Другая сторона стены

По течению

Мы там бывали – нам с тобой

знакома та страна:

дитя, чей локон золотой,

дитя, чья прядь темна.

Тропа ль раздумий нас вела

от очага в метель,

иль в летний сумеречный час,

когда последний отблеск гас,

и стлали нам постель, –

но повстречаться довелось

нам на дорогах Сна:

темна волна твоих волос,

мои – светлее льна.

Дж.Р.Р. Толкин «Приют Утраченной Игры»*

Посвящается моей семье,

а также

кафедре дореволюционной отечественной истории и документоведения (1976 – 2020 гг.) исторического факультета ОмГУ им. Ф.М. Достоевского.

Felix, qui potuit rerum cognoscere causas. Vergilius

(Счастлив тот, кто смог познать причины вещей. Вергилий)

Россия. Сибирь.1998 год.

Короткий и резкий свист взрезал воздух прямо над моим ухом. Ведь всё еще можно исправить?

Я бежала по некогда ровному, как ладонь, полю, теперь развороченному дымящимися ямами, перепрыгивала через них и устремлялась дальше. Ведь если успеть вовремя, то можно его предупредить?

Яркое солнце сияло в безоблачной выси – я зачем-то подняла на него взгляд и на несколько секунд ослепла. А потом угодила ногой в одну из тех самых дымящихся ям. Сколько секунд я потеряла? Могла ли я успеть?

Свист раздался снова, – но уже вдали, понизу, за широкой проселицей, уходящей в зеленый косогор. Голубая, чистая даль содрогнулась от крика.

Кто-то резко схватил меня за плечо, и безоблачное небо начало исчезать, сворачиваться и превращаться в густую тьму, рассеивавшуюся маленьким желтым огоньком.

– Полина… Ты снова закричала, и я…

Я отерла ладонью холодное заплаканное и вспотевшее лицо и приподнялась в кровати. Надо мной нависла моя подруга и соседка по комнате Ира – всклокоченные со сна светлые волосы, испуганные голубые глаза.

– Это сигарета? – тупо уставившись на нее, спросила я, указывая на маленький огонек, освещавший нашу комнату. Перед глазами расплывалось всё, кроме Ириного лица. Подруга заморгала, повернулась к огоньку, потом снова ко мне и прошептала:

– Да нет, свеча. Свет же вырубился из-за ливня. Тебе не нужно воды?

Я замотала головой и снова откинулась на подушку. Ира встала, заходила по комнате и через несколько секунд и правда зажгла сигарету. Вообще-то, курить в общежитии не разрешалось, но сейчас все спали, и вероятность того, что Иру кто-то увидит, была крайне мала.

Она встала у приоткрытого окна, за которым уже второй день шумел дождь – правда, на несколько часов слегка успокоившийся – облокотилась на широкий подоконник и закурила. А потом спросила, не поворачивая головы:

– И что будем делать? Я не буду говорить, что понимаю, каково тебе, потому что мне и правда не понять. Тебе тяжело, но… вы ведь были друзьями. По крайней мере, официально.

– Но я любила его. Или была влюблена, – глухо отозвалась я, повернувшись к стене, хотя Ира и без того не могла видеть моего лица. – И я даже не знаю, что именно с ним случилось.

– Поля, все знают, что с ним случилось. – Ира заговорила резко, должно быть, чтобы отрезвить меня. – Он был военным, это были учения, и это была случайность. Это ужасно, но так бывает, поэтому не ищи здесь тайн. Так ты его только держишь здесь и не даешь ему покоя. Ну… так моя бабушка говорит. Думаю, и твоя бы так сказала. Они прятали иконы за фантиками от конфет и тайком крестили детей. Явно они все знают лучше нас. Помолись за него и постарайся отпустить.

– Я не знаю ни одной молитвы, кроме «Отче наш», и то с ошибками, – пробормотала я, повернувшись к ней.

– Я тоже, – Ира с шумом выдохнула в ночной воздух струю голубовато-сизого дыма. – Но, думаю, Бог – Он же все-таки есть? – нас простит. По крайней мере, священники так говорят… они говорят, что Он прощает всех, кто осознает свои грехи и стремится прийти к вере и все такое. И даже тех, кто курит. – Ты представляешь, сам Бог прощает курение, а коменда в общаге – нет, – она тихо засмеялась, потушила сигарету и повернулась ко мне.

– Я только знаю, что Он есть, – тихо сказала я, закрывая глаза.

– Вот и отпусти его к Нему. Уже два года прошло. Пора бы.

***

Дороги размыло.

Дожди шли уже почти неделю – они начались в начале июля. Моя бабушка, которая всю свою жизнь прожила в маленькой сибирской деревне, говорила: это значит, что теперь они будут идти сорок дней.

Пелена дождя скрыла от моих любопытных глаз другую часть города, которая в обычное время хорошо просматривалась из окна общажной кухни площадью в 10 квадратов. По СанПину десятилетней давности на пять человек в кухне должно было быть не меньше одной конфорки газовой плиты. Однако нас было гораздо больше, но кого это волновало? Никто же не думал о том, что в этой самой кухне по иронии судьбы будут сидеть студенты архитектурного отделения, которые знают эти СанПины наизусть.

Я стояла у окна, по которому струились капли дождя, и вглядывалась в расплывшуюся улицу. В кухне было непривычно тихо – сессия закончилась в понедельник, аккурат перед начавшимся так не вовремя ливнем, и те студенты, у которых не было летней практики, разъехались по домам. На нашем этаже оставалось десять человек – трое из них сейчас сидели в унылой кухне, на стенах которой красовался побитый серо-голубой плиточный фартук, а на полу – облупившаяся светло-коричневая краска.

– Холодно что-то стало, – прорезав долгую тишину, вдруг сказала Ира. Она встала и, подойдя к маленькому зеркалу, висевшему на стене, поправила светлые волосы и в очередной раз посмотрела, идут ли ей купленные сегодня голубые (конечно, в тон глазам) перламутровые тени. Я не хотела ее разочаровывать комментариями о том, что такими сейчас красятся все кому не лень, к тому же, тени Ире и правда бессовестно шли, и я молчала. Со свойственной ей щепетильностью и тягой к планированию всего и всегда, Ира не могла себе позволить приобрести то, от чего не было бы толка.

– Когда уже поедем-то? – вздохнул Дима, стоя у плиты и помешивая дымящееся варево. Я зачем-то мысленно представила, что будет, если нарядить его в костюм ведьмы: черную остроконечную шляпу, плащ и все остальное. Внешность его, в общем-то, была подходящей: высокий, худощавый, со слегка взъерошенными темными волосами, кареглазый и длинноносый. Пару лет назад в кино показывали какой-то американский фильм про Хэллоуин – там ведьмы одевались примерно так и, кажется, был не то какой-то колдун, не то зомби, похожий на Диму. Он со своей огромной кастрюлей, стоящей на плите и дымящейся, как ведьмин котел, действительно навевал только такие мысли. Правда, без его кастрюль и сковородок, а вернее, без их содержимого, мы с Ирой давно бы уже умерли голодной смертью, поэтому про ведьму я говорить не стала.

Дима приехал к нам учиться из Тюмени. Его дед еще в пятидесятые был главным архитектором одного из крупных городов Сибири, бабушка конструктором, а мать и отец – мостовиками. Дима был у них единственным и любимым внуком и сыном, представители обоих старших поколений были личностями сильными, так что выбор жизненного пути они сделали за него. Единственное, что ему удалось отстоять, чтобы сохранить хоть какую-то видимость свободного выбора – это право жить в общежитии, а не в съемной квартире. Его семья была очень обеспеченной, и поэтому Диму буквально забрасывали деньгами, лишь бы учился и позабыл о своей, как считали родственники, глупой для парня мечте стать поваром. Поэтому Дима всей душой ненавидел архитектуру, выл и страдал на сессиях, как еретик на аутодафе, но неизменно переходил с курса на курс – мы с Ирой очень хотели есть, поэтому, как наши древние первобытные предки, учредили натуральный обмен. Так у Димки появлялись макеты и чертежи, а в наших желудках – еда. Деньги, которые присылали нам наши родители, имели свойство быстро заканчиваться, со стипендии мы периодически слетали, если получали хотя бы одну тройку, а работать не успевали, потому что почти круглосуточно учились. Мы могли бы, конечно, чуть ослабить хватку, но тогда бы просто не смогли вывозить учебу.

– Думаю, что если дождь не закончится… – начала Ира, а я продолжила:

– А он не закончится.

– Если не закончится, нас всё равно увезут. Ну, будет же какой-нибудь день, когда он станет лить тише.

– Тринадцатого и увезут, – откликнулась я, листая тетрадь по истории градостроительства. На полях были следы нашей с Ирой переписки: фразы вроде «Хочу есть» и «Когда звонок?» и мои пометки к реферату об истории застройки Тобольска, в котором я никогда не была.

– Замечательно! Хорошее число! Как по нотам! – воскликнул Дима. А вы вообще уверены, что это обязательно?

Мы одновременно повернулись и уставились на друга в недоумении.

– В смысле? – спросила Ира.

– В прямом. Мы же уже проходили какую-то практику во время учебного года. Разве обязательно теперь ехать в это… как его там?

– Поречье, – ответила я, – конечно, обязательно. Ты будто не слышал, что на кафедре сказали. Это входит в учебный план. Не пройдешь практику – не перейдешь на следующий курс.

– На кафедре мне и без того сказали, что если я не сдам конструкции осенью, то вылечу, – Димка стукнул половником о кастрюлю. Брызги морковного цвета разлетелись – часть из них заляпала серо-голубую плитку кухни, часть – Димкин фартук.

– Вот черт! – выругался он, – короче говоря, мне надо садиться за конструкции уже сейчас, чтобы до сентября хоть что-нибудь понять. А тут еще эта практика, да еще и с археологами. Что там надо археологам? Они-то нам как помогут? А мы там что можем сделать? И как мы туда уедем, если везде сплошная грязь и выбраться из города невозможно?

– Еще один вопрос, и я не буду принимать участия в твоем спасении от провала на конструкциях. Как можно было, защищая курсовую, ляпнуть про «перекрытие в виде оболочки»? – возмутилась я.

– Ну, Самохвалов хотя бы посмеялся от души, – Ира хихикнула и подошла к кастрюле, чтобы посмотреть, что у Димы получилось.

– От души? Она у него хоть есть? – чуть ли не закричал Дима.

В коридоре послышались шаги – шаркающие и медленные. Так ходила только Клара Ивановна – наша комендантка. Человек настроения во всей своей красе, высокая, в вечной темно-вишневой шали, должно быть, уже поеденной молью, с пучком на голове и абсолютно неподвижными ледяными глазами. Словом, классика жанра.

– Коменда идет! – прошипела Ира и в два прыжка очутилась за столом. Иру коменда однажды поймала с сигаретой, и с тех пор их взаимная неприязнь ни для кого не была тайной. Димку Клара Ивановна, однако, любила, а меня вовсе как будто не замечала.

– Димочка, вы сдали белье? – увидев, что он с нами, Клара Ивановна решила не быть мегерой и превратилась в нежнейшую из бабушек. Казалось, она сейчас достанет из-за пазухи тарелку пирожков и кастрюлю борща (и вовсе не для того, чтобы выяснить, ее или Димин борщ вкуснее), а после пригласит вместе с собой посмотреть новую серию «Рокового наследства».

– Нет, Клара Ивановна, – Дима захлопал ресницами и улыбнулся, – мы только завтра утром уезжаем. Надо же на чем-то спать.

– Ну да, ну да, – коменда кинула на нас с Ирой косой взгляд, вздохнула и вышла.

– Я там, кстати, матрас сигаретой прожгла, – не мигая, сказала Ира, – вот будет весело.

***

Утром тринадцатого июля ровно в шесть часов мы были на речном вокзале. Дождь слегка утих, в сравнении с предыдущими днями его, можно сказать, почти не было, но мы все-таки надели дождевики. Дима благородно тащил на себе наши сумки с вещами. На вокзале в ожидании ракеты, которая должна была отвезти нас в Поречье, стояло еще человек двенадцать – мы знали, что помимо нас троих, которым при распределении досталась практика в далеком северном поселке, основанном в начале семнадцатого века, туда же должны отправиться несколько студентов-археологов и этнографов. Чем конкретно мы должны были там заниматься, никто пока не знал.

Мы стояли под навесом на пристани, в ожидании, пока нас впустят на ракету. Со стороны двухэтажного здания речного вокзала (бетон, фермы, монолит) вдруг донеслась веселая музыка, заиграл хит последних месяцев:

«Я люблю тебя, Дима, что мне так необходимо,

Ты возьми меня в полет, мой единственный пилот».

Дима сморщился, а Ира захихикала. Она не видела, что у нее потекла от дождя тушь, и я думала, как вмешаться в ее веселье и сказать, что это случилось. Дима продолжал изображать из себя человека с тонким музыкальным вкусом, будто мы забыли, как именно он самозабвенно танцевал под эту песню на дискотеке, посвященной двадцать третьему февраля.

– А у кого-нибудь, кстати, есть морская болезнь? – вдруг спросила Ира. Мы с Димой переглянулись.

– Я здесь моря-то не вижу, – ответила я, – но вообще, когда я в детстве ездила в Анапу, во время шторма меня укачивало в море.

– Тогда готовься, – вздохнул Дима, – эта ракета будет минимум часов пять-шесть плыть.

– Да ракета ходит, – отозвалась я. Мой дед служил на Тихоокеанском флоте, и от него я слышала это постоянно, – а плавает – сам знаешь что.

– После завала конструкций я именно этой субстанцией и являюсь, – Дима еще раз вздохнул и посмотрел куда-то вдаль. Ира попыталась сдержать смех, но было похоже, будто она задыхается.

– О, вон и наш транспорт! – все так же почти безразлично промолвил Дима, показывая на судно, приближавшееся к пристани. То ли спросонья, то ли из-за бесконечной пелены дождя сначала мне показалось, будто к нам мчится дореволюционный колесный пароход из какого-то бунинского рассказа. Я понадеялась на то, что скорость у ракеты будет соответствующая ее названию, и что морская болезнь никого из нас по дороге не свалит с ног. Горстка студентов, которые держались как-то в стороне от нас – видимо, боясь наших вечно голодных и уставших красных глаз с огромными мешками под ними – начали о чем-то болтать. Как только ракета остановилась у пристани, они вдруг оживились не хуже цыганского табора, прибывшего на новый стан, подхватили свои вещи и ринулись на борт. Мы зашли последними.

Димка элегантным движением подхватил наши сумки, закинул их на плечи и, пробивая нам дорогу, пошел вперед. Мы с Ирой переглянулись, беззвучно засмеялись и через пару секунд были на борту ракеты.

– Земля, прощай! В добрый путь! – закричал Димка и замахал рукой панораме города. Вид действительно открывался красивый и необычный, учитывая, что я впервые в жизни смотрела на него с этого ракурса.

– Ну, ты еще платочек надуши и маши им, царевна Забава, – захохотала Ира. – «Я выйду замуж только за того, кто построит Летучий корабль!»

– Я женюсь только на той, которая сдаст за меня конструкции! – торжественно парировал Дима.

Внезапно мы притихли, увидев на борту уже знакомую нам фигуру – высокий и грузный седовласый старик в клетчатой рубашке и полосатой кофте (сочетание грозило вызвать у меня отслойку сетчатки глаз) был нашим преподавателем по геодезии Копановым. Три года назад мы проходили с ним летнюю практику, и все, что осталось от нее в моей памяти – это бесконечные мошки, комары, жара и металлическая крышка от нивелира, которую украл какой-то бездомный, живший за забором у полигона. Хотя, конечно, я лукавлю – еще мне запомнилось, что все измеряли и высчитывали мы с Ирой, в то время как Дима истуканом стоял с рейкой в руках. Я помнила, что однажды, перебираясь через трубы теплотрассы, мы наткнулись на лежащую на утеплителе дохлую крысу, и что геодезист, чтобы не стоять с нами на жаре, иногда убегал в свою каморку есть вареную картошку. И надо сказать, я его не осуждала. Еще нам, тогдашним первокурсникам, сочувственно махали из окон общаги те, кто уже давным-давно прошел геодезию. Какие-то парни притащили к окну магнитофон и включили нам старый американский рок – очевидно, чтобы было веселее работать.

– Это же вы – архитекторы? – хитро улыбаясь, спросил Копанов. Мы все втроем быстро закивали.

– Здравствуйте, Виктор Сергеевич, – выдавила из себя Ира.

Путешествие начиналось.

***

С самого начала нашей поездки стало понятно, кто из нас проведет все четыре часа на корме, перевесившись через борт ракеты. Ира толком так и не увидела, насколько прекрасной была панорама города и окрестностей, маленьких деревень и больших сел. На самом деле, до того, как мы ступили на палубу, я думала, что хуже всех будет мне или Диме, но никак не ей. Ира, которая продумывала всё наперед, казалось, должна была предусмотреть и то, что ее может укачать. Утешало лишь то, что дождь притих настолько, что Ира не промокала, стоя на палубе – в каюте она находиться совсем не могла – и мы с Димой могли ошиваться где-то неподалеку. Не знаю, правда, чем мы могли ее поддержать, но тогда нам казалось, что наши невыспавшиеся лица хоть немного развеют общую неопределенность и тоску. До Поречья по течению ехать было шесть часов, против течения – чуть больше семи. Сейчас мы шли по течению, оно казалось невероятно быстрым, но на самом деле, конечно, к поселку мы приближались гораздо медленнее, чем если бы ехали автобусом или автомобилем.

Я зевала – немыслимо хотелось спать, и при этом не оставляло неудобное ощущение, которое всегда преследовало меня, когда я отправлялась в какое-то неизведанное место, где мне никто не был знаком. Ощущение неудобства, нежелания привыкать к чему-то чужому, хотя я и знала, что мне нужно не так много времени, чтобы привыкнуть. И все же чувствовалась какая-то тоска, и ощущение было такое, будто уже нагрянула осень, на улицах пустынно, по утрам над городом держатся туманы, а после обеда можно выйти из корпуса университета и пойти в библиотеку.

Мне нравилась эта атмосфера – я вообще любила осень с ее этой молчаливой загадочностью и уютной пустотой улиц. Казалось, что попадаешь в другой – ирреальный мир, который создал сам – из песен, снов, паутины и желтых листьев.

Но стояло лето, и было понятно, что когда-нибудь дождь обязательно закончится, наступит жара и можно будет пойти гулять в парк или на реку.

Пока же по этой самой реке нас везла ракета. Вернуться мы должны были через три недели.

***

Всю дорогу до Поречья я сталась как можно больше находиться у борта – смотрела на гладь серой реки, которую взрезала летящая по течению ракета, ощущала на коже брызги воды и легкие дождевые капли, дышала воздухом. В паре метров от меня Дима подбадривал Иру, рассказывая ей какие-то истории своего деда о том, как в теперь уже далекие пятидесятые годы он ездил в Симферополь на открытие здания нового железнодорожного вокзала и встречался там с архитектором, по проекту которого строили этот вокзал. Я никогда не была в Крыму, и поэтому мне тоже было интересно послушать. Дима махал руками, рассказывая, правда, не о стиле и особенностях постройки вокзала, а о циферблате часов вокзальной башни.

– Так построено-то здание из чего? – Ира задавала этот вопрос уже несколько раз, но Дима отмахивался.

– Да погоди ты! Я всё равно не помню. Белый какой-то камень. Так вот, а на циферблате угадай, что изображено?

– Ни за что не угадаю, – Ира подняла бровь.

– Во-первых, циферблатов четыре. Во-вторых, напротив цифр изображены…

– Ну не томи, кто? Генсеки? – с серьезным лицом спросила Ира.

– Да нет, – Дима почесал в затылке, – задумка интересная, но их бы не хватило на все цифры.

Ира засмеялась, держась за грудную клетку – видимо, боялась, что желудок и вестибулярный аппарат снова начнут революцию.

– А сколько, кстати, их было? Хотя, ладно, сейчас-то уже какая разница, – со смехом сказала она, – Так и что там изображено, на твоей этой башне с часами?

– А напротив каждой цифры там знаки зодиака! – торжественно выпалил Дима. – Но и это еще не все. Поля, вот ты, – обратился он ко мне, – сможешь назвать знаки зодиака по порядку?

Я вспомнила, что у моей мамы где-то дома была книжка под манящим названием «Астрология с улыбкой». На обложке была нарисована женщина в широкополой шляпе, с пышными золотыми волосами, которая рукой, одетой в перчатку, держала около рта маску льва. Выглядело это все немного странно, но именно эта книжка познакомила меня, да и маму тоже с модным ныне гороскопом. Еще мама выписывала журнал «Наука и религия», откуда мы вместе с ней еще до развала Союза черпали разные интересные сведения, в том числе, и о мировых религиях, стараясь не обращать внимания на критику церкви с позиции научного атеизма, и о всякого рода эзотерике. Я вдруг почему-то именно в этот момент вспомнила историю кыштымского Алёшеньки, загадку великой княжны Анастасии и тунгусский метеорит.

– Ну смогу. А зачем? – коротко откликнулась я. Димкина активность, просыпавшаяся в те минуты, когда это было не совсем к месту, успела меня утомить. Впрочем, Ире уже, кажется, стало полегче – и то дело.

– Вот ты можешь. А там знаки расположены не по прядку – почти все. И еще Девы, Весов и Тельца там вообще нет – вместо них Змееносец, Гончие Псы и Лебедь.

– Чего? – мы с Ирой возмутились одновременно и обозначили свое возмущение одним и тем же словом. Это означало, что мы либо встретимся через год на этом же месте, либо точно проживем еще как минимум семь лет.

– Но это же не зодиакальные созвездия, – Иркина бровь снова взлетела вверх, – какой в этом смысл?

– Прикол какой-то, наверное, – Дима пожал плечами, – но рассказываю, как есть. Сам-то я там тоже не был, как и вы – мы с родителями всё то в Геленджик, то в Анапу мотались. Интересно, какая в Крыму питьевая вода? Меня в Анапе всё время мутило.

Ира поморщилась и собиралась уже было что-то сказать, как вдруг на палубе показался какой-то парень – видимо, он был одним из тех археологов или этнографов, которые ехали с нами. Познакомиться с ними мы не успели – они вместе со своим преподавателем уселись обсуждать какие-то одним им известные «карточки» и «отвалы», а мы почти сразу вышли на палубу, чтобы привести в чувство Иру.

– Вы архитекторы? – спросил парень. Я заставила себя оторваться от серой глади воды и живописных берегов, чтобы посмотреть на того, кто нарушил нашу добровольную архитектурную изоляцию. Он был высоким, с чуть длинноватыми черными волосами, завязанными в короткий хвост на затылке сверху. Сероглазый парень, с очень красивым, как я про себя отметила, профилем, представился Павлом.

– Полина, – отозвалась я. Новый знакомый наклонил голову и улыбнулся:

– Тезка?

– Ну, строго говоря, не совсем…Это… – начала я, но была прервана внезапно оживившейся подругой.

– Меня зовут Ира, а это Дима, – Иркин голос теперь казался намного более бодрым. Возможно, она пришла в себя, увидев симпатичного парня – я знала, что подруга не могла себе позволить выглядеть не лучшим образом при представителях противоположного пола, даже если они никак ее не привлекали.

– Это уровень, которого надо придерживаться, – как-то заявила она мне с видом знатока, подняв в воздух указательный палец. – Нужно блюсти марку.

Что именно Ира вкладывала в это таинственное заявление, я так и не выяснила, однако, кокетничать она могла умело, хоть действовало это и не на всех. Очевидно, на Павла тоже – он выглядел уставшим, – должно быть, как и я, жутко хотел спать.

– Ребята, наша преподавательница просила узнать: вам здесь не холодно? Ваш геодезист сидит в закрытой палубе и пьет чай, все наши играют в «Коммерсанта», а до Поречья еще полтора часа. Не хотите присоединиться?

– Чёрт, если я на этот раз, играя в «Коммерсанта», пожалею шестьдесят тысяч и не куплю совхоз, считайте меня круглым дураком, – Дима подхватил свою куртку с лавки и встал.

– Я готов играть.

– А вы, Полина, от чего бы не отказались? – улыбнувшись, спросил меня Павел.

– Куплю себе кафе «Ивушка» и, как всегда, проиграю.

– Вы не похожи на человека, который так быстро сдается, – усмехнулся парень, – Что ж, пойдемте скорее! – воскликнул он, обращаясь ко всем, – не терпится увидеть, как Полина будет проигрывать свое кафе.

***

К десяти с половиной часам ракета пришвартовалась к пристани Поречья, я оглядела приземистое строение – деревянная резьба, двускатная крыша и подобие колонн.

– Похожа на Волгоградский дебаркадер пятидесятых годов, – сказал Дима, выгружая на шаткий деревянный мост наши вещи, – я в газете видел. А еще, прикиньте, там же, в Волгограде недавно плавучую церковь освятили.

– Удивительно, Дмитрий в кои-то веки заинтересовался архитектурой, – присвистнула Ира, – что день грядущий нам готовит?

– А пристань мне нравится, – отозвалась я.

– Не «Кавказ и Меркурий», конечно, – раздался позади знакомый голос – но тоже сойдет, – к нам приближался Павел, который нес в руках одну из моих сумок.

– Вот, Полина, ты, кажется, забыла.

– Огромное человеческое спасибо, – поблагодарила я, – там спрей от комаров и мои таблетки от аллергии.

– Надеюсь, здесь ее у тебя не будет. Разве только на пыль краеведческого музея? – отозвался Паша. Мы воззрились на него с удивлением.

– Вам что, не сказали, что часть из нас поселят в музее, разве нет?

Мы все втроем одновременно покачали головами – создавалось ощущение, что все вокруг, кроме нас, были уже давно в курсе насчет того, чем именно мы будем заниматься. Организация информирования никогда не была коньком деканата нашего факультета.

– Слушайте, а хотите со мной в музее жить? – Павел оживился, – я скажу нашим руководителям, и нам разрешат. Просто остальных поселят в школу и к местным бабулькам, плавали – знаем. Ребята наши – этнографы и археологи – это перваки, с ними будет наша преподавательница этнографии, потом еще скоро преподы по археологии подтянутся, а мы с вами постарше, да и я вам тут все покажу – не в первый раз здесь. В музее я уже жил в прошлые годы – там на самом-то деле очень неплохо.

Делать было нечего – все аргументы говорили в пользу музея: мы устали и ничего не понимали, хотелось какой-то определенности, да и Паша казался приятным парнем.

– Веди нас за собой, Сусанин, – с ноткой фатализма в голосе провозгласил Дима.

– А ты, я смотрю, разбираешься в истории? Я думал, вы только своей архитектурой занимаетесь, – сказал Павел.

– Сложно найти человека, который бы так ненавидел архитектуру, как Дима, – Ира хихикнула. – А ты историк или чистый этнограф?

– Чистые этнографы только в бане бывают, – Паша захохотал, – так наш археолог говорит, – Я историк, но люблю ездить в экспедиции. Мне кажется, что сибирская деревня – прекрасное место для размышлений.

– Я сама как раз из такой деревни, – сказала я, улыбнувшись, – И, наверное, ты прав. Знаешь, как круто размышлять о жизни, когда за тобой бежит по деревне стая гусей?

Паша усмехнулся:

– Было дело – один раз у бабушки в деревне пошел в магазин, а они откуда-то вывернули и погнались за мной. Вся жизнь пролетела перед глазами. За одну секунду стал философом. И, если честно, мне в ту минуту было даже все равно, что когда-то они спасли Рим.

Я рассмеялась, и мне почему-то показалось, что с той самой минуты между мной и Павлом установилось негласное взаимное доверие. Ира и Дима как-то слегка удивленно смотрели на нас – впрочем, наверное, за ними никогда не бежала стая гусей. По крайней мере, за Димой уж точно.

– Эй, ребята! – послышался позади знакомый голос. Мы обернулись – за нами, тяжело отдуваясь, шел геодезист.

– Вы это куда намылились? – с улыбкой спросил он.

– Виктор Сергеевич, а мы… – начала Ира, но было видно, что она не знает, что говорить дальше.

– Мы в школу, – пришел на помощь Паша, – там распределение по местам дислокации будет. Вы, как преподаватель, скорее всего, будете именно там жить.

Копанов уставился на Павла так, словно он был привидением, которое вдруг обрело форму и к тому же получило способность изъясняться. Вообще-то, Виктор Сергеевич никогда не отличался способностью запоминать студентов хоть какого-то отделения, кроме тех, которые на определенный момент были объектами его рабочей деятельности, поэтому даже тот факт, что он лицезрел Павла на крытой палубе вместе с остальными, не заставил его вспомнить о том, кто это вообще такой.

– А вы, молодой человек…? – спросил он.

– Я историк, приехал с Мариной Викторовной, – он кивнул в сторону группы своих студентов, которые столпились вокруг высокой черноволосой преподавательницы лет сорока, – вот, предлагаю вашим подопечным пожить в этнографическом музее, заодно, так сказать, ознакомиться с темой нашей экспедиции, не отходя от кассы. Надеюсь, вы не против того, что они будут жить там? – Павел расплылся в широкой добродушной улыбке. Растаявший геодезист согласился, что неплохо было бы поближе познакомить нас с историей поселка.

– Вежливость – лучшее оружие вора, – шепнул мне Павел, беря в руки мои сумки. – Ребята! – крикнул он Ире и Диме, немного отставшим от нас, – идемте от берега в гору! Сейчас нужно идти все время прямо, а потом повернуть у старого купеческого дома.

Глинистый берег серой реки здесь был обрывистым и крутым, к тому же, дождь за последние несколько дней размыл глину, сделав ее вязкой и скользкой, наступая, можно было в любой момент поскользнуться и упасть.

У берега виднелись чахлые кустарники, корни которых проглядывали прямо из глины невысоких обрывов. За кустарниками берег постепенно поднимался еще метра на три, и пока мы стояли в самом низу, нам не было видно ничего, кроме пары дымовых труб домов. Я огляделась и увидела, как два парня историка помогают подняться своей преподавательнице, остальные хватали сумки и девчонок и шли с ними вверх. Не успела я ничего понять, как Паша уже утащил наверх нашего геодезиста и тут же вернулся за мной, протягивая мне руку:

– Идем!

Позади Димка тянул вверх Иру вместе с ее сумками. Было видно, что ему не очень легко, но бросать ее он явно не собирался. Я кивнула Паше и, взяв его за руку, стала осторожно подниматься вверх.

***

Как и обещал Павел, мы свернули у большого старого купеческого дома. Двухэтажный, он казался еще довольно крепким, слегка не внушал доверия разве что, только второй этаж, который был полностью деревянным. Первый же, каменный, явно был очень прочным и, должно быть, собирался простоять без каких-то вмешательств еще как минимум лет двести.

– Это дом купца Леонтия Внукова, – сказал нам Паша, – хороший был мужик, по крайней мере, по воспоминаниям старожилов. Я вам о нем тоже подробнее расскажу и покажу кое-что – уже в музее, правда. Впрочем, он в этом году – не наш клиент.

И тут я поняла, о чем хочу его спросить. За всеми этими заботами со сборами и дорогой, Ириной морской болезнью и Копановым, внезапно свалившимся на нашу голову, я все никак не могла не то что поразмыслить, но и банально спросить хоть у кого-нибудь, чем мы будем заниматься в Поречье.

Паша на мой вопрос удивленно присвистнул и улыбнулся, перекинул одну из сумок на плечо и тут же сказал:

– Вот уж не пойму: для вас специально сохранили интригу или просто забыли рассказать? Давайте-ка доберемся до школы, высушимся, перекусим, а там всё расскажут в подробностях. Но чтобы не заставлять вас ждать, скажу, что мы сюда приехали на реставрацию старинного дома. Вроде как, должны прибыть еще специалисты, а именно архитекторы-реставраторы, но знаю точно, что когда договаривались о том, чтобы прислать сюда студентов-архитекторов, попросили прислать самых лучших. Вы, получается, у себя там самые крутые на факультете?

– Ага, особенно я, – Дима фыркнул.

– Вот я и удивился немного, когда Ира сказала, что ты архитектуру ненавидишь. А кем хотел стать?

– Поваром, – с тоской в голосе ответил Димка, – предки не дали – они у меня все двинуты на строительстве.

– А я – военным, – Паша грустно улыбнулся, – только мне мама не разрешила, потому что у меня отец был офицером и в Афгане погиб. Я вздрогнула и заморгала – резкий посвист из моего сна прорезал наступившую неловкую тишину, которую прервал сам же Павел:

– Так значит, самые крутые на факультете – это Ира и Поля, так? – спросил он, повернувшись к нам.

Ира кокетливо прыснула, и пока я пыталась сообразить, как лучше выстроить свой ответ, в разговор снова вмешался Димка:

– Ну да, они правда круче всех. Мы вот третий курс закончили – ну как закончили? Они да, а я теорию конструкций завалил – а девчонки и четвертому курсу уже помогали с макетами и расчетами. Я в этом ничего не соображаю. Наверное, поэтому их сюда решили позвать, а вот зачем я?

– Ты будешь нам готовить, – отрезала Ира, – сто процентов, летом столовая в школе не работает, особенно в такую погоду, значит, кто-то должен будет в любом случае оставаться на хозяйстве.

Димины глаза загорелись, но я, начав раздумывать над этой перспективой, поняла, что ничего хорошего она не несет. Дима, и без того ничего не соображающий в нашей специальности, мог таким образом окончить университет без банальных знаний. Так дело не пойдет. Поймав себя на мысли о том, что я довольно поздно решила взяться за его перевоспитание, я кивнула Паше:

– Ну, Сусанин, продолжай нас вести.

***

Через двадцать минут, все-таки порядочно испачкавшись глиной, грязью и травой, мы наконец добрались до школы.

Хотя было еще время обеда, из-за погоды, тяжело нависшего над школой пасмурного неба и бесконечного стука капель дождя по оконным стеклам, мне, сидевшей в одном из кабинетов старого двухэтажного здания, казалось, будто наступил вечер. Я представляла, как придется снова выйти на улицу, ступить в черную вязкую грязь и по ней добираться через школьный стадион до краеведческого музея. В какой-то момент мне уже было подумалось, что неплохо остаться ночевать в школе, но потом я вспомнила, что Паша обещал нам что-то интересное. Если более сложный путь приводил к какому-то весомому результату, я всегда выбирала его, и именно поэтому на вопрос геодезиста, где мы хотим поселиться, я первая, чтобы опередить Иру и Диму, выпалила, что в музее.

– Это наш Павел вас зазвал? – с хитрой улыбкой спросила его преподавательница Марина Викторовна, – будет вас пугать своими сказками про местную знаменитость.

– Ага, точно, – поддакнула ей одна из девочек-историков, русоволосая, с длинной косой. Когда мы играли в «Коммерсанта», он купила у меня кафе «Ивушка», но все равно в конце заработала меньше, чем я. Кажется, ее звали Олей. – Пашка вам про свою Черную Софью будет вещать – это уж к гадалке не ходи, ему надо о ней кому-нибудь рассказывать.

Я заметила, что Паша вздрогнул и, резко повернув голову, посмотрел Оле прямо в глаза, словно пытаясь прожечь в ней дыру, и мне, признаться, показалось, что он почти это сделал, но девушка вовремя затихла и отвернулась. Видимо, пытаясь отвлечь всех от странной заминки, Марина Викторовна сразу же переключилась на составление списка желающих жить в школе и музее.

– Хорошо, итак, в школе живут преподаватели, то есть я, Виктор Сергеевич, через пару дней к нам приедет Иван Александрович – наш археолог. Козлова, Чинкина, Степанова, Семенова, Куликов, Зайцев, Приходько и Астапов – живете в школе, я всех назвала?

Археологи и этнографы закивали, подтверждая верность списка, в кабинете – очевидно, во время учебного годам там проходили уроки биологии, о чем услужливо напоминали плакаты, изображавшие строение мха-сфагнума и цветков семейства лилейных – поднялся гул: разнобойные голоса студентов, шепчущихся друг с другом, не давали Марине Викторовне сосредоточиться над вторым списком.

– Так, ну и что же… – продолжила она, когда все понемногу затихли. Полина Николаева, Ира Никонова, Дима Лебедев и Паша Захарьин. Все верно? Виктор Сергеевич уже сказал мне, что вы – самые ответственные его студенты, и что он вас помнит еще с практики по геодезии.

Геодезист тем временем важно кивал головой с видом средневекового судьи-инквизитора, и мне почему-то показалось, что он думает вовсе не о том, какие мы хорошие студенты, а о том, что непременно задаст нам, если мы попадемся хоть на малейшей провинности. О том, что Дима всю практику проболтался с рейкой в руках, поскольку в геодезии понимал ровно столько, сколько та самая свинья в апельсинах, Копанов, в силу особенностей своего характера, уже и не помнил. Я взяла себе на заметку, что все-таки стоит поучиться у Димы актерскому мастерству – так умело скрывать свою ненависть к получаемой профессии еще надо уметь. Если его выгонят где-нибудь в районе подготовки к защите диплома, надо будет посоветовать ему попробовать себя не только в пищевой, но и в актерской сфере. Все-таки какой талант пропадает!

– Итак, может, теперь Виктор Сергеевич расскажет, что мы будем делать? Думаю, что архитекторы уже дали вам инструкции на первые два дня.

Геодезист грузно поднялся со своего места, все еще запыхавшийся, пошел в центр кабинета, по пути зачем-то отряхивая свою рубашку. Должно быть, она еще не высушилась должным образом.

– Итак, ребята, – сказал он, почему-то смотря именно на нас троих, – в этом году наш факультет совместно с археологами с исторического факультета начинает работы по реставрации усадьбы чиновника Кологривова, проживавшего на территории данного поселка.

– Он будто партийный доклад читает, – шепнул Дима Ире. Подруга закивала.

– Наверное, по молодости было дело. А может, и совсем недавно тоже.

– Завтра, я думаю, уже после обеда, когда вы как следует отдохнете, вам будет изложена наша цель и наш план действий, которые нам необходимо принять, – последнее слово он сказал с горбачевским ударением, что незамедлительно заметил вездесущий Дима.

– Ага, принять и углубить, – усмехнулся он на ухо Ире, – иначе у нас ничего не получится!

Ира попыталась подавить смешок – я искренне надеялась, что хохот не прорвется наружу и не подведет нас под монастырь в первый же день практики с геодезистом.

– Если же вы хотите знать, за чей счет весь этот банкет, то я вам скажу, – голос Виктора Сергеевича изменился и стал каким-то напряженным, – один из очень влиятельных в нашей области бизнесменов, который родился в Поречье, изъявил желание, так сказать, поучаствовать в украшении своей малой родины и восстановлении ее исторического облика. Вот, в общем-то, и все. А теперь, Марина Викторовна, как думаете, можно располагаться на отдых?

– Можно, – преподавательница кивнула, – ребята, здесь есть душ и раздевалки. Спать будете в спортивном зале, он разделен перегородкой. Пока, пожалуй, вымойтесь и переоденьтесь в сухую одежду, а потом пойдем в столовую на соседней улице и поедим. Вопрос с организацией вашего систематического питания будет окончательно решен завтра.

– Не вздумай проболтаться, что ты умеешь готовить, – шепнула я Диме, – иначе тебя поставят варить на всю эту ораву, а мы с Ирой опять будем всю практику делать все без тебя.

– Точно, Поля права, – с совершенно безумным взглядом зашептала Ира, схватив Диму за руку и сжав его ладонь.

Дима попытался что-то возразить, чтобы отстоять право хотя бы здесь заниматься любимым делом, но у него не получилось. У меня в голове мелькнула мысль, что они оба были бы прекрасной парой, но я решила, что никогда не скажу этого вслух.

*Перевод С. Лихачевой

Altera pars*

*Altera pars – другая сторона (лат.)

Российская империя, Тарский округ Тобольской губернии, ноябрь 1864 года

Однажды отец спросил меня, что я чувствую, глядя на тяжелое заснеженное небо – небо поздней осени, ничего общего с осенью не имеющей. Мой взгляд перелетал от неба – сизого и дымчатого, как шумящая легкими крыльями стая голубей, к земле, приготовленной ко временному, но кажущемуся вечным, сну.

Я ничего не ответила тогда – лишь пожала плечами, чувствуя, как отец смотрит мне в спину, а затем открывает чернильницу и опускает в нее пишущий конец пера. Длинное перо, вырванное из правого крыла гуся, удобное для нас – зеркальных леворучек, вываренное в щелочи и закаленное в горячем песке. Из-под пера отца всегда выходили тонкие витиеватые письма его полковым друзьям, сдобренные подробностями нашей жизни в далеком медвежьем углу.

