория не понимала, сколько времени лежит, любуясь похожими на диковинных зверей облаками. Боль понемногу улеглась. Тошнота отступила. Вика попыталась сесть – голова закружилась, захотелось снова упасть в траву, но тут появились они. По окаймленной подстриженными кустами шиповника дорожке шли двое: маленький тщедушный старичок и высокий молодой мужчина. Судя по одежде, не ангелы. Вероятно, такие же, как и Виктория, праведники. Впрочем, какая же Виктория праведница? Может, её по ошибке распределили в рай, а уточнят факты биографии и вышвырнут отсюда. Скорее всего, эти двое уже идут её вышвыривать. Наверное, это были старожилы рая, во всяком случае, несколько сотен лет здесь гуляли. Одежда из исторического кинофильма – длинные камзолы, штаны до колен, только напудренных париков недостает.

Праведники увидели Викторию и, недоуменно переглянувшись, остановились. До Виктории дошло, что от неё ждут объяснений, она с трудом села и заговорила, не узнавая собственного охрипшего голоса:

– Виктория Чучухина, двадцать семь лет, отравилась из-за несчастной любви.

Двое по-прежнему молчали. Виктория почувствовала неловкость и на всякий случай добавила:

– Образование высшее, не замужем, не судима, постоянная московская регистрация.

– Не надобно тут нам действо представлять. И почему в дезабилье? Где Ваша одежда? – заговорил высокий, медленно и как-то излишне правильно выговаривая слова.

Одежда была на Виктории – платье-стрейч (первый раз и надела на день рождения) – всё со вкусом, всё по фигуре, что надо облегает, что надо открывает.

– Сперва укройте непотребство своё, а потом уже расскажите, кто подослал и зачем. Верно знаете: я шутить не люблю, – молодой мужчина говорил злые слова, а карие глаза так и поедали Викторию. Впрочем, маленький старичок и вовсе обомлел, с отвисшей челюстью разглядывая Викины разбитые коленки.

– Так мне другой одежды здесь пока ещё не выдали, – Виктория поняла, что нарушила дресс-код. – Скажите, а вам это уже тут дали?

Вика кивнула на их киношный прикид, и голова тут же отозвалась резкой болью в висках. Высокий уже не смотрел на Викторию, злобно прищурясь, он выговаривал старику:

– Так вот Вы почему сегодня приехали, Платон Дмитриевич. Уж больно мудреные партии выстраиваете в столице, ну, да и мы в Москве тоже кое-чего смыслим.

– О чём Вы, любезнейший Роман Матвеевич? Позвольте, я к Вашей грации отношения имею столько же, сколько к строительству египетских пирамид.

– Полноте, Платон Дмитриевич, прогадали, просчитались вы с Апраксиным.

Они произносили непонятные Виктории слова, да она и не пыталась разобрать, о чём они говорят – просто рассматривала удивительных обитателей райского сада. Молодой был очень красив, даже театральный наряд его не портил, наоборот, делал похожим сразу и на Даниила Козловского, и на Константина Крюкова, и ещё на одного зеленоглазого голливудского актёра, но сейчас Виктория никак не могла вспомнить его имя. Ну, а старикан как старикан, смешной, но это только из-за бантиков, а переодеть – нормальный пенсионер. Между тем забавный старичок снял висевшую у него на руке темно-зелёную тряпицу и с ухмылкой протянул Виктории:

– Прикройте свои прелести.

Молодой иронично скривил рот, пожав широкими плечами. У Виктории аж дух захватило: до чего красив! Она развернула странную одёжку – грязно-зеленого цвета накидку с завязками, но спорить не стала, накинула на плечи.

– Плащ-то Ваш прямо в пору пришелся. А я голову ломал, чего это Вы, Платон Дмитрич, с собой его взяли по такой погоде.

– Вы бы, Роман Матвеевич, у своих сторожей выяснили, каким ветром сиё к Вам на двор занесло. Мне вот весьма любопытно, – заулыбался старичок.

Виктория ничего не понимала: это было похоже не на рай, а на бред какой-то. Она пошла следом за праведниками, а со всех сторон на них смотрели неопрятные люди в бесформенных серых одеждах, какая-то рыжеволосая девушка в полотняном балахоне несла деревянный таз, но, увидев Викторию, замерла с раскрытым ртом, словно увидела чудо. Это из-за стариковского плаща, поняла Виктория, впрочем, у них наряды не лучше, чтобы так пялиться.

В доме, куда они зашли, пахло земляникой, полевыми цветами и ещё чем-то очень уютным, знакомым из дачного детства. Антикварная мебель, половички, картины в золочёных рамах – словом, кинодекорация. И тут началось вовсе непонятное. Молодой грозил старику, орал на Викторию, обещал ей какие-то пыточные-подноготные, ежели она не прекратит свои диссимюлации, и ещё что-то такое же невразумительное, но, судя по всему, очень гадкое. Виктория особенно не пыталась вникнуть, что хочет от неё этот псих с диагнозом. Голова болела, тело ныло, и очень хотелось спать. Наконец её оставили в покое, и босая девушка в нелепой одежде привела Викторию в тёмную каморку с узкой деревянной лавкой вдоль стены. Виктория сняла дурацкий плащ, чтобы постелить на скамью, и её провожатая обомлела. Раскрыв рот, девушка изумленно смотрела на Викторию. Что её так удивило, Виктория решила не вникать: вероятно, это такая же чокнутая, как и все, кого она здесь видела. Может, это территория психушки – Виктория слышала, что с попыткой суицида отправляют в психиатрические больницы. Видимо, её именно в такое заведение и поместили.

– Врачи у Вас есть?

В ответ молчание.

– Где у вас тут главврач?

Снова молчание.

– Ну, кто тут за главного?

– Сие усадьба Их светлости князя Соболевского-Слеповрана Романа Матвеевича, что тебя привели.

– Треш…– грустно выдохнула Виктория.

Босая между тем осмелела, подошла почти вплотную к Виктории и стала её пристально рассматривать.

– Чем так тебя? – девушка осторожно указала на разноцветные ногти.

– Это шеллак. Не видела никогда?

– Никогда.

Что можно угодить в такой отстой, Виктория никак не ожидала, но осмыслить всю эту чепуху сил не осталось. Расстелив на лавке плащ, она легла и мгновенно провалилась в глубокий сон. Ей снилось, что она выходит замуж за Вуколова. У неё белоснежное платье, украшенное кружевными воланами, в руках круглый букетик невесты из белых розочек, а плечи закрыты дурацкой темно-зелёной накидкой с шёлковыми тесёмочками. Она понимает, что эта накидка ей ни к чему, но бабушка с мамой упорно не разрешают раздеться. «В ЗАГС без неё не пущу: замерзнешь», – строго говорит мама. Тут подходит Вуколов и снимает накидку. Бабушка с мамой возражают, пытаются напялить накидку на Викторию, Вуколов кричит, что они опаздывают, а Виктория стоит как вкопанная, словно и не она выходит замуж. «Опаздываем, – трясет её за плечо Вуколов, – очнись. Очнитесь…»

Виктория открыла глаза: никакой не Вуколов, а старичок Платон Дмитриевич трясёт её плечо.

– Очнулись, слава тебе господи! Скорее. Одевайтесь.

Это он про свой плащ – поняла Виктория и, взяв с лавки ненавистную тряпку, поплелась за стариком. Голова не болела, тело не ныло, но плохо было по-прежнему: в выздоравливающем мозгу отчаянно стучало: «Где я?»

– Извините, а куда Вы меня ведёте? – попыталась выяснить Виктория, но старик приложил палец к губам. Оглядываясь, стараясь не шуметь, они крались по тёмному дому. Заскрипела половица – таинственный проводник замер, прислушался и вдруг легко, будто юноша, прыгнул в окно. Виктория полезла за ним. «Очень трудно идти с человеком в разведку, если этот человек идет на рыбалку…» почему-то вспомнилось Виктории. Ей в ответственные минуты всегда лезла в голову ерунда, а нужное Виктории Чучухиной вспоминалось, лишь когда становилось ненужным – такая вот удивительная особенность памяти.

Небо было усыпано звёздами. Пел соловей, да как пел! Старичок тянул Викторию в темноту ночного сада. «А может, он маньяк, сейчас как начнет душить», – похолодела Вика и решительно остановилась.

– Или Вы объясните, куда мы идём, или я никуда не пойду!

– Да тише, тише. Будто не понимаете, – зашипел старик.

III. Москва – Санкт-Петербург, 11 июня 1740 года

– Ну-с, а теперь без утайки рассказывайте, голубушка, что же всё-таки сиё означает?

