Николай Кокурин
Сказочки для отчаянных

00. Сказовка: обез–следие

Один гражданин как–то раз ушёл в лес от суеты мирской подальше, подражая всяким там бхагаванам и гуатамам, а на пляже друзья остались, подруги разные и пиво не допитое. По нужде пошёл, за кустик. Присел так и стал очищаться. День сидел, два минуло, всё чище и чище становилась душа и кишечник. Осень. А он всё сидит. Зима. А он всё думает. Весна. У медитации не видно конца. Но конец пришёл. Жирный такой: Пасхальный звон разбудил товарища бхагавана. Он стряхнул с себя увядший лотос, именно в этой позе гражданин испражнялся, в какой же ещё?! И потопал в своё отечество, где, как это традиционно водится, полно пророков, но никто из них не в чести, в смысле все неформалы да андеграунды. Но он–то знал и даже временами ведал Истину, хотя чаще верил в Неё и поэтому двинул прямо в первый попавшийся храм, как–то не задумываясь мечеть это или пагода, не говоря уж о синагоге. А тот и впрямь оказался храмом, но он этого не заметил ни сразу, ни сто веков спустя. Церковь она и в Африке Церковь: лишь бы справно налоги выплачивались да подарки архиереям преподносились на днюху. Тем паче здесь, на малой родине предков и их несбывшихся гонов. В общем, постился да молился, сала нарастил, да детишек наплодил и вдруг прочухал, что спит глубже прежнего. Но именно это состояние и называется просветлением – когда сознаёшь спячку и сознаёшь что всё это без просыпу так и будет, а смерть – всего лишь смена слоя сновидений, на котором прежнее кино вспоминается, если только, как детский мультик. А те, что воистину пробудились, тот никому и не снится, тем более не снимся ему и мы.

***

Мораль сей басни такова: все, о ком мы помним из рода в род не являются Свободными. Так и того гражданина имя нам не известно. И не только имя: нам вообще ничего о нём неизвестно, даже то, случилась ли с ним эта история или только примнилась нашему больному воображанию. Но если бы он и вправду проснулся, нам бы даже не прифантазировался этот бред. Значит он где–то рядом с вами, может быть это вы.

15.01.2005

01. Радуга

сказка на сон грядущим

Вариант 1

…Однажды по городу Д–Зеро пошёл дождь. Громко затопал по крышам и улицам, словно в чугунных сапожищах. Кто не успел спрятаться, того дождь раздавил, кто успел, но жил под самой крышей, ранил. Дождины пробивали крыши в слабых местах. Некоторых доставал в самых укромных углах квартир на первых этажах, и никто не мог предугадать полёта дождинок. Люди весьма и весьма испугались. Боялись либо быть раздавленными, либо утонуть от прибывающей свирепой воды. Многих впервые в жизни озарила мысль, что случилось это с ними из–за них же: внезапно предстали им их поступки, мысли и сны. То, что раньше им казалось само собой разумеющимся, справедливым и по–человечески оправданным, теперь выглядело подлым и своекорыстным; а то, что считалось глупостью, теперь представало святым.

Когда у десятой части населения города или около того прошла волна подобных мыслей, и они на гребне её устремились в объятия приговора, тучу, как штору, раздвинуло Солнце, чтобы взглянуть, что за шум и грохот раздаётся с земли. И увидело Солнце Дождь, и сказало Солнце Дождю:

– Что это ты расшумелся?

– Это оцинкованные крыши гремят, брат.

– Вот тебе пояс Радуги. Надевай его, когда подходишь к селениям. Он послужит тебе мягкими тапочками и тебе будет приятней идти по железным настилам.

Люди не слышали беседы стихий, но заметили, как вдруг дождь стал ласковым и приятным. Они потихоньку стали выходить из домов и благодарить, сами не зная Кого или Что. Вышла и десятая часть озарённых смиренною мыслью людей, возвещая о милости Неизвестно Кого и Чего, позволившего исправить их дела и мысли, сны и желания. Люди прислушались к ним и стали с годами меняться. И написали Устав .