Одно из окон огромного кабинета отца выходило на широкий тракт, стелившийся вдали черной дорожной лентой. День-деньской последние месяцы по нему цокали копытами тяжеловозные битюги, тащившие телеги, на которых сидели закутанные в платки ссыльные. Их скарб, казалось, грозился опрокинуть каждую вторую повозку, и отец, поглядывавший на улицу, приблизительно раз в полтора часа восклицал:

– Sic transit gloria mundi![1]

Кабинет освещался двенадцатью канделябрами, свечной жир застывал в бронзовых чашах, не касаясь столов, уставленных странными диковинками: то здесь, то там мелькали деревянные божки и католические святые, индейские маски с перьями и даже набор охотника на упырей, которых еще называли вампирами. Молодость мой отец, Николай Михайлович Кологривов, полковник лейб-гвардии Конно-гренадерского (бывшего драгунского) полка и блестящий военный переводчик, провел бурно, но в меру, поскольку все его авантюры имели свойство либо давать значимые плоды, либо просто не приносить неприятностей. Атлетически сложенный в юности, он не утратил своей общей стати и к шестидесяти годам, приобретя, разве что только седину в висках да сеть глубоких морщин.

– Вот приедет твой брат… – вздыхал он все те дни, что мы сидели вдвоем в его кабинете, глядя, как в нашу белесую заснеженную Сибирь въезжают со своим скарбом горстки ссыльных. – Дай Бог, к Рождеству бы приехал, а то ведь это сколько недель конным добираться надо.

Мой брат Иван – младший и единственный оставшийся в живых сын моих родителей, сначала учился в городе – в нашем кадетском корпусе, а по его окончании отправился на службу в Петербург. Как ни противились тому родители, потерявшие на прошлой войне[2]двоих сыновей – Александра и Николая – он все же уехал. Вслед за ним через несколько месяцев уехала и мать, давным-давно мечтавшая путешествовать и ныне присылавшая милые бесполезные, но интересные отцу, вещицы из своих постоянных странствий. Родившаяся в столице, она так и не ужилась с Сибирью: ни я, ни отец, готовые провести здесь всю жизнь, не понимали ее, она же, со своей стороны закономерно не понимала нас. Отец смирился с ее долгим, уже почти двухлетним отсутствием, говоря, что радуется за нее. В те дни, стоя у окна и глядя на то, как наше далекое северное село покрывается снегом, я уже знала, что она путешествует по Италии. Должно быть, было прекрасно иметь возможность увидеть древности и блеск этой страны вживую: Колизей, римские термы, Венецию и площадь святого Марка, в спокойствии, нарушаемом кокетливым шепотом и протяжными песнями гондольеров да плеском весел, проехать по узким каналам водного города, увидеть купол Брунеллески на соборе Санта-Мария-дель-Фьоре…

Отец обещал, что и я когда-нибудь тоже там побываю, но пока меня впереди ждала лишь непролазная белизна зимы и пара деревянных лыж.

***

Сибирская жизнь никогда не располагала к следованию тем правилам – возможно, и негласным – которые принимались за основу где-нибудь в столицах. Простота либо стремление к внешнему лоску, с которым сибиряк не знает, что делать – две самые распространенные крайности нашей холодной стороны. Однако ж, нельзя сказать, что я считаю эти черты плохими – напротив, я всегда считала, что сибиряк – едва ли не самый радушный в мире человек. Он отдает последнее, пускает в свой дом, готовый отогреть и проводить в незнакомое место, угрюмый с виду, но поющий и разговорчивый на поверку.

Впрочем, есть ли резон об этом долго говорить? Кто жил в Сибири, тот будет полностью согласен со мной.

Пару дней назад пришло письмо от брата – он должен был приехать домой в отпуск. Мы с отцом обрадовались и стали готовиться к его приезду, пожалуй, даже слишком уж увлекшись этой целью.

Я, обычно проводившая будни, сидя в отцовской библиотеке или напротив – в высоком березняке, отмахивая по нескольку верст за день на длинных деревянных лыжах, показывала прислуге, что и куда стоит унести, иногда вспоминая о вещах, которые нужно было освежить, достав из многочисленных кладовых. В свободные минуты, уже ближе к вечеру, когда небо синело ранней темнотой, сквозь которую еще пробивался далекий свет, я останавливалась у окна в кабинете отца и глядела на тракт, который постепенно пустел. Старый отцовский кучер Федот, рассказал нам о том, что услышал от знакомцев новости из большого губернского города в трех сотнях верст от нас: похоже, в ближайшие месяцы новые ссыльные больше не приедут.

Когда родители поселились здесь больше тридцати лет назад, дом, который они приобрели у одного из купцов, уже был не самым новым. В бумагах о нем было сказано, что построили его в третьей четверти XVIII века, когда город стал окружным, но уже начал утрачивать свое прежнее значение и положение – Государеву дорогу – или Великий тракт – незадолго до этого сместили южнее. Построил дом, изначально небольшой, а потом постепенно дополнявшийся пристройками, купец Иван Круглов, хваткий и умный, ведший торговлю солью и специями, имевший какие-то связи с заграничными торговцами. Отец часто показывал мне старинный, весь выцветший и почти рассыпающийся на глазах план дома. Кое-где, например, в той части рисунка, где на деле находилась моя спальня, план был прорисован и виден очень плохо. Отец часто задавался вопросом, нет ли в доме мест, о которых мы чего-то не знаем, однако, вопрос этот всегда был словно обращен куда-то в воздух. Я же слушала его и думала, что потайные комнаты – удел огромных таинственных замков, где-нибудь в Италии или Испании. У отца лежал экземпляр польской версии зловещего романа Яна Потоцкого «Рукопись, найденная в Сарагосе», из которого у меня хватило сил при помощи словаря перевести лишь одну главу. И после того все подобные высказывания отца о потайных комнатах почему-то прочно стали соотноситься у меня именно с этой книгой.

Наш дом – в общем-то, не слишком высокий, а более широкий, стоял в удобном месте – одна его сторона выходила на тот самый тракт, по которому в пору зимней Екатерининской ярмарки весело звенели бубенцы, а нынче проезжали угрюмые польские бунтовщики, другая же смотрела на Пореченск, от которого к дому вела широкая подъездная дорога. Из окна своей комнаты я видела стоящую в нагорной стороне города у спуска к реке высокую белую Успенскую церковь с совсем маленькими куполами и металлическими часами на колокольне. Церквей в городе было много, все они, большие и белые, стояли, протянувшись в линию, а между ними были дома, Базарная площадь, огороды, конюшни и лавки. Из окна спальни брата можно было лицезреть вдали лес, который только и ждал, чтобы я, наконец, надела лыжи и бежала по нему, размахивая палками, до самого края, где в конце недолгого дня садилось в густом закатном мареве солнце. А на другом краю леса было и небольшое озеро, кругом заросшее длинными стеблями рогоза.

Теперь же, благодаря рассказам нашего вездесущего старика Федота, который только притворялся, когда ему надо было, то слепым, то глухим, я знала, что за этим лесом в домах покрепче и избушках живут некоторые сосланные на житье поляки. Отец по молодости служил в гвардии, а в Пореченске был земским исправником, и в его ведение входила, в том числе, слежка за ссыльными, недопущение их непристойного поведения и предотвращение заговоров. Мне же было интересно, почему они оказались именно здесь, хотя, конечно, я знала про недавнее восстание в Польше. Но всякий сверчок знай свой шесток – отец запретил мне приближаться к их домам – и это, пожалуй, стало едва ли не единственным серьезным его запретом за последние годы.

К концу ноября снег полностью укрыл всю землю на мили окрест, и я поняла, что можно выдохнуть – наступление зимы всегда было сродни какому-то беспокойному сну. Ближе всех времен года мне всегда была осень, которая в наших краях коротка и мимолетна, словно жизнь бабочки-подёнки, и скорого прихода зимы я всегда почему-то внутренне страшилась. Этот страх, будто ожог, оставленный на груди птицы зимородка, проходил в те дни, когда я видела, что зима пришла. Тогда я обреченно выдыхала, принимая ее, как неизбежность, на следующие пять с лишним месяцев.

Вот тогда-то я чувствовала, что пришла пора хотя бы ненадолго расстаться с книгами и изучением каталогов древностей и безделиц, собранных отцом, брала свои лыжи и шла в лес. И, наверное, всё бы шло своим чередом, если бы не одна из таких прогулок.

***

Утром, позавтракав и проследив, чтобы горничные Варя и Татьяна – две бойкие, острые на язык сестрицы с кучерявыми рыжими локонами и веснушчатыми лицами – отыскали в кладовых ковер, который следовало уложить в комнате брата, я, отправилась на лыжах в лес. Отец, собиравшийся в самый центр города, перекрестил и, поцеловав меня в лоб, умчался в своем экипаже.

Надев лыжи и взяв в руки палки, я приступила к исполнению самой первой и сложной задачи зимы – прокладыванию лыжни. Снег толстым слоем укрыл землю несколько дней назад, вчера утром подтаял, а сегодня снова замерз, так, что получился плотный и твердый наст. В первые шаги приходилось с силой надавливать на лыжу для того, чтобы проделать в снегу полосу, и я уже чувствовала, что изрядно устану прежде, чем дойду до леса.

Было около часа пополудни, когда в снегу отпечатались первые следы лыжни и добраться до леса я рассчитывала через час. Решив, что, если прокладывать лыжню будет легко, я постараюсь продвинуться дальше – в лес, я надела пуховые варежки и двинулась в путь. Солнце стояло в зените, серебря широкие дали и тяжелые снеговые макушки сосен, мыслей в моей голове было много. В конце концов, я добрела до леса и, посмотрев назад и вверх, поняла, что наступило два часа пополудни.

Путешествие по лесу по снегу без лыжни обычно занимало у меня не меньше трех часов – и то не стоило надеяться, что темная хвойная громада будет пройдена до конца. Однако сейчас сил у меня оставалось на удивление много, я не была голодна и знала, что отец вернется домой не ранее, чем в шесть часов вечера, когда я уже буду сидеть дома и вышивать крестиком картину с оленями, как какая-нибудь безропотная девица на выданье.

Строго говоря, мой возраст соответствовал этому статусу, но я не боялась – отец не был одержим в отношении меня матримониальными планами, а меня они пока не интересовали. Матушка настойчиво рвалась найти мне богатого жениха, отец отвечал, что не отдаст меня никуда, покуда я сама не решу, да и, к тому же, он хотел, чтобы я нашла мужа где-нибудь не дальше, чем в двадцати верстах от Пореченска. Когда я в шутку сказала, что уйду в монастырь, он перекрестился и, широко махнув рукой куда-то в сторону, сказал:

– Лучше всю жизнь дома живи.

Через час в лесу завыл ветер и внезапно похолодало. Так случалось, и это было не страшно, но ветер не утихал, и со временем грозился стать настоящей снежной вьюгой. Подняв голову вверх и глядя на небо – узорчатое от сходящихся под ним верхушек сосен, я поняла, что день постепенно клонится к закату – еще три четверти часа, – и должны были начаться сумерки. Я стояла в самой середине чащобы – идти дальше не было резона хотя бы потому, что сразу за лесом находились избы некоторых ссыльных, я и понимала, что отец не обрадуется, если узнает, что я ходила туда.

Решив поворачивать, и подумав, что вернуться можно завтра, выйдя из дому пораньше и взяв с собой что-нибудь из провизии, я остановилась и стала забирать влево. Но развернуться оказалось не так-то просто – лыжа зацепилась за что-то, чего я под снегом никак не могла увидеть – наверное, за корень какого-то дерева. Все случилось в один момент: я дернула ногой в попытках освободиться от неизвестных пут, а огромный черный ворон, летевший по своим делам, громко каркнул, прорезав тишину леса. От неожиданности я вздрогнула, нога снова дернулась, и я упала, чтобы через секунду вскрикнуть от боли, которая пронзила щиколотку. Была это внезапная судорога или же вывих сустава – сказать было невозможно, не осмотрев, как следует, ногу. Попытавшись встать, я поняла, что затея бесполезна – боль была такой сильной, что впору было лишь выть и звать на помощь. Тогда я, сидя в снегу, принялась расстегивать ремни на лыжном ботинке, хотя и понимала, что это ничего мне не даст – если я не смогу идти в лыжах, то по снежным сугробам без них я просто не выйду из леса, тем более, до наступления темноты. Высвободив ногу, которая все так же болела, я постаралась встать, опершись на дерево и подумать, что можно сделать.

Судя по всему, тогда было почти четыре часа пополудни, а это значило, что продержаться нужно еще хотя бы два – отец приедет со своего заседания, спохватится и помчится в лес выручать меня. Пожалуй, стоило подождать. Но я не учла того, что в лесу стало намного холоднее, чем было, и хотя, конечно, за два часа я не должна была умереть от холода, все же замерзнуть могла очень сильно.

Прошло с полчаса, когда из-за нестерпимой боли в ноге я поняла, что силы начинают оставлять меня. Лес потемнел, вдали раздавались крики и стук дятла о кору дерева, каркали черные вороны – мудрые вестники беды или счастья, холодя лицо, падал крупными хлопьями мягкий снег. Хотелось есть и пить – в горле давным-давно пересохло, быть может, не столько от жажды, сколько от страха и неизвестности. Стараясь не выглядеть жалкой и трусливой перед самой собой, я огляделась и громко закричала то, что первым пришло мне в голову:

– Ау-у! Помогите, кто-нибудь!

Конечно, никто не отозвался. Нужно было либо ждать отца, либо попытаться выбраться из леса самой. Я пошевелила ногой – она отозвалась на мои попытки новой волной резкой боли, но, мне подумалось, что можно постараться доковылять хотя бы до края леса, взяв лыжную палку наподобие костыля.

Несколько шагов мне все же удалось сделать, хоть это и было сложно, но слабость тогда уже почти полностью овладела телом. Сумерки наступили быстро, накрыв меня своим сизым холодным платком.

И вдруг позади раздался крик, который сначала показался мне похожим на детский. От неожиданности и слабости я снова покачнулась, попыталась обернуться, чтобы увидеть кричавшего и вздрогнула, когда из-за черного ствола дерева на меня воззрились два светящихся зеленых глаза.

– Мауриций! – раздалось вдруг откуда-то из-за деревьев. Голос не был мне знаком, да к тому же, в нем слышалась какая-то странность, но я никак не могла понять, что меня смутило. Впрочем, мне было все равно – в лесу был кто-то двуногий, кто мог меня спасти, и это, разумеется, несказанно радовало.

Через несколько секунд из-за деревьев показался высокий стройный силуэт, который из-за быстро уходящего света было сложно разглядеть издалека, однако, я понимала, что это молодой мужчина, который опирается на палку для того, чтобы было легче идти по снегу. Кот снова зыркнул на меня своими глазами, громко мяукнул несколько раз и метнулся обратно к хозяину, который, как я теперь уже поняла, спешил именно ко мне.

Когда человек приблизился, разорвав керосиновым фонарем сумеречные путы, и склонился надо мной, я увидела красивое лицо с огромными зелеными глазами, шапку густых волнистых пепельно-русых волос и прямой профиль.

– Вы звали, – без лишних слов, словно ему было сложно говорить, произнес он, – где у вас болит?

Я промычала что-то неясное, показав на ногу. Человек коротко кивнул и, легко подняв меня на руки, понес дальше в чащобу, в противоположную от моего дома сторону.

– Мауриций, домой! – приказал он коту, и я увидела, как лохматое пятно вприпрыжку побежало вперед.

– Куда вы меня несете, если я живу в другой стороне? И кто вы? – спросила я, уже понимая, что через несколько минут нарушу главный запрет отца, потому что и внешность, и одежда, и манера речи человека, и даже имя его кота говорили о том, что нашел меня один из ссыльных.

– Ян Казимир Маховский к вашим услугам, ясная панна, – твердо произнес он, – и можете не бояться, я не то что вас не убью – я вас живо поставлю на ноги.

***

В коллекции редкостей моего отца можно было встретить всё что угодно. Были там не только саквояжи с наборами для поимки упырей, но и старинные карты звездного неба, колоды оракулов вроде таро и Ленорман, скандинавские руны, вырезанные на кусочках минералов. Была у него и штука, которую он почему-то держал в стеклянном футляре на бархатной подушечке – маленькая вилкообразная кость с двумя рожками. Кивая на нее, отец рассказывал мне еще тогда, когда я была маленькой, что кость эта – не простая, а ведьминская, и взята для особого ритуала.

Ведьмы убивали кота, и, кажется, обязательно черного – конечно, именно черным котам всенепременно приходится за всех отдуваться, вот ведь трагедия масти! – а потом варили его мясо. После этого осматривали кости и вот, когда находили эту особую кость в виде вилки, забирали ее. Отец говорил, ведьмы верили – а может, оно так и было – что кость эта, стоит только положить ее в рот, сделает своего хозяина невидимым. Я не спрашивала, пробовал ли отец провести этот ритуал, да и сама не стремилась даже проверить – хватало греха уже в том, что мы держали все это дома. Но делать было нечего, раз уж отец всем этим так увлекался.

Я оказалась в неловком положении и вдруг подумала, что мне хочется просто исчезнуть или стать невидимой, а для этого не хватает этой самой ведьминской кости. Глядя на Мауриция, сонно жмурившегося и удобно расположившегося напротив меня на печи, я подумала, что он для ее добычи не подойдет – кот был серым, к тому же, котов я любила, и никогда бы не сотворила ничего подобного.

Изба, в которой разместился мой новый знакомый, была совсем не примечательной. Печь, какая-то низкая, но широкая лавка, на которой он, очевидно, спал, а теперь сидела я, в углу на столе, около лавки золотилось мягкое облако света керосиновой лампы. В другом углу, на который падал мой взор, стоял прямоугольный сундук, покрытый отрезом белой ткани, на нем стояли две сильно коптящие свечи в низких дорожных подсвечниках. Огоньки трепетали, а свечной жир скатывался и капал в потемневшие медные чаши. Над всем этим на фоне беленой стены темнело большое католическое распятие. Я подумала, что, если бы отец увидел, где я нахожусь, он бы впал в глубокий обморок – тридцать с лишним лет назад он был одним из тех, кто подавлял первое восстание[3].

И все-таки я была там. Пока я сидела на лавке, вытянув ногу и стараясь как можно сильнее прикрыть ее юбкой, Ян Казимир принес несколько поленьев и, открыв заслонку, пару секунд задумчиво поглядел в огонь, а потом кинул поленья в печь и поправил их короткой гнутой кочергой. Затем он встал, вытянувший во весь свой немалый рост, подняв руку, резко откинул ото лба густые волнистые волосы и улыбнулся мне:

– Ну что ж, приступим?

Я нервно кивнула, думая, что, если отец узнает, что моей ноги, пусть даже одетой в теплые зимние чулки, касались руки неизвестного мужчины – да еще и ссыльного! – его хватит удар. И всё же, выбора у меня не было, приходилось запастись терпением и ждать исхода дела.

Ян Казимир вымыл руки в глиняной чашке, подошел и, сев рядом на скамью, чуть отодвинул вверх мои юбки, открыв ровно столько, сколько было нужно для того, чтобы увидеть щиколотку.

– Здесь? – односложно спросил он, глядя мне в глаза.

Я кивнула, впервые в жизни чувствуя себя глупой, потому что не могла толком говорить. Впрочем, это было не слишком-то нужно – бормоча что-то себе под нос, так, что я совсем не могла расслышать, поляк ощупывал мою ногу. Скрасить неловкие моменты ожидания мог бы кот, если бы натворил что-то комичное, но он, словно посмеиваясь надо мной, просто лежал себе на печи, щурясь и поминутно зевая.

– Мауриций вас нашел, – вдруг произнес Ян Казимир.

– Я думала, это вы меня нашли, – тихо ответила я. Мой новый знакомый улыбнулся, все еще ощупывая мою бедную щиколотку, которая продолжала ныть от боли.

– Я вас услышал. А он нашел.

– Вы привезли его с собой из Польши?

– Что? – переспросил он, – ах, нет, что вы! Животное бы не выдержало такой дороги, если это можно назвать дорогой – от самой Варшавы, нет-нет, упаси Господь… А уж кот так тем паче… ему нужны забота, тепло и уют. Нет, Мауриций сам меня нашел с месяц назад – примерно столько и я здесь. А вы здесь давно?

– Всю жизнь, – улыбнувшись, ответила я.

– А имя мне ясная панна назовет? – спросил Ян Казимир.

– Софья Николаевна Кологривова, – ответила я и тут же вскрикнула от резкой боли.

– Ну вот, готово, – поляк улыбнулся и встал с лавки, – нужно было вас отвлечь. Пошевелите-ка ногой.

Я послушно сделала то, что сказал Ян Казимир – от боли не осталось и следа, и я, готовая уже сейчас бежать домой, пока отец не поднял на ноги весь Пореченск, не слишком элегантно вскочила с лавки.

– Благодарю вас за помощь, сударь, – я чуть наклонила голову и нагнулась, чтобы поднять с лавки свои вещи.

– И я вас благодарю, ясная панна. Пригласил бы вас к ужину, но как-то неловко приглашать паненку на картофель с… картофелем – грустно усмехнувшись, ответил он.

– Благодарите меня? – я удивилась, и при этом впала в растерянность, не зная, что ответить на его слова про ужин.

– Конечно, вас, – он отвел взгляд светло-зеленых глаз, посмотрел в маленькое тусклое окошко избы, слегка тряхнул головой – густые волосы блеснули в свете свечей. – Я дипломированный врач-хирург, выпускник Варшавской главной школы. А спасибо вам за то, что, сами того не желая, дали мне возможность хоть несколько минут уделить моей работе.

– А вы разве не можете лечить других людей? К примеру, если заболеет кто-то из нашего города?

Я знала, что к нам несколько недель назад командировали окружного врача. Отец говорил, что он очень молод – уроженец Выборга, жил в Петербурге, потом здесь, а потом уезжал учиться в Казань и снова вернулся. Но я пока не была с ним знакома, тем более что он постоянно разъезжал по своим делам. Отец всё собирался пригласить его в наш дом на ужин, дабы сойтись с ним поближе, но случай никак не представлялся.

– Мне запретили заниматься врачебной практикой, по крайней мере, первое время. Думаю, это из-за того, что наш отряд в Могилеве призывал крестьян выходить на восстание. Я, правда, никого не агитировал – только лечил инсургентов. Почти все они оказались в петле, а я здесь. Отец был жесток, но осторожен, а у его сына к жестокости прибавилась глупость.

– О ком вы говорите? – я почувствовала, как по коже у меня пробежал холодок – мерзкое чувство, которое настигало меня в те минуты, когда я понимала, что человек, который мне симпатичен, вот-вот должен сказать что-то, что разрушит симпатию. И в этот раз я тоже не ошиблась. Его блуждавший взгляд вдруг остановился на мне, глаза слегка потемнели, и он сказал:

– О ваших царях, конечно.

В моем доме было принято отзываться о каждом из государей, даже о самом странном, только хорошо. Отец часто напоминал мне, что власть от Бога.

– Да как вы смеете? – закричала я, хватая с лавки полушубок и шаль, – позвольте откланяться и избавить себя от вашего общества!

Я бросилась к двери, даже не успев одеться. За спиной громко мяукнул кот, а Ян Казимир произнес:

– Что, хотите сказать, всё не так? Или правда глаза колет?

Я обернулась, тяжело дыша и одновременно думая о том, как мне хочется схватить что-нибудь, чтобы бросить прямо в его красивое самоуверенное лицо.

– Подите-ка вы к черту, пока я не доложила о ваших словах и вы не отправились на каторгу вместо житья! – я чувствовала, что мое лицо краснеет, и надеялась, что это не было заметно в полумраке маленькой избы. Ян Казимир, не двигаясь, продолжал смотреть на меня и вдруг промолвил:

– Пойду, пожалуй, и к самому черту, но только потому, что ясная панна приказала. Полагаю, проводить вас вы уже не разрешите?

Я едва не задохнулась от возмущения и, не сказав больше ничего, резко открыла дверь и вышла в серость предзимней полумглы. Мне хотелось как можно скорее попасть домой. Лицо все еще горело, а в ушах звучали слова, которых никто из моего общества никогда не позволял себе произносить. Перед глазами вдруг встало четко обрисованное отсветами огня красивое лицо Яна Казимира. Я решила, что больше никогда не пойду на лыжах в ту сторону и дала себе зарок никогда больше не встречаться с моим спасителем.

[1] Так проходит земная слава (лат.)

[2]Крымская война (1853-1856 гг.)

[3]Польское восстание 1830-1831 гг.

Внутри дождя

Вскоре после того, как закончилось наше странное собрание, нам велели расходиться по местам дислокации. Павел уже – пожалуй, слишком – привычно подхватил мои сумки и бодро возвестил о том, что нам троим нужно следовать за ним. Музей – достаточно большое двухэтажное кирпичное здание, когда-то, скорее всего, служившее флигелем для владельцев состоятельного дома, сразу как-то расположил нас к себе. Хотя бы потому, что нас вышли встречать, чему я удивилась, хотя это было вполне логично. На крыльце с тремя высокими ступенями, держась за витые кованые перила, стояла высокая молодая женщина, точный возраст которой было сложно определить. Она была явно старше нас, лет на пятнадцать – не меньше. Она так поразила меня своей какой-то совсем не здешней красотой: смоляными волосами и темными глазами с длинными ресницами, а еще длинным темным платьем в красный цветочек – что я даже не сразу заметила трость в ее правой руке. Женщина, явно знавшая нашего нового друга Павла уже довольно давно, приветливо улыбнулась, махнула ему изящной рукой и, осторожно, словно впервые в жизни, шагнула навстречу, с сильным стуком ткнув тростью прямо в одну из каменных ступеней крыльца. Я поняла, что она, скорее всего, директор музея, который на все время практики станет нашим общим обиталищем.

– Ангелина Николаевна! – Паша быстро подошел к ней и, как мне показалось, помог удержать равновесие. В голове сразу, в долю секунды мелькнуло несколько вопросов: почему Ангелина Николаевна вынуждена ходить с тростью, как давно она с ней ходит и почему она так необычно выглядит? Ответить самой себе я могла только на второй вопрос, и было ясно, что с тростью директриса музея ходит уже давно, иначе Паша не отреагировал бы так быстро, ведь знают друг друга они уже не один год.

– Эээ… Поля… – успела прошептать мне Ира перед тем, как директриса, радостно раскинув руки, обратилась к нам. О чем хотела спросить подруга, я поняла и без продолжения – её явно посетили те же самые мысли, что и меня. Дима же просто стоял и попеременно глазел то на нас, то на Ангелину Николаевну.

– Проходите скорее! – директриса продолжала нам улыбаться. Мы поднялись на крыльцо, я успела оглядеть веранду и еще больше укрепилась во мнении о том, что это был как минимум флигель каких-то местных богачей. А может быть, не флигель, а летний дом, – было видно, что каменное крыльцо, маленький портик и дистиль новее, чем всё остальное. Может статься, что раньше домик вообще был деревянным, а потом, в какие-нибудь двадцатые годы, когда социалистическое отечество отчаянно нуждалось в переводе всего что можно под хозяйственные нужды, чтобы не сносить, его обложили половиной кирпича, после чего благополучно попытались забыть о его буржуйском прошлом. Впрочем, оно всё равно выглядывало наружу, – как это часто бывает, тайное рано или поздно становится явным. Я наивно понадеялась на то, что последние хозяева этого дома не были убиты прямо на том месте, где я стояла, в кровавом 1918 или 1920 году (между ними в наших краях были белые, которые опасности для среднестатистического барина не представляли), но уверенности в том, что восемьдесят лет назад на этом крыльце не расстреляли какого-нибудь старого купца, было мало. Мои мысли, очевидно, выбрали этот день для своих странных плясок, и я в долю секунды представила себе картину, которая могла развернуться прямо здесь. Благо, что позади меня, Иры и Димы хоть и медленно, но шли Павел с нашей новой знакомой, пропустившие нас вперед, а значит, задержаться в своих фантазиях у меня попросту бы не получилось. Дождь в последний раз за сегодняшний такой долгий день прошелестел у меня за спиной, обещая скорый отдых.

Как только я шагнула внутрь, мне показалось, будто дом покачнулся, вздохнул и задышал на меня приятной прохладой своего полумрака. Уже с порога стало ясно, что здесь попытались сохранить как можно больше от старины. Конечно, не зная, как дом выглядел изначально, я не могла сказать, что именно тут осталось от его прежней – самой первой – жизни, но в зале, который когда-то являл собой что-то вроде гостиной, всё выглядело так, будто мы попали в одну из книг испытавшего на себе наши холодные зимы Достоевского.

– Ну, давайте познакомимся, – Ангелина Николаевна, остановившись, оперлась на трость и по очереди протянула каждому из нас руку. Мы назвали свои имена, я оглядела нас всех, и мне стало стыдно и перед Ангелиной Николаевной, и перед первыми хозяевами дома, и почему-то перед Достоевским, хотя, будучи в наших краях, он явно выглядел не лучше. Но все-таки грязь на наших кедах солидности не добавляла. Пока я размышляла, стоит ли предложить вымыть пол, Ангелина Николаевна, словно читая мои мысли, сказала:

– Сейчас главное – расположиться! Музей наш повторяет интерьеры одного из флигелей усадьбы Кологривовых. Собственно, ее вы и приехали реставрировать.

Я удивленно воззрилась на Павла. Он пожал плечами и улыбнулся:

– Ну, просто мы обходили с другой стороны. А если выглянуть в окно вон из той комнаты – он указал налево, то вы увидите, что окно-то, собственно, выходит на правый торец большого дома – самой усадьбы. Да и из-за дождя сумерки наступили рано, и видимость уже так себе, вот вы и не заметили. Здесь почти все помещения обставлены так, как описано в старинных документах и потому может показаться, что мы находимся в жилом доме. Музей не совсем обычный. Правда, когда проходят какие-то специальные выставки, здесь ставят стеллажи и все остальное, что не мешает основной экспозиции.

– Конечно, большую часть вещей мы так и не нашли, – продолжила Ангелина Николаевна, постукивая по круглому черному камню, венчавшему ее трость, – но обычно в таких случаях музеи покупают аутентичные или похожие предметы на барахолках – так и получаются интерьеры. Но, Павел, не будем забалтывать ребят. Вы, я так понимаю, очень устали и не отказались бы от ужина. Работники столовой, что на углу улицы, снабдили нас припасами на целых два дня – меня заранее известили, что помимо Павла в этом году в музее будет еще пара человек. Не знаю, как там будет с провизией у тех, кто живет в школе, но от голода не умрут. По крайней мере, точно не от него, – она улыбнулась. Идите в пристройку, мойте руки – там уже всё готово.

Мы уже собрались было идти, но Паша остановился. А поскольку мы, находясь в положении гостей, как-то интуитивно не считали возможным делать хоть один шаг без него, то и мы, ожидая, когда он закончит разговор с Ангелиной Николаевной, остались на месте.

– Как тут дела? – тихо спросил Павел. Директриса пожала плечами и улыбнулась:

– Как и обычно. На днях привозили школьников, напугали их и уехали. Я всю экскурсию пыталась быть объективно-нейтральной, но учительница вещала свое.

– Я сначала схожу посмотреть, – сказал Паша, словно пропустив мимо ушей все предыдущие фразы. Мы с Ирой и Димой переглянулись – ребята, как и я, не понимали, о чем они говорят.

– Пойдемте со мной, – Паша махнул нам рукой, – всего минута. Я вам кое-что покажу, и будем ужинать.

Мы прошли за ним в следующую комнату мимо темного бархатного дивана, канделябров на стенах и деревянных полок с книгами до самого потолка. За нами, стараясь не стучать по полу тростью, сильно хромая, шла Ангелина Николаевна. Через пару секунд мы все оказались в комнате с длинными тяжелыми портьерами, узкой кроватью, иконами в красном углу, еще большим, чем предыдущей, количеством книг и массивным резным бюро, над которым на стене висел поколенный портрет молодой красивой девушки с длинными волосами – сверху почти черными и собранными в прическу, внизу – спускавшимися на плечи завитыми локонами, цвет которых переходил в необычный красновато-медный. То же было и с глазами – издали они казались карими, но стоило подойти поближе, как их цвет менялся на коричнево-красный. Я подумала о том, что у художника был дефицит красок, а ехать за новыми было далеко. Рот девушки был маленьким, а губы нельзя было назвать полными, однако, тонкими они не были, к тому же, создавалось впечатление, что всё то время, пока с нее писали портрет, она о чем-то думала, и оттого слегка сжала губы, добившись этакого эффекта Джоконды. У нее был прямой греческий нос и аккуратные темные брови дугой, а белые руки, сложенные на фоне темно-коричневого платья с пышным кринолином – и правда, как у Джоконды, достаточно сильно бросались в глаза. Из украшений на ней были серьги с овальными жемчужинами и жемчужное же золотое кольцо. Надпись на маленькой черной табличке, сделанная золотыми буквами внизу, гласила, что на портрете изображена дочь полковника Николая Михайловича Кологривова – Софья Николаевна.

Я быстро перевела взгляд на Пашу и увидела, что он застыл перед портретом девушки с совершенно благоговейным взглядом. Мне показалось, что, если бы сейчас началось землетрясение, он бы не заметил его и так и простоял бы у ее портрета, пока дом не развалился.

– А это – портрет нашей местной знаменитости, – тихо сказала Ангелина Николаевна.

***

Весь день меня преследовало одно желание – лечь. Именно поэтому было так странно лежать в темной каморке, выделенной нам с Ирой, отчаянно пытаться уснуть, но к часу ночи так и не суметь это сделать. Я поворочалась на своей узкой кровати, протянула руку и дотронулась до Иры, которая как-то особенно громко засопела – от прикосновения подруга тут же затихла, издала звук, похожий на писк и отвернулась к стене.

После ужина (или позднего обеда) директриса провела нам короткую экскурсию по музею. Помогал ей Паша. Из разговоров я поняла, что работают тут еще две сотрудницы, но сейчас они все в отпусках, и Ангелина Николаевна, несмотря на «определенные трудности», как она назвала свою хромоту, вполне справляется одна. Да, впрочем, в июле в музее будет тишина – приедут, быть может, пару раз какие-нибудь туристы из города, а, в общем, месяц обещает быть достаточно спокойным.

Первая комната, которую нам показали после того, как мы едва выбрались из-за стола с животами, набитыми котлетами, пюре и заварными из местной кулинарии, была как раз той, в которой висел портрет красивой барышни. Уже тогда, когда мы впервые подошли к портрету, мне стало понятно, что именно об этой девушке, назвав ее «Черной Софьей» обмолвилась Оля из компании археологов. Вспомнился мне и убийственный взгляд, который бросил на нее Паша.

– Расцвет, скажем так, усадьбы, связан, безусловно, с периодом, когда его хозяином был Николай Михайлович Кологривов – отец этой девушки Софьи, – говорил Паша. Здесь устраивались благотворительные обеды и балы, салоны и даже научные чтения, поскольку сам Кологривов был очень образованным и ценил научные новшества. Конечно, многое здесь связано и со ссыльными поляками – в соседней комнате есть экспозиция, посвященная людям, которые находились здесь на житье.

– А что же дочь Кологривова – Софья? – вдруг спросил Дима, кивнув на портрет, – о ней есть какие-то свидетельства, кроме портрета? Мне кажется, многие интересуются ее судьбой.

– Есть, – как-то слишком медленно и загадочно проговорил Паша, поворачивая к нам, и я явственно услышала, как его голос задрожал, – однажды она пропала, и с тех пор ее больше никто не видел, – он спохватился, увидев наши ошарашенные лица и вдруг как-то порывисто и резко произнес, – Давайте пока лучше пойдем и поглядим на выставку про ссыльных. Там много интересных документов и фотографий.

Я прокручивала это в своей голове весь оставшийся вечер. Во-первых, Павел был неглуп и ясно понимал, что мы станем его допрашивать об этой истории. Хочешь – не хочешь, а трехнедельное пребывание в Поречье так или иначе заставит нас жить жизнью его тогдашних хозяев. К тому же, Паша явно о чем-то умолчал, а Ангелина Николаевна вела себя так, будто они уже давно заключили какое-то соглашение, касающееся Софьи. И вот сейчас, когда мне не спалось, все это, точно назло, застряло у меня в голове. Я почти ничего не знала о Софье Кологривовой, кроме того, как она выглядела, а еще что она пропала и что к ней, кажется, очень сильно неравнодушен Паша.

Я одернула себя за эту мысль.

«Какой же бред, Поля. Она умерла сто лет назад. Даже если прожила еще долго после того, как пропала, все равно прошло почти сто лет. А, впрочем, ведь тебя в твоем случае такая мелочь, как смерть, совсем не волнует, не так ли?»

Весь прошедший день казался теперь то ли полусном, то ли днем, поделенным на два. Я встала с постели и, нашарив в темноте на полу сумку, вытащила из нее длинную шерстяную кофту на пуговицах. Мне показалось, что в сочетании с пижамой ее вполне достаточно для того, чтобы выйти на улицу подышать свежим воздухом. В конце концов, кому я здесь нужна? Я вышла через черный ход, через который было удобнее всего заходить в нашу пристройку. Служебных помещений было два – собственно, в них мы и расположились: я и Ира в одной каморке, Дима и Паша – в другой. Ангелина Николаевна, отдав ключи Паше, после нашей экскурсии направилась к себе – жила она совсем рядом.

Вырвавшись на воздух, я осознала, что дождь, хоть и идет, но теперь стал совсем слабым. У меня мелькнула надежда на то, что он прекратится, но проверенная веками примета говорила об ином. Обогнув деревянную ширму, за которой скрывался установленный специально для нас душ-топтун, а затем, пройдя мимо одного из главных сооружений в любой сельской местности – деревянного туалета с окошком-ромбиком, я собралась было просто постоять в тишине и покое и, подняв голову, попытаться рассмотреть в ночном небе звезды. Но не тут-то было.

В темноте вспыхнул маленький огонек зажигалки, который осветил знакомое лицо. Потом так же внезапно на кирпичной стене пристройки загорелась одинокая лампочка.

– Какими судьбами? – спросил Паша, сидевший на каком-то бревне, прислоненном к стене пристройки. Мне моментально стало стыдно за свой блестящий наряд – пижамные штаны в ромашку и кофта в невероятный ромбик, наверное, делали меня похожей на клоуна. Впрочем, спустя секунду я поняла, что это не та ситуация и не тот человек, который будет обращать внимание на узор моей пижамы.

– Наверное, теми же, что и ты, – я пожала плечами и, не дожидаясь приглашения, села рядом, – не спится?

– Я зубы чистил, – он улыбнулся и помахал зубной щеткой, зажатой в руке. – Потом услышал сверчков и сел послушать. Не куришь?

Я помотала головой.

– И правильно. Вредное дело, мне бы тоже не надо, но пока не могу… не против, если я…? – он показал мне пачку сигарет.

– Не против, – тихо ответила я, смотря в небо. – Ира курит, и я привыкла.

– Вы вместе живете в общаге? – спросил Паша, затягиваясь. Я кивнула:

– Ага. С первого курса.

– Здорово, – тихо сказал он, – всё время вместе. А ты откуда в город приехала учиться?

– Из Елизаветинки, – откликнулась я, – Это в…

– Знаю-знаю, – Паша улыбнулся, – деревня в честь Елизаветы Петровны, кстати, названа.

– Откуда ты знаешь? – спросила я. Сама я поймала себя на мысли о том, что никогда особенно и не задумывалась о том, что это за Елизавета, в честь которой назвали деревню, а в школе об этом умолчали. Сейчас, впрочем, тайн уже никто ни из чего не делал.

– Так это легко угадать, – Паша улыбнулся и полез в карман олимпийки. Через секунду он извлек оттуда блокнот и, пролистав его, открыл страницу, на которой я разглядела длинный список названий.

– Большая часть деревень и сел, в чьих названиях присутствуют имена, названы так в честь кого-то из династии Романовых. Так что все эти, – он провел пальцем по списку сверху вниз, – Николаевки, Александровки и Петровки – это, разумеется, в честь императоров.

– А, к примеру, Ольговки, – я показала на одно из названий, – в честь кого-то из великих княжон?

– Вестимо, – Паша улыбнулся, – вот эта Ольговка – она как раз рядом с твоей Елизаветинкой, – основана в 1896-м году. Угадаешь, кто родился в 1895-м?

Я, конечно, не настолько была сильна в датах, как Паша, но не так давно я смотрела вместе с мамой какой-то зарубежный документальный фильм о Романовых. Для того, чтобы понять, что Ольговка названа так в честь старшей дочери Николая II, мне не понадобилось много времени.

– А ты, оказывается, не только в своей сфере гений, – Паша улыбнулся.

– Если бы было всё так просто, – я засмеялась, но так, чтобы никого не разбудить. – Я всего-то люблю разные тайны, а где их еще брать, как не в истории? Хотя, конечно, я в ней мало что смыслю. Как думаешь, кстати, кто-нибудь из них мог выжить? Ведь столько раз, оказывается, появлялись эти самозванки.

– Нет, – Паша с грустной улыбкой покачал головой, – я уверен, что никто. А самозванство и самозванчество – это стандартные явления, как будет время – расскажу.

– Даже Анастасия? – с надеждой спросила я, понимая, что выгляжу глупо.

– Даже Анастасия. – Павел кивнул. – Бежать оттуда было невозможно, да они и не хотели. И бесследно пропасть, в любом случае, у них бы не получилось. – Паша встал, затушил сигарету о так кстати стоявшее рядом ведро и выбросил туда бычок.