Господи, как же он достал Викторию этим вопросом! Они целый день тряслись в какой-то доисторической карете по бесконечным рытвинам и ухабам, которые Платон Дмитриевич, похититель или спутник (это Виктория так и не определила), называл дорогой в Санкт-Петербург. Сначала Виктория ждала, что они выберутся на МКАД, на Ленинградку, выберутся хоть куда-нибудь, но ожидание сменилось безнадежным созерцанием незнакомых пейзажей.

Платон Дмитриевич говорил непонятно, советовал полоумной не прикидываться и тоже, как Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран, грозил физической расправой. Наверное, следовало сбежать, но куда? Всё, что Виктория видела из окна кареты, нисколько не манило: какие-то убогие постройки хмуро смотрели из-под соломенных крыш, бесконечные леса пугали тёмнотой чащобы, а готичный вид редких прохожих в непонятных фасонов серой одежде заставлял глубже вжиматься в сидение кареты. Но что-то же надо делать, раз так вляпалась, понять бы только во что! Первая подсказка – звонок другу.

– Платон Дмитриевич, я согласна со всем, что Вы говорите, готова дать любые показания, только позвольте сделать один звонок с Вашего мобильного.

– О чём Вы, голубушка?

– Платон Дмитриевич, мне маму нужно предупредить, что я в Питер поехала. Они же с бабушкой с ума сойдут, пока не узнают, где я!

– Хорошо, что Вы помните про своё семейство. Расскажите мне о Ваших сродственниках.

Виктория принялась подробно рассказывать про маму, бабушку, двоюродных сестер, хотя ясно было, что можно просто декламировать стихи на английском из школьной программы – результат получится тот же. Платон Дмитриевич, кивал одобрительно, но выражение серых глаз не менялось, так сочувственно слушают лишь умалишенных. Когда Виктория рассказывала, как в 2019 году бабушку положили на операцию, Платон Дмитриевич ласково улыбнулся:

– А нынче какой год по Вашему летоисчислению?

– Две тысячи двадцатый. А по Вашему исчислению?

– От сотворения мира по Греческим Хронографам 7248. От Ноева потопа по Греческим Хронографам 5006. От начала Иулианского счисления времени 6453. Ну, а от Рождества Христова 1740.

Платон Дмитриевич ждал от Виктории развития хронологической темы, но она не любила даты, напрямую не касавшиеся её биографии. Представления об историческом процессе ограничивались Днём Победы 9 мая 1945 года, были ещё татаро-монгольское иго и восстание декабристов, но датировать эти события Виктория не бралась.

Если этот придурочный не спятил, то она попала не в своё время. То есть на самом деле Платон Дмитриевич давно умер, хотя сейчас, в этом времени, где они зачем-то прутся в Петербург, он жив… Виктория запуталась.

– Платон Дмитриевич, Вы реально при царе живете?

– На Всероссийском престоле царствует Ея Императорское Величество Анна Иоанновна, – отчеканил старичок.

Что-то такое Виктория читала или смотрела. Кажется, ещё какой-то Потемкин был, или это не про Анну Иоанновну… Словом, молодец, садись, оценку знаешь.

– А Екатерина Первая или Вторая уже были?

Сказано Викторией было явно что-то совершенно неуместное. Седые брови Платона Дмитриевича изумленно приподнялись, и он вновь торжественно произнес:

– У нас царствует Ея Императорское Величество Анна Иоанновна, благослови, Господи, её царствование и даруй ей долгие лета!

Виктория горестно вздохнула: опять сказка про белого бычка, но хоть выяснялки свои бестолковые на минуту прекратил. Однако теперь уже Вику понесло:

– А с Наполеоном война уже прошла? Пугачев был или ещё будет?

Зачем Виктории понадобилось эти сведения, она и сама не смогла бы объяснить. Соотнести исторические события между собой ей было не по силам, и ответа на главный вопрос, как отсюда выбраться, из этой информации было не получить. Но невозможно молча переваривать, что за окнами не павильоны Мосфильма, и не ведения от галлюциногенного вуколовского порошка (в этом Виктория убедилась, несколько раз больно ущипнув себя за руку), а прошлое, каким-то мистическим образом ставшее настоящим.

Карета остановилась.

– Трапезничать пора подошла. Нашу беседу продолжим за столом.

Платон Дмитриевич, кряхтя, вылез из кареты (ни за что не подумаешь, что он на рассвете из окна прыгал), захотел помочь Виктории выбраться, но передумал. Окинув её критичным взглядом, предложил посидеть и подождать, «я распоряжусь: поесть Вам, голубушка, сюда принесут».

– Мне бы в дамскую комнату, – жалобно попросила Виктория. Но Платон Дмитриевич не понял. Пришлось объяснить конкретнее, на что был дан совет обождать, а по дороге выйти в спокойном месте и там оправиться.

– Я фигею, дорогая редакция, – других комментариев у Виктории не нашлось, а промолчать она, конечно же, не могла.

Потрапезничать пришлось жестким куском вареной курицы и безвкусным травяным пойлом. На посуде Виктория решила не концентрироваться, и так негатива предостаточно, значит, надо искать позитив. Вопрос – где его искать…

Дальнейший путь не отличался разнообразием: несколько раз на встречке появлялись нелепые сооружения, называемые Платоном Дмитриевичем почтовыми кибитками. Попутно он гордо поведал о своей карете, сделанной французскими мастерами. Но если в иномарке Платона Дмитриевича трясло беспощадно и яростно, каково же было в остальных средствах передвижения на этих колдобинах! Ненадолго Виктория задумалась о проблемах отечественного автопрома и дорожного строительства, но размышления были прерваны всё теми же идиотскими вопросами: Где? Что? Когда? И, главное, по чьему наущению? Платон Дмитриевич чем-то стращал, что-то сулил, но сориентироваться в ситуации и оценить выгоду сотрудничества с ним Виктория была не в состоянии, впрочем, она была не в состоянии вообще что-либо оценить и в чём-либо сориентироваться – разум отказывался воспринимать происходящее.

– Платон Дмитриевич, Вы у меня уже весь мозг выклевали, дайте подремать, – перебила Виктория очередную серию надоевших вопросов.

В карете тотчас же нашлись подушка и одеяло, мерное покачивание убаюкивало, но и сквозь навалившейся сон до Виктории доносилось: «А почему назвались Викторией? Над кем победу замыслили одержать?»

Виктория Чучухина не читала «Путешествие из Петербурга в Москву» Александра Николаевича Радищева (она вообще не питала склонности к чтению подобной литературы), поэтому и предположить не могла, что дорога до Питера может занять без малого неделю. Когда карета действительного тайного советника Платона Дмитриевича Паврищева въехала в Санкт-Петербург, Виктория уже перестала считать, сколько времени она обходится без свежего белья, костюмированные сцены у обочин перестали её интересовать, вопросы спутника слились со стуком колес о мостовую. Какая разница, что там бубнит этот оживший детектор лжи, что её ждет в этом странном мире… Ей необходимо принять душ, нарастить сломавшийся ноготь и позвонить домой.

IV. Петергоф, 21 июня 1740 года

В летних покоях императрицы Анны Иоанновны было прохладно, несмотря на июньское солнце, беспощадно палящее тем летом. Императрица не любила жары, громких звуков, темных одежд. И Платон Дмитриевич Паврищев, наряженный в расшитый золотом нежно-брусничного цвета тонкого шелка камзол, вначале радуясь прохладе, а вскоре шмыгая носом и поеживаясь от холода, полушепотом докладывал о странном происшествии:

– Убеждает сия притворщица, что живет в Москве, но города не знает, о простых предметах не имеет представления, по-русски изъясняется с ошибками, однако при сём не безумна и речи её не бессмысленны. Князь Соболевский-Слеповран хотел, дабы я её как диковинку в Петербург прихватил, ну вот, я его наживку якобы и заглотил. Надобно поглядеть, что он теперь делать станет? Главное, глаз с сей забавницы не спускать, дабы не пропустить, с кем она тут сношаться будет, с кем союзничать.

– Привези-ка ко мне сию чуду. А я уж решу, чего она стоит.

– Так она здесь, под присмотром в карете у ворот сидит, – радостно зашептал Платон Дмитриевич.

– Тогда веди прямо сейчас. Поглядим, чего у Слеповрана в саду выросло.

Лицо Платона Дмитриевича осветилось неподдельным счастьем, словно сбылось его заветное желание – продемонстрировать Викторию Чучухину императрице. Тайный советник поклонился и тотчас же исчез, как и не было его. Умел старый придворный двигаться бесшумно, как кот.