– А что насчет Софьи Кологривовой? – вдруг вырвалось у меня. – Как так вышло, что она бесследно пропала? Ты расскажешь нам о ней подробнее?

Его взгляд изменился в одну секунду – он на миг зажмурился, к горлу будто подкатил ком – всё это длилось совсем не долго, но я успела заметить. Он подал мне руку, я схватилась за нее и встала с бревна.

– Я…видишь ли, Полина…мне не хотелось вас пугать, но, когда я с вами познакомился, мне показалось, что, если я вас сюда позову, будет веселее. Просто своих я, наверное, и правда уже достал этими историями… И вот, теперь я понял, что вам рано или поздно придется рассказать всё, что я знаю… Впервые я приехал сюда два года назад, когда закончил первый курс. Была этнографическая экспедиция, русский отряд. Мы составили карточки для опроса информантов, ходили, как обычно, к бабушкам и дедушкам. Каждый день одно и то же: ты приходишь, а им здесь так скучно без детей и внуков, которые разъехались по городам, что вместо ответов на твои вопросы о том, что у нас официально называется, к примеру, «аграрной вредоносной магией», они рассказывают, как опять задержали пенсию, как аптека на прошлой неделе не работала, и негде было достать цитрамон, что тонометр сдулся и не работает. Мы старались как-то развеселить их своим присутствием. Так вот, я о чем. В первый же приезд одна бабушка и рассказала мне о Софье. Сказала, мол, жила у нас тут одна…и посоветовала пойти в музей. Здесь я познакомился с Ангелиной Николаевной, и она рассказала мне историю. В 1865 году Софья Кологривова должна была выйти замуж за какого-то здешнего чиновника. В том же году должна была состояться свадьба ее брата с девушкой, о которой я так ничего нигде и не нашел. Но ничего из этого не произошло.

Я почувствовала, что моя кожа покрылась мурашками. То ли от осознания того, что сейчас Паша скажет что-то ужасное, то ли от ночной прохлады. К тому же, увлекшись своим рассказом, он подошел ко мне так близко, что еще немного – и мог бы уткнуться мне носом в лоб. Мне стало не по себе, я шумно вдохнула и спросила:

– Почему?

– Потому что Софья убила предполагаемую невесту своего брата и исчезла.

Несколько секунд я молчала, смотря прямо ему в глаза. В траве все также стрекотали сверчки, я заметила, что дождь стих настолько, что превратился в еле заметную приятную морось. Одинокий комар, словно пытаясь пасть смертью храбрых, бился о тускло горящую и мигающую лампочку. Паша не отводил взгляда, и это очень смутило меня – я, в отличие от той же Иры, которая чувствовала себя в таких ситуациях спокойно, вообще не слишком-то любила проводить время с парнями, которых знала не так долго, как, к примеру, Диму. У меня на то были свои причины. Поэтому попытки знакомств на улице или в кафе, а также просто невинные вопросы и беседы совершенно внезапно могли поставить меня в тупик, да так, что я подчас выглядела, как городская сумасшедшая – замыкалась в себе, отводила глаза и убегала. В душе я знала, была больше, чем уверена, что в случае с Пашей мне не грозит никакая опасность. Однако, он почему-то всё еще продолжал смотреть, не отодвинувшись ни на миллиметр. И молчал.

– Так, стоп. – я тряхнула головой, – ты хочешь сказать, что посреди краеведческого музея висит портрет убийцы? Что вот та красивая девушка из каких там годов…

– 1860-х.

– Эта девушка убила невесту своего брата?

– Ты не дослушала, – прошептал Павел.

Я подняла на него взгляд:

– Ты и не договорил.

– Так говорят все, и это официальная версия. И именно ее считают убийцей абсолютно все: от историков до местных жителей. Все, кроме меня. Я уверен, что Софья Кологривова не убивала ту девушку. Я знаю, что это всё выглядит странно, и даже Ангелина Николаевна, которая очень добра ко мне, относится к этому, как к ребячеству, этакой навязчивой идее. Но я уверен, что Софья этого не делала. В прошлые годы поместье было закрыто, а теперь его откроют для реставрации. Из архива привезли копии плана дома и парка, а еще мы попадем внутрь.

– И что ты хочешь сделать? То есть, я поняла, конечно, что ты задумал найти доказательства того, что Софья никого не убивала, но как ты собираешься это сделать?

– Еще не знаю… да и не уверен, что хоть что-то получится, – еле слышно ответил он. – но когда пойму…ты поможешь мне?

Я кивнула и попыталась ободряюще улыбнуться ему:

– Но только при одном условии.

– Каком? – Паша наклонил голову и прищурился.

– Завтра прямо с утра ты расскажешь мне, Ире и Диме всё, что сам знаешь об этой истории. Мы сюда приехали, конечно, не тайны разгадывать, но если это придется делать, то всем вместе.

– По рукам, – он протянул мне ладонь. Я пожала ее – большую и крепкую, по сравнению с ней моя была совсем маленькой и тонкой. – Но с тебя не только эта история.

– А какая еще? – спросил он.

– Все, которые успеешь рассказать.

В одну секунду дождь вдруг снова припустил – еще сильнее, чем днем. Я даже не успела двинуться с места, а Паша уже снял с себя олимпийку, набросил ее на мою голову и плечи, схватил за руку, и мы, тихо смеясь, помчались в музей. Я чувствовала себя намного лучше, чем утром, плывя в неизвестность и непрекращающийся дождь. У меня появился еще один друг – и это было хорошее начало.

***

Он был старше меня на шесть лет. Когда мы познакомились, ему было двадцать четыре, и он уже окончил высшее общевойсковое командное училище в нашем городе, был офицером и, конечно, привлекал к себе не только мое внимание – это мне было известно, но за небольшой период нашего знакомства я никогда не пыталась сделать ничего, чтобы он понял, что именно я чувствую. У меня было много таких возможностей, но как только наступал подходящий момент, я пугалась и замыкалась в себе. В то утро, когда мы познакомились – это было больше двух лет назад, в конце апреля, и я училась на первом курсе – я сломя голову бежала на зачет со своего личного незапланированного пленэра с длинным тубусом за спиной. Ночью перед зачетом я вспомнила о том, что у меня не хватает одного наброска – здания заброшенной ткацкой фабрики начала века в стиле модерн – и потому, едва солнце встало, даже не разбудив Иру, я побежала рисовать. Работала я всегда тщательно, а оттого иногда дольше, чем нужно и потому, закончив рисунок, поняла, что еще немного – и зачет начнется без меня. Злить преподавательницу мне не хотелось, и я полетела в университет, даже толком не глядя прямо перед собой. В конце концов, я запнулась о бордюр, упала и сильно ушиблась, а мой бедный тубус описал в воздухе совершенно невообразимую дугу и спустя пару секунд явил миру все плоды моих стараний последних месяцев. Под дождь из рисунков, как я уже потом поняла, попал высокий молодой человек в военной форме. Положив свою папку (должно быть, с документами) прямо на брусчатку, он посмотрел на меня и спросил:

– Вы в порядке?

Я кивнула, смотря в его обеспокоенные серо-голубые глаза. Он собирался, видимо, подойти ко мне, но ветер стал уносить наброски, и он сразу же кинулся их собирать – все до единого, пока я сидела на том самом бордюре и рассматривала его – русые волосы, руки, форму, фуражку, начищенные ботинки. Преподаватели по живописи многое бы отдали ради того, чтобы заполучить такого натурщика, но чаще всего к нам заглядывали люди, мягко говоря, «за 60» и сильно потрепанные жизнью.

– Ну, вот, все ваши шедевры на месте, – сказал он, подходя ко мне и чуть наклоняясь, чтобы подать мне руку, – можете встать?

Когда я уже твердо стояла на ногах, он представился Михаилом, потом поймал для меня такси – старую пятерку баклажанового цвета. Я сопротивлялась, понимая, что у меня, как обычно, нет денег, но мои опасения были напрасными, потому что он же и оплатил поездку. Кроме того, он поехал со мной – тогда все прекрасно знали, что садиться в такси может быть так же опасно, как гулять в «неправильном районе» или идти по лесополосе ночью – машину мог вести какой-нибудь странный «бомбила», с которым было в лучшем случае неприятно связываться одинокой девушке.

Зачет я тогда сдала, и с тех самых пор как-то совсем уж подозрительно часто начала встречать его неподалеку от университета.

Мы так и не стали парой в прямом смысле этого слова, но, уже увидев его в первый раз, я поняла, что во мне поселилось чувство, которого я прежде никогда не знала, хотя всё то время, что мы провели вместе – всего несколько месяцев с апреля по середину августа, мы общались лишь как хорошие друзья. Многие говорят, что пока ты не узнал человека, это еще не любовь, а влюбленность, но мне казалось, что я знаю его всю свою жизнь. Мне казалось, я знаю, что скрывалось там, в глубине этих серо-голубых глаз, но единственное, что было скрыто от меня завесой тумана – это его мысли обо мне. И, конечно, будущее, которое его ждало.

В тот год летом я не поехала домой, оставшись подрабатывать в одной только что открывшейся студии живописи для взрослых и сама себе боясь признаться в том, что остаюсь из-за него. Я видела, что он уже которую неделю пытается мне что-то сказать, да и сама понимала, что мои попытки убежать от этих слов выглядят странно и глупо. Взгляды говорили лучше, чем слова, но большую часть всех событий в нашей жизни так или иначе делает реальными именно слово. Оно, как известно, было в начале всего.

В середине августа мы, как то часто бывало, встретились и пошли в кино, попав на какой-то ужастик. Потом сидели в парке – едва ли не единственном нормальном месте для детских развлечений летом, где все было как всегда: скрипели аттракционы, продавали блестящие флюгеры и шарики, пластиковые колечки и сахарную вату, дети тянули родителей к лоткам с мороженым, к длинным розовым связкам жвачек «Барби» с наклейками внутри, группа школьников пересчитывала пульки в тире. Я, стыдясь своего страха и несмелости, старательно отводила взгляд, смотрела на подол своего пестрого платья, поправляла клипсы в виде черной розы и делала вид, что смотрю на начинающее гореть в собственных алых лучах августовское солнце. Он сидел рядом, и отчаянно пытался поймать мой взгляд. И я видела это, но ничего не могла поделать со своей нерешительностью.

– Полина, – тихо сказал он, осторожно касаясь моей руки, – я хочу тебе кое-что сказать.

– Сейчас? – дрожа и все так же боясь поглядеть на него, спросила я.

– Послезавтра я уеду на месяц, – его голос стал чуть громче, я повернулась и посмотрела на него, – через месяц я смогу сказать?

– Да, – я с облегчением выдохнула и кивнула, – через месяц сможешь.

Я плохо помню, как один из его друзей, бледнея, говорил мне о том, что его больше нет. Я стояла на крыльце университета, и холодный камень ступеней уходил у меня из-под ног. Если бы не Дима и Ира, я бы так и осталась лежать на крыльце навсегда.

Перед тем, как уснуть, я всегда вспоминала всё от начала до конца. Наверное, моя память защищала рассудок, как могла, и в девяносто девяти случаях из ста я бессильно засыпала в тот момент, когда почему-то всегда со стороны – словно душа отделилась от тела – видела себя стоящей на крыльце. И лишь в одном случае я все так же со стороны видела себя стоящей в толпе тех, кто прощался с ним.

Вот и в первую ночь в краеведческом музее вышло точно так же. Я не выспалась, но чувствовала себя бодро – так бывает, когда проспишь совсем мало, и нужно рано вставать – потом весь день держишься на адреналине, силе воли, упрямстве или на чем-то еще. Ира говорит, что у сна есть фазы – она вычитала в какой-то газете (конечно, сделала вырезку, чтобы потом хранить ее в черной книге под названием «Энциклопедия быта» с сундучком на обложке), что если вписываться в эти фазы, то можно чувствовать себя хорошо, даже если спишь гораздо меньше положенных восьми часов. Так, мол, чуть ли не Петр Великий делал (надо бы у Паши об этом спросить). И теперь – не всегда успешно – она применяла это на практике: спала либо по полтора, либо по три, либо по четыре с половиной часа. Во время сессии больше никак не удавалось.

В семь часов утра я уже стояла у окна и пыталась разглядеть на небе просвет, но его так и не было – просто темно-серый перешел в светло-серый, строения и деревья выступили из тени и стали объемнее и реальнее – как на рисунке после отмывки акварели. В нашей комнате было немного зябко, и, стоя у окна, положив руки на холодный в облупившейся белой краске узкий подоконник, я всё думала: можно ли было всё исправить?

***

– Слава Богу, избавились от этнографов, от них уже голова гудит, – Паша подошел ко мне, Ире и Диме, сел рядом и положил на выкрашенную до тошноты знакомым ярко-голубым цветом парту пачку листов. До этого мы внимательно вглядывались в копию плана господского дома, которую нам заботливо предоставил геодезист.

– Легче от этого не стало, – уныло сказал Дима, скользя взглядом по большому листу, на котором проступали очертания комнат и коридоров, – может, Копанов хоть бы на них отвлекся – они же всё время мешают, а так он нам притащил этот план, и я уже чувствую, что сейчас пойдут обмеры. А я обмеры ненавижу.

– Ты улавливаешь, Поля? – усмехнувшись, Ира ткнула меня локтем в бок, – Дима вывел причинно-следственную связь: геодезист – обмеры. Я восхищена. Так и до сдачи конструкций доползем.

– Не смешно, – Дима уткнулся своим длинным носом в план дома и замолчал.

– Так что там с этнографами? – я повернулась к Паше.

– Ну, в общем, они ушли в поселок, часть уехала в деревню недалеко отсюда. Дождь, правда, – он повернулся в сторону окна и пожал плечами. На улице было всё то же серое небо без намека на просвет. Мы сидели в том кабинете школы, в котором вчера (а теперь, казалось, чуть ли не целую жизнь назад) проводили собрание. Через час нужно было выдвигаться, чтобы осмотреть наш объект. Дождь сегодня едва моросил, так что отлынивать от практики нам никак было нельзя. Виктор Сергеевич выдал нам дождевики, видимо, из расчета по одному на полтора человека, потому что на археологов их все-таки не хватило. Они, правда, заявили, что им дождь не страшен и пошли копать как были.

Увидев, что Ира стала что-то показывать Диме на плане дома, я повернулась к Паше:

– Мы сейчас идем к дому, – заговорщическим голосом зашептала я, – может быть, ты раскроешь им все свои секреты, как и обещал.

Паша едва заметно помотал головой.

– Давай не сейчас, Поля. Думаю, лучше вечером за рюмкой чая. У нас у всех голова сейчас не тем забита.

– Замётано, – я кивнула, – у меня только еще один вопрос. А почему ты с этнографами не поехал? Я думала, ты с ними в отряде.

– Ну, странно задавать этот вопрос после вчерашнего, да и я вообще-то более или менее свободный художник в этом году, – он усмехнулся и поправил выбившуюся из хвоста прядь темных волос. – Я договорился, что у вас на подхвате буду, у вас же Дима только один, ну и я как бы… принеси – подай. Вдруг что понадобится. Вас же могут заставить что-то тяжелое таскать?

Я подумала, что Паша уже в который раз за те сутки, что мы с ним знакомы, совершает очередной здравый поступок. Если он сделает еще что-то хорошее, Ира начнет рассматривать его, как потенциальный вариант для отношений. Впрочем, через пару секунд мне вспомнилось, что ей всегда нравились парни с карими глазами (что она только в них находила?), а Павел в этот критерий никак не вписывался.

– Не обольщайся, – я покачала головой, – на реставрации зданий удел архитектора – молчать в тряпочку. Шучу, – я засмеялась, увидев недоумевающее лицо Паши, – ни я, ни Дима, ни Ира не будем реставрировать, например, несущие конструкции или перекрытия – это задачка для конструкторов и рабочих, не для нас. А вот мы уже будем смотреть за тем, кто что подкрасить, выпилить, подтянуть и так далее. Ну, чтобы усадьба не потеряла свой аутентичный облик – а о том, какой она была, нам как раз и расскажут фотокарточки и наброски, которые ты скопировал в музее. Это ведь они? – я кивнула на пачку листов, которая лежала передо мной.

– Они. Специально для тебя сделал копии всего, что нашел в закромах родины. План у вас, я смотрю, уже есть, но у меня проблема – я в таких вещах ничего не понимаю. Может, объяснишь, где и что там располагается? – прошептал Паша, – не забывай, я ведь…

– Помню-помню, – я махнула рукой и повернулась к Ире с Димой. Те уже успели повздорить – Ира требовала, чтобы Дима вечером приготовил суп с клецками, он же заявлял, что задумал что-то другое.

– Мы план у вас заберем, не против? – спросила я, но они меня не услышали.

– Так я и думал, – многозначительно сказал Павел, глядя на лист. Я тоже стала всматриваться в него и поняла, что в двух местах план был истерт, а ксерокопия, очевидно, только усугубила эту ситуацию.

– Да, вот здесь, где несущая стена между, очевидно, каким-то кабинетом и спальней, просто белое пятно, а вот тут, – я показала план первого этажа, – где кухня и кладовая – вообще какая-то клякса. Но, насколько мне известно, дом ведь в хорошем состоянии, разве нет? Сегодня я слышала, что Копанов разговаривал по телефону с кем-то из наших преподов и сказал, что все стены целы, правда, крыша прохудилась, но это не так страшно, как если бы сыпались стены и перекрытия. А ты что думал? – я подняла на него глаза.

– Ммм… да так, – Паша помотал головой, – теперь точно вечером. Не пора ли нам идти к усадьбе?

– Да, – я встала со стула и взяла в руки дождевик, – пора.

***

Вчера сквозь пелену дождя и усталости я почти ничего не поняла и не увидела. Сегодня же, в прозрачном воздухе хоть и дождливого, но светлого и не такого ненастного утра, в его низком серо-жемчужном небе, я, еще издали увидев усадьбу, сразу влюбилась в дом. В тот момент я понимала Павла, который, как я считала, был влюблен в давно умершую девушку – со мной периодически происходило то же самое, только он, как историк, был влюблен в когда-то живого, но теперь мертвого человека, а я – в когда-то жилое, но теперь опустевшее здание. Оно было удивительно гармоничным и… каким-то призрачным – быть может, из-за того, что его фасад давно нуждался в реставрации, оно и выглядело не как дом, а как его спокойный добрый призрак, никому не причиняющий вреда.

– Борисов-Мусатов, «Призраки», да? – тихо прошептал над моим ухом Паша. Я слегка вздрогнула, дымка иллюзии того, что в этом мире существуем только и я дом, рассеялась.

– До твоих слов бы сказала, что Левитан, – еле слышно ответила я, поворачиваясь к нему и встречаясь взглядом с серыми глазами. Кажется, сегодня в этом мире слишком много серого. – Но, наверное, ты все-таки прав.

Пару секунд он не двигался, потом вздрогнул и, улыбнувшись, сказал:

– Знаешь, мне почему-то кажется, что вот сейчас мы войдем туда и уже не выйдем такими, как раньше. Это глупость?

Я снова повернулась к дому – мелкие бисеринки дождя еле слышно стучали по тонкой пленке дождевика, издали вдруг послышались знакомые и ставшие почти родными за время учебы звуки – стук и крики строителей.

– Это не глупость. – я покачала головой, – тебе ли не знать, что погрузившись в историческое событие и узнав о чем-то или о ком-то, ты уже больше никогда не будешь прежним. Вот и у нас также, особенно со старыми домами. Пойдем скорее, а то Ира и Дима точно убьют друг друга, если за ними не проследить.

Словно услышав меня, Ира, тащившаяся вслед за Димой по грязной и мокрой траве, остановилась и махнула нам:

– Эй вы, голубки! – крикнула она, чем тут же разрушила всю атмосферу загадки и гармонии. – Давайте быстрее.

– Чего? – крикнула я в ответ, – мы идем! Покажу тебе сейчас голубков, – я помахала ей кулаком и, повернувшись к Паше, сказала: не обращай на них внимания… странные они у меня.

Он снова посмотрел на меня прозрачными серыми глазами и мягко улыбнулся:

– Да ладно тебе. Ничего такого она не сказала.

***

Метрах в двадцати от дома становилось понятно, что когда-то здесь был вход на территорию усадьбы. Ворота выходили на север – самих ворот уже не было – судя по фотографиям, он исчезли во второй половине восьмидесятых, когда дом оказался заброшенным. Я попыталась осмотреться – слева, неподалеку от дома, стоял музей и бывший флигель, значит, когда-то здесь могли быть и другие постройки. Остатки ограды и сама территория вокруг дома были уделом археологов. Судя по обрывкам фраз, которые мне довелось услышать на собрании в школе, они делились на группы, и каждая занималась своим участком.

Шурша дождевиками, мы добрались до прямой аллеи, которая вела сразу к крыльцу дома. Поскольку кованые ворота растворились в бездне перестройки и, скорее всего, нашли свой покой где-то в пункте металлоприема, знаком того, что мы наконец пересекли черту, служили два широких белых столба по обе стороны въездной тропы. Штукатурка на них потрескалась и кое-где обнажала неприглядные стороны беспощадного времени, а дождь, который все также моросил, сделал их и вовсе серыми.

Вблизи, уже без легкой дождевой завесы, дом выступал из тени со всеми своими проблемами и немыми вопросами в пустоту – с трещинами и потертостями, со сбитыми дверными косяками и отсутствием стекол в нескольких окнах.

– Всё это выглядит так, будто пожилая дама подняла вуаль своей шляпы. – сказала я Паше, когда мы на пару мгновений остановились перед низким светлым крыльцом. – Однажды я читала об австрийской императрице, которую все звали Сисси. Говорили, что она была помешана на своей красоте и длинных волосах, и когда она осознала, что начала стареть, то на людях стала появляться только в шляпе с вуалью.

– Я тебе больше скажу, Поля, – Паша усмехнулся, – она даже запретила фотографировать себя после того, как ей исполнилось сорок. Боялась, что люди узнают, что она, как и все остальные, может стареть. Если хочешь, я тебе как-нибудь расскажу про нее.

– Хочу, – я улыбнулась. На мгновение мы замолчали, и только тогда я снова услышала стук и окрики и вспомнила, что в парке и в доме полно народу.

Скрипнула и открылась старая дверь темного дерева – выщербленная и покосившаяся, из-за нее показалась высокая длинноносая фигура.

– Ну, где вы там? Идемте скорее! Оказывается, что Хвостов уже приехал и раздает задания рабочим и геодезисту с археологами. Скорее, пока Ира его отвлекает вопросами. Поля, ты же знаешь, что он не любит ждать.

Хвостов был нашим преподавателем и очередной огромной проблемой Димы. В прошлом семестре он вел у нас градостроительный анализ, и смертельно нам надоел. Дима ушел с его экзамена более или менее живым, хотя и очень долго вспоминал, что такое красная линия и горизонтали.

– Мы идем, – я машинально схватила Пашу за руку, он с силой сжал мою ладонь, и так, второпях, мы пересекли черту, которая отделяла настоящее от прошлого.

***

– А вот и Николаева подтянулась, собственной персоной.

Мы вошли в дом. Первое, что бросилось мне в глаза – это то, что в нем было ошеломляюще пусто. Конечно, так казалось из-за того, что мы сразу же попали в просторный холл с высокими потолками – не в два света, но явно выше, чем в нашем общежитии. Потом я пригляделась и увидела в конце холла стремянки, леса, ведра и лежащие по углам строительные материалы. В конце холла был виден дверной проем, за которым туда и обратно сновали силуэты и тени – кажется, рабочих. Я мысленно настроилась на то, что иногда эти таинственные тени будут совсем не таинственно материться.

Краска на стенах в холле шла трещинами, обоев не было совсем – да и я, пока толком не изучив фотографий дома в спокойной обстановке, не могла вспомнить, были ли они там вообще. Сами стены были палевого цвета, в одном из углов я разглядела печь с убитыми напрочь изразцами, на полу – кое-где приподнятые доски и мусор.

«Ну, хоть метлахскую плитку не испортим», – пронеслось у меня в голове.

Высокая и сохранившая остатки былой стройности фигура Хвостова, как ни странно, затмевала собой грузного Копанова. Глаза у него были странно светлые и резко выделялись на фоне достаточно смуглого лица и внешние их уголки тоже очень странно смотрели вниз, придавая его лицу такой вид, будто он думает обо всех проблемах мира сразу. Хвостову было лет шестьдесят, и он со своими этими печально опущенными уголками слишком светлых глаз походил на какого-то восточного эмира из старинных книг.

Он слегка раскинул руки в приветственном жесте, но на лице его, вечно задумчивом, при этом не дрогнул ни один мускул:

– Похвально, похвально, Николаева, что вы вместе с Никоновой и…эм…

– Лебедевым, – с услужливым видом подсказала Ира. Дима, стоявший чуть позади, театрально закатил глаза.

– Похвально, что вы втроем решили, так сказать, приобщиться к настоящей работе, тогда как ваши товарищи-одногруппники выбрали для себя путь наименьшего сопротивления.

Мы втроем переглянулись. Хвостов имел в виду оставшихся десять человек из нашей группы, которые выбрали практику в каких-то архитектурных бюро города и области. Это действительно было намного легче. Даже если бы эти бюро занимались реставрацией зданий, студентам мало кто доверил бы настоящую работу.

– Эм, спасибо, – я замялась и не знала, что говорить. Рядом с Хвостовым мне всегда было некомфортно, он вызывал у меня странное ощущение, казалось, будто он исподтишка следит за всеми и изучает наши повадки, хотя это, конечно, было не так. Ира объясняла мои ощущения излишней мнительностью и предубеждением.

– У вас разве есть новенький? – Хвостов вдруг будто впервые обратил свое внимание на Павла, но я почти сразу заметила, что он его разглядывает. – Молодой человек, вы к нам откуда-то перевелись? Я вас что-то не припомню у себя на лекциях и на экзамене.

– Нет, я… простите, как ваше имя-отчество?

– Денис Игнатьевич, – Хвостов кивнул, добродушно улыбнулся и протянул Паше руку. Тот пожал ее в ответ.

– Павел Захарьин, но я не архитектор, а историк. Должно быть, вы знаете, что наши ребята тоже приехали сюда. По крайней мере, археологов во дворе уже видели.

– Да-да, знаком, – закивал он, – и что, Павел Захарьин, ты будешь вместе с археологами безносые статуи раскапывать? – он улыбнулся еще шире, обнажив два ряда удивительно белоснежных зубов.

– Да нет, – Паша пожал плечами, – я как раз здесь без каких-либо особых обязанностей, на общественных началах, можно сказать. Практики у меня в этом году нет, я просто интересуюсь историей этой усадьбы и ее хозяев, а потому вызвался помогать ребятам.

– Похвально, похвально, – вдруг задумавшись, повторил Хвостов, – раствор там какой сделать, принести – унести – и то верно. – мне показалось, что он придирчиво оглядывал высокую фигуру Павла, словно оценивая, насколько он силен, чтобы таскать ведра. – А то ведь у нас как на архитектурном в последние годы? Были парни – да все вышли!

Насчет Паши я не сомневалась, и хотела это сказать, а потом вдруг увидела, что Дима слегка покосился на Хвостова, но промолчал. Я открыла было рот, но Ира в который раз ткнула меня локтем в бок.

Дениса Игнатьевича, кажется, ничего в обстановке не смущало. За дверным проемом, там, где, как я думала, были сейчас рабочие, послышался грохот, и Хвостов моментально навострил уши и повернулся туда.

– Всё нормально, наверное, стремянку уронили, – он снова улыбнулся, а потом вдруг уставился своими бледными глазами на меня:

– Ну что, Микеланджело? – вдруг провозгласил он, – тебе спецзадание. Командуешь своей бригадой из троих человек – чтоб за три недели фасад был свеж, будто только вчера мимо ссыльные поляки проезжали.

– А почему Микеланджело? – я не отводила взгляда, а Хвостов улыбался все шире и шире. Я хотела еще спросить о поляках, но вовремя закрыла рот.

– Потому что, – он вдруг поднял указательный палец вверх. Все мы, как по команде, посмотрели на выбеленный, но покрытый во многих местах пятнами потолок и увидели, что посередине сквозь белила проступают очертания большой розетки – элементов, которые были на ней нарисованы, я не смогла разглядеть. Лепнина была незамысловатой – можно было сказать, что ее почти не было, зато по углам тоже проступали остатки рисунков.

– Было бы отлично, если бы ты, Николаева, справилась вот с этим. Но это только в том случае, если те парни, – он кивнул в ту сторону, где пару минут назад упала стремянка, – разделаются с домом на пару недель. Внутри пока всем занимаются они – вам я строго не советую шляться по дому без дела – только если ради образовательных целей.

– А что с домом не так? – не выдержал Паша. Я вдруг почувствовала, как он тайком слегка сжал мое запястье и тут же его отпустил.

– Да всё с ним так, ну кроме этих историй о бывших хозяевах, – махнул рукой Хвостов, – просто без дела не крутитесь – мешать рабочим не нужно. Они ребята простые, делают свое дело – и ладно.

– Но нам выдали план дома, и я архитектор, а не живописец, – я изначально знала, что внутри мы вряд ли дойдем до серьезных работ, и всё же мне, как обычно, было нужно больше всех, когда дело касалось хоть какой-то практики.

– Ну выдали и выдали. Надо будет, привлечем вас. А что до потолка – ну, Микеланджело тоже говорил, что он скульптор – и что? Расписал же. – Хвостов вновь улыбнулся. Я зачем-то снова посмотрела на потолок, пытаясь прикинуть, можно ли заработать проблемы со спиной и глазами при таких масштабах работы.

– Ну что затихли, испугались? – усмехнулся Денис Игнатьевич, – Николаева, что стоишь? Веди бригаду на объект!

***

– Тоже мне нашел Бартоломео Растрелли.

Мы стояли напротив дома, теперь уже медленно и с толком осматривая фронт работ.

– Надо обмеры и эскизы сделать, – сказала Ира. Еще не мешало бы отфотографировать, но даже если бы и был фотоаппарат, проявляют ли здесь фотокарточки – вот вопрос. Паш, ты что-нибудь об этом знаешь? Не первый ведь год здесь.

– Проявляют, но это нам и не нужно, – Паша улыбнулся, – у меня в музее полароид есть, в сумке лежит. Не взял с собой – думал, сегодня не будет нужен.

– Отлично, – я потерла ладони, – ну что, Дима, тащи тахеометр.

***

С обмерами мы провозились до сумерек – а они из-за непрекращающегося дождя наступили рано. Работали на удивление слаженно и быстро, причем, только начав, увидели, что в оконном проеме за разбитым стеклом застыл Хвостов, следивший своими прозрачными глазами за нашими движениями, и как-то притихли и почти не говорили о чем-то, кроме главного занятия. Диме пришлось с первых же секунд повиноваться Ире, он бегал то к одному углу дома, то к другому.

– Чего он на нас так смотрел? – спросил меня Паша, увидев, что Хвостов отошел от окна и принялся за что-то распекать рабочих. Я бросила взгляд на окно и щелкнула кнопкой рулетки – она резко свернулась. Должно быть, я в тот момент выглядела эффектно.

– Да ты не обращай внимания – он вечно такой. Ходит все время, вынюхивает что-то, следит за всеми – просто очень любит, чтобы всё было под его контролем. Ты же видел, что он даже геодезиста нашего так собой затмил, что слова сказать не дал. Он довольно известный в городе архитектор и…как бы сказать…любит собственную значимость.

– Неужели он вам так не доверяет? Вроде, уже не первый курс.

– Думаю, что выслуживается перед серьезными людьми. Копанов же вчера говорил, что проект оплатил какой-то бизнесмен, кажется.

– Ага, знаем мы этих бизнесменов. Очередной браток в малиновом пиджаке и с цепью.

– Да ладно тебе, – я пожала плечами, – может, какой-нибудь нормальный. Вот, здание хочет восстановить. Сознательный.

– Ты, Полина, пионеркой часом не была? Успела? – Паша рассмеялся.

– Не была – у нас в деревне, как перестройка грянула, как-то без особой охоты агитировали. Ну и мой дед маме запретил меня туда отдавать. А что?

– Да просто слова такие говоришь, – он улыбнулся, – «Сознательный!». Я вот тоже не был. А дед у тебя чего, из идейных врагов?

– Ну, вроде того. У него мать – мою прабабку репрессировали. Долго рассказывать. Честно – не знаю, как он с такими взглядами жил, да еще и работал…

Я отправила Пашу осмотреть ступени крыльца, сама же думала о том, что надо не забыть заставить его рассказать сегодня всё, что он знает о Софье. Несмотря на то, что за несколько часов работы я достаточно сильно устала, я всё еще думала о самом доме, и его хозяева настойчиво просились в мысли.

Часа в четыре мы убрались восвояси, стараясь не привлекать внимание Хвостова и геодезиста. Этнографы, должно быть, совсем уморили местных старушек, потому что когда мы вернулись в школу, чтобы оставить там инструменты, их еще не было.

***

Мы сидели в комнате, главным экспонатом которой был портрет Софьи. На столе (конечно, он не был музейным экспонатом!) между нами стояли кружки с чаем и чашка с курабье, а также лежала копия старой карты местности. Ангелина Николаевна, очевидно, настолько доверяла Павлу, что оставила ему ключи от комнат с экспозициями и пока больше не появлялась. Я про себя в очередной раз решила, что, раз уж ему доверили музей, то и мы можем ему доверять. По крайней мере, за эти два дня он ни разу не подвел. Но вот таинственности напустил знатно.

– Сначала про то, что мне местные говорили. Не про Кологривовых, а про дом, про поселок. – он поудобнее уселся в кресле напротив нас и наклонился, будто хотел видеть в полумраке три пары наших обеспокоенных глаз. Вообще-то всю первую половину дня, слушая, как ругаются Ира и Дима, я думала, стоит ли заставлять Пашу рассказывать всё и им тоже, но потом поняла, что, если мы хотим до чего-то докопаться (вот прямо сейчас и узнаем, до чего!), то надо, чтобы об этом знали как можно больше тех, кому мы можем доверять.

– Страшилки мы с Полькой любим, да, Поль? – Ира навострила уши, а Дима вжался в диван. Было видно, что он не очень-то хотел осознавать, что мы вляпались во что-то, связанное с мистикой. Я покосилась на Диму – мне было понятно его беспокойство. Не то чтобы я чего-то боялась – просто не всем и не всегда хочется попадать в истории.

– Что ж, я обещал, – Паша слегка улыбнулся и принялся рассказывать.

«Если про сам поселок говорить, что ни для кого не секрет, что сначала это был город, окружной, конечно же. В основном здесь занимались торговлей всяким жиром – ну, то есть, кожами, салом, стеарином, маслом, были тут свечные заводы, стеклодувные мастерские и всё такое прочее, позднее появились пароходовладельцы. Торговали, кстати, и чаем, что было занятием опасным – по сибирским дорогам промышляли чаерезы – разбойники, которые грабили чайные обозы. Но все-таки чай довольно долгое время был напитком для богатых, поэтому сами понимаете.

Вот здесь на карте видно тракт, но в середине XVIII века его перенесли южнее и поэтому город – а раньше он назывался Пореченском – утратил свое значение во многих смыслах – в административном, почтовом и даже торговом. Но торговля все равно шла хорошо. Дорога от Тобольска сюда в середине XIX века была всё еще плохая. Люди тут жили совершенно разные: от чиновников-дворян до всяких разных ссыльных, от инородцев до мещан, в общем, публика пестренькая. В ту пору здесь господствовал управляющий города – земский начальник, имелось некое подобие высшего света, правда, совершенно своеобразное. Была здесь, кстати, даже женская школа и винокуренный завод. Особенно нежные – разные малокровные и чахоточные – выбирались на юг нынешней области, в степи – на кумыс.

Но если говорить о более поздних годах, вообще-то, есть тут пара страшных историй – думаю, вам понравится. После революции в доме исправника сначала сделали какой-то склад. Потом, правда, белые пришли, штаб сделали. И тут, прямо, где мы с вами сидим, тоже офицеры жили. Через полтора года пришли красные – и в доме исправника снова склад. Потом пытались организовать то ли музей научного атеизма, то ли что-то вроде того, но не так и не смогли, и вот почему.

Местные старушки – а тут есть девяностолетние – мне в прошлом году рассказали, что когда одна комиссарша, приехала сюда этот музей атеизма открывать, случилась вот какая история… В общем, для музея из местной церкви – ее нет уже давно, потому что потом ее сожгли – комиссары привезли сюда иконы, хоругви, ну и все такое прочее, что они хотели в качестве экспонатов выставить с подписями вроде «предметы буржуазного религиозного культа» и тому подобное. Говорят, перед этим даже пытались открыть ковчег с частицей мощей какого-то местночтимого святого, но что-то там не так пошло – то ли комиссар все же оказался богобоязненным, то ли местные жители заступились, но, в общем, иконы они забрали, а святого – не смогли.

Потом всё сюда свезли – то есть, в дом исправника, прямо в холл, в котором мы сегодня были. Среди всех этих православных вещей и огромное католическое распятие оказалось – скорее всего, от ссыльных поляков – они здесь на житье были, и некоторые пятистенки от дома Кологривовых не так далеко стояли, судя по старым записям и ведомостям. Некоторые их дома были за лесом и небольшим круглым озером. Так вот, о распятии. Разницы, в общем-то, для христианина особой быть не должно – и там, и там Иисус, но у всех есть свои каноны изображения – словом, распятие было медным и тяжелым. Решили его повесить на стену и втолковывать крестьянам, что то, во что они верили веками – чушь, а верить теперь надо в то, что Ленин всегда будет жить.

И вот, в тот день, когда музей открывали, явилась комиссарша. Все было при ней: кепка набекрень, кожаная куртка, наган, красный бант, сигарета, – знаете, как с картинки. Среди экспонатов обнаружились и католические фигурки святых – думаю, что они, как и распятие, остались от ссыльных поляков. Старушки вспоминают рушники и иконы, украшенные бумажными цветами – это, наверное, униаты – грекокатолики, то есть.

Так вот, комиссарша пришла, толпа перед ней стоит: дети, женщины, старики, в основном. Что им там было делать? Не до этого им было. А комиссарша начала рассказывать, для чего им музей, конечно, всё приправляла лозунгами, до православных икон даже не дошла – сразу с католических святых начала. Назвала верующих идолопоклонниками, а потом остановилась и говорит:

– А знаете ли вы, как католики-паписты польские называют своего бога? «Пан Бог»! – и вдруг закатилась от смеха. Наверное, капитализм углядела в этом. И в тот момент, когда она смеяться начала, то самое медное распятие от стены отделилось и прямо на ее голову упало. Она даже крикнуть не успела. Кепка от удара не спасла – раскроило прямо надвое. Пятно с пола потом долго отмывали. С тех пор многие думают, что бродит ее призрак по дому, хотя и не имеет отношения к его владельцам Кологривовым совершенно никакого».

Курабье застряло в горле и, очевидно, решило остаться там насовсем. Все молчали, хотя, не думаю, что это была самая страшная история, которую мы слышали.

– Приятного аппетита, – выдавил Дима, обращаясь не к кому-то, а просто в воздух. Мне стало не по себе.

– А где именно на нее упал крест, можешь сказать? – осторожно спросила Ира, – я хочу убедиться, что сегодня на том месте я не стояла и знать, что его нужно обходить стороной за тридевять земель.

– Боюсь, нет, – Паша, кажется, был доволен произведенным эффектом, – но ты можешь просто не подходить к стенам, – он засмеялся, а Ира, театрально посмотрев на меня, изрекла:

– Кажется, это ты первая с ним познакомилась? И где ты находишь таких людей? Дима, ну ты хоть что-нибудь скажи!

– Я домой, – все так же, смотря в никуда, заявил Дима. Потом пару секунд подумал и сказал, глядя на нас всех: А может, это и к лучшему? Если что-нибудь случится, ну, например, это привидение комиссарши появится и решит нас убить, то мне не надо будет сдавать осенью конструкции. Ира возмутилась:

– Типун тебе на язык и большой…

– Так, подождите! – было забавно наблюдать за их перепалками, но я хотела еще много чего выяснить.

– Боже, ну нет, я не хочу… – Ира заныла, скривилась и закрыла лицо руками, – фу, ты только представь, Поля, мы стояли на том месте, где у нее вытекли мозги.

– Раскрою тебе секрет: каждое лето ты купаешься в реке или море, в которых кто-нибудь утонул. – я повернулась к Павлу, – Паша, подожди, – мне было одновременно и смешно и грустно смотреть на Иру, но отступать я не собиралась. Другое дело, что начинать разговор, кажется, надо было не с этого, а именно с Кологривовых. Иру теперь было не успокоить – всегда довольно ироничная и веселая, она, однако, могла впасть в панику, если происходила вещь, которой она не находила никакого рационального объяснения. Словом, ей нужно было контролировать ситуацию, а здесь все выходило из-под контроля. Одно дело – слушать и смотреть страшилки, другое – попасть туда, где страшные истории происходили взаправду. Я и сама была не в восторге от таких подробностей, но что поделать… В конце концов, мы чуть ли не каждый день проходили там, где кто-то умирал. Хотя, надо признать, картина, описанная Пашей, заставила меня вздрогнуть.