А Виктория Чучухина в это время сидела, забившись в угол кареты, и два угрюмых исполина молча наблюдали за её смятением. Настроение Виктории было прескверным: Петербург не оправдал ни одного из множества её ожиданий. Самое элементарное – колготки, прокладки, шампунь-кондиционер – здесь нельзя было ни купить, ни выпросить: все делали вид, что никогда о подобном не слышали. Впрочем, Виктория допускала, что может в этом краю непуганых идиотов действительно ни о чём таком и не слышали: то, как они выглядели, свидетельствовало о полном отсутствии краски для волос, дезодорантов и эпиляторов. Даже обыкновенного душа здесь нельзя было принять, а то, что предложили Виктории в качестве одежды, невозможно было надеть без посторонней помощи, вдобавок, оно резало, терло, мешало ходить. Когда Виктория, наряженная в это, подошла к зеркалу, то на весь петербургский дом Платона Дмитриевича раздался истошный крик: «Снимите с меня немедленно эту фигню!»

И вот теперь во всех этих неудобных нижних юбках, подъюбницах, фижмах и нелепейшем платье, напоминая самой себе «бабу на самоваре», полусидела-полустояла Виктория Чучухина всё в той же, привезшей её из Москвы, французской работы карете. Пребывала Виктория в ожидании новых подвохов от судьбы, и они не заставили себя ждать: дверца кареты приоткрылась, и Платон Дмитриевич, как и неделю назад, повел ничего не понимающую Викторию навстречу новым потрясениям. Как только они переступили порог здания, которое Платон Дмитриевич называл «царскою обителью», Виктория со всех сторон почувствовала на себе внимательные взгляды, но всегда любившая быть центром внимания, сегодня она испытывала лишь смущение и неловкость. Веснушчатый молоденький офицер, деловито спускавшийся по широкой лестнице, остановился как вкопанный и уставился на Викторию. «На себя посмотри, рыжий-рыжий-конопатый, одни гольфы всех денег стоят», – подумала Виктория и задорно ему подмигнула – пусть сам смущается, а не её в краску вводит. Молодой человек действительно смутился, яростно покраснел, но с места не сдвинулся, ошалело глядя Виктории вслед. Дальше было ещё хуже: они шли по анфиладе комнат, где сидело, стояло, прохаживалось множество людей, и все они рассматривали идущую за Платоном Дмитриевичем Викторию. И хотя Вика не могла одобрить внешний вид здешних обитателей: «чего таращитесь, сами чучела огородные», – но ощущала себя в высшей степени некомфортно. Она даже за хлебом в булочную с ненакрашенными ресницами не выходила, а чтобы к толстым колготкам надеть туфли на шпильке – такого зашквара с Викторией не могло приключиться ни при каких условиях – лучше уж босиком. А здесь десятки людей смотрят на её неуложенные волосы, на идиотскую косыночку, абсолютно не гармонирующую ни по цвету, ни по качеству с её нелепым платьем расцветкой «весна на кладбище» – мелкий цветочек по темному фону. Лучше было бы ей оставаться в карете с амбалами валуевского типа и носа на улицу не высовывать.

Так, сопровождаемая любопытными взглядами, шла Виктория за Платоном Дмитриевичем по бесчисленным, как ей показалось, комнатам и переходам. Паврищев много раз объяснял Виктории, как нужно войти, как поклониться, где встать, когда входишь в покои самодержицы. Но когда они наконец оказались перед монаршими очами, Виктория позабыла всё, чему её учили. Не то, чтобы Анна Иоанновна была грозна или, тем более, ужасна, напротив, вместо ожидаемой монументальной фигуры царицы на троне, Виктория увидела обычную полноватую тетку с веселым лицом. Опешила Виктория из-за множества странных людей: карлики, горбуны, калеки заполняли комнату.

– Ну, давай, покажись, московская гостья, – усмехнулась Анна Иоанновна.

«Гостья! Гостья!» – загалдели нелепые фигуры, а одна, непонятно, мужчине или женщине принадлежащая, вдруг села на корточки и, кудахча, как курица, стала изображать, что снесла яйцо.

«И это царские палаты! Скорее всего, я реально оказалась в огромной психушке. Прежде были филиалы, а вот теперь я в главном корпусе», – в который раз за последнюю неделю подумалось Виктории.

– Ну-тка, тише! Ишь, расшумелись, – Анна Иоанновна повысила голос.

Никто особенно не испугался, но кудахтанье, блеянье и безумные причитания немного поутихли. «Вот тут человек и теряет гордое имя», – определила своё местоположение Вика. Ей, как всегда, пришел на ум афоризм из социальных сетей – её главного источника информации.

– Подойди-ка поближе, – Анна Иоанновна кивнула Виктории. – А вы прочь пошли, надоели! – это уже шутам и шутихам, небрежно, ни на кого не глядя, но те сразу, толкаясь и кланяясь, попятились к дверям. – И ты ступай, обожди в кавалерской, – а это Платону Дмитриевичу.

– Рассказывай, каким ветром тебя к Соболевскому-Слеповрану занесло, – голос императрицы звучал строго, но в лице ничего кроме любопытства не читалось.

Виктория начала отвечать императрице, но, сама не понимая зачем, рассказала историю про ядский яд, найденный в сумке Вуколова, с самого начала: как пять лет назад ехала в южном поезде на верхней полке, а напротив, на такой же верхней полке, лежал голубоглазый, белозубый Вуколов – мужчина всей её жизни. Надо же было Виктории выговориться, поскольку ни одной из подруг позвонить нельзя, а мозг плавился от навалившихся событий, от всей невероятности происходящего.

– Как говоришь? Мужчина всей жизни? – Анна Иоанновна лишь изредка перебивала, прося повторить что-то непонятное или понравившееся.

Их беседа длилась больше часу, и говорила в основном Виктория. Ох, и отвела она душу. «Нашла свободные уши», – прокомментировал бы Вуколов, но было похоже, что императрицу заинтересовал этот разговор. Будучи завзятой сплетницей, Анна Иоанновна в узкий круг наперсниц допускала, наравне с графиней Щербатовой, и бывшую кухонную девушку Юшкову и посудомойку Монахину, ставших статс-дамами за умение остроумно рассказать дворцовые сплетни и поддержать непринужденную женскую болтовню. А в тот июньский день 1740 года случилось невероятное – Виктория Чучухина и Анна Иоанновна понравились друг другу, и хотя у самодержицы ничего общего и быть не могло с заблудившейся во времени жительницы московской девятиэтажки, но почувствовали они какую-то им двоим понятную точку взгляда на жизнь, на «мужчину своей жизни». Анна Иоанновна почти ничего не поняла из рассказанного Викторией, но неожиданно для себя услышала ноту женского переживания, так созвучную с мелодией её чувств; а поезда, мобильники, гаражи и прочая бессмыслица казались атрибутами сказки, но сказки на редкость увлекательной.

– Хорошо баешь, оставляю тебя при нашей милости, дабы небылицы свои рассказывала, – порешила Анна Ионновна к концу разговора.

Так Виктория Чучухина, человек с высшим образованием, ведущий специалист отдела анализа и внедрения, осталась во дворце на непонятной должности сказительницы. Карлики и карлицы, горбуны и потешники стали её трудовым коллективом. Виктория отмечала про себя, что штатное расписание фриков явно раздуто, но вслух сказать не решалась, к тому же её положение всё-таки было относительно терпимым. У неё была пусть и очень маленькая, но своя, отдельная коморка неподалеку от царских покоев. Ей разрешалось беседовать наедине с императрицей. В присутствии Анны Иоанновны в кружке самых близких самодержице дам велись долгие разговоры на вечную тему – ну, почему они все козлы! – и Виктории было дозволено в этих обсуждениях принимать участие. Она пересказывала все виденные ею сериалы, все прочитанные любовные романы. Виктория Чучухина имела невероятный успех, хотя в реалии восемнадцатого века с трудом переводились понятия менеджмента, маркетинга и «фирма Zima-letto» в рассказе про преображение гадкого утенка Кати Пушкаревой (про превращение гадкого утенка в лебедя Виктории пришлось рассказывать отдельно, про это здесь ещё не знали, как и про Белоснежку, и про Снежную королеву). А восхитительная фраза «Меня трудно найти, легко потерять и невозможно забыть», припомненная как-то Викторией, была многократно с восторгом повторена слушательницами, а после растиражирована в амурных письмах к галантным кавалерам.