В соседней комнате раздался звонок, мы с Ирой и Димой переглянулись, а Паша пошел на звук. Вернулся он через пару минут.

– Ангелина Николаевна звонила. Спрашивала, как прошел первый день и все такое.

– Первый? – Дима округлил глаза, – у меня ощущение, что уже десятый. Не пойти ли нам спать, а?

Я бросила многозначительный взгляд на Павла и по ответному поняла, что он обязательно расскажет всё, но завтра, ибо если начать говорить еще и о других легендах, связанных с домом, они совсем сойдут с ума. Кажется, мои друзья сегодня оказались слишком уж впечатлительными.

***

Фронт работ оказался большим – я поняла, что Хвостов и не рассчитывал на то, что мы втроем (теперь можно сказать, вчетвером) справимся со всем фасадом. Кое-где на оголенном кирпиче были пустоты и сколы, где-то кладка нуждалась в восстановлении. Спасибо на том, что швы были в относительном порядке. Пока я думала над тем, нужно ли делать обессоливание кирпича, Паша щелкал полароидом и, судя по его страстному взгляду, собирался пробраться в дом. Крыльцо выглядело печальнее всего – и именно над ним сейчас склонились Ира и Дима, очевидно, думая, что же нам со всем этим делать.

– Мы тут уже третий день, и уже третий день я хочу отсюда сбежать… – медленно растягивая слова и не отрывая взгляда от крыльца, проговорил Дима, – а между прочим, бабушка мне говорила: приезжай, Дима, дед тебя на практику устроит, будешь сидеть, бумажки перебирать, ты это заслужил – сессию всего с одной пересдачей закончил. Бабушка делает классные пирожки с ревенем. Твоя бабушка делает с ревенем? – он повернулся к Ире.

– Моя бабушка делает самогон. Из ревеня можно сделать самогон? – спросила она, глядя на Диму. Он впал в ступор и быстро покачал головой.

– Ну, тогда не думаю, что ее интересует ревень. – пожала плечами Ира.

Кажется, Диме, выросшему в интеллигентной семье, было страшно представить бабушку с самогонным аппаратом, поэтому мне пришлось вмешаться.

– Сегодня начинаем счищать всю облицовку. Ну, то есть, сколько успеем за день, конечно, – удивленное лицо обоих друзей заставило меня уточнить свои слова.

Дождь все так же не оставлял нам шансов на успех, и я подумала, не слишком ли глупой является вообще сама затея реставрации в такую погоду. Дима и Ира пошли в дом, чтобы попросить у рабочих несколько дощечек, какую-нибудь пленку или брезент, чтобы соорудить леса с навесами над той частью фасада, с которой мы хотели начать работать, благо о крыльце уже кто-то позаботился вчера. Решив еще раз уточнить наши планы у Хвостова, я направилась в дом, заодно поманив за собой Пашу – он явно не был против попасть туда еще раз.

– Меня беспокоит дождь, – посетовала я. – Если внутри при такой погоде еще что-то можно сделать, то есть ли резон обнажать кирпичную кладку и все остальное, даже несмотря на леса.

– Помнится, Фиораванти Успенский собор в дождливую погоду даже толком начать не смог, – Паша улыбнулся.

– Ну, положим, я не Фиораванти.

– Жизнь в XV веке – то еще удовольствие, – дополнил мой спутник, – монголы с одной стороны, Литва с другой, Крымский хан с третьей. Газет нет, книг мало – и те, в основном, в церквах или дворцах, ну и так далее. И это мне-то было бы скучно, если бы монголы не убили, а тебя бы посадили в терем и заставили орехи лущить.

– Хочется верить, что не зубами, – скептически заметила я, подавляя в себе желание спросить у Паши о том, что он знает о стоматологии на Руси в XV веке. Явно же: ничего хорошего.

Хвостова внезапно на объекте не оказалось – Копанов понятия не имел, куда он делся, археологи, как обычно, сидели в своих ямах, уткнувшись в землю, правда, сегодня уже в дождевиках. Единственные, кому сейчас было если не весело, то сухо и тепло, были, как обычно этнографы, которые поехали опрашивать очередную порцию стариков и, очевидно, пили сейчас чай с кондитерским рулетом за 6 рублей.

– Ладно, – я махнула рукой Паше, – мы всё отфотографировали и измерили – уже этого на сегодня хватит. Если Хвостов не объявится в ближайшие полчаса, мы пойдем на обед.

***

Обедать решили вместе со всеми в столовой при школе – ради практикантов ее все-таки открыли. Ожидаемый – вполне стандартный – ее интерьер дополнялся запахами, которые любой из нас мог узнать из тысячи: пахло котлетами, компотом и какао из каких-то столетних желудей. Несмотря на отсутствие изысканности, этот запах всегда предвещал грядущую сытость, и я, не будучи слишком привередливой в том, что касалось провизии, даже несмотря на то, что наши с Ирой желудки наполняла искусная стряпня Димы, была вполне довольна. Ира и Паша тоже не морщили носы, и только Дима, как всегда, считал, что он накормил бы нас лучше, хотя с сегодняшнего дня, после того как столовая заработала, не было смысла тратить время, энергию и деньги на готовку чего-то нетривиального.

– Нечего плитку лишний раз включать. Правила пожарной безопасности! – сказала ему Ира, угрожающе подняв палец. В руке был зажат кусок серого хлеба под кодовым названием «Урожайный», что тоже было, своего рода, символом какой-то стабильности в жизни.

Так бы и закончился этот день – в неопределенных мыслях о том, что делать с фасадом и, наверное, с очередным страшным рассказом Паши, если бы не суматоха за стенами школы, которую заметили студенты, сидевшие за столами ближе к окнам. Я присмотрелась и увидела УАЗик характерного серого цвета с синей полосой по боку. Кусок «Урожайного» так же, как и вчерашнее курабье, застрял в горле.

– Неужели кто-то уже что-то успел натворить? – рядом с нами вдруг оказалась преподавательница Паши – Марина Викторовна, – сказала же Сереже Куликову: перед выездом в поле подстриги волосы – местные твои косы не поймут. Тебя, Захарьин, это тоже касается, но ты хоть тут уже не первый год, – она запустила пальцы в свою короткую густую черную шевелюру, – Я уверена, что это Куликов с местными подрался, и теперь его ищет участковый.

– Марина Викторовна, – Паша встал из-за стола, – ну не паникуйте. Если бы подрался, то явно своим ходом не вернулся бы вчера в спортзал на базу, да и вы бы заметили. Может, это по другую душу.

– Вы же понимаете, что все равно по чью-то из наших… – обреченно сказала Марина Викторовна, отходя от нашего стола и направляясь в сторону дверей, очевидно, она хотела как можно скорее узнать, что же наделал многострадальный Куликов, – лучше бы я археологом стала. Лесным.

– Да уж, им-то явно легче, – усмехнулся Паша, собирая наши тарелки и ставя их на подносы. – В прошлом году вон одного змея укусила – так преподавателю яд пришлось высасывать, в позапрошлом двое особо одаренных ушли из лагеря в магазин в деревню и пропали. На два дня. Оказывается, они заблудились на выходе из деревни – пошли в противоположную от лагеря сторону. В итоге зашли в самую чащобу, потом поняли, что что-то не то, определили направление по солнцу и мху на деревьях. Пришлось лезть на дерево – увидели, где деревня – правда, не та уже, в которую ходили. Ну и отправились туда. Преподаватели уже с ума сошли – как ехать в город и родителям рассказывать, что эти дуболомы заблудились и пропали? Ну, вышли они к той деревне, где магазин, там их видели, а дальше следы потерялись. Вызвали милицию, конечно. Те их в бобик посадили, и давай круги по деревням наматывать. Так и нашли. А продукты из магазина они съели. А там на целый отряд было.

Пока Паша говорил, я увидела, как за его спиной возникли два милиционера. За ними шла Марина Викторовна. Судя по ее взгляду, ситуация явно была посерьезнее, чем гипотетическая драка Куликова.

– Лейтенант Соболев, участковый, – представился один из милиционеров – высокий и молодой парень с каким-то совершенно неподходящим ситуации мечтательным взглядом. Мне подумалось, что он недавно вступил в должность и мечтал о том, что будет спасать мир, – Товарищи студенты, на пару вопросов. Да успокойтесь, – увидев наши испуганные лица, он махнул зажатой в руке папкой, – вопросы не конкретно к вам, а вообще ко всем в поселке.

– Куликов ни с кем не дрался, – подтвердила наши мысли Марина Викторовна.

– Лейтенант Мягков. Тут у нас ситуация, – начал второй милиционер – пониже и постарше, – девчонка местная, пятнадцать лет, зовут Ксения Жданова, – он сделал знак своему коллеге и тот вытащил из папки фотографию. Девчонка как девчонка – в синих шортах и черной майке на видавшем виды велике, рыжеватые волосы чуть ниже плеч собраны в хвост. Рядом на траве валяется красный мячик, на заборе сидит рыжий кот.

– Всё было нормально, ездила в город к тетке – та ее возила по техникумам, выбирали, куда поступать. Из города приехала – ее видели работники вокзала вчера вечером. А до дома не дошла. Вот и ищем. Видели ее?

Мы дружно покачали головами. Приняв на себя роль старшего, за нас взялся отвечать Паша.

– Товарищи лейтенанты, мы с ребятами приехали позавчера. Всё это время были либо в школе, либо в музее, либо в доме Кологривовых – у нас практика. Из-за дождя рабочий день недолгий, сами понимаете. Живем перебежками – от школы к музею, от музея к усадьбе. Прогуляться не успели и никого не видели толком. Хотя… – он присмотрелся к фотографии, – я здесь не первый год, и мне кажется, девочку я мог видеть. Не ее бабушка живет в том большом зеленом доме с резными наличниками?

Милиционеры дружно кивнули.

– Только это прабабушка, – поправил его Соболев.

– Тогда прабабушку ее знаю. Она еще рассказывала, что ее бабка с сестрой у Кологривовых работали горничными. А девочку я в прошлом году видел только один раз – я как раз у ее прабабушки интервью брал, а она к ней приходила собирать огурцы на огороде. Вот и всё, что могу сказать. Поэтому, думаю, что, если бы встретил, узнал бы. Вам лучше у этнографов поспрашивать, – он показал на соседний стол, за которым сидела все та же Оля с длинной косой, а с ней несколько других девушек. – Они все время, что мы здесь, разъезжали по поселку и были даже в соседней деревне – в Посельском. Может, по дороге что-то странное или кого-то видели. Ну а мы теперь будем смотреть. Если вдруг что – сразу сообщим, будьте уверены.

– Ну, что ж, – милиционеры переглянулись, будто думая, не увезти ли всех находящихся здесь студентов на допрос в участок. Потом кивнули нам и направились в сторону этнографов.

– Лучше бы этому Куликову и правда кто-то нос расквасил, – тихо сказал Дима у меня за спиной. – Вот это уже точно не к добру.

Марина Викторовна тем временем переместилась вслед за милиционерами к другим ребятам, а мы остались стоять у своего стола.

– Мы приехали позавчера, а девочка пропала вчера вечером, – сказал Паша, беря в руки подносы с пустыми тарелками и стаканами из-под желудевого какао. – Вы же понимаете, что это плохое совпадение. Дима прав. Но мы ни в чем не виноваты, к тому же, надеюсь, что она просто где-то загулялась и теперь боится идти домой – в этом возрасте такое бывает. Ну, чего поникли? Я тоже новостям не рад, но не стоит думать, что нам всем придется худо.

– Паш, – я вдруг очнулась, – ты сказал, прабабушка этой девочки связана с горничной, которая работала у Кологривовых. У тебя в твоем блокноте что-то об этом есть?

– Известное дело, – ответил Паша, – но это уже чуть попозже, когда, наконец, сегодня всё расскажу.

***

– То есть, ты считаешь, что Софья не убивала эту самую невесту брата. – выдохнул Дима, пытаясь переварить рассказ. Было уже за полночь, а мы всё сидели и слушали. На самом деле, нельзя было сказать, что у Паши было много информации, вернее, ее было много, но ни один факт, записанный в его блокноте, никак не прояснял ситуацию.

Итак, была такая девушка – дочь местного земского начальника – Софья Николаевна Кологривова. Родилась она в 1845 году, в чем Паша был совершенно уверен, потому что у него была копия страницы из церковно-приходской книги одного из местных соборов. Ее отец по молодости лет участвовал в подавлении польского восстания 1830-1831 годов, а через некоторое время оказался вместе с семьей в Сибири, и, кажется, даже по доброй воле. Жена Николая Кологривова нигде не упоминалась – возможно, она умерла, а может быть, не пожелала жить вместе с мужем среди снегов и удалилась туда, где было потеплее. Еще у Софьи совершенно точно был брат по имени Иван – офицер. Отец Софьи собирал коллекцию странных пугающих безделиц – у Паши была ксерокопия фотографии, которая сама по себе была очень плохого качества, и на ней удалось разглядеть только обитый кожей ящик с какими-то колбочками и странную стеклянную шкатулку, в которой лежало что-то непонятное. Согласно воспоминаниям местной жительницы – Татьяны Ивановны Ждановой – прабабушки той самой пропавшей девчонки – ее родственница, служившая горничной в доме Кологривовых вспоминала о том, что Софья должна была выйти замуж за одного дворянина, коих здесь было не так уж и много. Брак этот, кажется, устраивался ее отцом, что, в принципе, для тех времен было в порядке вещей. Впрочем, воспоминания могут искажаться – это ведь часто как глухой телефон. И вот однажды в их доме появилась миловидная девушка Катерина, которая приехала в Пореченск навестить дядю – акцизного чиновника, но оказалось, что пока она ехала, тот успел умереть. Кологривовы приютили уставшую и убитую горем путницу, у которой, как оказалось, никого, кроме дяди, не было, а вскоре брат Софьи влюбился в девицу и сделал ей предложение. Через некоторое время в доме Кологривовых нашли ее труп. Софья же бесследно пропала в ту же ночь. Пропал и человек, за которого она должна была выйти замуж. Отец и брат Софьи прожили в доме еще несколько лет, после чего продали его и уехали в Петербург, оставив здесь всю мебель и даже странную коллекцию самого Кологривова.

– Что за страсти! – удивленно произнесла Ира, когда Паша закончил рассказ. – Похлеще бразильских сериалов по ОРТ. Там тоже всё время кто-то влюбляется, убивает, пропадает. А тут – жандармы! Или кто там? Земские начальники! И на тебе. Ящик для охоты на вампиров! А ведь это действительно он.

– Слушайте, это ненормально. Я думал, этой демонятиной в наших местах не увлекались, а тут вампиры. – Дима, кажется, попытался вступиться за честь родного края, и я слышала возмущение в его голосе.

– Завтра же выезжай с этнографами к местным бабкам и купи у них связки чеснока, – хихикнула Ира. – Тут уже ничего этого нет. Тем более, в этом ящике не демонятина, как ты выразился, а предметы, которые наоборот от нее защищают: распятие, святая вода, всякие чесночные экстракты, соль, наверное… Ну и револьвер с серебряной пулей должен быть. Я вот, например, духа комиссарши больше опасаюсь.

– А вы слышали байку, кстати? Про польского писателя Яна Потоцкого. Про него говорят, что он был не то вампиром, не то оборотнем, – сказал вдруг Паша.

– Это который «Рукопись, найденную в Сарагосе» написал? – вдруг спросил Дима. – Я фильм смотрел. Там всю дорогу тетки какие-то в купальниках.

– Всё у тебя не слава Богу, – скривилась Ира, – лучше бы о конструкциях думал, а не о тетках.

– Так я тогда еще не учился! – ностальгически вздохнул Дима, – можно было не о Самохвалове страдать, а о купальниках.

Я подавила в себе желание рассмеяться, понимая, что любая серьезная беседа с моими друзьями способна превратиться в балаган.

– Так и что с Потоцким? – спросила я у Паши.

– Ну, он покончил с собой. Серебряным шариком выстрелил себе в голову. Просто вспомнилось. Тут же поляки ссыльные жили.

– Так ты намекаешь на то, что он вампир? – спросила Ира.

– Не знаю, вампир или нет, а от его книги голова у меня сломалась. Может, энергетический? – усмехнулся Паша.

– Ну… что ж… – сказала я и почему-то замолчала. Свет под оранжевым абажуром стоящей на столе лампы слегка подрагивал, в комнате повисла тишина, и было слышно, как в выставочном зале надоедливо жужжит муха. Я оглядела своих друзей: Ира после долгого рабочего дня выглядела уставшей, но ее лицо все же выражало интерес к делу, Дима, потрепанный сегодняшней беготней с тачкой, в которую мы складывали счищенные с фасада остатки сколотой краски, штукатурки и развалившиеся кирпичи нижних оконных проемов, как ни странно, все еще был бодр. Я отметила про себя, что на практике по геодезии он постоянно ныл, и это продолжалось все две недели, что она шла. Здесь же, несмотря на то, что реставрация была делом посложнее, уже на третий день от него редко можно было услышать жалобы. Я подумала, что надо бы обратить на это внимание Иры. Может, он заболел?

Ну а если говорить про Павла, то в его глазах прямо-таки плясали искры. Мне стало интересно, почему он решил рассказать всё это нам всего на третий день знакомства. Неужели среди его одногруппников не нашлось никого, кто так же увлекся бы историей Софьи?

– И теперь ты хочешь, чтобы мы помогли тебе доказать, что Софья не убивала эту девушку Катерину, – Ира положила на блюдце вчерашнее курабье и теперь, видимо, задумавшись, нещадно терзала печенье, кроша его пальцами. – Но как? Если ты за предыдущие годы выяснил только то, что рассказал нам, то как мы сможем найти что-то новое, если даже в архивах ничего нет?

– Я уверен, что есть что-то в самом доме, что поможет нам это доказать, – тихо ответил Паша, – теперь, когда есть возможность попасть внутрь. Когда ты, Поля, переместишься внутрь, чтобы начать работать с потолком, быть может, у меня получится исследовать дом.

– Может быть, но это при условии, что Хвостов уедет куда-нибудь и желательно подальше, – сказала я, понимая, что вероятность здесь очень маленькая. Было похоже, что преподаватель не собирался отлучаться, а еще мне пришла в голову мысль, что он знаком с заказчиком напрямую и именно поэтому следит чуть ли не за каждым шагом всех, кто занят на реставрации.

– Может, ему надоест кружить над нами коршуном, и он устроит себе пару дней отдыха? – Паша пожал плечами.

– А этот дворянин, за которого Софья должна была выйти замуж… – вдруг вспомнила я, – кем он был, что здесь делал и как его звали? Этого ты не сказал.

– Ну, я искал сведения о нем, но архив мало что выдал, кроме должности, фамилии и имени. Он тоже был здесь полицейским чином, в его ведение входили ссыльные, пресечение попыток всяких революционных сборищ и новых восстаний. Фамилия его была Залесский, а звали… Михаил.

Я вздрогнула и понадеялась, что никто ничего не заметил, хотя боковым зрением уловила на себе взгляды Иры и Димы.

– Вообще-то… – вдруг выдохнула Ира, – мы не любители ввязываться в сомнительные авантюры. Но я бы, например, не хотела, чтобы через сто с лишним лет после моей смерти меня посчитали убийцей. Если ты уверен, что она никого не убивала и думаешь, что найдешь тому подтверждение внутри дома, то… мы попробуем три недели забалтывать Хвостова расспросами. Хотя бы потому, что мне интересно знать, прав ли ты. А вы что скажете? – она повернулась ко мне и Диме.

– Я за, если это никак не угрожает нашим жизням и здоровью, – усмехнулся Дима, – хотя перспектива умереть не так уж ужасна по сравнению с повторной встречей с Самохваловым.

– А ты, Поля? – спросил Паша. Перед мои мысленным взором предстала история Софьи, девушки, которая в любом случае давным-давно умерла. Было ясно, что многие детали паззла не сходятся. В конце концов, какая может быть опасность в том, чтобы просто побродить по дому и простучать стены под предлогом выявить вызывающие интерес пустоты? Если это поможет Паше успокоиться и переключиться на другие исторические темы, то почему нет?

– Загадки в полумгле… – я улыбнулась и вытянула руку в середину стола, – что ж…это тот случай, когда тайну человека нельзя разгадать, не раскрыв секрета дома, в котором он жил.

Паша тоже вытянул руку и положил на мою ладонь, вслед за ним то же самое сделали Ира и Дима.

***

Ира уже давно крепко спала, а я всё ворочалась, вставала и ходила по нашей каморке. За один день снова произошло слишком много. Опять моросил дождь, и мы работали под навесами лесов. Паша наконец рассказал нам всё, что знал о Софье. А еще в поселке пропала девочка-подросток. За день ее так и не нашли, и это не вызывало ничего, кроме неприятного липкого чувства… страха ли? Нет, какой-то пугающей безнадежности. Я сама жила в сельском местности и не могла припомнить, чтобы у нас кто-то пропадал, если только это не был какой-нибудь местный пьяница, ушедший в нетрезвом виде ночью в сторону реки и совершенно закономерно утонувший. Пропасть в родном поселке, где все друг друга знают – очень странно, и было ясно, что ничем хорошим история не закончится.

Я снова, как и позавчера, встала у окна, взявшись за облупившийся подоконник. Во внутреннем дворе музея вдали тускло светилась та лампочка, под которой мы с Пашей позавчера вели беседу, сидя на бревне. В голове пронеслось имя жениха Софьи.

– Михаил… – тихо сказала я. – Интересно, хотела ли она замуж? И каким он был? А каким был ты? Я даже не успела узнать.

Ира зашевелилась во сне, я слегка вздрогнула и, кинув еще один взгляд на улицу, отправилась спать. Тусклый свет уличной лампочки у стены покачнулся, слегка задрожал и на миг почти погас, так, будто его на мгновение заслонила чья-то тень, а из оконной рамы раздался чуть слышный свист ночного ветра.

Птица под стеклянным колпаком

Оправдываться перед заботливым родителем за свое позднее возвращение (между прочим, без лыж!) мне не пришлось – когда я, красная и запыхавшаяся, добралась до дома, уже совершенно стемнело, но отца дома не было – очевидно, он все же задержался в своей конторе. Зато неожиданно получила нагоняй от Федота – у старика именно в тот вечер обострились и слух, и зрение, и он разохотился меня повоспитывать. С памятью, впрочем, у него всегда было всё хорошо.

– Где это вы, барышня, запропастились?! – возопил он, увидев, как я пытаюсь проскользнуть в дом незамеченной. На миг я ощутила себя ночным татем или каким-то еще неуместным созданием, которое пробирается в чужой дом и беспокоит честных людей. Словом, совершить проникновение в собственное жилище, не привлекая к себе внимание, было решительно невозможно, потому как Федот расположился аккурат у главного входа в ворота.

Завидев его, я первым делом подумала, что отец уже вернулся – иначе бы зачем Федот стоял тут с санями – и уже приготовилась выслушать продолжение сего – отчасти – заслуженного выговора. Однако же, кучер, словно прочитав мои мысли, сказал:

– Батюшка ваш, храни его Господь, всё задерживается у себя, в конторе-с. Приказал никак не раньше полуночи за ним ехать. Так и где же вы были-с, барышня?

– Ох, ты и не представляешь, Федот! – я всплеснула руками, силясь за те две секунды, что переводила дух, выдумать хоть сколько-нибудь правдивую историю о моих несносных похождениях. Такой, которая сошла бы только для Федота, явно было недостаточно, ведь отец узнает о позднем возвращении именно от него, и потому я решила не выдумывать ничего слишком сложного. Заблудиться в лесу, который знала, я не могла. Об опасностях и приключениях, и уж тем более о том, что моя нога, одетая в чулок, предстала пред ясным взором ссыльного доктора-мятежника, и говорить было нечего. Ответ пришел сам собой, совсем неожиданно и был слишком уж простым.

– Я ходила в лес на лыжах, – начала я. Нужно было держаться как можно ближе к правдивой истории, старательно вымарывая из нее лишь Яна Казимира. Оставалось надеяться на то, что самонадеянный светило медицины никогда не встретится с отцом и не разговорится с ним обо мне. – Долго гуляла, а ты ведь знаешь, с каким трудом надо прокладывать лыжню. Конечно, надо было взять кого-то с собой – Варю или Татьяну, но отвлекать их мне не хотелось. К тому же, день был чудесный. Словом, я долго бродила по лесу на лыжах, пока не поняла, что начинает темнеть. Тогда уж я спохватилась, собралась возвращаться, а темнело так быстро, что я заторопилась. Тут как-то всё в один миг случилось: и ворон закаркал в ветвях, и я споткнулась, лыжа свалилась с меня, а нога и вовсе под снегом оказалась. Пока я пыталась обратно встать на лыжу, неудачно наступила на нее – словом, она сломалась. Так я и ковыляла по лесу, видишь, как утомилась. Так что, дорогой Федот, пусти уж меня домой, пока я не простудилась. Тогда уж от отца не только мне попадет.

Уже лежа в теплой постели, где под периной таилась заботливо отправленная туда Татьяной круглая медная грелка с длинной ручкой, я силилась начать думать о превратностях судьбы, но горничные никак не желали оставлять меня одну. Сначала Варя принесла поднос с едой, справедливо решив, что я голодна. Конечно, есть прямо в постели было не слишком-то хорошо, но обе сестрицы почему-то решили, что со мной нужно обращаться, как с уже простудившейся, и никак не хотели слушать отговорок. Варя накормила меня какой-то раскольничьей[1] плоской и широкой лапшой, сваренной на гусином жиру и чрезвычайно вкусной. Она предложила мне вкусить и чиненых кишок, но я отказалась, чувствуя, что достаточно с меня на ночь и гусиного жира. Варя, которая, собственно, и занималась у нас готовкой, была чрезвычайно горда тем, что у нее в обиходе имелась московская книга с красивым названием «Новейшая опытная искусная экономка, стряпуха и постная повариха». Книга, в противовес своему названию, была не новейшей – ей было больше тридцати лет, но, судя по тому, как Варя готовила, сами рецепты были и вправду недурны. Я заглядывала в книгу несколько раз, и у меня вызывало недоумение то, как выглядело ее содержание: «Бульон варить», «Гуся чинить и жарить», «Карпов варить», – гласило оно. Казалось бы, должно быть написано «кишки чинить», но нет – кишки выбивались из ряда и были просто «кишками чинеными».

После супа с раскольничьей лапшой я уже готова была уснуть, дабы избежать разговора с и без того уставшим от своих дел и забот отцом, но стоило только уйти Варваре, как пришла Татьяна. Сквозь подступающий сон я не слишком-то их отличала – так они были похожи своими вьющимися рыжими волосами и веснушками, но у Татьяны голос был чуть погрубее, и ясно было, что это она. Девица принесла мне рюмку малинового вина с какими-то сладко пахнущими травами. Я была готова выпить что угодно, лишь бы этот странный день наконец-то завершился отдыхом, но вино оказало на меня странное воздействие – мое тело погрузилось в теплые волны наступающего сна, а вот разум никак не засыпал. Вернее, это теперь мне так кажется, но я помню, что на меня наплывали странные видения. Вот я снова иду по лесу. Из-за высоченных деревьев выглядывают два зеленых глаза. Кошачьих ли? Они становятся больше, все растут и растут, и в конце концов заполняют собой всё пространство. Вот я поворачиваюсь и хочу убежать, но с другой стороны вижу уже знакомый силуэт. Ян Казимир идет мне навстречу, и на его красивом лице тоже зеленые глаза. Он приближается, и глаза почему-то вспыхивают красным огнем, а вдали начинает завывать ветер. Или это воют волки, далеко-далеко, в сотне верст выше по карте, в темной заснеженной тайге?

***

Утром я застала отца уже собранным – позавтракав, не дождавшись меня, он направлялся в свою неизменную контору.

– Вчера пришло письмо – приказывают посчитать и составить списки всех ссыльных, которые ведут праздную жизнь – ровно ничего не делают, чаще это, правда, случается по деревням. Это городские жандармы говорят – и я готов поклясться, что многое из сказанного так и есть. Всего ссыльных только в нашем городе более двух сотен душ, а в округе – более четырех сотен. Много из них, справедливости ради, ведут себя тихо и вполне умеренно. По большей части, это те, кто сослан административным, а не судебных порядком на жительство и поселение и те, кто не лишен всех прав состояния или не лишен их вовсе… Ну, что ж… Стало быть, будем препоручать особо зарвавшихся крестьянам-старожилам – пусть перевоспитывают.

– И много таких нынче? – я очень хотела внести дополнения в еще не начавший составляться список отца. Первой фамилией там должна быть «Маховский». Уж его стоит на воспитание не то что крестьянам-старожилам – черту лысому передать!

– Ну, не то чтобы… – растерянно ответил отец. Выглядел он так, будто что-то забыл. Как выяснилось, и вправду было так.

– Ох, вспомнил. Слушай, Софьюшка, сделай-ка доброе дело. У моего артефакта – ведьминской кости – ни с того ни с сего подставка деревянная треснула, под которой эта кость лежит под стеклом. Так и все бы ничего, а ты ведь знаешь, узор на ней был красивый выжжен. Может, если Федот свозит тебя к стеклодуву, там найдется кто-нибудь, у кого кочережка есть для выжигания?

Отец был верен себе – с одной стороны, надо было составлять списки ссыльных, с другой – обязательно решить дела со своими артефактами. Я решила, что болтаться без подставки опасной кости никак нельзя – чего доброго, Варя с Татьяной не удержатся от искушения да попробуют стать невидимыми, и согласилась помочь. Однако, взяв в руки артефакт, накрытый пузатой стеклянной крышкой, я увидела, что трещина пошла не только по подставке, но и по стеклу. Это открытие заставило меня задуматься над тем, что же такого могло приключиться в кабинете отца. Кажется, он и сам не совсем понимал, откуда эти трещины, но раздумывать над этим ему утром было недосуг.

Через четверть часа Федот умчал отца в контору земского исправника, а еще через три четверти часа мы доехали до Базарной площади, которая, как и всегда, была заполнена народом. Через неделю начиналась ярмарка, куда съедутся торговцы маслом, жиром, мягкой рухлядью[2] и всем, что только можно продавать в наших краях, а пока все шли кто куда по своим неотложным делам или попросту шатались без дела – быть может, среди праздно шатающихся были и ссыльные, но их не так уж просто было узнать с первого взгляда. В конце площади возвышалась одна из нескольких наших белых церквей – Пятницкая, по правую сторону от нее громоздились каменные и деревянные дома и магазины. Сюда-то и привез меня Федот – аккурат к стеклодувной мастерской – довольно справного каменного дома с резными ставнями. У хозяина здесь трудились не только стеклодувы, но и резчики по дереву и прочие мастера, которые часто бывают так нужны. Федота я отпустила на вольные хлеба и сказала, что прогуляюсь по городу, на что он, ворча, заметил, что мне не следует оставаться одной после вчерашней прогулки.

Войдя в дом, я увидела множество полок, на которых громоздились бутыли, вазы и склянки разных форм, размеров и цветов. Утренний розово-золотой луч солнца врывался в одно из окон и подсвечивал их, проникая сквозь каждое стеклянное творение. Ко мне из дальних комнат, где, должно быть, стояли печи, вышел пожилой бородатый человек – я видела его пару раз, но это был не хозяин мастерской, а он из стеклодувов.

– Доброго утра, барышня. Чего изволите-с? – он слегка поклонился и, достав из кармана чуть закопченный носовой платок, вытер лоб, покрытый испариной.

Я достала из кожаной дорожной сумки несчастную подставку, которая раскололась ровно посередине на две части. Узор из роз был безнадежно испорчен.

– Есть ли у вас человек, который сможет что-нибудь с ней сделать? Или, в крайнем случае, делать новую подставку? – осторожно спросила я.

– Имеется таковой, имеется, барышня, – стеклодув закивал, – ссыльный поляк, если вы не против.

Я с трудом подавила едва не вырвавшийся наружу кашель, улыбнулась и кивнула. В конце концов, Ян Казимир не был единственным ссыльным. Возможно, человек, который как-нибудь сладит с этой подставкой, окажется не таким самонадеянным нахалом.

– Яков Иванович, посмотрите-ка, пожалуйста, голубчик, – воскликнул стеклодув. Полумрак мастерской, казалось, зашевелился и через несколько мгновений оттуда вышел высокий черноволосый мужчина. Он был явно моложе моего отца и всё же вполне годился мне в отцы. Сложно было определить его возраст так сразу, но я подумала, что ему должно быть не больше пятидесяти, хотя выглядел он все-таки чуть более молодо. Пронзительные черные глаза, спина прямая, словно штык от ружья проглотил, прямой, чуть длинноватый нос. Словом, весь он был какой-то прямой и даже немного чересчур. Единственное, что выбивалось из этого прямого ряда – поляк хромал, припадая на правую ногу. Как только «Яков Иванович» заговорил, стало ясно, что он, конечно же, Якуб Ян – акцент был уловим, хотя он и старался говорить по-русски ясно и правильно. В нем я не увидела ни ярости, ни дерзости – ничего того, что было во взгляде Яна Казимира.

– Яков Иванович Мацевич к вашим услугам, – он подошел ко мне и, приняв из моих рук подставку, начал ее осматривать. – Хорошая была работа. Даже есть чувство, будто я где-то видел эти узоры… – он еле слышно вздохнул, – но кочережка тут нужна тоненькая, а я ее, как на грех, забыл. Если вам угодно, чтобы я начал прямо сейчас, то мне нужно отлучиться домой за инструментом. Правда, боюсь, что скоро я не дойду – нога, видите, покоя не дает. Оступился вчера и вывихнул.

– А где вы живете? – вдруг спросила я, – если у вас кто-нибудь есть из домашних, я могу сходить вместо вас и попросить ваш инструмент. Вам здесь весь день работать, и без него, возможно, придется не очень удобно.

Я тут же обругала сама себя за это предложение – неужели мне не хватило вечерней прогулки в дом Маховского? И вот я снова рвусь к ссыльным. Что мне, так уж интересно, как они живут? А впрочем…

После долгих уговоров Яков Иванович сдался. Я оставила в мастерской подставку и стеклянный колпак – Мацевич сказал, что кто-нибудь из мастеров за время моего отсутствия подберет похожий или, в крайнем случае, сделает такой же, но чуть позднее.

Дом ссыльного находился на соседней улице, и он меня предупредил, что двери откроет его дочь со странным именем Гося.

– Гося почти одного возраста с вами – ей восемнадцать лет. Она уходила утром рано, но уже должна была вернуться. Жена моя, к сожалению, вам, да и никому другому, не откроет – она очень больна – слегла после смерти сына.

Я заверила Мацевича, что через четверть часа принесу его кочережку и припустила в сторону улицы, на которой расположился его дом. Обычный дом, деревянный, в один этаж – не приземистая избушка, как у некоторых из ссыльных вроде Маховского, но и, конечно, не дворец. Я слышала от отца о том, что ссыльные обычно получали по пятьдесят пять, а где-то и по восемьдесят пять рублей на свои нужды. Кто-то приобретал приличный дом, а к нему разную утварь и земледельческие инструменты. Те, кто не был знаком с трудом на земле, старались устроиться на какие-нибудь работы – как Яков Иванович. Но это касалось тех ссыльных, которые не были лишены прав состояния или были лишены их лишь частично. Кто-то, как Маховский, который, очевидно, безбожно врал мне о том, что он кругом не виноват, был лишен некоторых прав состояния и все еще находился под особым надзором. Надо сказать, я все-таки ставила под сомнение строгость надзора над Яном Казимиром. Как по мне, так к Маховскому нужно было приставить двух-трех жандармов. Впрочем, командуй надзором я, он бы поплатился за свои слова как-нибудь похуже.

Подходя к дому, я увидела, что на деревянном крыльце сидит молодой человек лет двадцати, может, чуть постарше – у него были темные волосы, живые карие глаза и фатящего вида лихо закрученные тонкие усы. Молодой человек сидел в распахнутом меховом пальто, курил трубку, а его живейшие темные глаза смотрели в никуда и кажется, искали за горизонтом какую-то истину.

Увидев, что я приближаюсь к дому, он поднялся. Было видно, что он очень сильно устал – под глазами залегли тени, и он был бледен – вблизи это всё проступило ясно и четко.

– Доброе утро… я пришла от Якова Ивановича… он сказал, что его дочь, Гося – к стыду моему, не удосужилась спросить…

– Это означает Маргарита. Доброе утро, – он приветливо кивнул мне, хотя его глаза и продолжали блуждать где-то далеко. – Она сейчас придет. Я доктор Розанов. Анатолий Степанович.

«Семинаристская фамилия», – подумала я и протянула ему руку.

Он слегка пожал ее, а потом наклонился и поцеловал.

– Софья Кологривова.

Второй доктор за два дня – вот я и познакомилась со всем медицинским штатом нашего небольшого городка. Второе знакомство пока нравилось мне гораздо больше, чем первое. Уже при первом взгляде на Розанова можно было сказать, что это человек, выходящий из общего уровня. Мне казалось, будто есть что-то в его взгляде, что роднит меня с ним, однако, чтобы утверждать подобное, надо сойтись с человеком поближе, а я видела его впервые.

– Гося кипятит бистурии… у меня уже сил на это нет… – он устало провел тыльной стороной ладони по лбу, – хлороформ, клистир, крючки, пинцеты, компрессы и эти жуткие бистурии[3]. Я всё думаю, – он вдруг поднял голову и посмотрел мне в глаза, – как так вышло? Первое родовспоможение в моей практике и сразу же кесарское[4] сечение. Младенец не выжил. Мать жива, а младенец – нет. Его успели окрестить – я сразу позвал батюшку, как только понял, что… Такое бывает, но почему именно в первый раз? – он полез в карман своего сюртука, который виднелся под широким пальто, и извлек оттуда николаевскую серебряную монету в полтора рубля равную также десяти злотым.

– Что бы он сказал? – спросил он, скорее, у кого-то другого, невидимого, но не у меня уж точно, глядя на профиль императора на монете. – Жизнь – это служение. Служение там, где плохо, где холодно, где тяжело. Нужно спасать тела, чтобы душам было, в чем держаться. Но как быть, когда в одном теле сразу две души и еще одно тело, и одно ты не можешь спасти?

– Но спасти две души и хотя бы одно тело – лучше, чем ничего, – тихо сказала я. – Младенец на Небесах.

– А мать на земле, – устало сказал доктор. – Но и то правда, – он всё смотрел на свою монету с лицом государя и говорил еле слышно, словно сам с собой или с кем-то еще, незримо присутствовавшим рядом, – я смог сделать больше, чем те доктора, что помогали его дочери…

Я в который раз подивилась тому, насколько он молод. Для такого юноши, кажется, потеря младенца при кесарском сечении и вправду была большим нервным потрясением.

– Впрочем, женщина рада тому, что он крещен – тут вы правы, душа спасена. – он встрепенулся и посмотрел на меня, но монету так и не убрал. – Вы второй человек, который говорит мне о том, что я спас столько, сколько мог. Сколько суждено. Первой была Гося. Я знаю ее всего пару недель, но… для ссыльной и такого ярого государственника у нас с ней редкое взаимопонимание, и я ценю эту дружбу, как ценил бы любую другую искреннюю привязанность.

Мне уже хотелось спросить, как они умудрились познакомиться и, более того, успеть подружиться, как внутри дома послышались шаги и через несколько мгновений на крыльце показалась девушка. Гося. Маргарита.

С первого взгляда на нее становилась ясно, что она была дочерью своего отца – конечно, не такая высокая, как он, но такая же прямая, с черными волосами, такими же глазами, заостренным красивым носом. Она была очень бледной, но эта бледность, в отличие от той, которой было отмечено лицо молодого доктора, не выглядела, как следы перенесенных переживаний – она была прирожденной и придавала ей вид красавицы со старинного эстампа с каким-нибудь средневековым сюжетом про несчастную влюбленную колдунью. Маргарита была одета в строгое черное платье с высоким воротом и длинным рядом пуговиц на лифе, спереди на юбке выделялся длинный белый фартук, на котором были заметны мокрые пятна от воды – очевидно, она только что надела его, а тот, что был в крови, унесла кипятить. Сверху девушка набросила на плечи большую пуховую шаль. Остановившись на крыльце, она с интересом посмотрела на меня.

– Софья Кологривова, – сказала я, все еще любуясь ее необыкновенным лицом.

– Маргарита Мацевич, – с легким акцентом представилась она, подавая мне руку с длинными тонкими пальцами. Руки музыканта – это было ясно с первого взгляда. – Надеюсь, вы не испугались вида Анатолия. Он потерял одного из пациентов. С родами это бывает, но у него впервые, так ведь, Розанов?

Анатолий кивнул, все так же глядя на монету. Маргарита бросила на нее взгляд и, как мне показалось, слегка вздрогнула. Она уже успела показаться мне симпатичной или, во всяком случае, примечательной личностью, и я от души понадеялась, что она не станет вести себя как Ян Казимир.

– Он успокоится. – она слегка улыбнулась и, осторожно тронув его за рукав, сказала, – Не мне тебя утешать. Но всё пройдет, Розанов.

– И это тоже пройдет, – проговорил он, слегка подбросив монету в воздухе и снова пряча ее в карман. Я вдруг поняла, что эта вещица ему, кажется, очень дорога. Он в своей странной беседе то ли со мной, то ли с самим собой совершенно точно говорил о покойном государе Николае Павловиче. А может быть, говорил с ним?

– Я пришла от вашего отца. Живу я на Никольской улице, мой отец – земский исправник, – выпалила я и тут же подумала, что зря. Маргарита, однако, отнеслась к этому спокойно, лицо ее не дрогнуло, и никакой тени на нем я не заметила, но вдруг задумалась, почему вдруг мне так важно, что обо мне подумает ссыльная девушка. – Я отдала Якову Ивановичу вещицу моего отца, которая требует исправления или, скорее, создания новой, теперь уже копии. Но он сказал, что забыл дома свой инструмент – тонкую кочережку. Если вы ее принесете, я буду очень признательна.

– Странно, что вы пришли сами, – девушка совершенно искренне удивилась, – не стоило вам… Почему же отец не отправился за инструментом сам?

– Потому что он вывихнул ногу и теперь ему тяжело ходить, – я пожала плечами, думая, что она должна знать об этом, но оказалось, что ей эта история неизвестна. Должно быть, Мацевич повредил ногу уже в мастерской.

– Что ж, пан Якуб, кажется, нуждается во врачебной помощи, – Анатолий вдруг оживился, взяв в руки трубку, понял, что она погасла и решительно засобирался в сторону мастерской. – Гося, принесешь кочережку? Я провожу барышню к вашему отцу.

– Почисти трубку, пока она не забилась, – сказала ему Маргарита, – Я тоже пойду, – она бросила куда-то вдаль обеспокоенный взгляд. Мне нужна минута, чтобы собраться. И инструмент не забуду. Я вернусь очень скоро, подождите меня.

– Festina lente[5], – задумчиво сказал ей Анатолий.

– Tempori parce[6], – откликнулась она и исчезла в глубине дома.

***

Надо признать, что своего обещания Мацевичу вернуться через четверть часа я все-таки не сдержала, однако, сумела его удивить, явившись вместе с его дочерью и ее другом-доктором, который тут же кинулся к своему новому пациенту. Бледность как рукой сняло, и казалось, будто он совершенно оправился от того, что доводило его до отчаяния всего несколько минут назад. Быть может, он так любил свое дело, что любая помощь людям отвлекала его от всех невзгод, что случались на этом трудном и благородном пути.

Мы с Маргаритой не успели даже переглянуться, как ее отец уже был вполне себе здоров и шагал прямо, как и было положено с его ростом и сложением. Довольный собой Анатолий стоял рядом, сложив руки на груди.

– Ваша подставка будет готова завтра к обеду, барышня, – произнес Мацевич, – узор сложный, и мне хотелось бы сделать его как можно лучше, чтобы новая вещь была не хуже старой. А стеклянный колпак вам нашли – наш работник сейчас его вынесет. Он вдруг посмотрел на Анатолия и Маргариту и, кажется, хотел что-то спросить, но не решился. Вместо этого заговорил доктор.

– Младенца я не спас, но мать жива. Делалось кесарское сечение.

– Матерь Божья, – Мацевич перекрестился слева направо.

– Его успели окрестить, – добавила Маргарита.

– Слава Богу! – ответил он. В глубине мастерской послышались шаги.

– Вот и ваш стеклянный колпак несут, – с легкой улыбкой сказал Яков Иванович. Приходите завтра после обеда, если вам не составит труда. Или если хотите, мы можем прислать кого-нибудь к вам домой. Только скажите, где вы живете.

– В доме земского исправника Кологривова, – ответила я и увидела, как по лицу Мацевича на миг промелькнула тень удивления, – но я сама приду, не стоит беспокоиться…

Я не успела договорить фразу. Из глубины дома мне действительно вынесли стеклянную крышку для отцовского артефакта. В руках ее держал никто иной как Ян Казимир Маховский.

Признаться, мне показалось, что он был удивлен больше меня и на мгновение я подумала, что сейчас он упадет без чувств на деревянный пол мастерской, сверху на него хлопнется стеклянная крышка, и мне придется просить стеклодувов все-таки сделать новую, а бедный Анатолий целый день будет вытаскивать из Маховского осколки. Однако, выдержке опального доктора надо отдать должное – он не только не упал и устоял на ногах, но и, сверх того, никак не показал того, что мы с ним имели общее сомнительное удовольствие в виде вечернего знакомства в лесу. В который раз я поймала себя на мысли о том, что он, безусловно, красив со своими вьющимися волосами и глазами цвета лесного мха. Маргарита же, как я отметила про себя, совершенно не обратила на него внимания. Должно быть, они уже давно были знакомы.

– Вот, извольте получить вашу вещицу, – Ян Казимир подошел ко мне и отдал крышку, помещенную в небольшую деревянную коробку. Поискав в карманах, я извлекла на свет Божий несколько монет и оставила их на прилавке. Маховский, бросив в мою сторону весьма красноречивый взгляд, поспешил скрыться в полумраке мастерской, однако, теперь его силуэт был виден, и мне показалось, что он слушал наш дальнейший разговор.

– Не успела поблагодарить вашего мастера, а он и был таков, – я улыбнулась Якову Ивановичу.

– Простите Маховского, он не очень общительный человек. – он развел руками. – Но, насколько мне известно, он дипломированный хирург, правда, из-за ссылки по суду, лишения прав состояния и надзора он не может заниматься практикой, но, быть может, когда-нибудь этот запрет будет снят, ведь даже здесь, в таком, казалось бы, не слишком большом округе, одного только доктора Розанова не хватает.

Яков Иванович был прав – малое число врачей в наших краях было жестоким бичом для всего населения уже на протяжении столетий, и это сказывалось на обыденной жизни. В умениях Яна Казимира я убедилась вчера, однако, запрет на врачебную практику в его случае, кажется, был оправдан. Никто не знал, что можно было ожидать от человека, которого ссылка пока никак не исправила. Быть может, начав лечить какого-нибудь чиновника, он, чего доброго, отравит его. Я посмотрела на Анатолия, желая увидеть, заинтересовала ли его профессия Маховского и, кажется, это и вправду было так.

– Что ж, я, пожалуй, пойду. – я улыбнулась Якову Ивановичу, Маргарите и Анатолию и направилась к выходу из мастерской.

– Погодите, я провожу вас! – Анатолий вдруг встрепенулся и подошел ко мне, – вы говорите, что живете в доме земского исправника. Николай Михайлович, таким образом, приходится вам отцом, так ведь? – он наклонил голову.

– Верно, – ответила я. – Только увидев вас, я вспомнила, что вы с отцом знакомы, и он даже говорил о вас не так давно.

– Приятно знать, что говорил. – Анатолий Степанович улыбнулся, – А быть может, и Маргарита составит нам компанию по дороге?

Маргарита в это время стояла за полками со стеклянными вазами, банками и бутылями. Свет утреннего солнца падал на нее, делая и без того бледное лицо светящимся словно бы изнутри. Услышав вопрос Анатолия, она встрепенулась, словно маленькая певчая птица, сидящая в клетке и увидевшая наступление утра.

– Прошу простить меня, но я хотела бы остаться с отцом, – она вышла из-за полок и, подойдя ко мне, доверительно наклонила голову, от чего и правда стала похожа на хорошенькую птичку с черными глазами. Мне вдруг подумалось, что она в действительности могла происходить из какой-то древней легенды. О том, как красивая печальная колдунья влюбилась в рыцаря, но какой-то неведомый враг убил его, а ее превратил в лесную пташку. В ее взгляде читалась безысходная боль, которую она всячески пыталась прятать за твердостью и силой. Впрочем, Яков Иванович сказал, что потерял сына. Значит, Гося в свою очередь лишилась брата, и это могло стать причиной ее тяжелого печального взгляда. Тогда неудивительно, что она так бросилась к отцу в мастерскую, узнав, что он нездоров.

– Была чрезвычайно рада составить с вами знакомство, – Гося искренне улыбнулась, – и буду рада его продолжить, если у вас будет на то желание.

– Всенепременно, – я улыбнулась ей в ответ, и мы пожали друг другу руки. Розанов помог мне положить в дорожную сумку деревянную коробку со стеклянным колпаком, кивнул Госе, и мы выдвинулись в холодное утро в сторону моей Никольской улицы.

Удивительно, но невзирая на то, что я знала Анатолия едва ли не меньше часа, мне казалось, что это человек, с которым можно говорить откровенно, искренне и из глубины души. Быть может, действовало то, что первые его фразы, обращенные ко мне, также содержали откровения души.

– Вы говорили, что познакомились с Маргаритой Яковлевной совсем недавно, – осторожно начала я. Доктор кивнул и отточенным движением подкрутил и без того закрученные усы, которые придавали его уж очень юному лицу хоть какой-то возраст.

– Совершенно верно. Вышло так, что одному человеку здесь, в городе, потребовалась врачебная помощь, а мне одному было никак не управиться. Тот человек – местный старожил – сосед Мацевичей, и мне посоветовали попросить их дочь о помощи. Так мы и узнали друг друга. Она очень сильна духом, несмотря на все те несчастья, что произошли с ее семьей.

– А ее отец – Яков Иванович, – осторожно начала я, но Анатолий, словно читая мои мысли, продолжил.

– Нет, не повстанец, если вы это имеете в виду. Его оговорили. Большинство ссыльных, конечно, именно это вам о себе и расскажут – оговорен, опорочен, не агитировал, не убивал – я думаю, благодаря занятию вашего батюшки, вы о таких вещах наслышаны. Но Мацевич – иной случай. Он и оказавшись здесь заявляет, что всегда был за государя, что ему не так важно, что Польшей управляет Россия, говорил даже мне, что ведь были у них выборные короли: и швед, и немец, и француз, и венгр, чем, мол, русские хуже? Он считает государство и его сохранение одной из высших ценностей. Но его отправили сюда – его и его сына Януша. Он скончался месяц назад от скоротечной чахотки. Жена и дочь добровольно отправились за ними.

– Кто же тогда оговорил их и как возникла причина для высылки? – удивленно спросила я. Мне стало ясно, почему Яков Иванович показался мне таким спокойным и достойным человеком. Но если и вправду имел место оговор, то с этим нужно было что-то делать.

– Мацевич считает, что это мог сделать его двоюродный брат, который очень хотел получить поместье – их фольварк. Именно поэтому оговоренными оказались Яков и Януш – как ординат и его наследник. Но здесь есть еще кое-что. Младший брат Якова – Валериан был непосредственным участником восстания. С его началом братья поссорились, но не отреклись друг от друга. Валериан ушел в леса вместе с другими инсургентами, и недавно они узнали, что он погиб. И обвиняли их как раз в содействии тому отряду повстанцев. Но я вам скажу так, Софья Николаевна – это в действительности тот случай, когда люди оказались оговорены. Ни за кого другого я бы так не поручился, как за Якова Ивановича – он человек и вправду честный. К тому же, он сам мне говорил, что род его изначально не польский, а западнорусский, только полонизированный после Унии[7]. Большей части православной шляхты в тех краях пришлось принять католичество, принял его и предок Мацевича. Но это, безусловно, дела давно минувших дней. Одно вам скажу – эта семья в действительности вызывает у меня искреннее тепло, и я хотел бы принять какое-то живое участие в устройстве их судьбы. Возвращаться назад, в Царство Польское они не хотят, даже если будет на то разрешение – говорят, тут могила Януша, да и имение пока что в действительности занимает двоюродный брат Якова Ивановича, которого он подозревает в наговоре. Но всё же Яков Иванович верит, что обвинения с них снимут и тогда они смогут перебраться из Пореченска в наш губернский город. Там он надеется зарабатывать переводами, потому как знает восемь языков, а Госю хочет определить учиться.

– У нее руки музыканта, – подхватила я.

– Это вы верно заметили, – кивнул Анатолий, – она играет иногда на фортепиано. Кто-то отдал им старый инструмент. И скажу вам, что никогда в жизни не слышал, чтобы кто-то так играл…

– А тот человек – Маховский, – я решила как можно осторожнее узнать что-нибудь у Розанова, – вы с ним знакомы или слышали о нем? Яков Иванович сказал, что он врач.

– Нет, я ведь здесь всего несколько недель, но и эти недели провел в разъездах. Но меня он заинтересовал, ведь говорят, что он – дипломированный хирург.

– Но он лишен всех прав состояния по суду и не может заниматься врачебной работой, – напомнила я. Однако, Анатолий уже погрузился в какие-то одному ему ведомые размышления, и ничего нового о Маховском я так и не узнала.

В ту минуту мы уже почти приблизились к моему дому. Я вдруг вспомнила, что отец еще несколько недель назад говорил мне, что хотел бы пригласить нового врача к нам отужинать и познакомиться поближе. Зная, что у отца может не хватить времени на то, чтобы уследить за подготовкой к визиту, я поняла, что могу озаботиться этим сама.

– Быть может, вы примете мое приглашение? – вдруг спросила я. – Мой отец давно желал видеть вас в нашем доме в качестве гостя, дабы познакомиться ближе, но, к сожалению, он бывает так занят, что не успевает и вспомнить о том, что хотел сделать. Если вы согласитесь, положим, двадцать третьего числа в среду быть у нас, я буду очень рада. В четверг начинается ярмарка, длится она месяц, и отец может в это время быть занят – это ведь период не только веселый, но и беспокойный – тьма народу съезжается, чтобы поторговать всяким разным жиром и мехами.

– Премного благодарен за приглашение, – Анатолий слегка поклонился, – постараюсь быть в вашем доме, если только чей-нибудь недуг, требующий моего срочного участия, не заставит меня отбыть из дома.

– Знаете, я…хочу рассказать отцу об истории Якова Ивановича. – тихо сказала я. – Он земский исправник, и он должен знать всё о ссыльных. И если где-то есть что-то, что требует его участия, он должен восстановить справедливость.

– Благодарю вас от всего сердца, – он поцеловал мне руку, снова учтиво поклонился и направился к себе домой.

***

Варя ради ужина с доктором расстаралась не на шутку, кажется, выудив из «Новейшей стряпухи» самые изысканные блюда, насколько того позволяли наши условия и местоположение. Учитывая пост, одних грибов на столе было четыре вида, растворчатые и соленые пирожки, марципаны и глазированный миндальный торт. Словом, обошлось без чиненых кишок и раскольничьей лапши – последняя, хоть и обладала свойством возвращать умирающее тело к жизни, все же не являлась подходящим для визитов блюдом.

Отец был обрадован моим известием о знакомстве с доктором, однако, о ссыльных мне пока пришлось умолчать. За эти два дня я познакомилась сразу с тремя изгнанниками, и теперь было еще сложнее подступиться к отцу, чтобы рассказать хотя бы о Маргарите и ее отце. Быть может, я волновалась о том, что он не примет таких знакомств и разозлится. Я могла понять отца – в конце концов, такие люди, как Ян Казимир, не внушают доверия, однако, семья Маргариты Мацевич, кажется, и вправду вполне себе добропорядочной.

Что ж, надо сказать, я и не знала, как подступиться к отцу. Нужно было улучить минуту, когда он будет весел и не слишком удручен своими каждодневными заботами, связанными со службой – а забот там было немало. Знакомство с Розановым и Маргаритой для меня за эти дни превратилось в нечто важное – и я и сама не могла сказать, почему. Потому ли, что мне дома было одиноко, хотя раньше я никогда не страдала от своего одиночества. Или потому, что они показались мне людьми, которым можно доверять. Анатолий так точно, а вот Маргарита таила в себе множество черт и свойств, которые еще только предстояло изучить. Розанов был открытой книгой, Маргарита – свитком пергамента.

Отец похвалил меня за приглашение доктора в наш дом, потому как и сам давно собирался это сделать. Он сидел во главе стола в своем извечном мундире, и пристально рассматривал немного смущенного Розанова в свете свечей, что стояли на длинном дубовом столе, укрытом белой скатертью.

За окнами уже давно сгустились темно-синие сумерки. В лесу на краю города завывал пронизывающий до костей холодный ветер, и я, глядя на приготовленный Варей стол, на поблескивающие в свете огоньков высоких свечей начищенные бокалы, на голландку с голубыми изразцами, на мирно беседующих отца и доктора, расслабилась и едва не задремала. Тепло дома совсем разморило меня, и какая-то странная, все эти дни подспудно сидящая внутри тревога постепенно рассеялась, отошла и перестала беспокоить. О чем я тогда волновалась, за что тревожилась?

Сияние свечей и дым, поднимающийся от них, словно окутывали нас троих золотистой дымкой тепла. Я посмотрела на свои приборы – серебряные вилки и ложки вдруг почему-то задрожали перед глазами, бокал на миг стал мутным, оживленные голоса отца и Анатолия – приглушенными и неясными. Через мгновение вся эта дымка ушла, я слегка тряхнула головой, зажмурилась и открыла глаза. Кажется, я успела пропустить начало интересной истории, которую как раз живописал Анатолий, потому что мой отец удивленно всплескивал руками

– Скажите пожалуйста! – воскликнул он, – Нет, ты послушай, Софушка!

– Да, отец мой был вместе с графом Игнатьевым во время миссии в Хиву и Бухару[8], он был военным топографом, – закивал Анатолий, – отец скончался два года назад. Я хотел бы однажды побывать в тех же местах, где они проходили.

– Ну, если уж вас так тянет в азиатские степи, то вы почти рядом с ними, – усмехнулся отец, – недавно часть нашего округа приписали, к примеру, к Области Сибирских Киргизов. Потом вернут, как я думаю. А нас потом припишут куда-нибудь еще. Что поделать – Сибирь! Тут каждые лет десять для какой-нибудь губернии появляется новое название. Хорошо хоть генерал-губернаторство названия не меняет. Но, впрочем, стремление ваше неудивительно, раз ваш батюшка покойный много времени посвятил нашим восточным рубежам. И имя у вас подходящее[9]. Впрочем, что-то я заговорился… А что же подтолкнуло вас стать доктором? – вдруг спросил отец, – Это одно из самых благородных в мире занятий, однако, быть доктором в нашей – будем звать вещи своими именами – глуши… на это надо иметь особую смелость, душевный настрой.

– Я с детства мечтал об этом, – Анатолий пожал плечами, – и хочу всю жизнь свою посвятить лечению людей. Правда, еще я хотел бы изучать здешние нравы и историю. Сам я, как вы знаете, из мест столичных.

– Как и я, – кивнул отец. – Родился я в Петербурге, а вы – в Выборге, стало быть, мы с вами земляки как по месту рождения, так и по службе. Ну так что, дорогой друг, хорошо ли вы снабжаетесь всем необходимым и, уж теперь точно вопрос по моему долгу службы: нет ли у вас с вашими подопечными проблем, не пытаются ли вас иные личности избить вас или причинить какой иной вред, что, помнится мне, случалось претерпеть многим докторам во время холерных бунтов?

– Право же, Николай Михайлович, Бог миловал! – Анатолий засмеялся, – на удивление, люди здесь терпеливые. Верить, правда, начинают мне не сразу – я для них, видите ли, слишком молод, но я им говорю, что это дело поправимое. Вот если бы у меня мозгов не было – то уже другая история была бы. – тут он посмотрел на меня и, улыбнувшись, спросил, – а что же Софья Николаевна с нами совсем не беседует?

– А я как раз и хотела у вас спросить, есть ли у вас нужда в чем-нибудь для вашей работы, – ответила я, – однако, батюшка меня уже опередил.

– По правде, – вдруг задумчиво сказал Анатолий, – есть кое-что, чего хотелось бы. Видите ли, город наш с прилегающими деревнями – это земля большая, и я здесь, можно сказать, совершенно один, если не считать местных бабок, знахарей, повитух и шаманов. Все они, безусловно, знают свое дело в таком виде, в котором им передали предки и я не всегда подвергаю сомнению их способности. Иная повитуха делает свое дело куда лучше, чем доктор, который не моет и не кипятит щипцы с бистуриями… впрочем, не буду смущать вас излишними для такого изысканного стола подробностями. Так вот, если уж говорить о том, чего мне хотелось бы и что было бы полезно всех нас в общем и для меня в частности – так это если бы под рукой у меня оказался какой-нибудь толковый помощник, желательно, имеющий диплом доктора.

– Где же вы его прикажете взять, Анатолий Степанович, голубчик? – взмолился отец, – кроме вас не так много охотников нашлось сюда ехать.

– А это очень просто, хотя моя версия, быть может, вам по душе и не придется, – улыбнулся Анатолий, – не далее как четыре для назад я узнал, что в мастерской стеклодувам иногда помогает дипломированный доктор. Это ссыльный поляк – Ян Казимир Маховский.

***

– Да вы в уме ли, дорогой доктор?!

Со стороны мое поведение было возмутительно неприличным, но я не помнила себя и набросилась на Анатолия как только отец вышел из столовой, чтобы отдать нарочному из конторы какую-то бумагу

В первую секунду моего помешательства лицо доктора приобрело испуганное выражение, однако, он тут же переменился и, надо сказать, приготовился меня внимательно слушать.

– Вы затребовали этого ссыльного Маховского себе в помощники! – зашипела я, наклоняясь к нему и попеременно оглядываясь на дверь, чтобы успеть вовремя прекратить свою слишком уж громкую ажитацию. Отец мог совершенно не так понять происходящее.

– Primo[10]! – Анатолий слегка наклонился мне навстречу, – Положим, у меня уже есть ссыльная помощница. То есть, я знаю, как выстраивать с ними сношения. И secundo[11], у этого вашего Маховского есть диплом хирурга. То есть, он может разрезать и зашить человека таким образом, чтобы тот не умер. У вас есть диплом?

– Зачем насмешничать? – возмутилась я, – Вы же прекрасно понимаете, что нет!

– Простите, я не хотел вас задеть. Кто знает, может, и у вас будет диплом. Мир – вещь изменчивая. Но почему вы так возмущены моей просьбой к вашему батюшке? Что вам сделал Маховский? Я поспрашивал нескольких ссыльных – они мало знают о нем, но говорят, что он просто доктор и не был замешан в тех бесчинствах, которые…

– Я уверена, что он не просто доктор! – зашипела я, – или вы, дражайший Розанов – западник и считаете повстанцев борцами за свободу? Спрашивать надо о нем не у тех людей, которые о нем ничего не знают… Надо для начала почитать его документы. Судя по тому, что их отряд был где-то под Могилевом, очень возможно, что этот ваш Ян Казимир действовал под началом Калиновского! – выпалила я. Анатолий в ответ на мою тираду тихонько кашлянул и, медленно подкрутив усы, прошептал:

– А вы, я вижу, уже занялись анатомией его личности – ведь откуда-то знаете про Могилев. Что же натолкнуло вас на это?

Я хотела было начать оправдываться, но поняла, что не могу придумать ничего сносного в качестве отговорки. Но я вбила себе в голову, что мне непременно нужно убедить Розанова не брать себе в помощники Маховского, хотя отец в ответ на эту просьбу пока лишь обещал подумать. Рассказать Анатолию правду о своем неудачном знакомстве с Яном Казимиром я не успела – со стороны гостиной послышались твердые, отдающиеся гулким эхом шаги отца.

– С завтрашнего дня в городе начинается ярмарка, – тихо сказала я, – если вы найдете время прийти, я постараюсь объяснить вам, что не так с этим Маховским.

[1] Софья имеет в виду молоканскую лапшу, путая старообрядцев XVII века и духовных христиан-молокан

[2] Пушнина

[3] Кривой хирургический нож

[4] Так в XIX веке называли кесарево сечение

[5] Торопись медленно (лат.) – одно из любимых выражений Октавиана Августа

[6] Береги время (лат.), Сенека «Нравственные письма к Луцилию»

[7] Объединение в 1569 г. Великого княжества Литовского и Речи Посполитой, одним из результатов которого стала полонизация и окатоличивание литовской и русской шляхты.

[8]Военно-дипломатическая миссия графа Н.П. Игнатьева в Хиву и Бухару 1858 г., результатом которой стало заключение торгового договора с бухарским ханом, а также освобождение находившихся там в неволе русских. В цели миссии также входила топографическая съемка реки Амударьи.

[9] Анатолий восходит к древнегреческому «Анатоликос» – восточный.

[10] Во-первых (лат.)

[11] Во-вторых (лат.)

Чаепитие, которого не было

Первое ярмарочное утро выдалось морозным и ветреным. Ветер в первый день ярмарки всегда был хорошей приметой.

После всегдашнего молебна народ устремился на Базарную площадь, где уже раскинулось ярмарочное поле. Торговля начиналась – люди шумели, кричали, смеялись, пели и торговались, в то время как в самом центре площади на флагштоке поднимали флаг. Туда тоже начал стекаться народ – всем было интересно, что будет с флагом, чье поведение, как многие верили, предсказывает течение ярмарки. Запутается ли он или будет реять на ветру, а может, ветер вдруг стихнет, и флаг так и не поднимется? Но ветер оказался сильным и дул на восток, и весь честной народ сразу же приободрился – и торговля пошла – хоть святых выноси.

Мы приехали в одних санях с отцом, который в честь праздника отпустил Варю и Татьяну отдыхать – их мы взяли с собой, и не успели подъехать к Базарной площади, как они вскочили, что-то весело заверещали, оттолкнулись от облучка и высыпались из саней, как орехи из кулька.

– Ты хоть что-нибудь поняла из их визга? – с видом мрачного немецкого философа спросил отец, глядя им вслед. – Для меня всё слилось в один сплошной гул.

– Кажется, было что-то о том, что они углядели в толпе за одним из прилавков своего дядьку, приехавшего торговать медом. – промолвила я, быстро потерявшая горничных из виду. Впрочем, за их сохранность я не боялась. У отца была много дел, в числе которых было степенное блуждание по ярмарочному полю, выслушивание лести господ чиновников и всё прочее в таком духе. В моих интересах было скрыться от этих неудобных экзальтаций как можно скорее и дальше.

– Ну что ж, ты, кажется, назначила rendez-vouz[1] нашему другу доктору, – кашлянув, протянул отец, нарочито пытаясь скрыть то выражение лица, какое могло возникнуть на лице какой-нибудь деревенской свахи после удачного марьяжа[2], в результате которого она обогатилась коровой или свиньей. Я все-таки должна была оценить лояльность отца ко мне – из всех возможных окружавших нас персонажей, вроде скучных чиновников с вытянутыми лицами, он выбрал самого симпатичного кандидата и, почти не навязывая, пытался внушить мне его ценность, которую я, надо сказать и так видела. Однако в Анатолии я нашла друга, причем, такого, который – самое главное – был готов поддержать совершенно любую авантюру.

– Передавай доктору Розанову, что я буду невероятно счастлив, если он снова посетит наше скромное жилище. И скажи, что я вверяю твою сегодняшнюю безопасность ему – и никого другого не приемлю. – сказал отец, когда мы оба выбрались из саней.

– Всенепременно, – пробормотала я и поспешила прямиком в цветастую ярмарочную толпу к прилавкам и павильонам. Анатолий в качестве дуэньи[3]на весь сегодняшний день меня вполне устраивал, и мне подумалось, как было бы славно, если бы он привел с собой Маргариту.

Через несколько секунд блуждания в толпе я почувствовала, как кто-то хватает меня за руку. На мгновение мне подумалось, что это отец, забывший выразить очередное напутствие, но вскоре я услышала над ухом веселый и бодрый, несмотря на раннее утро и холод, голос:

– Китового жиру не найдется на продажу? Очень уж хочется сделать мазь от ожогов.

– Где это вы успели обжечься? – я обернулась к Анатолию, который, театрально закатив глаза и приложив одетую в перчатку ладонь ко лбу, ответил:

– Ах, это вы вчера обожгли меня своим недоверием и сомнениями. И я явился сюда, на этот праздник жизни, дабы впредь не принимать решений без вашего деятельного участия.

– А на самом деле явились, чтобы посмотреть на весь этот изысканный товар, – я засмеялась и протянула ему руку. Анатолий все также театрально наклонился и с улыбкой поцеловал ее.

– Скажете тоже. Изысками товары на нашей ярмарке не назовешь, но зато от них есть толк в хозяйственной жизни. Глядите-ка! – он вдруг кивнул куда-то в сторону, – вязниковцы[4]уже тут как тут.

– Не вздумайте селить их у себя! – я дернула Анатолия за рукав шубы, – вот уж на что редкостные коммерсанты. Будут делать вид, что у них нет денег на еду и кров, снова не заплатят ничего в казну, а в итоге уйдут с капиталом.

– Да уж, – захохотал доктор, – это я знаю.

– А где же Маргарита? Она здорова? В прошлый раз она мне показалась немного уставшей, – спросила я, пока мы пробирались куда-то в сторону очередных ярких палаток.

– Она…как вам сказать… думаю, что здорова, по крайней мере, тело ее в добром здравии, хотя я не исключал бы опасностей. Не так давно – всего два месяца назад – ее младший брат скончался от скоротечной чахотки. Мы тогда еще не были с ней знакомы.

– А если бы вы были здесь, вы бы смогли что-нибудь сделать, как помочь ему? – спросила я. Розанов покачал головой.

– Нет, бедный юноша всё равно был обречен. Так жаль его. Гося показывала мне его карточку. Они не очень похожи – он пошел в их мать. Такой темноволосый с серо-голубыми глазами, был очень высоким для своих пятнадцати лет. Его звали Януш.

– Маргарита поэтому такая… – я задумалась, пытаясь подобрать слово. Загадочная? Вряд ли это правильно. Задумчивая? Тоже не подходило. Но Анатолий, кажется, понял, что я хотела сказать.

– Нет… То есть, я хочу сказать… Думаю, не только поэтому. Не уверен, что это правильно – говорить о ее состоянии, но она мне определенным образом дорога, и я хотел бы понимать, какое потрясение скрывается за ее холодностью.

– Не хочу вас разочаровывать, но тайны нет, – ответила я, – как бы там ни было, но из-за восстания, из-за этого оговора вся их семья оказалась здесь. Брат умер, мать, как я понимаю, так и не пришла в себя… На месте Маргариты я бы выжила из ума, но она вполне хорошо держится, учитывая все эти испытания.

– Но есть эта отрешенность… Она другого рода, – задумчиво пробормотал доктор, скорее, уже сам себе. Я вдруг подумала, что он, в общем-то, может быть попросту влюблен в свою помощницу, и потому всё время ищет в ее состоянии нечто, отсылающее к романтической привязанности к кому-либо.

– Вы намекаете на то, что она, к примеру, могла быть влюблена в какого-нибудь повстанца, который погиб? – выпалила я. Анатолий сдержанно кивнул.

– Не исключаю.

Тут он замолк, а потом вдруг сказал:

– Не хотите ли на несколько минут зайти в церковь? Вот сюда, в Успенскую.

– Отчего бы не зайти, хотя я была сегодня на службе. А вы были? Успенскую церковь, кстати, видно из моего окна.

– В том-то и дело, что не был, – приглушенно ответил Анатолий, – меня отвлекли служебные дела, потому и встретились мы с вами только что, а не сразу. Мне кажется, она немного необычна для Сибири… – он поднял глаза на белеющую в свете утреннего зимнего солнца церковь. Эта прекрасная храмовая часть, такая высокая – в четыре света[5]. И эти часы на колокольне. И ведь бьют не только часы, но и четверти и половины.

– А вы знаете, что колокольню тридцать с лишним лет назад разбирали из-за того, что она дала трещину? И часы установили именно тогда. – поведала я Анатолию.

– Теперь знаю, – он улыбнулся, – весьма рад, что вы просвещаете меня. Чем больше я знаю о Пореченске, тем сильнее чувствую себя его частью. Кстати… – задумчиво проговорил он, смотря, как под его шагами разлетается снег, – а где ваш батюшка? Не имел сегодня удовольствия с ним свидеться, о чем сожалею.

– Мой батюшка был украден у меня своими сослуживцами, – я засмеялась, – и препоручил меня вам до самого вечера. Кроме того, мой родитель в ажитации – третьего дня ему пришла телеграмма – очень уж он любит этот дивный современный способ связи и особенно гордится тем, что линию протянули до губернского города, откуда рукой подать до нас – так вот, наконец, ему назначили помощника, так что теперь у нас в городе будет помощник земского исправника. У нас ведь надзорный штат не так велик, и отцу нелегко справляться со всеми ссыльными сразу. Сами посудите: земский исправник, два полицейских и три земских надзирателя. И как прикажете со всем этим штатом быть? Вот отец и затребовал расширить штат и дать ему помощника да поопытнее. Так что ажитация его весьма понятна – помощник этот должен явиться со дня на день. Едет он, кажется, из Ирбита.

– Тоже ведь ярмарочная столица, – задумчиво протянул Анатолий.

– Нас я бы столицей не назвала, а вот Ирбит как раз да. Наши купцы оттуда везут всякую краску, навроде сандала и купороса, а туда свозят разную мягкую рухлядь. Да и Ишим, пожалуй, нас перегоняет. У нас с ними по времени открытия совсем малая разница, и оттого купцы побогаче охотнее едут туда. Ну что ж, пришли.

Мы поднялись по ступеням и оказались в церкви. Внутри было тихо – после службы народ разошелся, и людей было совсем мало. В дымном полумраке трепетали огоньки свечей в паникадилах и около старых, потемневших от времени икон со строгими ликами. Было тепло и пахло ладаном, и от этого запаха у меня приятно закружилась голова. Увидев, что Анатолий погрузился в свои размышления, я решила не беспокоить его, взяла несколько свечей и стала зажигать их у икон, тихо молясь святым. Бросив взгляд влево, я увидела, что Анатолий, замерев, стоит у кануна. Было видно, что он что-то шептал – конечно же, это были имена. Много ли их было у него? Тех, кто там, в горней вышине теперь возносил к Богу свои молитвы за этого доброго и задумчивого юношу?

Розанов нашел меня у иконы Николая Чудотворца. Около нее свечей всегда было так много, что служители храма едва поспевали убирать маленькие свечные огарки, чтобы все прихожане могли выразить свою огромную любовь к святителю.

– Рад, что для моей осталось место, – Розанов протянул свою свечу, зажег ее от лампады и поставил. Закрыл глаза, что-то беззвучно прошептал и трижды перекрестился, поклонившись в пояс. Мы долго стояли у этой иконы. Я молилась о своем – об отце и брате, о матери, которой давно не видела, о погибших братьях, которых почти не помнила.

– Пойдемте? – Розанов прервал блаженную тишину еле слышным шепотом. Я повернула голову и увидела, что он улыбается сквозь слезы. Как и я. Так, молча глядя друг на друга, мы простояли еще несколько мгновений, а потом вышли из храма.

– Два моих брата погибли десять лет назад в ноябре в Инкерманском сражении[6]. – еле слышно сказала я, когда мы начали спускаться с крыльца, – Англичане открыли по нашим войскам картечный огонь. Однополчане написали, что видели, как Николай закрыл собой Александра.

– Мы все до сих пор носим траур по ним всем. Но никогда не будем носить траур по русской чести[7], – прошептал Розанов, осторожно коснувшись моей руки.

– Почти так говорил покойный государь, – ответила я.

– Да, почти так и говорил… – доктор посмотрел куда-то вдаль и грустно улыбнулся, а потом перевел взгляд на меня, – Помнится, вы как-то спрашивали, что побудило меня стать доктором.

– Да, мы с отцом интересовались, и вы сказали, что с детства мечтали об этом. Есть что-то, о чем вы умолчали?

Розанов расстегнул свою черную соболью шубу, и я заметила под ней странноватый темный сюртук, с вышивкой, чем-то напоминавшей газыри[8].

– Кажется, и до нас добралась столичная мода? – я с улыбкой кивнула на сюртук.

– Да, балуюсь немного. Впрочем, если уж сам великий князь Михаил так одевается…[9]– Розанов, кажется, даже чуть залился краской. Кавказский стиль по завершении войны[10] начал покорять страну, впрочем, не только он. Мне, к примеру, нравились балканские мотивы, особенно сербские, а вот нахлобучивания на себя разного рода «гарибальдиек»[11] я совсем не понимала. Впрочем, можно ли было ожидать благоразумия от носившихся с этим стилем? Ответ на сей вопрос напрашивался сам по себе. Именно поэтому красный цвет в одежде у меня был под строжайшим запретом. Я уже было подумала, что наверняка у Маховского, если разворошить его нехитрый гардероб, наверняка найдется красная рубашка и еще что-нибудь, но тут Розанов, наконец, извлек на свет Божий предмет, который я уже видела в его руках.

– Вот, – он показал мне монету. В день нашего знакомства, когда Розанов печалился из-за смерти младенца в родах, я впервые увидела его именно с ней в руках.

– Я тоже люблю эту монету из-за портретов [12]. Так вы стали доктором из-за… полутора рублей? – с сомнением в голосе сказала я.

– Строго говоря, почти, – он улыбнулся, – но не совсем. – До определенного времени я и мои родители жили в Петербурге. Кроме меня у них родилось еще трое детей, но все умерли. Двое в родах, один – через год после рождения. У родителей оставался только я, и они воспитывали меня хоть и в строгости, но не без нежности, их главной целью было сделать меня человеком, осознающим себя и любящим свое дело – каким бы оно ни было. И вот, к десяти-одиннадцати годам я уже представлял, кем хочу быть. И однажды мы с матушкой прогуливались по Дворцовой набережной…

Я замерла, понимая, что Розанов сейчас мне расскажет, но никак не могла поверить в правдивость этих, еще не сказанных слов.

– Мы встретили покойного государя. Он шел, печален – это было видно, но со всеми раскланивался, ведь не узнать его было никак нельзя – так он возвышался над толпой. Я тогда не понимал, почему он так грустен, но теперь мне, конечно, ясно. И после того, как вы сказали про Инкерман и ваших братьев, я вспомнил тот день. Это ведь как раз и был ноябрь пятьдесят четвертого года, самое начало. Я знаю это потому, что государь сказал тогда, что назавтра доктор Пирогов[13] должен отправиться на поля сражений.

– Он говорил с вами? – не веря, я подалась вперед, ближе к Розанову, чтобы не пропустить ни слова из его разговора с покойным государем.

– Да, он не смог пройти мимо, потому как я умудрился вытянуться во фрунт и приложить руку к голове, благо, на ней была шапка. Он спросил мое имя и решил узнать, кем я хочу стать. И я сказал, что военным врачом. А он спросил, что важнее лечить по моему разумению: души или тела. И я сказал, что важно и то, и это, но души должны в чем-то держаться, и потому я буду лечить тела. Матушка моя, бедная, не знала, куда деться. А государь растрогался и сказал ей, чтобы как только я войду в возраст, найти его и, если нужна будет помощь, он все устроит. И потом он дал мне эту монету – как он выразился «со своей физиономией», потому что ничего другого у него в карманах не было. И показал на ней свою младшую дочь Адини[14], которая за десять лет до того умерла родами, и попросил спасать всех, кого смогу спасти. Потому что его дочь и внука врачи спасти не смогли. Но матери моей не суждено было его найти, когда я вырос и решил учиться на врача. Потому что меньше, чем через четыре месяца он умер. Весь тот пасмурный февральский день я проплакал. Эта встреча проложила мне жизненную дорогу. Пусть он и не смог посодействовать мне в моем обучении напрямую, но его слов было достаточно. Я хочу помогать людям. Спасать их. Пусть это и не всегда будет связано с медициной.

– Вы ведь это и делаете, – тихо сказала я, беря его руку в свои, – и он бы понял все ваши мысли.

– Там, в церкви… – промолвил Анатолий, – у кануна я поминал и его душу тоже. Я всегда это делаю. Я хочу быть тем, чего он от меня ожидал… пусть даже через минуту он забыл этот разговор, но…

– Он не забыл, – я улыбнулась, – вы ведь это понимаете. Помните, как у Жуковского?

«О милых спутниках, которые наш свет,

Своим сопутствием для нас животворили,

Не говори с тоской: их нет;

Но с благодарностию: были».

От церкви мы несколько минут шли молча – снова в сторону веселящейся толпы. Я не знала, стоит ли нарушать наше дружеское молчание, когда один совершенно понимает другого, и потому безмолвно предоставила Розанову самому решать, когда продолжать беседу.

– Хочу напомнить, что вы позвали меня на сие ярмарочное рандеву с весьма корыстной целью, – он заговорил через несколько минут, когда мы оказались в гуще толпы и молчать было уже довольно странно.

Я безропотно приняла эту попытку начать беседу заново уже другим предметом и сделала вид, что мы совсем не прерывали разговора.

– Какая уж тут корысть – для меня, по крайней мере, – усмехнулась я. – Я пытаюсь помочь вам или кому-либо из горожан не стать жертвой опасного преступника.

– Благодарю за искренний интерес к сохранности моей жизни, но мы с вами пока не выяснили ничего о его преступлениях. И вы обещали поведать, на чем основаны ваши слова.