И ещё открыла Анна Иоанновна у Виктории удивительный дар: она предсказывала события, которым ещё только предстояло произойти спустя столетия: про нашествие французов (даже стихи читала: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…»), про взятие Зимнего дворца в далеком двадцатом веке, про страшную войну с германцами. И вроде бы бред полный, но придворный астролог Крафт развернул свои таблицы, посчитал, поразмыслил и испуганно прошептал: «Всё именно так и будет. Марс, Плутон, транзит Сатурна – всё, что говорит сия девица, есть подлинная правда». И затем не раз Георг Вольфганг Крафт наедине разговаривал с Викторией Чучухиной, уточняя те немногие даты, которые она знала, Крафт сам рассчитал, что даты были сдвинуты на тринадцать дней, так как движения планет описываемым событиям именно на такой срок не соответствовали. Виктория слышала в школе: «Пушкин погиб двадцать девятого января по старому стилю…», но не вникала, почему по старому стилю и отчего по новому. Потому на просьбу Крафта подсказать, когда же именно Юлианский календарь заменили Григорианским, Виктория лишь пожимала плечами. Но Крафт смотрел почти влюбленно, поскольку Виктория Чучухина была единственной знакомой ему женщиной, умение которой не ограничивались даром видеть удивительные и страшные картины будущего, она умела возводить числа в степень и понимала, что такое периметр и радиус – Крафт был не только чернокнижником, но ещё математиком. Анна Иоанновна верила Крафту безоговорочно: его гороскопы никогда не подводили. И если могла Виктория видеть далёкие баталии (Крафт подтвердил, что события подлинные, соответствующие положению планет), значит, может при желании увидеть и другие картины. И к Виктории стали обращаться с извечными вопросами: любит? не любит? женится? изменится? Виктория пыталась объяснять, что она не ясновидящая, она даже «Битвы экстрасенсов» не смотрела, но ей не верили, сердились, обижались, и пришлось Виктории Чучухиной отвечать на поставленные вопросы. И что удивительно, очень часто ответы подтверждались жизнью. А если не подтверждались, то ничего не поделаешь: в любом деле случаются погрешности.

Так и стала жить Виктория во дворце на непонятном положении полушутихи-полукомпаньонки, ни с кем из окружавших Анну Иоанновну толком не сблизившись, несмотря на всю свою общительность. Уж очень специфическая публика заполняла дворец: все друг за другом подсматривали, беспрерывно ябедничали и наушничали – такого серпентария прежде Виктория даже вообразить не могла.

V. Санкт-Петербург, 25 июля 1740 года

В то июльское утро Виктория Чучухина занималась любимым делом: в течение получаса рассматривала свое отражение в зеркале – подарке княгини Урусовой, преподнесенном в благодарность за рекомендацию использовать для контрацепции свечи «Патентекс Овал». И хотя, как и о самом красивом слове «контрацепция», так и о подобном средстве предохранения ни в Петербурге, ни в Париже, ни в Лондоне, куда написала своим друзьям княгиня, никто не слышал, но совет был так изящен и красив, что княгиня не могла не отблагодарить Викторию милым женским подарком. Зеркало Викторию не радовало: волосы отросли настолько, что эффектно окрашенные концы потеряли всякую привлекательность, да и сами волосы приходилось собирать в нелепый узел на затылке, а это Викторию явно не красило; на подбородке выскочил прыщик, но тонального крема тут не было по определению, а то, что здесь именовали пудрой, на самом деле было розовым осыпающимся порошком. «На четвертом месяце радистка Кэт, хочется какой-то связи – связи нет, медленно плывут по небу Юнкерса, шифр не тот и жизнь не та…» – грустно напевала Виктория Чучухина и ощущала себя Штирлицем, одиноким и загадочным. Но у Штирлица была отдушина – он мог отправлять письма от Юстаса Алексу, а ей здесь некому было написать, да и нечем. Письменные принадлежности иных возможностей, кроме как перепачкаться чернилами, не предоставляли. Одиночество – это когда хочется ответить на письма спамеров, но Виктория была лишена даже этого.

Итак, сидела Виктория на узенькой кровати в своем чуланчике, предаваясь печальным мыслям о том, что впереди её ждет ещё один бездарный день в королевстве кривых зеркал, и тут в дверь постучали. На пороге стоял конопатый молоденький гвардеец. Виктория уже видела его: несколько раз мелькала в лабиринтах комнат его длинная фигура, но конечно, если бы не веснушки, он не задержался в памяти Виктории, затерявшись в бесконечном хороводе дворцовых обитателей.

– Доброе утро, сударыня!

– Это спорный вопрос. Утро добрым не бывает, особенно здесь, – угрюмо пробурчала Виктория.

Молодой человек удивленно на неё посмотрел.

– Позволю заметить, сегодня утро выдалось на редкость добрым, а за ним следует нам ожидать доброго дня. Я Вам обещаю, – молодой человек говорил серьезно, но зелёные глаза смеялись.

И Виктория улыбнулась, улыбнулась первый раз с той минуты, как очутилась в саду Соболевского-Слеповрана. Там, в двадцать первом веке, Виктория отличалась смешливостью, улыбка выдающая, по мнению Вуколова, полное отсутствие интеллекта, постоянно присутствовала на её лице, однако теперь у Виктории никак не получалось улыбнуться: окружающее пугало, раздражало, отталкивало. Но этому конопатому гвардейцу нельзя было не ответить улыбкой, настолько он был радостно-сияющим. А улыбнувшись, Виктория заметила, что на подоконник вспорхнула красивая бабочка, а за окном светит яркое летнее солнце, и комнатка её светлая, и занавесочка весёленькой расцветки.

– А Вы откуда знаете, что день будет добрым?

– По службе положено. Позвольте представиться, адъютант лейб-гвардии Измайловского полка Сергей Афанасиевич Мальцев.

– Чучухина Виктория Робертовна, – Виктория состроила презабавную гримасу, приглашая собеседника вместе посмеяться над нелепым словосочетанием.

За двадцать семь лет Виктория научилась не стесняться разношерстности своих имя-отчества и фамилии, но полюбить это звукосочетание не смогла. Однако на адъютанта лейб-гвардии Измайловского полка её представление произвело неожиданное впечатление:

– Как Вы красиво зовётесь!

– Родителям спасибо, – пожала плечами Вика, вспомнив замечание своей двоюродной сестры Алины Лозанской: «Виктория Чучухина – это впечатляет! Круче только Виолетта Самоварова».

– А Вы ко мне просто так или по делу?

– Мне представилась честь сопроводить Вас, Виктория Робертовна, к Ея Высочеству Государыне принцессе Мекленбургской Анне Леопольдовне, – объявил Мальцев, сияя от счастья.

– А это зачем? – насторожилась Виктория.

– Для проведения личной аудиенции, Виктория Робертовна, – Мальцев продолжал счастливо улыбаться.

«Чему радуется? Может, ненормальный», – подумала Виктория. Но, несмотря на дурацкую, по мнению Виктории Чучухиной, улыбку, а скорее именно из-за неё, адъютант лейб-гвардии Измайловского полка Сергей Афанасиевич Мальцев ей нравился всё больше и больше.

– С собой чего-нибудь нужно брать? – уточнила Виктория, хотя брать ей, собственно, было нечего.

– Можете взять всё, что Вам будет угодно, – просиял Мальцев. – Я Вас, Виктория Робертовна, за дверью подожду, пока Вы собираетесь. Вы не торопитесь, Виктория Робертовна.

Виктории стало смешно от того, как беспрерывно повторял Мальцев её имя и как восторженно смотрел он на неё.

По пути к принцессе Анне Леопольдовне Мальцев, всё так же радостно улыбаясь, рассказал о своем умнейшем псе Басурмане, необычайном урожае яблок в мещовском имении его тетушки и о готовящемся выступлении голландских комедиантов. Виктория живо представляла всё, о чём вел речь Мальцев: ей виделась картина всеобщего праздника, присутствующие на котором были веселыми, веснушчатыми и рыжими, как и рассказчик, – огромные дворцовые двери парадных зал распахивались, и из них выезжала на огромном цирковом велосипеде дрессированная собака, следом вывались хохочущие над фарсом зрители с огромными оранжевыми яблоками в руках. Дальше мыслям Виктории было дано новое направление: зачем было делать такие высокие двери – неужели архитектор планировал перемещаться по дворцу верхом, стоя на стременах? Но даже для такого вояжа можно было дверные проемы пониже сделать – экономия ценных пород древесины была бы весьма ощутимой.

– Прибыли! – счастливо объявил Мальцев, распахивая очередные гигантские двери.

После тяжелой роскоши покоев Анны Иоанновны белоснежная, наполненная светом и воздухом комната показалась Виктории верхом дизайнерского искусства. В обитых бело-розовым полосатым штофом креслах, оживленно болтая, сидели две молоденькие девушки.