Но в тот день Анатолию не удалось узнать, почему я считала Яна Казимира опасным человеком, хотя я и собиралась рассказать ему всё – весь тот день моего рокового похода в лес на лыжах, поведать о том, что сказал ссыльный поляк о наших царях. Теперь, после рассказа Анатолия о его встрече с покойным государем Николаем Павловичем, я понимала, что, узнай он о речах Яна Казимира – непременно забудет о своей мысли взять его в помощники.

Но так и не начавшийся рассказ о моих мытарствах по заснеженному лесу прервал знакомый голос, окликнувший нас с Анатолием. Мы оба обернулись в один момент – позади нас стояла Маргарита Мацевич – вся в черном на фоне белого снега и пестрой ярмарочной толпы. Бледное, словно написанное пастелью лицо будто светилось изнутри, она подняла тонкую руку в черной перчатке в приветственном жесте и слегка наклонила голову. Я улыбнулась и махнула рукой в ответ, украдкой бросив взгляд на Розанова, который в тот момент глядел на Маргариту и полностью оправдывал свою фамилию цветом лица.

Живя в небольшом сибирском городке, который шесть из двенадцати месяцев в году был занесен снегом, я не являлась частым свидетелем любовных историй, да и сама никогда не имела ни единой сердечной привязанности. Однако я была достаточно сообразительной для того, чтобы понять чувства доктора к ссыльной девице – и почему-то само их наличие меня радовало. Правда, по Маргарите совершенно ничего нельзя было понять – она либо удачно скрывала те же самые чувства, либо даже не догадывалась об оных.

– Маргарита Яковлевна, вы всё же появились и нашли нас! Как я рад вас видеть! – после секундного обморока Анатолий, кажется, пришел в себя и тут же устремился к своей очаровательной подруге, проворно поцеловал ей руку, раскланялся – словом, совершил все обычные ритуалы, имеющие место в подобных ситуациях.

– А я всё собиралась поинтересоваться у нашего доктора, когда вы появитесь, – я улыбнулась Маргарите, – и вот, вы здесь, и я тому очень рада.

– Я давно не видела вас, Софья Николаевна, и тоже рада встрече, – Маргарита снова наклонила голову, от чего в моей памяти возникло то, как я сравнила ее с маленькой черноглазой птичкой, и теперь мне стало понятно, что она похожа на соловья. Когда-то давно я слышала, что поляки считают, будто соловей – это птица, в которой воплотилась душа некоего искусного органиста. Я тут же подумала о том, как жаль, что я вряд ли когда-то увижу Маргариту играющей на органе, потому как его в нашем городе нет, да и вряд ли когда-то предвидится. А жаль, ведь она замечательно смотрелась бы в одном из своих извечных черных платьев под высокими сводами костела…

– Ну что ж, раз уж я ваша дуэнья на сегодня…– Анатолий встал между нами и взял обеих под руки, – разрешите, наконец, начать наши безумные ярмарочные развлечения. Чего изволите, mesdames[15], пряников или леденцовых петушков?

– Ох, от безумия предложений кружится голова! Боюсь, на таком морозе леденцовый петушок будет опасен, а вот пряник мне нравится больше, – я засмеялась. Маргарита с улыбкой кивнула, и уже через мгновение Розанов несся к нам с небольшим холщовым мешочком, набитым какой-то снедью. На мой вопрос, зачем всего так много, он лишь с улыбкой выудил из мешка вяземский пряник, а Маргарите достался медовый тульский.

– Вот вам «Вязьма в пряниках увязла», – слышали такую поговорку? – спросил доктор, отдавая мне угощение.

– Я еще про Наполеона присловье знаю, – хитро улыбнувшись, сказала я, – но оно не для приличных бесед[16].

– А я вот что знаю, – вдруг сказала Маргарита, – Для друзей у Тулы пряник, для врагов у Тулы меч.

– Блестяще! – всплеснул руками Розанов, – так может, нам с вами отыскать здесь еще один тульский mnemosynum[17], известный как самовар?

Мы, изрядно продрогшие, одобрили эту замечательную мысль, и я предложила поискать местных купцов, торгующих чаем, а после чаепития отправиться, наконец, посмотреть каких-нибудь заезжих комедиантов и фокусников.

– Внуковы в этом году клялись, что завезут из Кяхты столько чаю, что нам его хватит до греческих календ[18], вы ведь знаете, что мы – один из чайных центров? – спросила я своих спутников, пока мы пробирались к шатрам, стараясь не сталкиваться с толпой напомаженных баб в ярких платках, загромождавших и без того отсутствующую дорогу корзинами, и хохочущими мужиками в теплых зипунах, прилипшими лицами к разукрашенным райкам[19]. Дети там, впрочем, тоже были, правда, взрослые бесстыдно теснили их своими одетыми в шубы телесами. Отовсюду звучала музыка, где-то вдали кукольники намеренно сжимали связки в горле, изображая голосок Петрушки.

– Сегодня день просвещения! – воскликнул Анатолий, – я здесь не так уж и давно, так что узнал вот сегодня. Маргарита Яковлевна…думаю, вы тоже, – он посмотрел на гогочущую толпу у райка, раёшник крутил картинки и надрывался:

– А вот, господа, разыгрывается лотерея:

Чаю мешок да два филея…

– В раёк милых mesdames даже не зову – скажете еще, что я в жизни ничего слаще морковки не ел, – усмехнулся Розанов.

– Мне кажется, что в каждом райке звучит один и тот же стих, только там меняются лотерейные призы, – сказала я, заглядевшись на другого раёшника, который верещал, стараясь, видимо, перекричать своего конкурента:

– А вот река Висла, водичка в ней кисла, кто этой водички изопьет, тот сто лет проживет!

Розанов поменялся в лице, и я поняла, почему. Но Маргарита засмеялась, ткнула его локтем и увлекла нас обоих вперед.

– Я с Буга, а не с Вислы, так что будь покоен, Розанов.

– А вот, смотрите, это что за шатер? – кивнула я в сторону разноцветного строения, из которого гурьбой выкатились хохочущие девицы в теплых платках, – Я тоже туда хочу!

И, не успели мои друзья ничего сказать, как я втащила их в полный неизвестности полумрак.

В первую секунду мы едва не упали кубарем на землю – так много там было дыма, однако ж, потом глаза привыкли, и мы разглядели сидящую за столом седую старуху с колючими черными глазами. Кроме стола и старухи в шатре не было больше ничего примечательного, разве что, на самом столе, накрытом вишневого цвета бархатной скатертью с розами, перед ней стояло несколько чайных чашек да дымящийся самовар.

– Дэвэс лачо[20]. С какими вопросами пожаловали? – хрипловато спросила старуха. Я поняла – да, впрочем, ума много было для этого не надо – что она цыганка, и в этом шатре занимается, конечно же, гаданиями.

– О-о-о, нет, madame, – Анатолий замахал руками, – нет-нет, мы случайно зашли к вам. Мы уже уходим.

– А почему не остаться? – старуха медленно поднялась с места и, помахивая рукой, унизанной золотыми браслетами, стала приближаться к нам. Я заметила, что одета она была в странные сочетания цветов, но ткани, из которых были сшиты ее юбки и платки, были явно не из дешевых. Розанов впал в ступор, из которого не мог выбраться, впрочем, я тоже почувствовала себя так, будто плюхнулась в бочку с медом, и ноги напрочь увязли в нем.

– Вы можете выпить мой чай, и я скажу вам, что вас ждет. А можете не пить – и я всё равно скажу. Не трудитесь искать деньги, чтобы откупиться от будущего, – она повернула лицо к Анатолию, который за мгновение до этого потянулся к своему карману. Мне стало не по себе – Розанов явно хотел дать ей денег, чтобы мы могли спокойно уйти, но теперь и это стояло под угрозой.

– Около тебя, – цыганка подошла еще ближе к Анатолию и вперилась колючим взглядом в его глаза, – около тебя дважды будет одна и та же женщина. Только в первый раз ты будешь молодым, а во второй – старым. Ты спасешь много жизней, потеряешь чуть меньше и переживешь смуту, – она вцепилась в его ладонь и стала вглядываться в переплетения линий на ней. – Длинная жизнь.

Розанов застыл и весь помертвел. Я хотела было дернуться, схватить его и Маргариту и бежать из шатра, но не могла даже пошевелиться – цыганка не делала ничего плохого никому из нас, но наводила страх и дрожь. После Анатолия она повернула свое худое и смуглое лицо к Маргарите, но на этот раз не стала хватать ее за руку, а уставилась куда-то за ее правое плечо:

– Он не разрешает, – прошелестела гадалка, – говорит, что гадать – это грех. Как будто я и так не знаю. Но трогать тебя не буду – он не позволил, – она слегка наклонила голову и заглянула Маргарите в глаза, – музыка… очень громкая. Если ты не останешься одна, то в мир придет точно такая же, как ты, и судьба у нее будет точно такой же. А твоя жизнь – это лента, сшитая концами в круг. Всё возвращается туда, откуда начиналось. Ты тоже переживешь смуту.

Когда цыганка обернулась ко мне, я уже была ни жива, ни мертва. В ее предсказаниях не было никаких смертоубийств, измен, болезней и прочих обитателей ящика Пандоры, однако, говорила она таким тоном, что мне становилось страшно. Тут Розанов, наконец, первым пришел в себя, дернулся и, схватив нас обеих, устремился к выходу из шатра, на ходу бросая на стол цыганке какую-то ассигнацию.

– А ты, я вижу! – крикнула она вслед, должно быть, мне, – тебя тоже две! В зеркале твое лицо, но не твоя душа. На стене твой портрет, все о тебе говорят, но никто ничего не знает…

Мы отбежали от шатра как можно дальше, и лишь через несколько минут остановились, чтобы перевести дух.

– Вы как хотите, а я эти магические салоны больше не посещаю. Лучше бы чаю выпить дала, и то пользы бы больше было, – бормотал Анатолий. Он отдышался гораздо быстрее нас – мы с Маргаритой еще долго пытались выровнять дыхание, и я не нашла ничего лучше, чем затребовать у Розанова мешок с пряниками. На этот раз мне попался тульский с повидлом, а Маргарите я выделила медовую коврижку с сахарной глазурью.

– Так, надо бы отцу сказать – пусть этого своего помощника, который на днях приедет, отправит вычищать вот эти Авгиевы конюшни. Не припомню, чтобы в число ярмарочных развлечений входило пригвождение к месту старой гадалкой.

– Я вот лично совершенно ничего не понял из ее бормотания. Вы заметили, что всё у нее повязано было на каких-то двух одинаковых женщинах. Может быть, в самоваре у мадам вовсе и не чай был, раз у нее всё в глазах двоилось? – Розанов старался шутить, но было видно, что ему до сих пор не по себе от речей цыганки. Я, признаться, адресованного мне предсказания не поняла, но мне совсем не хотелось о нем думать. Было холодно, и я давно хотела найти торговцев чаем, чтобы согреться. Я постаралась выбросить из головы то, что бормотала полубезумная старуха.

– А ты, Гося, поняла что-нибудь? – спросил Розанов, снова беря нас под руки.

– Если только немного, – она слегка вздрогнула, – но это всё ярмарочные чудачества – неужто вы не поняли? Гадалки любят напустить пыли в глаза, а многие девицы, помешанные на матримониальных планах, любят, когда им говорят околесицу, особенно, если дело касается женихов.

– Но я-то не девица и околесицу не люблю. – Розанов пожал плечами. – Да и вы у нас далеко не любительницы глупостей.

– Таинственность, Розанов! – Маргарита театрально подняла указательный палец вверх, – это любят все. Но мадам Ленорман явно переборщила. И, что бы она там ни говорила, futura sunt in manibus deorum[21]!

– А как же faber est suae quisque fortunae[22]? – хитро прищурился доктор.

– Я очень люблю ваши совершенно философические перебранки на мертвом языке, но если это зайдет далеко, то мы все состаримся и умрем прямо здесь, – вмешалась я, волоча обоих в сторону очередной палатки, – Так что, gaudeamus igitur, juvenes dum sumus![23]

-Vivant omnes virgines graciles, formosae![24] – весело пропел Розанов, и мы, засмеявшись, пошли искать горячий самовар.

***

Нам удалось попасть в павильон купцов Внуковых, прославившихся на всю Сибирь бойкой торговлей чаем, провозимым из Кяхты. Четыре месяца занимал путь из Кяхты до Пореченска, и, значит, четыре месяца в любое время года караваны Внуковых исправно возили обозы с чаем. Леонтий Внуков – в своей вечной огромной коричневой шубе с рыжей бородой, в которой с каждым годом обнаруживалось все больше серебристых нитей, был в Пореченске фигурой, можно сказать, знатной, и часто бывал у моего отца. Жертвовал он на нужды города исправно, и не только чтобы сделать благообразный вид, а, скорее, по доброй воле. У Внукова, как в сказке, было три сына: Агантий, Силантий и, как ни странно, Александр. Сначала Внуков хотел назвать сына Лаврентием, что, однако, уже было не совсем в рифму к двум ранее родившимся, но тут до Пореченска долетела весть о том, что у нынешнего государя (тогдашнего наследника) Александра родился второй сын[25], которого нарекли тем же именем, что и отца. И родился он аккурат день в день с сыном Леонтия. Тут, по рассказам моего отца, закатился пир горой на весь город, было пожертвовано ни много ни мало пять сотен рублей на постройку приходского училища, да четыре коровьи туши – Бог знает, на что. Сыновей своих Внуков любил, они платили ему тем же, однако, Александр прославился особой любовью к приключениям – не далее как два года назад он, несмотря на то, что предприятие Внуковых не испытывало недостатка в людях, сбежал с одним из караванов аж в самую Кяхту. Свой неожиданный побег он объяснил тем, что захотел лично понять принципы купеческого дела, а также, по его словам, поглазеть на «какого-нибудь живого декабриста», несмотря на то, что большинство из них уже либо умерли, либо возвратились домой после амнистии. Как ни странно, но младший Внуков умудрился и это свое (весь странное) желание исполнить и лицезрел в Селенгинске Михаила Бестужева. В Кяхте он завел сношения с купцом Лушниковым и другими важными людьми, и, пока его отец сходил с ума от неведения, даже выбил скидку на новый сорт чая у одного из местных купцов. «Сашка», как его звал отец, был самым рыжим среди сыновей и, кажется, как рыжий кот в доме, приносил удачу. С той поездки дела отца пошли в гору еще быстрее, а Сашка всё так же продолжал попадать в приключения. За ним тянулась слава повесы, но не такого, что пьянствует и буянит, а, скорее, развеселого чудака.

Когда мы всей нашей троицей ворвались в мир их резного завитушного чайного павильона, Сашка вовсю вел светскую беседу с девицей, которую я знала по нашей гимназии – Дарьей Артамоновой – вопреки гордому званию купеческой дочки, девица была вся тонкая и прозрачная. Александр, по слухам, желал жениться, отец не одобрял.

«Такая тебя, пьяного, домой на себе не донесет!»

Не то чтобы Александр обещал стать пьяницей, но, однако, справедливости ради стоит отметить, что случай мог представиться, а справится ли с весом трехаршинного мужа Дарья – это стояло под вопросом.

Словом, заглянув, мы рассчитывали хотя бы там, в тепле и неге успокоиться чашкой чая, благо уж у Внуковых его было на любой вкус. Но не успел нас поприветствовать Сашка, тут же со своего места, прозрачная, как облако пыли, взвилась Дарья, ухватила меня за рукав и возгласила, что она желает кататься.

Откуда ни возьмись, из недр павильона, в котором и так уже было достаточно народу, возникли старшие братья Внукова – Агантий и Силантий – чуть менее рыжие, но такие же здоровые и ясноглазые.

– Мы желаем кататься – и никаких сопротивлений! – они подхватили под руки меня и Маргариту, которая отчаянно искала глазами Розанова, бежавшего за нами, заметая снег шубой. Пока нас усаживали в сани, прямо на три мешка, в которых, судя по всему, находился какой-то дорогой чай, я отчаянно пыталась отвязаться от Внуковых и Дарьи, но се был глас вопиющего в пустыне. Я уже так и ощущала себя, поскольку никак не могла сегодня добраться до одной-единственной несчастной кружки с чаем.

Всё было бы не так плохо, если бы, когда мы выехали за пределы Базарной площади, не оказалось, что небо на закате уже начало сереть и таять. Начинали приближаться сумерки, и вскорости мне нужно было быть дома. Мое позднее возвращение грозило отцовским гневом не только мне, но, как мне думается, и Розанову. Про Маргариту и говорить нечего – я не знала, каков ее отец в домашней обстановке, но мать, которой я так и не видела, явно не была расположена к тому, чтобы ее дочь совершала долгие увеселения.

– Проедемся быстро – и дело с концом, – шепнула я своим друзьям, пока Дарья настойчиво дергала меня за рукав, пытаясь выспросить, знаю ли я что-либо про тех или иных гимназических подруг.

– А что это мы, Александр Леонтьевич, прямо на мешках вашего драгоценного товара сидим? – спросила я у Внукова, стараясь задать тон поездке. Розанов сидел, вцепившись рукой в ладонь Маргариты, и лица обоих не выражали восторга от грядущего вояжа полозьями по снегам.

– А это для солидности! – воскликнул Сашка, садясь править тройкой белоснежных лошадок с бубенцами. Братья его вскочили и сели рядом с нами, к моему ужасу, отчаянно делая мне глазки. На Маргариту они бросили пару взглядов, но, увидав, что ее рукой владеет Розанов, снова переметнулись ко мне – правда, пыл через секунду поутих. Мне подумалось, что они вспомнили название должности моего батюшки – храни его Господь за столь грозное положение в обществе.

Так мы и покатили – взрезая в снегу глубокие борозды, звеня бубенцами и слушая болтовню Дарьи да вечёрочные песни Агантия и Силантия. Они пытались расшевелить и Розанова, с которым, как оказалось, были уже знакомы – он выписал их матери какой-то чудодейственный компресс от больного уха, чем чрезвычайно облегчил ей жизнь. Впрочем, тут же подумалось мне, судя по громкости их голосов, мать должна была уже извести на этот компресс все запасы его ингредиентов.

– А что ваша прекрасная подруга молчит? – вдруг возгласил Силантий, глядя на Маргариту, – мы вас прежде не видели и не знакомы.

– О, я здесь не так давно, – Маргарита улыбнулась обоим братьям, – меня сюда сослали за содействие польским повстанцам.

– Ой, батюшки-светы! – изумилась Дарья.

– Что ж, прямо-таки за содействие? – недоверчиво спросил Агантий, – так-таки прямо сослали?

– А отчего бы и нет? Лично граф Муравьев[26]арестовывал! – лукаво улыбаясь, отвечала Гося.

– И за что же это вас, такую молодую девицу? – удивлялся Силантий.

– Да как же «за что»? Я ведь в своем замке, что над Бугом стоял, колдовать вздумала. Вызывала дух короля Сигизмунда II Августа[27]… – картинно вздохнула она.

– И чего, вышло? – братья Внуковы наклонились ближе к ней, Дарья тоже навострила уши.

– Выйти-то вышло, но не совсем то. То ли время было неправильное, то ли я – не пан Твардовский[28]. Вместо Сигизмунда вызвалась его мать – Бона Сфорца[29]. Тут-то меня и сцапали. – завершила свой рассказ Маргарита.

– А содействие повстанцам-то где?

– Ну как же, а кто ж, по-вашему, с Иваном Грозным воевал да Люблинскую унию подписывал? То ведь начало Речи Посполитой!

– Это оно, пожалуй, вы не подумавши сделали, барышня. – отозвался со своего места Александр.

Розанов задыхался от смеха в воротник своей шубы, я тоже едва сдерживала хохот. История Маргариты произвела на Внуковых впечатление, однако, надо было объяснить им, что это была шутка, иначе, кто знает, до каких пределов извернется сплетня назавтра. Впрочем, Александр, бывший посообразительнее своих братьев, меня опередил:

– Это барышня из Польши шутит, как есть! – он помолчал, а потом, указав в сторону темнеющего неба за лесом, за которым находился тракт. Как раз по нему Внуковы и возили свой чай в Пореченск.

– Эге-ей, скорые! – он подстегнул лошадей и, повернувшись к нам, указал кнутом:

– Во-он, до тракта доедем, самую малость по нему проволочемся да повернем назад. А уж после я вас та-аким чаем напою – вы в жизни такого не видали. Шилунга розанистый белый, мыюкон букетно-ароматический – фамильные всё как есть[30]! Лянсины[31] в атласных банках с китайскими шелковыми фигурами! Эээ-х!

Бубенцы звенели, лошади взметали снежную пыль, и мы с Розановым и Маргаритой, польстившись на обещание Внукова, понемногу растаяли и даже принялись подпевать вечёркам:

– Ой, что ли-то не а-лая то ленточка,

К стенке льнет

Что это не алая ленточка

К стенке льнет.

О, что ли-то не парень красной-то девушке

Ручку-то жмет.

Подпевала, правда, только я. Розанов в результате лишь ухватил мелодию, а Маргарита, конечно, совершенно не знала слов. Однако, они оба, да и я в итоге все ж таки развеселились – лошади мчались, песня гремела всё громче, возница наш хохотал, а мы подпрыгивали на мешках с дорогим чаем. Лес вдали темнел шумящей от ветра громадой, тракт, к которому мы постепенно подъезжали, делал изгиб вокруг закованной льдом реки. Налетел сильный ветер и чуть было не сорвал шапку с погоняющего лошадей Сашки. Дарья показывала нам с Маргаритой браслеты, которые он ей подарил и хвасталась на ухо, что ей-де его отец нипочем, и со свадьбой всё устроится.

Наконец, мы выехали к лесу, за которым шел тракт, преодолели небольшой пологий взгорок, и устремились по широкой проселице дальше, к большой дороге.

– Александр Леонтьевич, уже, почитай, пятый час пополудни, и темнеть начинает быстро. Мне бы Маргариту Яковлевну да Софью Николаевну по домам отвезти, – громко сказал Розанов. Сашка отмахнулся:

– Ну, это мы быстро, это сейчас уже. Только вот на тракт выедем! Эй, Силантий, сядь-ка вместо меня!

Двумя прыжками братья поменялись, и вот теперь уже Силантий, от которого мы и не знали, чего ожидать на дороге, правил нашими санями. Александр сел рядом с Дарьей, которая за время поездки даже не раскраснелась, а все так же напоминала цветом лица скисшее молоко, хотя при этом умудрялась быть вполне себе хорошенькой. Невзирая на отсутствие официального статуса жениха и невесты, они взялись за руки и тесно придвинулись друг к другу.

– Веселей, залетныы-ыя! Ээ-х, да вот же я чего вспомнил! – закричал вдруг Силантий, и мы ощутили, что понеслись, пожалуй, куда резвее, чем раньше, потому что собрали полозьями и суставами все ямины и пригорки, которые только имелись на пути к тракту. Мы пронеслись мимо леса и почему-то полетели поперек тракта к самой реке. Мне сделалось тревожно, и тут я увидела, что Розанов встал, оперся на облучок и крикнул Силантию:

– Эй, куда это вы нас везете, уважаемый? До греха далеко ли, к реке-то?

– Так сегодня гадают ведь – воду слушают! Екатеринин день. Вот мы и едем к реке, чтобы на льду услышать, что там.

– Да то ведь на Андрея – через неделю! – воскликнула я.

– То ведь на Андрея, дурак! – подхватила Дарья, привставая и ударяя будущего деверя по шапке.

– Э-эть! – заверещал Силантий, хохоча и, как только можно, резко разворачивая сани. Всё это он делал с таким гиканьем, смехом и шумом, что, кажется, слышно было в самом Пореченске. Братья ему ни в чем не уступали, разве, Александр был слегка потише.

Тут поднялась метель, и от взвихрений в вечернем небе стало почти совсем темно – сумерки нагоняли куриную слепоту, словом, были совсем не их приятных. Услышав какие-то странные и неожиданные потрескивания со стороны леса, я почувствовала, как меня обдало холодом и зачем-то схватила за руки Анатолия и Маргариту.

Но через несколько секунд и лес, и небо, и снег, и все мои попутчики смешались в сплошной кричащий клубок. В какой-то момент, которого никто так и не осознал, какая-то большая черная тень метнулась из леса прямиком на нас, лошади испуганно заржали, встали на дыбы, кто-то опрокинулся навзничь, послышался треск разрываемой ткани, что-то посыпалось, а я ощутила страшную боль от удара в голове. Перед глазами поплыл туман, в последние мгновения перед тем, как закрыть глаза и впасть в беспамятство, я увидела на запятках саней Розанова, державшего в руке пистолет, а потом раздался выстрел.

Очнулась я, кажется, совсем скоро, потому что крики, чьи-то жалобные стоны где-то позади и звуки отчаянной борьбы всё еще наполняли всё пространство вокруг. Голова страшно болела и гудела. Послышался еще один выстрел, всё стихло и вдруг к моим глазам начал постепенно приближаться огонек теплого света, а вслед за ним послышался красивый бархатный мужской голос:

– Давай сюда фонарь, тут еще кто-то. Господь милосердный! Еще барышня… – свет фонаря совсем приблизился, и на его фоне показалось самое совершенное лицо из всех, что мне приходилось видеть, почему-то показавшееся мне до крайности похожим на лицо покойного государя Николая в молодости. С этого, словно высеченного из мрамора, лица на меня обеспокоенно глянули большие голубые глаза под крыльями темных бровей.

Я подумала о том, что смерть пришла уж как-то совсем неожиданно. Да и страшно обидно не понять, от чего она наступила. То, что я умерла, сомнению не подвергалось, иначе как еще было объяснить появление ангела во плоти.

Ангел, однако, через секунду отдав кому-то свой керосиновый фонарь, осторожно подхватил меня на руки и, быстро куда-то понес. Туман в голове постепенно начинал рассеиваться, и я, крепко схватив его за шею, вдруг вскрикнула:

– А Маргарита и Анатолий! Они тоже умерли?

– Умерли? – Ангел с улыбкой посмотрел на меня, осторожно приложил ладонь ко лбу, – Нет же, все живы. Только пара ваших друзей ранены, но все будут жить.

– Мы здесь, Софья! – послышалось откуда-то сзади. Я хотела повернуть голову, но она страшно болела. Послышались приближающиеся шаги, и рядом возник Розанов, он бегло осмотрел меня и, видимо решив, что я жива, улыбнулся:

– Всё со всеми в порядке, Александру только досталось. И Силантию, он ведь санями правил – порезали их немного, но я их сейчас перевяжу. Давайте мне, я отнесу ее в сани, – обратился он ко все еще державшему меня Ангелу. Мне, однако, в ангельских руках было удобно и тепло, и совершать какие-то новые передвижения совершенно не хотелось. Кроме того, болела голова, что означало, по меньшей мере, одно: Ангел все-таки имеет человеческую сущность.

– Ну уж нет! – Ангел улыбнулся и покрепче прижал меня к себе. Вы, давайте-ка, всех перевязывайте – там в моей повозке у Порфирия спросите марлю и корпию[32], если надо, больше, увы, ничем не располагаю. А я туда же двинусь вместе с вашей спутницей.

Ангел зашагал в сторону большого возка, отворил его дверцу и с большим удобством разместил меня на подушке одного из сидений. Через мгновение глаза привыкли к полумраку возка, и я различила уже сидящих внутри Дарью и Маргариту.

– Иисус, Мария, Иосиф, ты в порядке, Софья! – Маргарита придвинулась ко мне, схватила меня за руку и прижала ее к своему сердцу.

– Ну и поо-опали же мы! Как есть, попали! – запричитала вдруг Дарья.

Внутрь нашего временного обиталища проникал свет от одного из фонарей, подвешенных к возку сбоку. Ангел всё так же стоял и смотрел на нас:

– Сейчас ваш доктор обработает всех пострадавших. Ну а с чаем придется распрощаться, – заметил он.

– Распрощаться?! – возмутилась я, – а я ведь всего-то и хотела – одну-единственную чашку чая! Теперь-то уж мне точно ее не отведать – отец так разозлится…И что же с нами случилось?

– Не бойтесь, ваш отец будет только рад вашему спасению, и чашек чая, уверен, предоставит вам сколь угодно. А случились с вами чаерезы[33], – коротко ответил ангел, сверкая голубыми глазами, – увидели, что вы едете с грузом, что возница ваш развеселился, да и сани, видно, приметные – купеческие. Вот они и напали на вас из леса. Благо, я вовремя оказался на подъезде к городу, и у вашего друга доктора пистолет имелся. А так бы… – он слегка помрачнел и, приблизившись, снова дотронулся до моего лба ладонью, – Жар все же небольшой есть… Но ничего, мы сейчас отвезем вас домой. Так значит, вас зовут Софья?

– Софья Николаевна Кологривова, – ответила я, чувствуя, как рассеивается и выходит из головы тяжелый болезненный туман.

– Вот как выходит! – воскликнул Ангел, – Разрешите представиться, новый помощник земского исправника – Михаил Федорович Залесский.

[1] Свидание, встреча (франц.)

[2] Брак, свадьба (франц.)

[3] Воспитательница, пожилая родственница, сопровождающая молодую девушку и следящая за ее поведением.

[4] Представители развозно-разносной торговли, известные тем, что скрывались от уплаты податей. Занимались чаще всего мелкой торговлей.

[5] Высота стен в несколько этажей, не разделенных внутренними перекрытиями.

[6] Одно из главных сражений Крымской войны (1853 – 1856 гг.).

[7] «Может быть, я надену траур по русском флоте, но никогда не буду носить траура по русской чести» – фраза, которую император Николай I адресовал британскому посланнику в момент разрыва дипломатических отношений с Англией в ходе Крымской войны.

[8]Кармашки, перехваченные тесьмой. Деталь черкески – верхней мужской одежды, распространенной у народов Кавказа.

[9] Великий князь Михаил Николаевич – младший сын Николая I, брат Александра II. С 1862 г. наместник на Кавказе.

[10] Кавказская война (1817 – 1864 гг.) – военные действия, связанные с присоединением Северного Кавказа к Российской империи.

[11] Блуза, чаще всего, красного цвета, либо шапочка без полей. Эти предметы одежды достигли пика своей популярности, в том числе, в России, в 1860-е гг. Пользовались успехом у либерально и революционно настроенных женщин и мужчин. Названы по имени итальянского революционера Джузеппе Гарибальди, в чьем гардеробе изначально были похожие предметы.

[12] "Семейный рубль" – редкая монета 1836 года достоинством в 1,5 рубля/10 злотых. На аверсе монеты инображен император Николай I в профиль, на реверсе – вся его семья: супруга Александра Федоровна, дочери: Мария, Ольга и Александра, и сыновья: Александр, Константин, Николай и Михаил.

[13] Николай Иванович Пирогов (1810 – 1881 гг.) – выдающийся русский хирург, основоположник русской военно-полевой хирургии, основатель русской школы анестезии. Вместе с группой врачей и сестер отправился на поля сражений Крымской войны (1853 – 1856 гг.)

[14] Великая княжна Александра Николаевна (1825 – 1844 гг.), герцогиня Гессен-Кассельская, младшая дочь Николая I. Умерла вскоре после преждвременных родов, будучи, к тому же, больной туберкулезом.

[15] Дамы (франц.)

[16] «Наполеон попил в Москве горячей водицы, в Калуге у него зад в тесте увяз, а в Вязьме пряник в зубах завяз»

[17] Сувенир (лат.)

[18] Ad Calendas Graecas – латинская поговорка, которая означает «неизвестно когда» или «вообще никогда». Календами у римлян назывался первый день каждого месяца, и в этот день обычно оплачивались все налоги и погашались различные долги. У греков понятия календ не существовало.

[19] Народный театр, представлявший собой ящик с двумя увеличительными стеклами, внутри которого переставляются или перематываются изображения. Раёшник передвигает картинки, каждую из которых сопровождает комментариями в виде шуток, присказок и прибауток. Райки часто являлись атрибутами ярмарочного веселья.

[20]Добрый день (цыг.)

[21]Будущее в руках богов (лат.)

[22] Каждый кузнец своей судьбы (лат.)

[23] Будем веселы, пока мы молоды! (лат.) – первые строки «Гаудеамуса» – студенческого гимна на латинском языке.

[24] Да здравствуют все девушки, изящные и красивые! (лат.) – строки из «Гаудеамуса».

[25] Александр Александрович, будущий император Александр III(1845 – 1894 гг.), был вторым сыном Александра II, наследником престола стал после смерти своего старшего брата Николая Александровича (1843 – 1865 гг.)

[26] Граф Михаил Николаевич Муравьев-Виленский (1796 – 1866 гг.) – государственный, военный и общественный деятель Российской империи, гродненский, минский и виленский генерал-губернатор, прославился решительным подавлением Польского восстания 1863 года.

[27]Сигизмунд IIАвгуст (1520 – 1572 гг.) из династии Ягеллонов – великий князь литовский, король Польский. Первый король Речи Посполитой

[28] Пан Твардовский – герой польских народных легенд и различных литературных произведений. Одной из самых известных, связанных с ним преданий, гласит, что он вызывал для короля Сигизмунда II Августа дух его умершей жены – Барбары Радзивилл.

[29]Бона Сфорца (1494 – 1557 гг.) – супруга Сигизмунда I, королева польская и великая княгиня литовская, очень властная и амбициозная личность. Подозревалась в отравлении Барбары Радзивилл.

[30] Самые лучшие сорта чаев, на которых ставились наименования известных фирм.

[31] Один из самых известных и лучших сортов чая.

[32] Нащипанные из тряпок нитки, ранее употреблявшиеся вместо ваты.

[33]Преступники, занимавшиеся грабежом чайных обозов. Чаще всего работали холодным оружием – резали веревки, которыми связывался ценный груз. Чаерезы были большой проблемой для сибирских купцов.

"Мне не дорог твой подарок, дорога твоя любовь"

На четвертый день практики с половины девятого утра наша компания снова возилась с фасадом, и снова под дождем. Надо признать, мы к нему уже совсем привыкли, и он почти не вызывал неудобств, кроме, разве что, мокрых, прилипавших к щекам, дождевиков. Дима умудрился тайком от Иры включить плитку в подсобке, где они с Пашей спали, и приготовить нам пирожки с картошкой, причем, всё это случилось, пока мы мирно досыпали до семи утра.

– Страшно даже представить, сколько блюд можно приготовить из теста и картошки. Берешь картошку в руки – казалось бы, какой-то неприметный грязный кругляш, весь в земле, – он положил шпатель, которым счищал треснувшую штукатурку, на оконный проем, до которого я еще не добралась, и, прикрыв глаза, с упоением вещал, – но скольких людей она спасла во время голода! Картошка – соль земли, пища богов.

– Мы теряем его, – Ира покрутила пальцем у виска, – зовите санитаров. Я знала, что рано или поздно это произойдет. Все вопросы к предкам, которые сломали его психику.

– Не волнуйся, Дима, мы поможем тебе сдать конструкции, только, пожалуйста, живи, – сказала она, и я не знала, серьезно Ира говорит или умело скрывает сарказм.

– Пирожков еще много, – невпопад сказал Дима и кивнул куда-то вправо, где на наскоро собранной нами же деревянной скамейке стоял пластмассовый тазик с пирожками, за неимением лучшего укрытый надорванным полиэтиленовым мешочком, в которые кладут в магазинах булку белого или серого. Пирожки под мешочком уже успели слегка вспотеть, так что расправляться с ними надо было поскорее.

– Картошку можно приготовить и на костре… – мечтательно продолжал Дима.

– Геодезист ее просто варил – и ничего, – снова перебила Ира, – а где он, кстати? Подозреваю, что снова ест картошку. Кстати, из нее еще шнапс делают, самогонка такая.

– Между прочим, – откликнулся Паша, все это время хрюкавший от смеха себе в ладонь, – старообрядцы наделяли картошку не такими благообразными эпитетами, как ты. Они ее называли плодом блудниц и чертовым яблоком.

– Хорошо, что я не старообрядец, – сказал Дима, беря шпатель и помахивая им, – я даже не знаю, кто это такие.

– Фасад отскабливай, дубина, – Ира ткнула Диму локтем и еле заметно кивнула в сторону крыльца – там, раздуваясь от собственного величия, с кем-то вел беседу Хвостов. Похоже, что с бригадиром тех, кто работал внутри. Мы слышали лишь обрывки разговора, но в них уловили если не всю суть, то уж точно ее часть, и часть достаточно важную для того, чтобы переглянуться и без единого слова составить общий план на сегодня.

– Нет-нет, если нормально, значит, не трогаем. … пустоты и прочее – сами знаете. … меня или хозяина. А сейчас … надо груз принять… накладную. Возьми мужиков – и выдвигаемся… дождь не сильный.

Сделав вид, что мы усиленно работаем над удалением старой штукатурки и над кладкой в оконных проемах под своими импровизированными лесами, мы, не сговариваясь, буквально уткнулись носами в фасад, причем, Дима при этом начал размахивать шпателем активнее всех – куски побитой временем штукатурки отлетали только так, и я уже начала думать, что собирать их мы сегодня будем дольше, чем работать.

– А, Николаева и бригада! – воскликнув Хвостов, спускаясь с крыльца. За ним шел седой крепкий мужчина в возрасте далеко и глубоко за пятьдесят – мы видели его несколько раз, но каких-то особых взаимоотношений с теми, кто работал внутри, у нас так и не установилось, если не считать того, что строители регулярно стреляли у Паши и Иры сигареты.

– Опять у вас с фильтром, – негодовали они, – Ну ладно, давайте.

И так было каждый день.

– Ну вы, эт самое, Денис Игнатьевич, девчонку во главе бригады поставили, – хихикнул строитель, от чего мне сразу захотелось залепить ему рот жирным густым куском цементного раствора. – вон же пацаны есть.

– Так один просто историк, а не архитектор, куда я его, – пожал плечами Хвостов, и я заметила, что под футболкой у Паши напряглись мышцы. Они говорили так, будто нас здесь не было – и это было не слишком-то приятно.

– А второй чего?

– Ох, если бы он знал… – собирая носом пыль со стены, прошептал Дима.

– Да ну вас, нормальные у нас девчонки, – Хвостов удовлетворенно оглядел фасад, – вон, видите, всего четвертый день, а они уже сколько сделали. Николаева, – он снова обратился ко мне, и пришлось поднять голову. В своем голубом дождевике и уже довольно грязной кепке я выглядела не слишком довольной жизнью. Бригадир в этот момент шмыгнул в дом, очевидно, чтобы позвать с собой строителей.

– Слушаю, – я отряхнула руки о дождевик и выпрямилась, все еще держа в руке широкий шпатель.

– Нам надо уехать минут на сорок, может, больше. Если вам надо будет пообедать – сходите. Если не пойдете, то можете сегодня на час пораньше уйти. Археологи вон уже вообще бамбук курят, – он показал на пустой, закрытый сверху навесом раскоп, на дне которого угадывались очертания сложенных в квадраты и прямоугольники бревен – очевидно, остатки каких-то служебных помещений, сгоревших или снесенных Бог знает, когда. Я задумалась над тем, почему бы нам не поискать в раскопах, если вдруг в доме ничего не сыщется. А что мы, собственно, вообще ищем? В этом смысле ни у меня, ни у Паши, ни у кого-либо еще не было конкретных мыслей. Мы ищем что-то, что укажет нам на невиновность Софьи в убийстве. А может, она и правда убийца?

– Хорошо, поняли-приняли, – отчеканила я, и снова вернулась к фасаду. Такой ответ Хвостова, кажется, удовлетворил, и он удалился в сторону дороги, где была припаркована коричневая «буханка». Через несколько секунд показался бригадир в компании двоих строителей, они спустились с крыльца, ехидно глянув на нас, и отправились к Хвостову. Ветер донес – и очень зря – до нас обрывки фразы бригадира:

– Баба-архитектор… почти как баба-капитан!

– Ну что, я повернулась к Паше, – если ты не против, чтобы тобой покомандовала БАБА, – я почти прокричала это слово, – тогда у меня есть план.

– Не знаю насчет бабы, а вот барышня-архитектор вполне может распорядиться моей жизнью… – он смахнул со лба выбившуюся из собранного хвоста черную прядь и, отставив тачку, в которую сгребал куски штукатурки, решительно выпрямился.

– Мы сейчас идем в дом – здесь постоянно тусуются либо Хвостов, либо этот…а сейчас они уехали. Если ты хочешь простучать стены – самое время это сделать. Всё послушать не обещаю, да и не понимаю, что именно ты хочешь найти или узнать, но помогу.

– Как быть с остальными строителями, которые в доме? – спросила Ира, – их там еще человека четыре осталось.

– А вот это уже ваша задача, – я кивнула ей и Диме, – ты, Ира, бери свою пачку сигарет – Паша тебе потом купит. А ты, Дима, свои пирожки. Идете к этим строителям и предлагаете перекур и перерыв на обед. От пирожков они не откажутся, ну а про сигареты я уже молчу.

Ира и Дима переглянулись и одновременно кивнули мне.

– Мои возьми тоже, – Паша достал из кармана пачку и сунул Ире в руки, – плевать, пусть хоть все выкурят, всё равно бросать собираюсь.