Виктория уже видела принцессу Анну Леопольдовну, когда та, сопровождаемая унылым мужем, принцем Антоном-Ульрихом, присутствовала при завтраке Анны Иоанновны. Виктория была допущена в столовую высочайшим дозволением и стояла в уголке, ожидая, когда до неё дойдет ход. Ход не дошел – Анна Иоанновна рассердилась на племянницу, кричать на беременную не стала, но пришла в скверное расположение духа, прервала трапезу и удалилась в гардеробную переодеваться для посещения манежа. Виктории запомнилась неуклюжая из-за огромного живота молчаливая принцесса и худой принц с грустными глазами побитой собаки; не знай, что царская чета, приняла бы за бедных родственников. Впрочем, таковыми они и были, и если бы Виктория Чучухина хоть немного интересовалась историй Отечества и читала дополнительную литературу, рекомендованную в учебнике за восьмой класс, то ещё в школе узнала бы, что Анна Леопольдовна четырех лет от роду была привезена в Россию матерью, Екатериной Иоанновной, родною сестрой государыни. Вернулась домой сестрица императрицы, вернее не вернулась, а спаслась бегством от своего скупого и грубого супруга, герцога Мекленбургского. И росла Анна Леопольдовна Мекленбургская близ Москвы в Измайловском дворце своей бабки, вдовствующей царицы Прасковьи Федоровны, качалась на качелях под песни дворовых девок, с ними же собирала смородину по берегу Москвы-реки, но всё в её судьбе переменилось, когда её бездетная тетка Анна Иоанновна взошла на престол. Остроумно решила незамужняя самодержица вопрос о престолонаследии, назначив преемником кого-либо из будущих детей племянницы. И тотчас же по принятию решения императрица поселила тринадцатилетнюю Анну Леопольдовну в императорском дворце, окружив её штатом воспитателей. Мать будущего, не рожденного покуда правителя выучили французскому и немецкому языкам, приучили к чтению и привили правила придворного этикета. Девочка всё впитывала как губка, но не уяснила главное требование – быть следует такой, какой тебя хотят видеть. Анна Леопольдовна держалась особняком, предпочитая разговорам с придворными чтение, и поэтому во дворце говорили, что юная принцесса не имеет ни умственных пристрастий, ни вкуса к культурному обществу, ни уменья держать себя в нём с достоинством.

Виктория не раз с интересом слушала воспоминания придворных дам о подробностях пышной свадьбы Анны Леопольдовны, год назад отпразднованной во дворце. Виктория очень любила рассказы про свадьбы, представляя себя и Вуколова на месте новобрачных. И воображение ярко рисовало ей детали бракосочетания Анны Леопольдовны и принца Антона-Ульриха Брауншвейг-Люнебург-Бевернского, молодого, однако не подающего никаких надежд. Но на место Анны Леопольдовны Виктории оказаться не захотелось. Всеми рассказчицами подчеркивалось, как невеста безучастно стояла под венцом, а в глазах была такая тоска, что многие дамы промакивали навернувшиеся слёзы, демонстрируя последнюю французскую диковинку – крохотные кружевные тряпицы. И год спустя после той свадьбы придворные не уставали обсуждать ссоры между молодой Брауншвейгской четой и как могли раздували их взаимную вражду. Сплетнями жил дворец.

Но в это солнечное июльское утро Виктория не сразу узнала печальную племянницу Анны Иоанноны. За кофейным столиком сидела весёлая молодая женщина, а круглый животик лишь добавлял нежное очарование предстоящего материнства. Виктория склонилась в низком реверансе, которому обучалась несколько дней, тот ещё пилатес!

– Проходите, Виктория, – приветливо кивнула Анна Леопольдовна. – Мне хотелось бы с Вами поговорить.

Этим утром вокруг Виктории происходили явные чудеса: уже второй человек во дворце обращался к ней на «Вы».

– И мне бы тоже хотелось кое-что обсудить, – перебила принцессу вторая, темноволосая и донельзя хорошенькая.

Мальцева отослали, Викторию Чучухину усадили за стол и принялись угощать калеными орешками. Предложение садиться привело Викторию в ступор: при дворе Анны Иоанновны сидеть в присутствии царственной особы категорически воспрещалось. Часами приходилось стоять, никакой тренажер такой нагрузки Виктории не давал.

Анна Леопольдовна по большей части молчала, в то время как темноволосая тараторила без умолку. Виктория растерялась: может, эта беременная и не принцесса вовсе, раз брюнетка так вольно себя держит. Виктория Чучухина ещё не разобралась в перипетиях сложных дворцовых отношений и не знала, что темноволосая красотка была любимой фрейлиной Анны Леопольдовны баронессой Юлианой Магнусовной фон Менгден и что без совета своей подруги принцесса не предпринимала никаких действий. И сегодня пригласить Викторию для прояснения некоторых неясностей в картине грядущего тоже была идея Юлианы.

– Мы знаем, что Вы владеете даром прозора, а положение наше таково, что нам важно предугадать грядущие события, – обратилась к Виктории фрейлина.

– Предугадывать не могу, рассказываю лишь то, что знаю, – привычно прокомментировала ситуацию с ясновидением Виктория. Но её пояснения, как, впрочем, и всегда, проигнорировали.

– Ея Высочество имеет к Вам важный вопрос. Вы одолжите нас чрезвычайно, ежели верно ответите, – торжественно произнесла Юлиана.

Виктория сразу догадалась, что её будут спрашивать про пол ребенка: весь дворец жил ожиданием рождения наследника престола. «Только за УЗИ мне осталось поработать», – обреченно подумала Виктория Чучухина, но вопрос был из совершенно неожиданной области.

– Скажите, можно надеяться, что он вернется в Петербург? – принцесса протянула Виктории маленький овал с портретом белокурого красавца.

– Разумеется, приедет, – поспешила успокоить Анна Леопольдовну Виктория: беременным нельзя волноваться. – А кто это?

– Граф Карл Мориц Линар, – тут же влезла в разговор Юлиана и добавила: – Учтите, сие тайна, о коей рассказывать никому не следует.

– Да пожалуйста, – Виктория пожала плечами, была нужда кому рассказывать, хотя, если действительно нельзя про это говорить, какого фига они с ней, первой встречной, делятся, дурочки болтливые… – а Ленар – это ленинская армия? У моей подруги так дедушку звали.

– Причем здесь чей-то дедушка! Не отвлекайтесь, отвечайте на вопросы Анны Леопольдовны, – возмутилась Юлиана, ей не терпелось расспросить о своих проблемах, но принцесс, и тем более беременных, принято пропускать вперед.

– Скажите, а как скоро граф приедет в Петербург? – тихо спросила Анна Леопольдовна и посмотрела на Викторию так, что ей ничего не оставалось, как ответить.

– Очень скоро. Уже чемоданы пакует.

– Что делает? – не поняли слушательницы.

– В дорогу собирается, – пояснила Виктория.

Девушки переглянулись.

– А про меня он думает? – вновь зазвучал тихий и мелодичный голос Анны Леопольдовны.

– Только о Вас, о ком же ему ещё думать! – заверила Виктория.

Наверное, именно про этого Линара ей рассказывала графиня Щербатова – был у принцессы до свадьбы неудачный роман с саксонским посланником, увлечение стало достоянием гласности, амурные отношения на корню пресекли: посланник был отозван своим двором, а за принцессой Анной установлен строжайший надзор. И Виктории стало жаль Анну Леопольдовну: вот ведь, даже беременная не о предстоящих родах думает, а о каком-то графе, и ни эсэмэску не отправить, ни по вацапу не поговорить… И Вика приступила к изложению:

– Вы, Ваше Высочество, можете не переживать. Никуда Ваш Линар от Вас не денется…

Анна Леопольдовна ловила каждое слово, кивая в такт Викиным фантазиям о скором счастье взаимной любви. Юлиана Менгден ошеломленно слушала, и её большие карие глаза округлялись.

– А как же быть с Антоном Ульрихом? – почти одновременно спросили слушательницы, и Виктория запнулась на полуслове: конечно, принц из тех, кого только обнять и плакать, такого даже воробьи во дворе унизить могут, но он законный муж. Как-то за разговором Виктория о нем и позабыла.

– А Его Высочество в поход пойдет, – легко определила Виктория судьбу принца, и запнулась: муж, значит, на войне, а принцесса в тылу отрывается по полной. Опять же тетка Анна Иоанновна, её-то рассказчица совсем из вида упустила, такого морального разложения не потерпит. И Виктория развернула рассказ на сто восемьдесят градусов.

– Счастьем для графа Линара будет лишь издали видеть Вас, и каждое утро он будет присылать Вам стихи о любви к Вам, написанные им ночью…

Разговор затянулся. Юлиана, взволнованно путая русские и немецкие слова, поведала о своем тайном чувстве к князю Салтыкову, но ей взаимности Виктория не пообещала. Во-первых, лимит хороших прогнозов на сегодня был исчерпан, а во-вторых, князь Салтыков – надменный мажор. Виктории он не нравился – фуфло, а не жених: весь на понтах, как на пружинах, губки тонкие поджаты, и лицо важное, будто нефть у себя в унитазе обнаружил… Впрочем, нефть пока здесь не актуальна, как и унитазы. Но то, что для Салтыкова такая красотка, как фрейлина принцессы Анны Леопольдовны, слишком жирно будет, Виктория определила сразу.