Ира и Дима со своим шпионским набором скользнули в полумрак дома. Теперь оставалось только дождаться, пока бригада выйдет на свежий воздух под один из навесов, чтобы покурить и набить животы. Через пару минут так и случилось, и мы с Пашей, быстро сняв свои дождевики, скомкали их и засунули в карманы олимпиек. Убедившись, что строители попались на удочку Иры, которая, безусловно, руководила этой операцией, представив взору всей бригады свою самую милую улыбку, мы прошмыгнули в дом.

Внутри всё выглядело довольно неплохо, хотя обстановка не то чтобы сильно изменилась с тех пор, как мы впервые сюда заглянули. Впрочем, в прошлый раз мы не заходили далеко. Я оглядела потолок в главном зале – если у нас останется время, мне предстоит что-то сделать с лепниной и остатками росписи. Что именно – Хвостов даже толком не обозначил, да я и не знала, останется ли у нас время. Учитывая веселую погоду, строить иллюзий на скорое возвращение в Елизаветинку не приходилось.

– «Бриллиантовый дым держался под потолком»[1], – процитировал классику Паша, увидев, что я пялюсь на поле своей предстоящей работы.

– Мне кажется, что это не я тут мечтаю, что мы войдем в пустую комнату, в которой стоит стул, вспорем обивку, и оттуда посыплются дневники Софьи с записями типа «Я невиновна!», – я ткнула его в плечо, – ты выглядишь так, будто мы уже что-то нашли. И ты не думал о том, что все ее документы, по идее, должны быть в местном архиве. Я не знаток всех этих дел, но, насколько я помню, именно здесь расположен филиал городского архива, правильно?

– Правильно, – ответил Паша, – но Софьиных документов там ровно столько, сколько требуется, чтобы узнать, когда она родилась, кем была и так далее. Переписка с матерью, которая, очевидно, здесь практически не жила, составляет обмен открытками и рутинными историями. Похоже, с матерью они не были близки.

– Но должен же быть кто-то, живший здесь, с кем она близко общалась. Подруги, друзья…

– В то время как-то больше были приняты женихи, а не друзья, – он пристально посмотрел на меня, – впрочем, и дружили тоже… если на большее не могли рассчитывать.

У него был странный взгляд, под которым я смутилась. Это был взгляд исследователя, который не может докопаться до истины, и в какой-то момент мне даже показалось, что я здесь лишняя. Впрочем, это ощущение быстро исчезло после того, как Паша осторожно взял меня за руку и куда-то повел за собой.

– Долго стоять на месте нельзя – строители – народ голодный, пирожки уйдут быстро, сигареты подольше продержатся, но тоже… В общем, я считаю, нам нужно идти наверх, на второй этаж.

– Ты с ума сошел? – удивилась я и указала на лестницу, которую рабочие еще не закончили, – там перил нет!

– Всё украдено до нас![2] – Паша явно был настроен цитировать классику сколько угодно, но я не могла понять, куда он меня тащит.

– Там опасно, – снова предупредила я, однако, не отставая от него.

– Я возьму тебя на руки. Хочешь? – серьезно спросил он.

– Не надо, сама как-нибудь. Вот будет умора, если мы с тобой свалимся с лестницы и умрем в обнимку, – усмехнулась я.

– Ну… – прошептал он, – с тобой в обнимку – не самый плохой способ умереть.

– Спасибо. Какой комплимент, – откликнулась я и тут же зачем-то начала рассказывать историю, – нас с Ирой в прошлом году отправили на практику в какой-то строящийся торговый центр. Мы пришли, а там еще ничего толком не сделано, ходят строители. Нас встретил какой-то мужик и сказал идти обмерять туалеты на втором этаже. Вот там тоже не было перил, и Ира чуть не улетела вниз.

Мы уже добрались до середины лестницы, но я не унималась.

– А еще про наш универ знаешь байку? Это нам второкурсники рассказали, когда мы только поступили. Видел там расстояние между лестничными маршами?

– Ну да, я хоть и не архитектор, но там ежу понятно, что оно какое-то нечеловеческое.

– И я про то же. Обычно оно должно быть ну… сантиметров десять. А там все пятьдесят. Ну и ты же видел, что там сейчас сетки стоят?

– Ааа, вспомнил! Нас тоже второй курс пугал. Нам говорили, что туда свалился какой-то строитель, а потом якобы ребенок какого-то препода.

– Нам еще говорили, – замогильным голосом начала я, – что каждый год дух строителя ищет первокурсницу, которую потом сбросит в этот проем.

– А толку-то? – усмехнулся Паша, – там ведь сетки.

– Не знаю, – я пожала плечами, – а еще про черную лестницу, ну, в смысле вторую, которая закрыта… Говорят, по ней тоже не ходят из-за призрака того рабочего. На ней его будто бы кто-то видел, вот и закрыли ее. Я по ней ни разу не ходила.

– Я тоже, – задумчиво сказал Паша, – А этот призрак всё предусмотрел. Сбросил кого-то с одной лестницы, а появился на другой. Так сказать, занял территорию со всех сторон. Умно. Так что помирать в корпусе не стоит – там уже занято.

Истории подошли к концу, а мы как раз забрались на второй этаж. В доме была центрическая планировка – характерная для подобных домов того времени. Она занимала меня не так, как могла бы занять анфиладная, но все же смотреть было интересно. Я из профессионального интереса старалась заглядывать во все помещения, и вскоре стало понятно, что ситуация здесь была та же, что и на первом – было ясно, что с перекрытиями в доме почти всё в порядке, правда, в некоторых комнатах в потолках они все-таки были. Я заметила также, что над некоторыми дверьми были надломаны рамы и косяки, то же самое было с некоторыми из подоконников.

В какой-то момент мы остановились в коридоре посреди второго этажа, и я, осторожно тронув Пашу за руку, прошептала:

– Похоже, мы тут не первые, кто играет в Остапа Бендера и Кису Воробьянинова.

– Я вижу. Но это объяснимо. Здесь вполне могут быть клады, но мы-то ищем не их. Нам нужно сюда, – он указал налево, в одну из комнат, – здесь, судя по карте, была комната Софьи. Я всегда думал, что сначала нужно сюда, а потом, если ничего не будет, то в кабинет ее отца.

– На карте написано, что это ее комната? – спросила я. Он покачал головой.

– Так писали и рассказывали. Что труп той девушки нашли в комнате Софьи, а она выходила окнами на Успенскую церковь. Успенская церковь была там – в прошлом году наши археологи нашли фундамент, впрочем, это и по старым фотографиям легко было понять. В общем… это ее комната.

Я решила, что этим моментом он должен проникнуться один, и не стала заходить с ним. Со стороны было видно, что его странное желание оправдать Софью было продиктовано…чувствами? Чем отличаются чувства к человеку, умершему больше ста лет назад от тех, что мы испытываем к недавно покинувшим нас? Только количеством времени, прошедшего с того момента, как перестали биться их сердца? Тогда почему бы не любить того, кто умер давным-давно?

Глядя на Пашу, я вдруг поняла, что эта особенность историков – иногда влюбляться в предметы своих исследований, не такая уж странная. Сто или двести лет для истории – ничто. Год или два – тоже ничто, разве что, чуть большее, чем сотня лет.

Год или два…

В глазах предательски защипало, и перед мысленным взором вдруг встало видение, которое никогда-никогда не приходило ко мне днем. Я никогда не вспоминала его днем – только под покровом темноты. Я никогда не вызывала его на свет, потому что в дымке ночи и полусна он был будто бы живым, но день, казалось, должен был его развоплотить.

– Нет-нет, не уходи, – зашептала я и потрясла головой, все перед глазами заплясало. Я оперлась о стену и, наверное, так и сползла бы по ней, если бы не Паша. Он подхватил меня, мы вместе опустились на деревянный пол, он достал из кармана носовой платок и провел по моему лбу.

– Что с тобой? Кого ты звала?

Я не могла ответить и с пустым взглядом покачала головой.

– Его… нет в живых? – спросил Паша. Я кивнула и подумала о том, что, наверное, даже Ира не понимает меня так быстро и легко, как он, несмотря на то, что мы знаем друг друга всего четыре дня.

– Нам стоит всё проверить, пока они не вернулись, – хрипло прошептала я.

– Посиди так минуту, – Паша положил мою голову себе на плечо, – сделай глубокий вдох через нос, потом задержи дыхание на три секунды, и выдохни весь воздух ртом. И так несколько раз. Должно помочь.

И правда, помогло.

Я встала и постаралась сделать вид, что не было этой странной сцены, но мне все еще было неловко. Паша ходил туда-сюда, стараясь заглянуть везде, однако, в этой комнате тоже кто-то до нас что-то искал в дверных проемах и подоконниках. Значит, эти варианты отпадали. Я в очередной раз сдержалась и не стала высказывать догадки о том, что тут может вообще ничего не быть.

Кирпичная кладка почти во всех комнатах была открыта, и спальня Софьи не стала исключением – за дом, конечно, взялись основательно. Не было ни следа старых обоев или какой-то обивки – ничего. Я подумала о том, что в то время многие дома, если они были двухэтажными, строились немного по-другому – часто бывало так, что первый этаж был кирпичным или каменным, а вот второй – деревянным. Впрочем, земскому исправнику явно полагался по статусу самый добротный дом в городке, так что удивляться было нечему.

Я вдруг поняла, что Паша рассказал нам про недолгую историю существования здесь, в доме, музея научного атеизма. А что было после него? Я зада ему этот вопрос, и он, задумавшись, словно это могло как-то помочь ситуации, стал говорить:

– Да ничего толком не было, в том-то и дело. Закрыли этот музей – никто туда не ходил после случая с комиссаршей, и как-то просвещение крестьянства в религиозном, а точнее, в атеистическом плане затихло. Здесь вообще люди совершенно неподатливые в этом смысле оказались – и удивительно, конечно. Потом пытались тут открыть клуб. Стоит ли говорить, что и это дело не пошло. Это уже в тридцатые годы было.

– Почему я узнаю об этом только сейчас, интересно знать? – я вскинула бровь. Паша пожал плечами.

– Я думаю, вам комиссаршиных мозгов хватило. Ну да ладно. А это мне, кстати, знаешь, кто рассказывал? Прабабушка девочки пропавшей – Татьяна Ивановна. В общем, когда делали клуб, сюда приехали комсомольцы, и она среди них была. Она-то верующая, и подруга ее такая же была, а остальная компания – сама понимаешь. Ну а дело было второго августа – день Ильи Пророка. Не знаю, слышала ты или нет, какие приметы с ним связаны, но про запрет на купание точно должна была. И вот, отправили этих бедных комсомольцев сюда – убраться и поправить проводку, кто-то из парней там, вроде, электриком был. Всё сделали, а потом стали по дому блуждать, и вот, парни возьми да и найди в какой-то подсобке иконы и какие-то другие вещи, которые остались от музея. Татьяна им сделала замечание – чтобы ничего не трогали, но они развеселились. Один из них как раз нашел икону Ильи Пророка. Девушки их предостерегали, но было поздно – она точно не сказала, что они говорили, но как-то богохульствовали, это я запомнил.

– И что дальше? – осторожно спросила я, вспоминая, что Паша говорил про запрет на купание. По всем законам жанра парни должны были утонуть. Но случилось иное.

– Одному из них послышалось, что в какой-то из комнат что-то трещит, и они направились туда. А через несколько секунд девушки услышали крики, побежали туда, ну и… видела когда-нибудь сразу пятерых, убитых током? Я вот даже одного не видел. С тех пор здесь вообще не ступала нога человека. Добавь сюда загадочную историю Софьи, а еще то, что люди любят придумывать к историям несуществующие детали – и вот, здесь уже по ночам летают призраки в драных простынях, откуда-то звучит музыка, слышен плач, ну и, конечно, тот, кто осмелится здесь переночевать, ни за что не уйдет живым.

Паша замолчал, и мы на несколько секунд просто уставились друг на друга. За окнами слышался Ирин голос – она всё еще забалтывала строителей своими разговорами. Шума мотора или еще чего-то подобного не обнаружилось, – значит, Хвостов с бригадиром еще не приехали. Паша, задумчивый, стоял у одного из окон, опершись спиной на стену и сложив руки на груди и смотрел в противоположную стену. Я почему-то стала рассматривать его – он казался мне совершенно одиноким, хотя я считала, что немного понимаю его. Еще я подумала о том, что он довольно красив, и даже длинные – почти до плеч – волосы, правда, почти всегда собранные в хвост, ему шли и не нарушали стройную картину. У него были странного цвета глаза. На улице они всегда казались мне серыми – наверное, такими их делало бесконечно серое и плачущее дождем небо, но сейчас я вдруг заметила, что они отдают голубым цветом. В одном из приоткрытых окон отразилась я: волосы обычные – каштановые, собранные в хвост до талии, – пожалуй, слегка длиннее, чем нужно человеку с моей профессией, да еще и растрепанные, глаза большие, как у испуганного оленя – и цвета такого же. Бело-голубая олимпийка деда – он всучил мне ее, когда я после сессии приезжала домой на два дня до отъезда на практику.

– Бери, она теплая, ей сносу нет.

Я побоялась уточнить, скольких генсеков она пережила, и приняла столько щедрый дар без сопротивлений.

В общем-то, в остальном я была обычной и не особенно задумывалась над тем, на сколько моя внешность тянет по какой-нибудь там шкале. Когда-то мне говорили, что я красивая, но после того, как случилось то, что разделило мою жизнь на до и после, я с патологическим ужасом избегала любого проявления внимания от парней, общаясь только с однокурсниками, как с друзьями. Теперь вот появился Паша, но он тоже вел себя по-дружески, и самое главное, с ним было легко.

– Нам нужно двигаться дальше, – я вздрогнула, поняв, что задерживаться здесь нельзя – в любой момент может нагрянуть Хвостов, и если Ира сообразит, что ему можно сказать, чтобы занять на пару минут, то с Димой лучше вообще ни на что не надеяться.

– Если ты хочешь побыть здесь один, я…

– Нет, не хочу. Не выдержу. Это несправедливо, – он заговорил короткими, рублеными предложениями, словно к горлу подкатил комок, и он не мог выдавать более длинные фразы, потому что боялся расплакаться. – Я уверен, что она не убивала. Это мучит меня уже который год. Я не понимаю, что здесь произошло.

– Никто не понимает, – я пожала плечами, – но мы же договорились, что постараемся хоть что-нибудь найти.

– Ты можешь простучать стены? – осторожно спросил Паша, – я понимаю, что… – протянул он, видимо, вспоминая мой странный полуобморок.

– Я в порядке, – я улыбнулась и начала с левой стены от двери, – сейчас попробую.

Ситуация осложнялась тем, что у нас не было чего-нибудь вроде стремянки. Не так уж легко утверждать, что в стене нет тайника, простучав при этом лишь меньше половины ее высоты. Впрочем, если Софья что-то и прятала, вряд ли она держала в комнате раздвижную лестницу высотой под самый потолок.

Я двигалась вдоль и поперек стен так быстро, как могла, стучала и прислушивалась, нет ли где звона или звука пустоты или завывания ветра – такое тоже возможно, если существует тайник. Но ничего этого не было. Мне было жаль разочаровывать Пашу, но пришлось.

– Здесь крепкая и хорошая кладка в два кирпича. Прости, но тут я точно ничего не слышу. Было бы хорошо достать стремянку, быть может, в стенах выше что-то может быть, но… Здесь – ничего.

Он расстроился – это было видно, но с самого начала вероятность найти хоть что-нибудь вообще была низкой. Я все больше думала о том, какая это глупая затея.

– А может, в кабинет ее отца? – сказал Паша, – у нас еще минут десять, как мне кажется…

Мы выбрались из комнаты Софьи и направились вперед. Через одну комнату, согласно карте и данным Паши, был кабинет Николая Михайловича Кологривова. Когда-то в нем находилась его странная безумная коллекция мистических артефактов, от которых нам остались только фотографии, но всё равно было немного не по себе. Я вдруг подумала, что это странно для солидного мужчины его возраста и должности – собирать какие-то сомнительные вещицы с неясными происхождением и репутацией. Интересно, а его считали чудаком? Или до того, как он уехал, никто не знал о том, что он коллекционировал? С другой стороны, люди чего только не собирают. Одна моя соседка, к примеру, заставляла всех своих знакомых, друзей и родственников оставлять ей отпечатки своих ладоней на кусках гипса. Стоит ли говорить, что с больше частью из них она, в конце концов, перессорилась.

– В кабинете Кологривова было много книг, но в двадцатые их пустили на растопку каминов. Мне кажется, что люди, совершающие такое, навечно прокляты, они сразу попадают в ад. Я могу понять, когда ты умираешь и тебе просто нечем топить, но…

– Да уж, кошмар какой-то…

А вот в кабинете почему-то был хаос. Беспорядочно валялись какие-то доски, саморезы, стамески, молотки, напильники и прочее. Но ни подоконники, ни дверные косяки не были выворочены, как в большинстве предыдущих комнат. Создавалось ощущение, что здесь только собираются приступить к поискам какого-то гипотетического клада. Впрочем, это было вполне себе логично – можно ли осуждать нового владельца здания за то, что он желает найти в нем что-то ценное. Почему бы и не поискать, если есть такая возможность. У меня в деревне, например, были соседи – пара средних лет. Они въехали в один старый дом – невесть какие хоромы в виде обыкновенного пятистенка, однако, во время ремонта умудрились найти в стене чашу, сделанную из золота. Сама я этого всего не видела, потому что это, по рассказам соседей произошло лет десять-двенадцать назад, но кто знает, может, это было правдой?

– По идее, нужно смотреть подоконники, но трогать их нельзя, двери тоже – иначе увидят, что здесь кто-то был, – с сожалением отметил Павел, – как же быть?

Я задумалась. Сколько времени остается до того момента, как строители приступят к растерзанию гипотетических тайников? Сделают они это сегодня или завтра? Паша будто прочитал мои мысли:

– Боюсь, что времени мало, но как их опередить? Меня не интересуют золото и бриллианты – пусть их забирает кто угодно, если они тут есть. Но ты слышала, что говорил Хвостов.

– Половины не поняла, – отметила я, – кроме того, что мужик, который выкупил дом, хочет, чтобы… – я замолчала и посмотрела на Пашу.

– Чтобы любую мало-мальски важную находку тут же показали ему. – закончил он.

– Но если мы что-то найдем, получится, что мы это украли, – подытожила я.

– Да, – легко ответил Паша, – я в курсе.

– Тогда чего мы ждем? – спросила я и прислонилась ухом к стене, а Паша стал присматриваться к плинтусам, порогам и подоконникам. Но не успели мы осмотреть и половины комнаты, как за окном послышался шум мотора. Паша осторожно выглянул и кивнул мне:

– Надо сваливать.

Мы вышли из комнаты, стараясь не наделать шуму, пробежали вперед и вышли к лестнице, стараясь не свалиться с нее. Спускались осторожно, держась за руки. Я надеялась, что Ира как-нибудь заговорит и Хвостова с бригадиром, но медлить все равно было нельзя. Уже спустившись с лестницы, мы услышали, что голоса всё ближе и ближе к нам, я в панике вопросительно посмотрела Паше в глаза, а он тихо ответил мне:

– Окно.

Через секунду мы уже скрылись в одной из комнат первого этажа, чьи окна выходили не на сторону парадной лестницы и входа. Паша живо перемахнул преграду в виде высокого и очень широкого подоконника и, уверенно утвердившись на земле, протянул мне руки:

– Я держу, прыгай. Тут не высоко.

И я прыгнула, а он меня поймал.

***

Во дворе все так же одиноко горела лампочка – сегодня я легла на другую сторону раскладушки, и она светила мне в затылок. Это было даже хуже, чем свет прямо в глаза, но перелечь обратно мне было лень, вдобавок, я впала в странное, но уже довольно привычное для меня состояние дремоты, когда сознание не спит, но тело отказывается что-то делать. Например, встать и закрыть окно, если холодно.

Мне холодно не было, но зато что-то будто давило на голову и глаза, делая мир каким-то нереальным, будто просвечивающимся сквозь пелену или стеклянную витрину. Это было не в первый раз – иногда я ловила себя на мысли, что окружающая обстановка будто бы только разрешает мне смотреть на нее со стороны. Это состояние часто возвращалось, но я не знала, что с ним делать, и списывала все на стресс, связанный с учебой и…

Я снова стою на крыльце университетского корпуса. Ира и Дима снова хватают меня, чтобы я не упала. Без них я бы не пережила все это.

Если бы он был жив, что бы сейчас с нами было? Могли бы мы быть вместе, или тогда нам обоим просто так казалось?

В своей вязкой и неприятной полудреме я дернулась, будто упала с высокого бордюра, и от этого открыла глаза. От синтепоновой подушки болела шея. Мама терпеть такие не могла, и мы всегда спали на перьевых, но тут выбирать не приходилось. Сев на раскладушке, я нашарила на столе электронные часы со светящимися зелеными цифрами – на ночь я прикрывала их какой-то картонкой. Так всегда делала моя бабушка. Часы показывали половину второго – пора бы уже уснуть, потому что вставать через шесть часов, чтобы снова полдня дышать старой штукатуркой.

Я встала, надела олимпийку деда, натянула стоявшие у порога кроссовки и вышла на улицу. Только тогда я поняла, почему горела лампочка.

– Досуг для тех, кому за двадцать, – усмехнулся Паша. Было прохладно, но он вышел как-то совсем налегке: в шортах и расстегнутой кофте, надетой на голое тело. Он уже докурил и теперь вертел в руке затушенный бычок. Черные волосы на этот раз не были собраны в хвост и создавали ауру этакого романтического героя из какого-нибудь рыцарского романа.

– Жаль, не нашли ничего сегодня, – я неловко плюхнулась рядом с ним и стала рассматривать свои ноги в запыленных кроссовках, – когда теперь попробуем пробраться внутрь?

– Не знаю, – честно ответил он, – впрочем… слышала, что в столовке сегодня говорили? Завтра день поселка. Правда, не знаю, как они будут праздновать. Девчонку ведь так и не нашли.

– Да уж… – вздохнула я, – а не отменят?

– Вряд ли. И найдут ли девчонку… тоже вряд ли. Почему-то кажется так, – сказал он, повернувшись ко мне.

Под ногами тихо шелестела трава, потрескивание сверчков иногда прерывалось щебетом какой-то ночной птицы. Иногда налетал прохладный ветер, и тогда листья на деревьях вздрагивали, а Пашины волосы закрывали ему лицо. Он отбрасывал из назад и, смотря то на меня, то на небо, молчал. Так мы просидели еще несколько минут, пока я не спросила:

– Почему говорят, что история не терпит сослагательного наклонения?

– Терпеть не могу эту фразу, – он усмехнулся, – история – это и анализ в том числе. А как ты проанализируешь ситуацию без разных вариантов ее течения и исхода?

– Я думала об этом. И о том, что никто не может нам помешать в наших мыслях. О том, как что-то могло бы быть иначе.

– Ты любила его? – вдруг спросил он. Вопрос ударил меня, как молния бьет в дерево, расщепляя его на части.

– Ты любила его, а он умер. Или погиб, – повторил он.

Как в глупом готическом романе, в этот момент налетел порыв ветра и заморосил дождь. Я отшатнулась от Паши и вскочила на ноги, он попытался меня удержать.

– Не спрашивай, пожалуйста, – я знала, что веду себя некрасиво, что можно вернуться, сесть и рассказать ему всё, но я не могла. Какая-то неясная, поднявшаяся из глубин сознания паника охватила меня и сковала всё тело болью, даже челюсти еле двигались, стало холодно, и я испугалась, что у меня начнут стучать зубы.

– Полина, я…прости меня, – он встал и пошел за мной, но я замотала головой.

– Не сейчас, – еле выговорила я и убежала, оставив его одного на улице под тусклым желтым светом лампочки.

***

Следующий день проходил под знаком отчужденности и под традиционный аккомпанемент дождя. И если дождь, словно понимая, что сегодня день поселка, едва моросил, то отчуждение и напряжение на строительной площадке были более чем заметны.

В честь праздника нам разрешили закончить работы раньше – в час дня можно было уйти на место дислокации, привести себя в порядок, насколько это было возможно, и посетить великосветское мероприятие, которое предлагало множество увеселений. Кроме музея, школы и стройки мы нигде пока так и не побывали, хотя нам было известно, что Поречье – очень большой и довольно красивый и развитый поселок. В первые дни Паша рассказывал нам, что там есть картинная галерея, парк культуры и отдыха, столовая, где продают вкусные заварные и даже дендропарк, который уходил в какие-то совсем уж затерянные дебри и в нескольких местах красиво пересекался извивами реки.

– Мы в конце недели сходим на прогулку по поселку, – пообещал он.

Сейчас я смотрела на него и понимала, что вряд ли эта прогулка состоится. Он исправно делал всё, что мы ему говорили, но смотреть на меня старательно избегал, и я понимала, почему, хотя какая-то часть меня злилась на парня – он задал мне такой вопрос, который не осмеливался задать никто. Конечно, мне было от чего разволноваться!

Я гадала, о чем он думает, и никак не могла понять, решил ли он свести на нет наше общение или же просто пережидает.

– А что это с нашим расхитителем гробниц сегодня? – спросила у меня Ира, улучив момент, пока Паша с Димой грузят мусор в тачку, – переживает из-за отсутствия находок?

– Угу, – я ткнулась носом в оконный проем, примеряя, сколько мне понадобится кирпичной крошки, – переживает.

Ира присвистнула, и это не предвещало ничего хорошего. С чутьем у моей подруги всё было отлично.

– Неужели Индиана Джонс позволил себе что-то лишнее, пока вы ковырялись в стенах дома?

– Ира, – я скривилась, – давай работать.

– Зануда, – она ткнула меня карандашом, которым делала пометки в блокноте, – расскажи.

– Да нечего рассказывать. Вон, идут уже.

Ира отстала, но, очевидно, только на время. Я вздохнула, подумав, что придется извернуться и представить на ее суд какую-то выдуманную историю, которая удовлетворит ее любопытство или же рассказать всё, как есть. В сущности, ничего страшного не произошло. Я посмотрела на Диму, который экспрессивно махал руками, что-то рассказывая Паше, и подумала, что сегодня вечером просто поговорю с ним. Нет ничего проще, чем решить проблему словами. И ничего сложнее, чем это, тоже нет.

В час дня мы пообедали в столовой, где увидели, как давно потерянный нами геодезист мило общается с Мариной Викторовной и другими этнографами и археологами, которых мы не знали. Я с удивлением отметила, что многострадальный Куликов разгуливает по столовой с новой прической – волосы его теперь были короткими, несколько девочек-историков хихикали, что-то обсуждая. Паша угрюмо жевал котлету, а сидящая за соседним столом Оля, бывшая то ли его одногруппницей, то ли на год младше, изредка посматривала в сторону нашего столика. Она мне не понравилась в первый же день, и желания как-то общаться с ней у меня не возникало, да, впрочем, и необходимости на то не было никакой.

– Чем займемся сегодня? – спросил Дима. Я отметила, что к концу первой недели пребывания на практике от него почти не было слышно нытья, а в голосе даже появились позитивные нотки. Ну что ж, отметила я, думая про свое унылое состояние, хоть кому-то эта поездка идет на пользу.

– Наконец-то вымоемся как люди, накрасимся и пойдем на дискотеку! – воскликнула Ира, – будто есть еще какие-то варианты.

– Конечно, есть, я, например, краситься не буду! – заверил ее Дима. – Паш, ну ты нам расскажи, что тут на день поселка культурные люди делают.

– Ну… – он заставил себя оторваться от котлеты и поднял на нас глаза, избегая моего взгляда. – вообще в центре поселка будет ярмарка, можно будет сфоткаться в казачьих костюмах, прикупить какие-нибудь сувениры типа деревянных ложек и картин из сушеного рогоза. Ну, вы знаете, эти местные народные умельцы и их творения… В общем-то, бывает, что попадаются неплохие. Потом приедет глава района или глава поселения, и под стандартную музыку начнутся вручения грамот за всякие номинации вроде «Многодетная семья», «Наши долгожители», «Самая старая пара поселка».

– Реально есть такая номинация? – Ира подавилась чаем.

– Ну, я имел в виду тех, кто поженились сто лет назад и до сих пор вместе, – Паша улыбнулся. – А вот потом уже будет дискотека. Обычно она под открытым небом, но сегодня – не знаю. Может, тент какой-то соорудят.

– Интересно, а парни тут нормальные есть? – задумчиво оглядывая столовую, проговорила Ира.

Дима фыркнул в свой суп:

– Кому и кобыла невеста[3].

Ира хотела было прочесть какую-то гневную отповедь и уже открыла для этого рот, но ее прервал неожиданно громко прозвучавший голос. На середину столовой выбежала вездесущая Оля и, похлопав в ладоши, радостно прокричала:

– Сегодня день поселка, и по такому поводу у нас будет дискотека. Всем быть веселыми и красивыми. Будут медляки и белый танец!

– Кто-нибудь из вас пригласит меня, хорошо? – Дима решил обезопасить себя на берегу. Он был довольно стеснительным и не слишком любил общаться с кем-то, кроме меня и Иры, ну и теперь еще и Паши. В привычной для него среде он мог быть душой компании, но стоило кому-то вторгнуться в его комфортный мир, как он мог замкнуться в себе, и я его понимала.

– Не волнуйся, мы не отдадим тебя на съедение львам, – заверила его Ира. – А если они набросятся, я вынесу тебя из амфитеатра.

– Ну, просто Урс и Лигия[4], – усмехнулся Паша, – местные ссыльные поляки оценили бы твои познания.

Ира, сидя за столом, проделала какой-то невероятный финт рукой и слегка качнулась вниз, очевидно, изображая что-то вроде придворного поклона.

Я вперилась в Пашу взглядом и увидела, что он тоже смотрит.

– Это одна из моих любимых книг, – мрачно сказала я.

– Моя тоже, – коротко ответил он.

Повисла неловкая пауза. Если бы мы сейчас были наедине, то, возможно, решили бы все свои вопросы, но в присутствии Иры, Димы и еще нескольких десятков человек это было сделать невозможно. Ира, догадавшаяся о сути заминки, решила разрядить обстановку:

– А вообще, такое ощущение, что мы должны посетить мероприятие в добровольно-принудительном порядке.

– Так и есть, – слегка встрепенувшись, откликнулся Паша, – побеспокоили местных своей экспедой – извольте повеселиться с ними на празднике.

Оля завершила свою пылкую комсомольскую речь, послав в сторону Паши недвусмысленный взгляд и вернулась за стол. Вскоре мы собрали свои пустые тарелки, допили чай и выдвинулись на места дислокации, чтобы привести себя в порядок.

***

Наша учеба всегда была напряженной. Помню, когда мы только поступили, старшекурсники говорили нам, что потом будет легче. Окончив третий курс, я так и не поняла, когда наступит заветное «потом» – вечно хотелось спать, в мешки под глазами можно было складывать картошку и сил на что-то, кроме учебы, почти не было. Я никогда не понимала, как при таком образе жизни Ира умудрялась выглядеть не то что сносно, но даже иногда позволять себе блистать на студенческих тусовках. Впрочем, мне подруга всегда говорила, что я выгляжу хорошо – наверное, чтобы утешить.

День поселка должен был начаться ближе к пяти. Воспользовавшись моментом, я решила поспать до четырех, подумав, что одного часа на сборы мне хватит за глаза. Будто нужно много времени для того, чтобы надеть какой-нибудь плюс-минус не уродливый джемпер, юбку, расчесать волосы и накраситься единственной помадой, завалявшейся в рюкзаке.

Ира, однако, была не согласна с моим спартанским настроем и решила взяться за меня основательно. Она исхитрилась заставить меня влезть в какую-то черную рубашку с длинными рукавами, а сверху нацепила на меня бледно-лиловый велюровый жакет и вместо юбки заставила надеть джинсы.

– Другое дело! – с довольным видом воскликнула она, отойдя чуть подальше, чтобы рассмотреть меня, – Стиль! Если Индиана Джонс после такого будет щеки надувать, то он просто дурак.

– Ира! – воскликнула я, – Ты что там себе придумала? Мы с ним друзья.

– Ой, – она скривилась и подняла ладони вверх, – всё, молчу. Потом расскажешь, как приспичит.

Что именно должно было мне приспичить, она так и не уточнила, но нужно было идти. Решив больше не провоцировать подругу, я позволила ей накрасить меня тушью и помадой. Через десять минут мы вышли на улицу

***

День поселка в Поречье представлял из себя то, что обычно представляет сельский праздник – набор мероприятий был стандартным, но я бы не сказала, что мероприятие в точности походило на то, что я видела у себя дома.

Многие сибирские деревни могут похвастаться долгой историей, но не у каждой есть фишка, которую можно сделать лицом поселка. У Поречья такие фишки были, и я подумала, что лет через десять-двадцать при должном уходе поселок может превратиться в туристический центр.

Праздник проводили на площади рядом с местным ДК, так, что было видно и школу, и музей, и дом Кологривовых. Вокруг было расставлено множество палаток и прилавков, кто-то потрудился и распечатал огромные фотографии Поречья в XIX веке, и можно было проследить, как выглядел поселок в свою бытность окружным городом. На стендах были карты и история тракта, тут же стояли тантамарески, засунув головы в которые можно было предстать на фото нарисованным казаком или купеческой дочкой, что незамедлительно побежали проделывать Ира с Димой, попросив Пашу сфотографировать их на его «Полароид». Были на стендах и фотокарточки известных личностей, живших в Поречье или посещавших его, под ними в нескольких строках были расписаны биографии. Мы решили пройтись вдоль этого стенда.

– О, Радищев тут проезжал! – воскликнул Дима, – «Бунтовщик, хуже Пугачева», – процитировал он Екатерину II.

– Ну да, и декабристов тут нелегкая пронесла, – Паша указал на следующий стенд. – А вот сам Кологривов, кстати.

Отец Софьи предстал перед нами стройным и слегка убеленным сединой мужчиной, которому было на вид больше пятидесяти. Пару его фотокарточек мы уже видели в музее, но здесь портрет был другой. Умный и настороженный взгляд, казалось, даже сквозь века просвечивал насквозь. Мне вдруг подумалось, что это был очень интересный человек, не лишенный некоего ребячества даже в почтенном возрасте.

– Софьи нет по понятным причинам, – Паша пожал плечами, и мы пошли к следующей фотографии. На ней были запечатлены члены явно купеческой семьи: высокий бородатый отец в богатой шубе, дородная, но не без изящества мать в хорошо скроенном платье и три сына, все, как на подбор очень высокие и светловолосые. У старшего была борода, как у отца.

– О, это Внуковы, чаеторговцы, – Паша устремился к фотографии, будто узрел старых знакомых, – вот этот, младший сын Леонтия Внукова – Александр. Именно благодаря ему их дело хорошо пошло в гору. И дальше бы шло, если бы не революция. Он в Гражданскую уехал в Китай. Старший брат остался здесь и работал на переправе. А куда делся средний – не знаю. Вроде как, сослали и расстреляли за что-то. Грустно это. Столько труда вложили в дело, и тут…

– Да уж… – высказался за всех Дима. Сложно было придумать еще какую-то реакцию на такую нелегкую историю.

Мы пошли к следующей фотографии

– А это кто? – спросил он сам себя и, прочитав имя, тут же закивал, – А, помню его. Но мало о нем знаю.

На нас смотрело совершенно очаровательное в своей юности лицо молодого мужчины в черном сюртуке. Единственное, что придавало возраста его лицу, – это похожие на гусарские усы. У него были аккуратно причесанные темные волосы и очень живые и блестящие темные глаза. Подпись под фото гласила:

«Анатолий Степанович Розанов (1844-1920 гг.) – врач, работал в Пореченске в 1864-1866 гг. Путешественник, специалист по истории и географии Степного и Туркестанского генерал-губернаторств. В 1918 – 1920 гг. возглавлял городской военный госпиталь, поддерживал белое правительство»

– Такой молодой! – воскликнула Ира, – и вид у него такой благообразный. Мне он понравился, – констатировала она.

– Как-то мало я знаю о нем, – с досадой отметил Паша, – только то, что написано здесь. – Надо будет поискать что-нибудь, когда доберусь до архива здесь или в городе.

После мы стали бродить по палаткам с едой и результатами творческих усилий местных жителей, периодически наталкиваясь на преподавателей истфака, и этнографов и археологов, с которыми обедали. Из наших в толпе ближе к импровизированной сцене мелькал Хвостов и, кажется, я видела Копанова в его прекрасном сочетании «полоска-клетка». Марина Викторовна, вынырнувшая из толпы, скептически оглядела Пашин хвост и унеслась дальше, должно быть, искать Куликова. Тут же следил за порядком уже знакомый нам участковый Соболев. По выражению его лица казалось, что он ищет в толпе подозрительных людей – оно и понятно, потому что девочку до сих пор не нашли.

Паша купил нам всем сахарную вату, после которой пришлось мыть руки под так кстати начавшим капать дождем. Впрочем, он быстро прекратился, и прогулка стала вполне себе сносной, если не считать, что я и Паша почти не разговаривали. Мы послушали местных ансамбль балалаечников и ложкарей, решились сделать фотографию в настоящих костюмах сибирских казаков – Ира и я влезли в платья казачек, а парни – в военную форму конца XIX века.

Всё это мы проделали, решив пропустить раздачу грамот и благодарственных писем, но всё же победителей некоторых номинаций узрели воочию.

Например, увидели «самую старую пару поселка» – ей оказались маленькие и седенькие бабушка и дедушка, которые вскарабкались на сцену, очень трогательно держась друг за друга. Ведущая – разбитная женщина средних лет с укладкой «гофре» в длинном ярко-синем платье – провозгласила, что супругам уже по девяносто лет, а поженились они в восемнадцать. Им вручили грамоту, букет белых роз и сфотографировали. Всё это выглядело довольно мило.

– Как можно не надоесть друг другу за семьдесят с лишним лет! – удивленно прошептала Ира.

– С хорошим человеком можно и сто прожить, – улыбнулся Паша.

Объявили номинацию, точного названия которой я не запомнила, но ясно различила, что там было слово «меценат». Это заинтересовало нас, мы стали вглядываться в сцену, и вскоре увидели, как на нее поднимается высокий и довольно симпатичный молодой мужчина со светло-русыми волосами в черном пиджаке и темно-серой водолазке. По виду ему было лет тридцать пять. Я заметила, что Ира заинтересованно зашевелилась.

– Господин Болотов, – заверещала все та же женщина в синем платье, – поддерживает наш с вами родной поселок. Именно он выделил деньги на реставрацию дома Кологривовых!

«Господин Болотов», которого, как в процессе вручения грамоты выяснилось, звали Игорь Ильич, галантно раскланялся. Вопреки мысли, высказанной Димой еще в начале недели, он был совсем не похож на «братка» – вполне приятная внешность, даже можно сказать, интеллигентная. Грамоту ему выдавал глава района – высокий и кряжистый, как старый дуб, мужчина предпенсионного возраста. Их, как и пару старичков, сфотографировали, и меценат, спустившись со сцены, вскоре скрылся из вида.

***

Настроение, несмотря на лиловый велюровый пиджак, у меня было так себе, и я не понимала, почему меня так беспокоит размолвка с Пашей. Когда заиграла музыка, я сначала немного потанцевала с Ирой и Димой, Паша был неподалеку – явно не настроенный на танцы, он стоял рядом с Мариной Викторовной и каким-то высоким, очень худым и седым преподавателем – должно быть, наконец-то приехавшим «в поле» археологом.

Когда начались медляки, я решила переждать.

– Я отойду, – сказала я Ире, которая, вместо того, чтобы искать какого-нибудь парня, схватилась за Диму и закружила его в танце.

– Как всегда в туалет? – подруга не слишком церемонилась со мной, – надеюсь, это ненадолго.

– Нядеюсь этя ненядольга, – я передразнила ее, скорчив рожу и, махнув рукой им с Димой, удалилась.

Делать было нечего, и я отправилась рассматривать ярмарочные товары, но наткнулась на палатку с местной кухней. Мне посчастливилось попасть к людям, которых я сначала определила как староверов, однако, после моего вопроса, так ли это, добродушного вида женщина рассмеялась и сказала, что она молоканка.

Пришлось долго копаться в кладовых своей памяти, чтобы в итоге ничего там не обнаружить насчет молокан.

– Мы не старообрядцы, – улыбаясь, объяснила она, и было видно, что рассказывать одну и ту же историю об отличиях от старообрядцев ей приходится довольно часто. – Официально нас всегда относили к сектам.

– К сее-кта-ам? – протянула я с таким испуганным видом, что она расхохоталась. Я примерно знала, что такое секты – одна моя соседка рассказывала о своей знакомой из города, которая ходила в какую-то такую организацию. Там ее, кажется, вводили в подобие гипноза, иначе как объяснить ее рассказы о том, что на собраниях ей вдруг начинало казаться, что по ней бегает толпа муравьев. Эта же знакомая привезла моей соседке желтую книжку под названием «Моя книга библейских рассказов». Заглянув в нее, даже я, хоть и верующая, но пока не слишком подкованная в вопросах религии, отшатнулась – зрелище было не для слабонервных. С тех пор по стилю «живописи» я всегда узнавала сектантов, когда они совали в руки свои брошюрки, стоя у подземных переходов.