– Вас, Юлиана, ожидает другая, блестящая партия: Вы ещё встретите своего принца на белом коне, – вдохновенно врал новоявленный оракул.

– На белом коне? Почему на коне? – изумились вопрошающие.

Виктория Чучухина запнулась на полуслове: ни фига ж себе! Они, похоже, даже про принца на белом коне, о котором каждая уважающая себя девушка мечтает, не знают… Пришлось и это объяснять.

VI. Санкт-Петербург, 4 августа 1740 года

К Виктории Чучухиной стал заходить в гости адъютант лейб-гвардии Измайловского полка Сергей Афанасиевич Мальцев. В гости – это, конечно, сильно сказано: заглянет на пару минут, поинтересуется здоровьем, расскажет что-нибудь забавное и обязательно гостинец оставит – леденец на палочке, пирожок, грушу в шуршащей бумажке…

– Сергей Афанасьевич, Вы со мной как с ребенком, – кокетливо улыбалась Виктория.

Мальцев смущался, бормотал что-то невнятное и убегал по своим нескончаемым адъютантским делам.

Во дворце всё про всех было известно, как эта утечка информации происходила без жучков-прослушек и видеокамер, Виктория могла только предполагать. А в покоях императрицы появилась новая тема для шуток – перестарок Виктория окручивает молоденького жениха. Двадцать лет – возраст для замужества поздний, в пятнадцать лет уже невестами становятся, про двадцатилетних говорят: «в девках засиделась», а тут – двадцать семь, и замужем не была, но к ней заходит молоденький гвардеец – смешно – поток острот не иссякал. Виктория не обижалась: чего на эти дурацкие шутки обращать внимания, когда вон как круто над ней сама жизнь подшутила! Про её, ставшими частыми, посещения покоев Анны Леопольдовны тоже было известно императрице, но эта тема не обсуждалась. Анна Иоанновна племянницу любила, а теперь, когда та милостью Божию обеременела, самодержица, тревожась за неё и не рожденного покуда преемника престола, вовсе запретила упоминать принцессу всуе.

Тем вечером императрице немоглось: она рано отправилась ко сну, потому Виктория оказалась предоставлена самой себе. Такая приятная неожиданность выпадала редко, но чем себя занять Вика не представляла. Огонек свечи дрожал, и метались по стене фантастические тени, пугая своей схожестью с живыми существами. Сейчас бы напустить полную ванну пены, залезть в неё с глянцевым журналом, а потом закутаться в махровое полотенце и, поудобнее устроившись в кресле, позвонить Дашке или Ксюхе. Или поставить своё любимое кино с Эштоном Кутчером, а можно включить компьютер и полночи прококетничать с кем-нибудь живущим на Камчатке или даже в Америке, а ещё можно достать из холодильника банку пива, заказать пиццу… Виктория больше не могла сдерживаться и зарыдала. Как же она не понимала, что у неё было всё, что можно пожелать, всё, кроме Вуколова. Да бог с ним, с Вуколовым, пусть бы и дальше свой ядский порошок улучшал, а она бы и без Вуколова чудесно жила в прекрасном двадцать первом веке и радовалась каждому бензиновому выхлопу. Виктория хотела к маме, к бабушке, к горячей воде в водопроводном кране и орущей под окнами автомобильной сигнализации. «Валерочка, миленький, забери меня отсюда!» Смог же Вуколов этот гадкий порошок ей подсунуть (что она сама влезла, куда не следует, Виктории в тот момент думать не хотелось), должен суметь и какой-нибудь антипорошок ей выслать. И Виктории тотчас же представилось, как дежурный офицер приносит ей бандероль с противоядием от путешествий во времени, а также с феном, шампунем, лейкопластырем, маникюрными ножничками, гигиеническим прокладками… Может, столько всего не надо, ведь она примет антипорошок и вернется домой. А вдруг этот новый порошок не сразу подействует, тогда ещё пусть пришлет пористый шоколад для Анны Леопольдовны и Юлианы Магнусовны, а для Виктории – чипсы… Бандероль из будущего постепенно вырастала в размерах до окованного серебром вместительного сундука, стоящего в опочивальне Анны Иоанновны. До конца разобраться в содержимом посылки из будущего Виктория не успела, весёлый стук сообщил, что за дверью стоит Сергей Афанасьевич Мальцев.

– Виктория Робертовна, кто Вас обидел? – заплаканные глаза от стоящего у порога Мальцева спрятать не удалось.

– Жизнь, – всхлипнула Виктория.

Мальцев с сомнением покачал головой.

– Сие не жизнь, сие мы сами себя наказываем, – и без всякого перехода добавил: – А пойдемте, Виктория Робертовна, погуляем. У меня служба на сегодня благополучно завершилась, у Вас вечерок свободный выдался, и погода сегодня для вечернего моциона самая благодатная.

Виктория могла ещё подискутировать про то, кто кого и за что наказывает, но в открытое окно заглянул молодой весёлый месяц, словно приглашая выйти и полюбоваться вместе с ним на звездное августовское небо.

Это была удивительная прогулка – они пошли вдоль Невы, и показалось, что весь мир уснул: волшебный сон остановил волны реки, заставил замереть деревья, погасил огни в домах. Виктория ещё не успела разобраться до конца в сложных правилах дворцовой нравственности, но, конечно же, мелькали смутные опасения, что эта ночная прогулка с мужчиной может скомпрометировать её. Однако ночь была так хороша, что возвращаться, ну, никак не хотелось, а потом Вика же не с кем-то – Мальцев её в дурацкое положение не поставит. Виктория уже успела заметить, что нескладный конопатый Мальцев всегда поступает обдуманно и правильно.

– Спасибо, Сергей Афанасьевич, что сюда привели. Такая красота, будто в кино.

Про кино Мальцев уже слышал от Виктории, но, когда он попросил её объяснить, что это такое и, главное, как такое устроено, получить внятных объяснений не удалось. Также не сумела Виктория прояснить устройство телефона, телевизора и компьютера. Мальцев жил в мире, где всё было понятным, и даже если человек сам не умел смастерить стол или выткать полотенце, то он понимал, как же оно такое получилось. В мире, о котором рассказывала Мальцеву Виктория, всё было сказочно-небывалым: подземные поезда, автоматические двери, банкоматы с деньгами и мобильная связь – это было абсолютно невоплотимо, поскольку объяснить создание этих вещей Виктория Чучухина, человек с высшим образованием, могла с тем же успехом, как устройство ковра-самолета и скатерти-самобранки. Интересно, Мальцев действительно верил Виктории или считал её, как и все, сумасшедшей выдумщицей? На этот вопрос Сергей Афанасьевич и сам, пожалуй, не ответил бы, но ему так хотелось верить, что есть где-то удивительная страна, где по мощенным каким-то загадочным асфальтом улицам расхаживают такие сказочные красавицы, как Виктория Робертовна, а что Виктория Чучухина сказочная красавица Мальцев понял сразу, как увидел её.

– Вот, Вы давеча, Виктория Робертовна, сказали, что жизнь наказывает. А теперь посмотрите, какая дивная ночь, какая благость повсюду разлита. Это потому, что не для наказания, а для радости создал нас Господь, и всё как надобно в нашей жизни складывается и всегда идет токмо к лучшему.

– У меня пока только к худшему идет.

– Когда дело доходит до худшего, всё всегда оборачивается к лучшему.

– Пример можете привести? – перебила философские умозаключения Виктория.

– Разумеется, и не один. Вот возьмем такой случай: живу я у заставы в доме Жабоедова, – начал Мальцев свою историю.

– В чьем доме? Жабоедова? Это что, фамилия такая? – перебила Вика. Ей стало неудержимо весело: смешной рыжий Мальцев живет в доме с таким же, как он сам, смешным названием – «дом Жабоедова».

– Да, владелец дома, коллежский секретарь Жабоедов Игнат Архиповович.

– Прикольно. Мне тоже, конечно, имечко досталось – не забалуешь, но с Жабоедовым мне не конкурировать.

– Сие нам с Вами забавно, – удивительно, но Мальцев был единственным из всех живущих в восемнадцатом веке, с кем Виктория могла говорить не напрягаясь: он понимал её без перевода, – а Жабоедов своей фамилией весьма гордится, полагая, что род Жабоедовых берет свое начало от Рюриковичей.

Ветер нежно перебирал кончики косынки, падали звезды с августовского неба, и в соответствии с законами жанра заиграла музыка. Виктория вопросительно посмотрела на Мальцева, тот указал взглядом куда-то за её спину:

– Ея Высочество цесаревна Елизавета Петровна.

Вика обернулась: по Неве плыл освещенный множеством разноцветных фонариков кораблик. На палубе играл оркестр, нарядные люди стояли на носу, и до берега доносились обрывки фраз, смех. Словно видение праздника, проплывало судно мимо… Как хотелось помахать им рукой и прокричать «Счастливого пути!» – Виктория всегда так делала, когда загорала с друзьями на канале, но сейчас так поступить побоялась: может, надо поясно кланяться, когда судно цесаревны мимо проплывает, или «многие лета» петь…. Хорошо, что в потемках с освещенной палубы берегов не видно. «На теплоходе музыка играет, а я одна стою на берегу…». Впрочем, Виктория была не одна, с ней был друг – конопатый Мальцев. Интересно, чего он к ней привязался? Она, по местным меркам, и старая, и нефигуристая. Вон, Елизавету Петровну с берега узнать можно по бюсту пятого размера… Откуда у них всех такие груди, когда силикона здесь в помине нет? Виктория слышала от наперсниц Анны Иоанновны, что грудь надо мазать куриным пометом, а сверху накладывать капустные листы, но Виктории уже было поздно ходить в таком компрессе – время упущено. Неужели цесаревна Елизавета Петровна в отрочестве куриным пометом грудь натирала?

Виктория не успела обдумать процесс увеличения груди, потому что на кораблике начался переполох, смех, и всё перекрыл мощный баритон «За тебя, цесаревна, ничего не пострашусь!», а затем мужчина в белой рубахе прыгнул за борт. Плеск, брызги от падения, визг, выкрики… Человек легко поплыл к берегу, держа курс прямо на наших героев. Мальцев потянул Вику от кромки берега в тень кустов. Пловец вышел на берег, расправил широкие плечи и помахал какой-то тряпицей – на корабле ответили ликующими возгласами. Суденышко развернулось и устремилось к берегу. Пока судно приближалось, человек быстро наклонился и перочинным ножом стал выкапывать под деревом ямку, затем вытащил из-за пазухи что-то (в темноте не разобрать), огляделся и спрятал среди корней. Луна зашла за облако, но в темноте угадывались скорые и ловкие движения загадочного копателя. Судно между тем подошло к берегу, прямо в воду сбросили сходни, и мужчина, взобравшись на мостки, легко взбежал на палубу. «Твой платочек, Елизавета Петровна», – зазвучал красивый голос. Опять смех, возгласы… Кораблик, переливаясь весёлыми огоньками, медленно отходил от берега.

Виктория и Мальцев стояли в тени боярышника и смотрели на отплывающее судно. Всё произошло мгновенно, как в американском блокбастере. Вике очень хотелось подойти к дереву и посмотреть, что там такое было спрятано, но чужое лучше не трогать, особенно здесь, в восемнадцатом веке.

– Виктория Робертовна, взгляните: звезда падает, – прервал молчание Мальцев.

По черному небу стремительно летела яркая светящаяся точка, за ней – другая. Вика загадала: «Я вернусь к себе домой на Автозаводскую», подумала и загадала на вторую: «И Вуколов сделает мне предложение», и уже безо всяких звезд: «В моей жизни все пойдет только к лучшему!»

VII. Берег Невы, 7 августа 1740 года

Виктория Чучухина готовилась к увеселительной прогулке. «Люблю посидеть на травке», – мечтательно объявила за завтраком Анна Иоанновна. И пока стояли дни, наполненные нежным августовским теплом, было решено устроить увеселительную поездку на берег Невы. Анна Иоанновна выезжала основательно, брала с собой для развлечения шутов, горбуний, ну и, конечно, новую сказительницу Викторию. Куда ж без неё!

«День не задался с утра – жизнь с начала», – иных слов, кроме очередной цитаты из соцсетей Интернета, для комментария к подготовке пикника у Виктории не нашлось. Утром Анна Иоанновна была в прескверном настроении, бранилась, била по щекам фрейлин. Виктория не в первый раз наблюдала этот монархический беспредел, поэтому стояла тихонечко, смотрела равнодушно, зная, что нужно не высовываться. И вот тут-то на ногу Виктории и наступил царский любимец – шут Педрилло. Наступил больно, металлическим каблуком на пальцы в суконных туфельках, и подмигнул при этом весело: мол, это специально, чтобы погромче взвизгнула – неприкрытый цинизм был фишкой Педриллы.

Про Педриллу (да-да, именно его имя потом стало нарицательным, но не по ориентации, Педрилле вовсе не присущей, а исключительно из-за созвучности) надо пояснить отдельно. Ненависть у них с Викой была взаимная. Поначалу Виктория думала, что Педрилла обычный «голубой», за что Педриллой и прозван. Однако быстро выяснилось, что шут самый что ни на есть натурал, можно даже сказать, кобель, просто его итальянское имя Пьетро-Мира сокращалось для простоты общения либо в Петрушку, либо в того самого Педриллу. Но недоразумение это привело к тому, что поначалу улыбки и рукопожатия Педриллы Виктория отнесла на счет дружелюбия сексуальных меньшинств, а когда обнаружились его отнюдь не платонические намерения, вышел скандал с выяснялками. И с того времени Педрилло откровенно Вике гадил, вот как в то утро: прошелся по её ногам, Вика охнет, ахнет, взвизгнет, подпрыгнет – императрица на неё обратит свой гневный взор и начнется…

В то утро каблук Педриллы больно надавил на пальцы, но Виктория не ойкнула, только губу от боли закусила: уже научилась быть готовой ко всему, как в компьютерной стрелялке. «Ты у меня асфальт жрать будешь и гудроном запивать», – мысленно пообещала она Педрилле. Педрилла ей тоже что-то подумал, о чем Вика по его взгляду легко поняла, хотя итальянского не знала и мыслей не читала.

Когда Государыня отправилась заниматься делами – проконтролировать, насколько всё готово к поездке – Виктория, стараясь не наступать на больную ногу, поплелась к принцессе, пожаловаться на Педриллу и узнать, в каком наряде та поедет на увеселительную загородную прогулку. Но в покоях принцессы царило траурное настроение: Анну Леопольдовну императрица с собой не брала. Принцесса неделю собиралась, готовилась, но в последний момент Анна Иоанновна испугалась: мало ли что может случиться в дороге, а срок уже немалый, и потому решила оставить беременную племянницу во дворце. Виктория предположить не могла, что такого должно случиться по пути, когда кареты царствующих особ сопровождали конные гвардейцы в количестве, способном защитить не от дорожно-транспортных происшествий, а от неприятельской армии. Юлиана Менгден даже разрыдалась, когда узнала, что их «не берут гуляться». Шмыгая покрасневшим носиком, она жалобно тараторила о том, как ужасна доля принцессы, как невозможна тирания, как тяжела власть, подавляющая все желания, все порывы… Фрейлина очень рассчитывала лишний раз оказаться рядом с князем Салтыковым на расстеленных у берега коврах, и вдруг – такой облом. Несмотря на пророчество провидицы Чучухиной о невозможности этого союза, Юлиана всё на что-то надеялась. Виктория искренно посочувствовала подругам, что так невовремя пролетела мимо них птица обломинго, и захромала к себе.

К дверям её чуланчика алой шёлковой ленточкой была привязана ромашка – это означало, что Мальцев оставил ей привет. Настроение стало улучшаться: с Педриллой она разберется – сорвет ему субботнее выступление. Зе батл, так зе батл! Всем известно, что Педрилла готовится представлять свои дурацкие сценки, а как начнет актерствовать, Виктория посмотрит за окно и продекламирует: «У лукоморья дуб зелёный; Златая цепь на дубе том…» (жаль плохо помнит, а ведь учила!) Все восхитятся, начнут просить списать слова, а Педрилла со своим представлением в пролете окажется… Так что всё у Виктории нормально, жаль только, что Анна Леопольдовна с Юлией Магнусовной на прогулку не поедут: весело было бы потом вместе обсуждать всё и всех. Принцесса с фрейлиной были остры на язычок, любили посмеяться и как-то очень быстро сдружились с Викторией. Анна Леопольдовна, несмотря на свой высокий сан, держалась просто и ласково, а вот Юлия Магнусовна фон Менгден считала себя самой умной на свете, но Виктория ей этот недостаток прощала: «молод ещё, говна не клевал», – сказали старые воробьи».