– Да не бойся, – женщина захохотала, – мы не такая секта, без листовок и всего такого. Мы довольно тихие и никого к себе не зазываем.

– А-аа, – протянула я.

Женщина вручила мне небольшую тарелку очень густой и жирной лапши, сверху ее словно бы покрывала слегка пропеченная золотистая корочка. Лапша была тонкой, плоской и удивительно вкусной – просто произведение искусства.

Жуя лапшу, я вспоминала выпуски «Науки и религии» – было бы стыдно не проявить хоть каких-то познаний в диалоге с приятной женщиной.

– А молокане разве не из Америки? – ляпнула я. Женщина снова улыбнулась:

– Нет, из Америки мормоны. А молокане – русское течение, хоть сектой зови, хоть нет. Но ты права, молокане есть и в Америке. А еще на Кавказе, в Сибири и на Дальнем Востоке. У меня столько родственников-однофамильцев, – она широко махнула рукой, – где они только не живут.

Я бы постояла еще, но от горячего супа у меня постыдно потекло из носа, и я, достав из кармана джинсов платок, перекинулась с женщиной еще парой слов и удалилась в сторону общественного туалета, куртуазно скрытого ветвями деревьев.

На улице уже начинало смеркаться – плохая погода давала о себе знать, и поэтому было темнее, чем обычно бывает в середине июля, но на танцах это не сказалось – напротив, молодежь расшевелилась, кажется, пуще прежнего, и я, покидая свое временное прибежище, слышала доносящие из-за деревьев незатейливые звуки, характерные для поцелуев.

Подавив внезапно мелькнувшую мысль о том, что это вполне могли быть Ира и Дима, я рассмеялась сама себе и устремилась в сторону музея – чувствовала я себя не очень хорошо, перед глазами снова встал тонкий туман. Я подумала, что друзья вряд ли потеряли меня – Ира знала, что я – не большой любитель слишком шумных увеселений, и должна была понять, что мой уход, скорее всего, с концами.

Проходя мимо танцующих, я невольно бросила взгляд в толпу и вдруг заметила Пашу. Он танцевал медляк с какой-то девушкой – я видела только ее спину и не могла определить, кто она.

– Ну что ж, все при деле, – подумала я и отправилась отдыхать.

Добравшись до музея, я решила немного побыть на улице. От сумерек веяло приятной прохладой, дождь был почти незаметен, ветви деревьев мрачно, но таинственно вырисовывались на фоне синевато-серого, затянутого сизыми тучами неба. Ветра почти не было, и потому сидеть на крыльце музея было хорошо и даже почти спокойно – только вдали, где-то в оградах домой почему-то громко мяукали кошки. Я повернула голову влево – на фоне неба и узловатых ветвей, как на картине викторианца Гримшоу[5], выступал своим фасадом дом Кологривовых.

Что же там все-таки произошло? Какая злая сила управляла этой красивой барышней из девятнадцатого века? Неужели она действительно убила невесту брата? Зачем?

Все эти вопросы вертелись в моей голове, в которую всё сильнее наползал туман – теперь уже и дом, и деревья, и крыльцо, на котором я сидела – всё казалось иллюзорным, по эту сторону тумана оставалась только я, словно все было призрачным, а я живой. Или наоборот?

Я встала и, отойдя немного от крыльца, стала приглядываться к дому. Там было пусто – строители, должно быть, отдыхали, Хвостов и объявившийся, как черт из табакерки меценат Болотов были на празднике, отмечая день поселка вместе с важными лицами из администрации.

То есть, пронеслось в моей голове, в доме никого нет…

Черт бы побрал этого Пашу Захарьина – и надо было ему задать ночью этот вопрос, чтобы мы сегодня почти не разговаривали. Будь он сейчас рядом, мы бы спокойно залезли в дом и обыскали кабинет исправника.

«Нет, нет, Поля, ты не пойдешь туда одна», – сказала я вслух, когда в моей голове вдруг мелькнула эта мысль. Я повторила это снова, а потом еще раз и через пару минут поняла, что стою на крыльце дома.

Сложно было представить какое-нибудь существо, которое двигалось бы более бесшумно, чем я в тот момент, но я старалась и была чрезвычайно довольна собой. В доме было тихо – ни тебе следов чьего-либо пребывания, ни звуков, ни света, даже ветра слышно не было. Задача, однако, осложнялась тем, что у меня не было ни фонарика, ни свечи – а сумерки были довольно серьезными, поэтому двигаться по некоторым местам приходилось наощупь.

Уже дойдя до кабинета Кологривова, я замерла – мне показалось, что я слышала глухой звуки, похожий на чей-то шаг, но тишина опровергла мои опасения. И в этот момент мне вдруг стало страшно. Не то чтобы я была трусихой – в своей жизни я никогда воочию не видела чего-то, что не поддавалось бы объяснению, в отличие от доброй половины моих родственников и знакомых, которые наблюдали то пушистый шар, катящийся по комнате, то, как им казалось, летающую тарелку, то просто престарелую соседку, которая среди ночи в одной ночнушке подметала дорогу у своего дома. Ничего из этого я никогда не видела и, кроме бродячих собак я боялась темноты – олицетворения самого страха и жуткой, затягивающей в пропасть, неизвестности.

Когда я осознала, что стою в пустом темном доме, в котором когда-то произошло много жутких и не вполне объяснимых событий, я задрожала, почувствовав, что меня с головы до ног обдало холодом. Чтобы найти какую-то точку опоры, я осторожно прислонилась ухом к стене, прикрыла глаза и стала осторожно выстукивать. Ничего не было – стена была твердой и глухой. В какой-то момент мне показалось, будто у моего стука появилось эхо, имевшее какой-то странный ритм. Три быстрых стука. Три медленных. И снова три быстрых. Морзянка…

Новый прилив ужаса, холодного и липкого, разнесся по телу. Я повернулась было к двери, готовая бежать, но тут же была схвачена кем-то, стоящим за спиной, рот мне закрыла большая и теплая ладонь.

– Тихо, тихо…

«Господи! А как же мама? А бабушка с дедом? Отцу плевать – я его сто лет не видела, но может и он расстроится, когда узнает, что меня убили».

Говорят, что у людей перед смертью перед глазами может проноситься вся жизнь, но у меня в голове билась только мысль о родственниках и о том, что на том свете мне есть, с кем свидеться. За пару секунд я даже успела немного смириться с происходящим, и только мысль о том, что будет с мамой, заставила меня затрепыхаться, как полудохлая рыба на крючке.

– Поля, тише, – шепот раздался над самым ухом, и горячее дыхание обожгло меня. Я перестала дергаться, и хватка моего сумеречного собеседника слегка ослабла.

– Что ты здесь делаешь, черт бы тебя побрал! – еле слышно прошептала я, смотря на Пашу.

– Тихо! – он прижал свой указательный палец к моим губам, – мы здесь не одни. – Вон там.

Он взял меня за плечи, и мы осторожно опустились на пол в углу, дружно уставившись в сторону окна, куда секундой ранее указал Паша. Я ничего не понимала, пока вдруг не увидела за окном мечущийся светлый луч, словно кто-то махал фонарем. А секундой позже раздались голоса:

– Нет, говорю же вам, Игорь Ильич, пока ничего нет.

Голос был знакомый, но из-за того, что громкость его была довольно низкой, было сложно сказать, кто это, хотя логика подсказывала мне, что с меценатом (а это было именно он – кого еще тут могли звать Игорем Ильичом?) мог говорить Хвостов.

– Такие деньги вбухали. Пусть ищут. Но я вас прошу: только те люди, которым плевать на всю эту историю. Заинтересованных сюда впускать не надо. Мне сказали, у вас тут четверо студентов обретаются. – Болотов явно был не в духе. Ну что ж, дело ясное – купил дом, в котором надеялся найти золотые горы. Наивный! «Всё украдено до нас!»

– Да, три архитектора и один историк. – Хвостов явно нервничал, но пытался не подавать виду. А в универе казался таким крутым…

– Историк – это плохо, – раздраженно бросил Болотов с совсем не меценатской интонацией, – Им всегда больше всех надо, и всегда они больше всех знают.

– В дом они не заходят – только снаружи работают и под моим присмотром. – Хвостов нашел аргумент.

– Ладно. – через секунду выдал меценат, – пусть работают. Но сами знаете…

– Да-да, конечно!

– Что там, девчонку менты не нашли еще? – спросил Игорь Ильич. В голосе послышались нотки усталости. Я подумала, что он и правда беспокоится о ситуации. Наверное, не слишком-то приятно устраивать день поселка и выходить на сцену, зная, что произошло.

– Не-ет, – протянул Хвостов, – ищут.

– Загулялась, может быть? – наивно предположил Болотов.

– Кто как думает. Оно вполне возможно.

Воцарилось молчание, а через несколько секунд Болотов сказал:

– Ладно, давайте возвращаться. Глава района ждет – негоже такую важную персону бросать.

Под их шагами зашуршала мокрая трава, в изобилии росшая возле дома, потом шаги переместились на асфальтированную дорогу напротив и через минуту совсем стихли.

– Что это было? Что ты здесь делаешь? – набросилась я на Пашу.

– Подарок тебе хотел отдать, – ответил он, глядя мне в глаза и вытаскивая что-то из кармана.

Приглядевшись, я поняла, что держу в руке печатный пряник, упакованный в прозрачную бумагу. На прянике красовалась надпись «Дарю на счастье – от души».

– Спасибо, конечно, а теперь серьезнее.

– Для начала – прости меня, – выдохнул он. Мы сидели, не двигаясь, всё в том же углу. Паша молчал, всё еще смотря мне в глаза, потом вдруг осторожно коснулся ладонью моей щеки и, резко убрав руку, вздрогнул:

– Прости… я… у тебя что-то здесь было.

– Наверное, раствор, – сказала я, неловко смахивая со щеки то, чего там уже не было, – я же пыталась прослушать стену, пока ты меня не начал душить.

– Я не душил тебя, а спасал. Я пришел сюда раньше и уже успел кое-где побывать, пока тут не оказалась ты, а потом и Хвостов с этим парнем.

– Этот парень – спонсор всего этого, – отметила я. – Но какой-то не слишком приятный. Тебе не показалось, что…

– Именно. Да, показалось еще как, – он энергично закивал, – Он что-то знает. Что-то о том, что хочет здесь найти, и это как-то связано с Кологривовыми.

– Может, клад? – предположила я. Версия была самая обычная, но вполне тянула на реальную.

– Не знаю. Если клад, то фиг с ним, меня это совсем не интересует. Давай выбираться. У меня кое-что есть, – он похлопал себя по груди, и я только сейчас заметила, что под кофтой выделяется что-то большое и прямоугольное.

Мы добирались до музея едва ли не ползком и перебежками – Паша прикрывал меня, и согласно его гениальному плану, в случае появления Хвостова, Болотова или кого-то из строителей, я должна была падать в траву и отползать от дома как можно быстрее, а он оставался принимать бой. Интересно, в самом деле, и почему это продолжительность жизни мужчин меньше, чем у женщин? Но нападения не случилось, через несколько минут мы, благополучно устроившись в каморке, в которой обитали парни, рассматривали то, что было найдено Пашей, по его словам, в одной комнатке на первом этаже.

– Понимаешь, я весь день был сам не свой. Сказал тебе не те слова – и все. А ты ведь ночью у меня спросила про пропавшую девочку, я и про нее тоже думал. Потом вспомнил, что прапрапрабабка ее вместе с сестрой работали у Кологривовых. И подумал: а не могли ли они чего в своей комнате припрятать – горничные ведь? Пошел туда, а там такого разгрома не было. Я стал ползать по полу и тут мне показалось, что в самом низу между полом и стеной в одном из углов как-то странно выглядит кирпичная кладка. Я складным ножом поддел кирпич – долго это было, но всё же. И оказалось, что кирпич там не целый, только кусочком, будто фасадом для вида прикрыто. И нашел вот это.

Он вытащил из кармана кофты альбом. Настоящий, обшитый бархатом альбом размером примерно двадцать пять на двадцать сантиметров. Стена была в два кирпича, так что в высоту он там и правда мог поместиться, если в том месте и второй кирпич был порезан.

На альбоме красовалась какая-то почти стертая надпись, сделанная позолотой – ее мы разобрать не смогли, как ни старались. Альбом было решено открыть и прочитать.

– Явление нередкое в те годы, – заявил Паша – Называется «девичий альбом» – такие себе многие делали, даже в советское время они были. Сейчас у маленьких девчонок тоже есть, только нынче популярны анкеты.

– Ага. Твой любимый актер? Брэд Питт. Кто тебе нравится из класса? Не скажу. Любимый цвет? Розовый. Что ты хочешь на Новый год? Барби Спящую Красавицу.

– Ну да, – Паша провел пальцами по первой странице. Он явно нервничал, потому что первая надпись, которую мы увидели, гласила:

«Сей альбом принадлежит Софье Николаевне Кологривовой, ученице женской гимназии города Пореченска. Кто найдет, тот будет помнить, кто забудет – не найдет».

Чуть ниже красовалось стихотворение Пушкина, рядом с ним тонкой полосой бумаги был приклеен маленький букетик незабудок:

«Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живет;

Настоящее уныло:

Всё мгновенно, всё пройдет;

Что пройдет, то будет мило»

Паша как-то побелел, и я накрыла его ладонь своей. Он повернулся ко мне, пожал руку и кивнул, а затем перевернул страницу, и мы стали рассматривать альбом.

Концепция девичьих альбомов в то время была такова: когда к его хозяйке приходили гости, она могла попросить их оставить там на память несколько строк, стихотворение или даже текст песни – всё, что в голову придет. Часто подписи были шуточные. Первая как раз примерно такой и была:

«Господа, знайте же, что сестра моя – лучшая барышня по эту сторону реки. Да и по ту тоже. Брат»

Под этой лаконичной тирадой был нарисован милый котенок в розовом чепчике.

«Река жизни будет нести тебя бережно, дитя мое, и Господь никогда не оставит тебя. Батюшка»

Еще несколько страниц были испещрены такими же милыми и религиозно-философскими рассуждениями отца, а почти на каждой странице был рисунок или гербарий – чаще всего, конечно, не цветок, а то, что от него осталось.

Сам «Батюшка» – очевидно, земский исправник Кологривов ничего не рисовал, но от него, наверное и не требовали. Дальше было несколько стихотворений и модных тогда песен, причем, совершенно разнообразных. Если со стихами все было понятно – чаще Пушкин, Жуковский, реже Лермонтов, то песни были подчас уж совсем неожиданные. Например, после «Вдоль по улице метелица метет» внезапно нарисовалась какая-то фраза на шведском языке. Посидев над песней пару секунд, Паша выдал удивленный возглас:

– Да это же "Калевала"! Карело-финский эпос.

А вот записи, которые шли дальше, повергли Пашу в неистовый восторг.

– Смотри, какие-то люди появляются. Да не какие-то, а знакомые!

И точно, на трех страницах были записи и рисунки, оставленные сыновьями купца Внукова.

«Вот тебе мой привет,

А будет ли ответ? Агантий Внуков»

Внизу был нарисован медведь с букетом огромных подсолнухов.

«Ты мне сказала написать, а что писать – хотел бы знать. Силантий Внуков»

«Дорогая Софья!

Рифмуется с «кофе»

Его мы не продаем,

Но чаю всегда найдем.

Софья наша хороша,

Глаза, волосы душа.

Но невеста, заноза,

Требует написать под угрозой:

Нет девицы краше,

Чем моя Даша. Александр Внуков»

Поэтический талант братьев Внуковых довел нас до истерики, а стихотворение Александра было похоже одновременно и на крик души, и на рекламу. Вот что значит – купеческий сын.

Далее шла таинственная запись в виде начерченных нот. Я в нотной грамоте смыслила мало, Паша, очевидно, тоже. Правда, автор записи оставил нам многозначительную подсказку в виде названия произведения.

«Polonez»

Запись внизу разъясняла:

«Я люблю Вас, дорогой друг Софья, так же, как эту мелодию. Вы своим участием вернули мне чувство дома. И вот уже кажется, что я смогу перенести эти бесконечные снега и даже люблю эту землю. Маргарита Мацевич»

– Ничего себе! – присвистнул Паша, – у нее была подруга ссыльная. Смотри: имя Маргарита и фамилия характерная. Ну и по смыслу несложно догадаться.

– А участие она какое имеет в виду? – спросила я.

– Ну, отец Софьи – земский исправник, он занимался здесь вопросами ссыльных в том числе. Может быть, Софья сдружилась с этой девушкой и, благодаря этому, ей облегчили условия ссылки. Подожди… Мацевич. Что-то смутно знакомое, но я не могу понять, что. Впрочем, потом.

Он перевернул лист.

«Ввек не забуду нашего знакомства. Прошло не так много времени, но теперь уж Вас не напугать бистуриями и камфорой!»

«Моя имя означает «восточный», а Ваше «мудрость». Давайте начнем вместе писать книги»

«Вы оживляете этот город, редкий цветок среди других цветов. Доктор Анатолий Розанов»

– Розанов, – я вцепилась в Пашин рукав, – это тот доктор с фотографии, который Ире понравился!

– Господи… – выдохнул Паша, – так они были друзьями…

– Листай дальше, давай-давай, потом проанализируем, – поторапливала его я. Мне не терпелось знать, что же там будет дальше. А дальше всё было очень красиво.

«… Сто раз целуй меня, и тысячу, и снова

Еще до тысячи, опять до ста другого,

До новой тысячи, до новых сот опять.

Когда же много их придется насчитать,

Смешаем счет тогда, чтоб мы его не знали,

Чтоб злые нам с тобой завидовать не стали,

Узнав, как много раз тебя я целовал. Михаил.

P.S. На самом деле, это Фет

P.P.S. Catullus в переводе Фета»

Под этой фразой появился другой почерк, которым был написан ответ:

«Ты мой Ангел. Софья»

На следующей странице была еще пара строк:

«Не забывай про мой подарок. Кого люблю – тому дарю. Михаил»

«Мне не дорог твой подарок, дорога твоя любовь. Софья».

[1]Цитата из книги И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев».

[2]Цитата из фильма «Операция Ы»

[3]Цитата из книги И.Ильфа и Е.Петрова «Двенадцать стульев».

[4]Персонажи романа Генрика Сенкевича «Камо грядеши», посвященного истории раннего христианства и гонениям на христиан в период правления императора Нерона.

[5]Джон Эткинсон Гримшоу (1836 – 1893 гг.) – британский живописец, большая часть его картин представляет собой сумеречные и туманные городские пейзажи.

Ночной разговор

Все оказались живы и почти все – вполне себе здоровы. Агантий и Силантий отделались порезами, поскольку их сторона саней и приняла на себя удар чаерезов. Почти весь чай был утрачен – в свете фонарей он большими пятнами темнел на глубоком белом снегу. Собирать его в порезанные мешки не было смысла, но младший Внуков все же умудрился это сделать и, кажется, кое-что спас.

Анатолий перевязал порезы его старших братьев – раны были легкими и нуждались только в новых перевязках, да и сами братья уже чувствовали себя довольно сносно. Другое дело Дарья – она вся тряслась и никак не желала признавать, что опасность миновала. Мы оставили ее в возке Михаила и так покатили назад: Внуковы в своих санях, и мы: я, Маргарита, Анатолий и Дарья под присмотром нового помощника земского исправника – Михаила Залесского.

Доехав до Внуковского дома, мы сдали туда троих братьев и Дарью – в дороге Розанов привел ее в себя посредством летучей соли, и перед глазами будущего свекра она предстала уже, по крайней мере, будучи в состоянии самостоятельно передвигаться. Мы пробыли у Внуковых с четверть часа, подождав пока Анатолий переменил перевязки Агантию и Силантию на свежие бинты, найденные у них дома.

После этого наша процессия двинулась к дому Маргариты. Я понимала, что надо как можно скорее добраться до меня – боязнь того, что весть о нападении на нас разнеслась по городу, как это обыкновенно бывает, в приукрашенном виде, не давала мне покоя, и всю дорогу я обеспокоенно думала, что же скажет отец

У дома Маргариты в темноте неясно мелькнул какой-то худощавый женский силуэт. Увидев его, Гося вскочила со своего места и бросилась из возка.

– До встречи. Не бойтесь, всё будет хорошо, – сказала она, обернувшись, и выпорхнула в темный ледяной вечер так быстро, что Михаил и Анатолий, одновременно поднявшиеся было, чтобы отворить ей дверь и подать руку, даже ничего не успели сделать.

– А куда отвезти вас? – Михаил, при первом взгляде на него прозванный мной Ангелом, посмотрел на Розанова. Тот сидел, бледный и задумавшийся, и от вопроса слегка вздрогнул.

– Я еду с вами к Николаю Михайловичу, – глухим голосом ответил он.

– Но я могу попросить Порфирия довезти вас домой. Софью Николаевну мы доставим целой и невредимой – посмотрите, как она прекрасно держится.

Не знаю, было ли это в действительности так, – прекрасно ли я держалась, но улыбка, посланная мне Михаилом, совершенно вывела меня из строя. Я на несколько мгновений позабыла даже о батюшке, который уже виделся мне мечущим громы и молнии, и уставилась на его помощника, над лицом которого явно потрудились античные скульпторы – не меньше.

– Я был в ответе за Софью и Маргариту. Николай Михайлович сам наказал мне следить и… вот видите, что произошло.

– Полно вам, Розанов, – я наклонилась вперед (оба сидели напротив меня) и схватила его за руку, крепко сжав ее. Ангел с интересом уставился на эту сцену, словно оценивая степень близости наших с Розановым отношений.

– Вы ни в чем не виноваты. Любой в городе знает Внуковых – им как что придет в голову – не отговоришь. А у вас ведь пистолет оказался – без него нам было бы худо.

– Но я должен был защищать вас, – горячо воскликнул он.

– Анатолий Степанович, послушайте, – вмешался Михаил, – не убивайтесь так, право слово. Я вас понимаю, но ведь всё в порядке. Мы все объяснимся с Николаем Михайловичем – и всё разрешится. Как вы понимаете, я, если вы не против, поеду с вами – нужно представиться начальству. В дороге я думал, что заночую на постоялом дворе и утром явлюсь в контору, но теперь понимаю, что никак нельзя.

– Батюшка будет вам очень рад – он вас ждал, – я посмотрела на Ангела и снова увидела его сияющую улыбку. Вот удивится батюшка, когда увидит этого античного бога. Он-то рассчитывал на кого-то «поопытнее», из чего я делала выводы, что к нам приедет седой старец, с которым придется ради приличия высиживать скучные ужины. Действительность в кои-то веки обещала быть куда веселее.

***

В кабинете отца уже с минуту наблюдалась немая сцена – почти как в Гоголевском «Ревизоре», только вовсе не забавная. Я глядела на сидевшего за своим вечным дубовым столом, но при этом, казалось, нависшего над нами седого и злого батюшку, слева от меня, пригвоздившись к стулу, сидел в своих черных газырях Розанов. Сцену этой трагикомичной пьесы украшал Залесский – он упорно не желал садиться и, вытянувшись во весь свой рост, встал за моим правым плечом, положив руку на спинку стула. Что сей пассаж означал – оставалось только догадываться.

В ярко освещенном кабинете меня ждало новое испытание, поскольку Залесский предстал перед нашими глазами во всей силе своей красоты – очень высокий, с широким разворотом плеч, он оказался, к тому же, обладателем элегантной темно-русой шевелюры с пробором. Такую прическу я про себя почему-то называла великокняжеской.

– Ну и прием я вам устроил, Михаил Федорович! – после долгого молчания сокрушенно воскликнул отец, – где это видано…? – лицо его при этом было бледным, как конь четвертого всадника. Мне же от взгляда на это бледное, враз как-то будто постаревшее лицо, сделалось дурно, и я бы попросила у Розанова его склянку с летучей солью, если бы или он, или я могли двигаться.

Понять отца было можно – детей у него осталось всего двое. Сын почти всегда был далеко от дома, а дочь – единственное близкое существо, находившееся рядом, умудрилась попасть в историю в обычный ярмарочный день. Помимо всего прочего, меня волновал еще и Розанов – я ни в коем случае не хотела давать его в обиду и уж, конечно, не хотела, чтобы отец думал, будто мы встретились с чаерезами по его вине. Если ему уж так хочется кого-то оттаскать за уши – то это к Внуковым. Им бы не помешало немного воспитания.

– Что вы, Николай Михайлович, – донесся до моего слуха голос из райских кущ, – Несмотря на сложность ситуации, я рад, что чем-то оказался полезен, к тому же, судьба своей причудой сразу направила меня к вам, хотя я направлялся на постоялый двор.

– Какой еще постоялый двор! – замахал рукой отец, – и в мыслях это не держите! Третьего дня путники снова имели удовольствие лицезреть в своих постелях, с позволения сказать, клопов! Ваш дом готов, но сегодня – и даже думать не смейте об отказе – я оставляю вас здесь!

Однако!

Мне было отрадно, что наш гость, кажется, вовсю пытался успокоить моего родителя разговорами о насущном деле, дабы батюшка смягчился и позабыл о возможном наказании. Но Залесский был молод, и провести такого старого солдата, как Николай Михайлович Кологривов не представлялось возможным.

– Я очень рад, да… – медленно проговорил отец, оглаживая седые усы, – однако… Я не знаю, как мне быть теперь с вами обоими? – он вновь посмотрел на нас с Розановым. – Что ж, ведь как-то я должен вас наказать? Вы, Анатолий Степанович, не в моей юрисдикции и наказывать вас за этот проступок я не имею права. Вы всего лишь ослушались моей просьбы присматривать за дочерью.

– Но я готов понести наказание! – Розанов как-то слишком уж живо вскинул голову, будто собирался броситься на плаху. Драма этого движения уже обещала быть излишней, но батюшка только махнул рукой.

– Прошу вас не брать более с собой Софью в места, где могут случиться неожиданные происшествия – большего я сделать не в силах.

Розанов выдохнул, но я приготовилась слушать свою епитимью. Замечание про «юрисдикцию», под которую не подпадал Розанов, но прекрасно подходила я, меня насторожило – и, как оказалось, не зря.

– А вот моя дочь, – отец повернулся ко мне, – все же должна понять, каково это – влезать в авантюры и чем они могут закончиться. Потому ты, Софья, неделю не сможешь выйти из дому. И говорю я это при всех, в особенности, при Михаиле Федоровиче – пусть он знает, что если увидит тебя до Андреева дня на променаде – то смело сможет арестовывать и под конвоем вести домой, – мне показалось, что на последних словах отец слегка улыбнулся.

Quelle honte![1]После встречи с Яном Казимиром в темном заснеженном лесу с вывернутой ногой это был второй в моей жизни случай, когда я оказалась в опасности. Однако о первой истории отец не имел ни малейшего понятия, а значит, считал, что я вовлекла себя в сети опасности впервые. Впервые в жизни я попала в неприятную историю и получаю наказание, как назло, в присутствии такого человека, как Залесский! Я ощутила себя ребенком, которого поставили в угол. Я не могла видеть лица Михаила, который так и стоял за моей спиной, но мне казалось, что его непременно должен рассмешить мой impasse[2]. Но он молчал – мне вдруг подумалось, что он, наверное, хотел бы вступиться за меня, но понимал, что мой отец – его начальник, в доме которого пререкаться с ним бесполезно. Кроме того, было бы слишком большой дерзостью в первый же вечер знакомства учить старого отца воспитывать его беспокойную дочь.

Если бы какой-нибудь художник взялся писать картину, для которой ему были бы нужны понурые выражения лиц, то мы с Розановым составили бы чудную пару натурщиков!

Вскоре Анатолий ушел. Батюшка распрощался с ним вполне миролюбиво, но доктору от этого, кажется, лучше не стало. Я оставалась сидеть на том же стуле, совершенно не двигаясь и чувствуя, как тело начинает понемногу онемевать.

– Что ж, все хорошо, что хорошо кончается, – сказал Залесский, наконец, отрываясь от спинки моего стула и подходя к столу отца. – Благодарю вас за теплый прием и надеюсь, что Софья Николаевна чувствует себя хорошо.

– Благодарю, вполне сносно, – уклончиво ответила я, глядя в его голубые глаза.

– Прошу отобедать с нами, Михаил Федорович, – с улыбкой сказал отец, прервав наш вежливый обмен этикетными фразами. – Скажите только, вашего человека и ваших лошадей хорошо устроили?

– О, у Порфирия всё прекрасно – он в первое же мгновение нашел родную душу в вашем Федоте. И лошадей отправили в конюшни.

– Что ж, тогда можем быть покойны. Мне думается, что через час мы будем вполне способны переварить пищу. Мне думается, вы отобедать не откажетесь?

– Почту за честь, – ответил Михаил.

– Софьюшка, дитя мое, тебя я не прошу с нами отобедать и быть хозяйкой вечера – думаю, что пережитое слишком тебя потрясло и тебе не хватит часа на отдых. Варвара и Татьяна о тебе позаботятся. Но если ты найдешь в себе силы, мы с Михаилом Федоровичем будем рады твоему присутствию.

Я была совершенно без сил, и всё же дала себе слово присутствовать на этом обеде.

***

Мне думается, что батюшка не ожидал увидеть меня «в парадной форме» – должно быть, он полагал, что я обиделась на него за незаслуженное наказание, и это действительно было так. Однако я не могла отказать себе в удовольствии побеседовать с тем, кого в своих мыслях нарекла Ангелом, а уж о том, чтобы полюбоваться его красотой и говорить нечего – ею я была пленена.

Одеваясь к обеду с помощью Татьяны, я думала о том, сколько барышень нашего городка завтра впадут в экзальтацию при виде Залесского – за всю жизнь я ни разу не поинтересовалась статистическими данными и не имела ни малейшего представления о том, сколько незамужних девиц моего возраста проживают в Пореченске. Были, конечно, мои бывшие одноклассницы из гимназии и другие девушки – их было довольно много, но я вдруг поняла, что почти все они уже повыходили замуж. Глядя в слегка тронутое патиной зеркало, я одернула себя и постаралась решительно настроиться на то, что Залесский мне интересен лишь в качестве новой персоны и возможного друга. Я знала его всего пару часов, однако, мне казалось, что это человек, с которым можно подружиться и не бояться доверить ему свои самые сокровенные тайны. Свою невероятную красоту он нес, казалось, с огромным и в то же время скромным достоинством. Я не слишком часто встречала очень уж красивых и в целом блестящих мужчин – все же жизнь в отдаленном уголке имела свои особенности, и общество здесь было самое минимальное. Мой отец зачем-то предостерегал меня, говоря, что иногда люди, осознающие собственную красоту, более ни о чем не могут думать, кроме того, как бы выгоднее ее продать первому же покупщику, и потому всегда твердил мне: хоть ты и красива, но знай, что ум важнее. С возрастом красота увядает – эта чаша не минет никого. Но ум проживет гораздо дольше красоты.

И я почему-то думала, что Залесский был из тех, кто тоже следовал этому правилу.

На обед я явилась в пышном закрытом платье из темного изумрудного бархата и с восхитительно уложенными волосами. Надо сказать, что моя дорогая Татьяна постаралась на славу, соорудив на моей голове приятный глазу Вавилон со спускающимися вниз закрученными локонами. Украшений у меня было не слишком много, к тому же, огромные каменья и прочие отблески роскоши мне не полагались по статусу, поскольку я не была замужней дамой, да и становиться ею не собиралась. Посему приходилось надевать свой извечный жемчуг и довольствоваться им. Впрочем, я на это не жаловалась.

Увидев меня во всем возможном и приличествующем ситуации блеске великолепия, отец одобрительно закивал, а Залесский, лучезарно улыбнувшись, предложил препроводить меня в столовую.

Обед начинался в дружеской обстановке – отец более не упоминал об инциденте с чаерезами и моем наказании, и мне иногда казалось, что он уже умудрился раскаяться в том, что назначил его. Варя и Татьяна, кажется, сраженные наповал красотой нашего гостя, то и дело мелькали у стола, и я подумала, что вижу их руки чаще, чем свои.

По счастью, в тот вечер у Вари оставались внушительные запасы приличных блюд, к тому же, она приготовила кое-что по рецептам из своей вездесущей «Новейшей стряпухи», добавив к ним изыски из недавно где-то обретенной ею книги «Полный кухмистер и кондитер, или русский гастроном». Постный стол был сытным именно благодаря Варе и ее умению извернуться и сделать так, чтобы союз грибов и картофеля порождал истинные шедевры. Вот и на сей раз мы узрели невероятное торжество ее таланта в виде разварных белых грибов, картофельных котлет с шинкованными грибами, грибной суп и грибной масляный пирог, а еще яблоки с вареньем «в кафтане», клюквенный кисель, барбарисное желе, и, конечно же, пирожки с картофелем и сладкой морковью.

Батюшка восседал во главе стола, по левую руку от него, как почетный гость нашего маленького семейства, находился Залесский, в свою очередь, сидевший по правую руку от меня. С самых первых минут он принялся очень галантно ухаживать. Теплота дома, магическим образом исполненные блюда Вари, свет свечей и, конечно, ухаживания Залесского совершенно разморили меня. Как и на обеде с Розановым, я поймала себя на мысли, что вижу окружающую меня обстановку будто сквозь тонкую туманную завесу. На этот раз морок прошел быстрее – как только Михаил обратился ко мне с каким-то совершенно обыденным вопросом. Я встрепенулась – пелена исчезла, и вместо нее передо мной было открытое и чистое лицо Залесского.

– Так вы учились в гимназии здесь, в Пореченске? – повторил Михаил, очевидно, осознав, что я не расслышала его вопроса.

– Училась и окончила ее с медалью, – кивнула я, – и хотела бы еще поучиться хоть чему-нибудь.

– Это единственный вопрос, по которому Софья у нас большая вольтерьянка, – улыбнувшись себе в усы, сказал отец, – по вопросам же политики моя дочь, с позволения сказать, сущий Бенкендорф в юбке.

– О, в детстве я знавал Александра Христофоровича! Прекрасный был человек, так что сравнение лестное, – воскликнул Михаил. Мне показалось, что усы отца взлетели вверх.

– Так вы были знакомы? – удивленно воскликнул батюшка.

– Батюшка мой имел честь быть с ним знакомым. Сам я из Москвы, а в Сибири не так уж давно. – Так что сравнение и вправду дивное, Софья Николаевна, – сказал он, в очередной раз одарив меня своей прекрасной улыбкой.

– Так вот оно что… – выдохнул отец, – я-то гадал… Ведь мне долго никого сюда отправлять не желали – должно быть, не слишком-то стремятся люди ехать в наш Пореченск. Сначала, правда, телеграфировали, обещали какого-то помощника… такого же престарелого, как я! – он расхохотался, – но тут явились вы со своим согласием. Что же заставило вас, дорогой Михаил Федорович, решиться на такую дальнюю экспедицию? Ведь от Ирбита до Пореченска, почитай…сколько, Софьюшка?

– Верст восемьсот, – ответила я.

– Восемьсот! И вы, такой, не побоюсь сказать, почти юный человек.

– Не так уж я и юн, – усмехнулся Залесский, – мне двадцать четыре года.

– Но все же! – отец продолжал убиваться так, будто молодость Михаила уже потеряна среди наших холодных лесов. – А что, – он вдруг слегка прищурился, и мне показалось, что в его взгляде промелькнуло что-то, похожее на хитрость, – семья ваша вслед за вами приедет? Мне ведь о вас ничего не сообщили – всё второпях. Супруга, дети?

– Нет, пока, к большому сожалению, ни супруги, ни детей у меня нет. Придется обзаводиться всем этим богатством здесь, – с улыбкой ответил Михаил.

– Вот так-так! Далеко же вы забрались, – засмеялся батюшка, – ну да fortis fortuna adiuvat[3]. И всё же, как вышло, что вы здесь, в Сибири? Несколько дней назад был у нас на обеде Розанов, и вот он здесь оказался из-за семейных дел, а остался, потому как его всегда тянуло на восток страны, и в нем горит жажда исследований. А что же вас привело сюда?

Секунду стояла тишина. Мне показалось, что Ангел на миг помрачнел, словно тень какого-то горя легла на его безмятежное лицо.

– Во время недавнего восстания я видел много ужасного. Убитые священники в Западном крае, русские люди, которые сопротивлялись повстанцам… Один из моих близких друзей погиб в Польше при невыясненных обстоятельствах, и я узнал об этом лишь через несколько месяцев. Никто так и не понял, что именно с ним случилось. Знаю только, что он каким-то образом отстал от своего отряда и оказался в одном из поместий – там жили люди, которых потом сослали. Говорили, что хозяева поместья нашли его почти у входа – он был весь в крови. Кто это мог быть? Говорили, что еще три дня после этого он был жив, но так и не смог сказать ни слова. Врач, приехавший по просьбе ордината, не смог ему помочь. Хозяева были так добры, что успели привезти к нему православного священника, его исповедали, хотя говорить он не мог, и причастили, и похоронили его прямо в каплице фольварка! Хотел бы я поблагодарить этих людей… После того, как восстание закончилось, я решил, что хочу получить службу там, где наша страна только набирает свою силу. Решил, что хочу быть там, где нужно смотреть за порядком, где в особенности нужно ограждать людей от возможных бесчинств. Смелость или отчаяние, или какое другое чувство забросило меня в Сибирь? Но я здесь – и думаю, что всё не зря.

Мы с отцом молчали – внезапно перед нами открылась другая сторона этого веселого, полного жизни молодого человека. Трещали поленья в огромной изразцовой голландке в углу столовой, а за окном расстилался в бездонной темноте холодный поздний вечер.

– Я понимаю вас, Михаил Федорович, – осторожно начал отец, – я ведь и сам бывал в Польше, правда, в тридцатом году. Что творилось тогда! Повстанцы ведь не пощадили не то что наших, русских – даже своих поляков! Семь генералов – знаете ведь[4]. И ведь каковы истории их загубленных жизней – сами поляки, и почти все по молодости лет сражались за Костюшку, а потом – за Бонапарта, но жизнь-то отдали за Николая! Воистину неисповедимы пути Господни. А супруга несчастного генерала Гауке – Софья[5]! Возможно ли вообразить себе такое зверство, кем нужно быть, чтобы прийти к такому… Ведь это была женщина, и сколько у нее осталось детей!

Отец вздохнул и посмотрел куда-то в пустоту. Теперь молчали я и Михаил. Тени прошлого, истонченные другим миром призраки, проходили мимо нас, и мы видели их раны. Никого из тех несчастных людей я, конечно, не могла знать, но мне казалось, будто я вижу их – они встают передо мной, случайно или намеренно отдавшие свою жизнь за верность Государю, за принадлежность к какой-то семье… и даже просто так.

– Что ж… за вашего друга! – отец поднял бокал вина, – и за тысячи тех, кто погиб в борьбе против мятежников, погиб за наших государей – будь то матушка Екатерина или незабвенный государь Николай Павлович. Или ныне здравствующий Александр Николаевич!

Мы осушили свои бокалы – я не очень любила красное вино, но выпить пришлось. По телу вновь разлилось тепло, но уже не то, которое вводило меня в ступор и делало мир размытым, а совершенно физическое и понятное.

– А вы, Николай Михайлович, – вдруг начал Залесский, – я много слышал о вас от начальства в Ирбите, и знаю, что вы тоже участник восстания, но предыдущего. И слышал, что вы когда-то были большой путешественник.

– Ах, это! – отец неопределенно махнул рукой, – да, приходилось, знаете ли.

– И все те любопытные вещицы в вашем кабинете – из путешествий? – поинтересовался Михаил.

– Да, в том числе, – отец улыбнулся, – ему явно было приятно то, что Залесский отметил его замогильную коллекцию.

Как это было не заметить! Склянки, кости, какие-то чучела, урны и даже весьма странные или просто очень старые украшения – хотя отец не был против того, чтобы я изучала его коллекцию, к некоторым вещам я приближалась с опаской, веря в то, что в них осталось что-то от предыдущих событий… или владельцев, о которых я мало что знала. Несколько историй отец мне рассказал: например, что знаменитую кость ему подарила старая крестьянка где-то в Бранденбурге. Крестьянка звала себя «сорбкой», и потом отец объяснил мне, что сорбы – это славянский народ, который первым пришел на земли, где сейчас живут немцы. Почему крестьянка рассталась с драгоценной костью, которая позволяет человеку стать невидимым – отец и сам не знал. Саквояж с вещицами, с помощью которых можно поймать вампира, отец умудрился купить у какого-то пьяницы-англичанина, который уверял его, что саквояж ему помог ровно двенадцать раз. Возможно, это было правдой, поскольку все склянки в нем были початы, а маленькие осиновые колышки выглядели так, будто уже успели побывать в чьей-то груди. Хотя мне всегда думалось, что их надобно оставлять в вампирской плоти, а не складывать обратно в саквояж. Что ж, возможно, там, где жил этот англичанин, не росли осины, и ему приходилось быть прижимистым! А может быть, он слишком много пил. Украшения отец обычно покупал на каких-то аукционах – они, как правило, имели таинственную историю: загадочное исчезновение владелицы рубинового ожерелья или что-нибудь в таком роде. Но была одна история…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.