Вообще, следует заметить, что состояние духа у Виктории Чучухиной за последнее время заметно улучшалось: выйдя из шокового состояния от полета во времени, Вика наконец смогла не думать со страхом о том, правильно ли она ходит, приседает в поклоне, держит кофейную чашечку – она начала просто жить, и оказалось, что даже во дворце Анны Иоанновны можно получать удовольствие от жизни, если перестать ежесекундно вздыхать о безвозвратно утраченной учетной записи в Инстаграм и мобильнике. «Хочешь быть счастливым человеком – не ройся в своей памяти» – этот совет, почерпнутый, разумеется, из социальных сетей, Вика сделала своим главным девизом.

И, стараясь не думать об отдавленном пальце, Виктория радостно посмотрела на ближайшую перспективу – интересно же побывать на настоящем дворцовом корпоративе, пусть и в группе сопровождения понаблюдать, какой пикник устроит царица. Когда прибыли на место, Виктория обалдела от размаха мероприятия: на берегу Невы были разбиты шатры, берег застелен коврами, повсюду музыканты, плясуны, хор… Ничего себе «посидим на травке»! Играла музыка, звучал смех, поизносились здравицы. Рядом с императрицей сидел герцог Курляндский, Лифляндский и Семигальский Бирон, а за ним ещё десяток нарядных господ.

Виктория пристроилась с краю – может, про неё сегодня никто не вспомнит – и стала наблюдать, как князь Салтыков, подняв кубок, начал говорить о величии самодержицы, но запутался в мыслях, как в соплях, покраснел, растерялся и неловко замолчал. Вика пожалела, что Юлии Менгден не довелось наблюдать этого придурка на воле, может, любовные переживания хоть на часок поутихли бы. Впрочем, Вика решила фрейлине принцессы подробно, в деталях, завтра всё пересказать.

В разгар веселья императрица поднялась, приосанилась, собираясь сказать нечто значительное, но ничего не произнесла, поскольку увидела приближающейся по Неве кораблик. Это прибыла на гулянье Елизавета Петровна со свитой.

С парусника сбросили сходни и на берег высыпала нарядная компания. Анна Иоанновна просияла и, раскинув руки, пошла навстречу цесаревне. Вопросы чистоты царской крови часто обсуждались за вечерним чаем в кружке близких царице особ, и Анна Иоанновна, дочь прирожденного, как она говорила, русского царя и русской царицы из знатного рода, настоящая московская царевна, дочь брата Петра царевича Ивана, презирала Елизавету Петровну, дочку «лифляндской портомои», до глубины души. Но это вечерами, среди своих, а принародно на гулянье императрица усадила цесаревну рядом с собой и начала оживленно расспрашивать о том, как та добралась и что в дороге видела. Если бы Виктория не слышала, как много раз с пренебрежением говорила «природная» царица Анна Иоанновна о бастарде Елизавете Петровне, дочери прачки Марты, то решила бы, что дороже двоюродной сестрицы Лисавет нет человека у императрицы.

Но разговор царственных особ не занимал Викторию, она безотрывно смотрела на свиту цесаревны: за спиной Елизаветы Петровны, красиво подбоченясь, стоял князь Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран. Вспомнилось Вике Чучухиной, как кралась она по его тёмному дому, лезла вместе с Платоном Дмитриевичем из окна… А может, не надо было бежать тогда? «О боже, какой мужчина!» Виктория неприлично уставилась на Слеповрана: глаз отводить не хотелось – реально классный. Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран почувствовал на себе безотрывный взгляд, медленно повернул голову, и Виктория поняла выражение «прожечь глазами». Ну, зачем, спрашивается, нужно было Виктории так разглядывать красавца князя? Стояла бы, потупясь, никто бы и внимания на неё не обратил, так нет же – выставилась! Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран узнал Викторию сразу, и в голове его замелькали возможные варианты развития интриги, в которую была тотчас же включена эта пособница Платона Дмитриевича Паврищева. Роман Матвеевич мгновенно оценил обстановку. То, что Паврищев играет двойную игру, он и без этого знал, а присутствие этой длинноногой (Викины ноги с расцарапанными коленками так и встали перед глазами) в царской свите лишь укрепило его в этом мнении. Понятно, что эта, как-то диковинно её звали, наушничает Паврищеву, а вот какие изветы наушничает, надобно узнать… Виктория Чучухина даже не догадывалась, в какой водоворот событий она угодила, но от тяжелого взгляда красавца Слеповрана помутнело на душе и снова больно заныл отдавленный Педриллой палец.

Тем временем веселье шло полным ходом, плясуны исполняли какой-то хитрый танец, старательно исполняли, но непрофессионально – Виктория, учась в школе, ходила в хореографическую студию и не могла не отметить, что композиция составлена плохо, похоже, что и не отрепетирована толком. А Соболевский-Слеповран уже успел что-то прошептать цесаревне Елизавете Петровне, и та, указывая на Вику, расспрашивала Анну Иоанновну. Императрица поманила Викторию Чучухину к себе.

– Расскажи-ка нашей любезной сестрице, что вечор мне сказывала, – распорядилась государыня.

Виктория сказывала сериал «Доктор Хаус», второй сезон. Но – любой каприз – могу всё ещё раз сначала. Елизавета Петровна слушать Викторию не пожелала, а перебив её на первой же фразе, поинтересовалась:

– Ты, говорят, в беспамятстве ко двору попала. Что было – не помнишь, а чего знать не можешь – видения тебя посещают. Вот ответь мне: пятого дня у меня исчезло обручье с самоцветными камнями, завещанное мне матушкой моей, батюшкой императором Петром Великим ей подаренное. Камни заговоренные, покамест на тебе – ничего дурного не случится. Государыня сейчас только интересовалась, где, мол, украшение то. А я и не знаю. Все углы обыскали, да и людей тоже, а пропало обручье, словно не было. Вот кто теперь её носит, ну-тка, расскажи.

Елизавета Петровна говорила мягко, красиво поводя удивительного разреза глазами. Виктория не столько слушала, сколько рассматривала золотые цепочки, лежащие на роскошном – Анна Семенович с Анфисой Чеховой вдвоем не пересоперничали бы – бюсте. А кожа-то у Елизаветы Петровны белоснежная и будто светится, никакими хайлайтерами такого эффекта не достичь, может, правду говорят, что царевна каждый день молочные ванны принимает…

– Ну, так, где обручье с запястья моего, можешь указать, когда впрямь даром владеешь? – отвлекла Викторию от созерцания своей сияющей красоты цесаревна.

«Пятого дня… Все углы обыскали…» Человек перочинным ножом ковыряющий землю под деревом, смех, доносящийся с палубы, плеск волн… Пазлы сложились.

– На берегу, напротив Адмиралтейства растет сосна. Вот под неё и закопали. Не знаю, может, уже и забрали браслет Ваш, но прятали именно там.

– Занятно, – ухмыльнулась царевна. – Сейчас же распоряжусь проверить, что там, под сосной.

Виктория ругала себя: опять втянулась в какие-то мутные предсказания. Понятно, что под сосной ничего не найдут, Педрилло по этому поводу устроит целое представление, да и остальной придворный серпентарий оживится. Виктория всем шутам и шутихам поперек дороги встала, но настолько Вика не вписывалась ни в какие принятые во дворце правила, что предугадать её шаг и подставить подножку никому из придворных шутов никак не удавалось.

А развлечения на берегу не прекращались. Начался концерт с песнопениями. Судя по реакции зрителей, исполнялось что-то из горячей десятки. «Течет речка по песочку», – голосил бэк-вокал в разноцветных сарафанах, а толстая баба в красном платке, закатив глаза, выводила высоким голосом что-то о том, как некуда приклонить головушку…

Вечерело, веселье понемногу стало угасать, прислуга собирала посуду после последней перемены блюд. И тут на берег выскочил вороной конь. Всадник, спешившись, подбежал к царевне Елизавете, что-то быстро зашептал и передал сверток. Оживилась компания у царского шатра, и до Вики донеслись удивленные восклицания. Минуты не прошло, как вновь стояла Виктория перед роскошной царевной Елизаветой и с удивлением рассматривала украшенный разноцветными камешками браслет.

– И впрямь сыскалось, где ты указала. Теперь дальше сказывай: кто его там спрятал.

Ну, что тут скажешь? Участники «Битвы экстрасенсов» нервно курят не в силах пересоперничать – Вика была потрясена находкой более всех собравшихся.

– Фамилии не назову, а описать могу. Высокий мужчина, спрыгнувший с Вашего ботика со славами «За Вас себя не пощажу» или что-то вроде того.

Присутствующие ахнули.

– Никитка Дмитреев, – выдохнула царевна.

– Она у меня и не то может, – довольно произнесла Анна Иоанновна, хотя успехов в поиске пропавших вещей никогда прежде Виктория не демонстрировала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.