А в городских подвалах жили семеро никому не известных существ, поселившихся здесь от начала строительства города Д–Зеро. Были это вечные существа, но они не могли продолжить свой род, если был у них род. По сотворенье времён каждый из них был поставлен перед выбором: либо жить вечно, но не иметь возможности давать жизни другим, либо порождать подобных себе, но в конце концов Куда–то уйти. Предложивший такой выбор, а может быть это была сама природа, знал всё, но, даруя вместе с выбором радость опасности, он дал знать всем созданиям, что есть лишь то, что имеет место, а то, что имеет место, имеет место лишь здесь, а потому–то, быть может, ничего кроме смерти дающий жизнь и не приобретёт. Перед выбором были поставлены девять существ и семеро из них выбрало вечную жизнь. Остальные двое стали мужчиной и женщиной, половинками как бы друг друга. И отправились строить город Д–Зеро, потому что стали ощущать прохладу и не уютность в этом, ставшем вдруг как будто чужим, мире. Это были симптомы смерти, позывные того, что здесь они не навсегда.

Ещё один позывной они встретили неподалёку от места, где заложили краеугольный камень своей столицы – убивших друг друга животных, кабана и медведя, шкуры которых и стали первыми их нарядами, или шубами. Вскоре животные всё чаще стали убивать и даже пожирать друг друга. Из тех, кого не сожрали получались тёплые, красивые и приятные одежды. Шкурок появлялось ровно столько, сколько требовалось, а требовалось их много – за короткий срок эти двое породили не менее сотни себе подобных и те в свою очередь не отставали от родителей. Кроме того, каждый из этих двух продолжал размножаться при посредстве тех, кого породил и кого те породили: мать с сыновьями и внуками, отец с дочерями и правнучками. И прекрасны были люди на вид и болезни их не прикасались к ним несколько первых тысячелетий.

Первых двух звали Алеф и Омега и от них пошёл весь род города Д–Зеро. А других городов здесь и не было никогда.

Когда в городе счёт родов перевалил за сто тысяч Алеф и Омега почуяли приход старости и скоро из Д–Зеро исчезли. Не осталось от них даже ногтя. Но ради того, чтобы помнить о них потомки воздвигли им поминальный холм, а вскоре стали говорить, что там хранятся не то одежды их, не то мощи. Несмотря на это, все помнили, что холмы вошли в обычай, только когда стали находить останки других умерших и, что, судя по ним, решили, что и Алеф с Омегой где–нибудь в закоулках города оставили свои кости. Но некоторые утверждали, что предки перешли Куда–то в своих здешних телах. Третьи вообще отвергали «идею Куда–то», почитая это, как и, вообще, идеи, ересью и суемудрием разгильдяев и пьяниц, они утверждали, что Алефа и Омеги никогда как таковых не было, а все мы произошли из определенного вида гусениц, которые либо вымерли, либо таятся в глубинах морских. Приверженцев любой из версий было премножество, но основная масса в целом не интересовалась ни происхождением, ни вектором движения собственного присутствия, и довольствовалась тем, что делала себе приятное, чаще всего причиняя неприятность другим.

И тогда пришёл дождь.

Но теперь, когда солнце сковало дождь радужными кольцами, вода приносила только покой и радость, оставляя, однако, сугубое место стыду, прежде всего за разрозненность в мнениях по поводу основателей города.

И совершенно все напрочь забыли о семи существах, пока они сами о себе не напомнили. В один из радужных дней, когда на улицах было полно людей, подставлявших ладони и лица искрящимся каплям, семеро существ повылазили из подвалов, без сговора между собой, ибо жили только собой, не общаясь ни с кем, одновременно, и растащили радугу по цветам. Красный. Оранжевый. Жёлтый. Зелёный. Голубой. Синий. Фиолетовый. Не сговариваясь, каждый схватил тот цвет, который ему приглянулся, никто из них не пожелал того же цвета, что другой, да они и не заметили друг друга, видя перед собой только объект вожделенья.

Дождь, тут же стал снова жёстким и смертоносным и так как все жители в этот момент находились на улице, дождь их всех уничтожил. Вполне вероятно люди эти были всецело готовы к переходу Куда–то, если оно всё–таки было. Но под дождь попали не все. Под козырьком подъезда одной трёхэтажки решив расстаться, прощались двое молодых людей, наговаривая друг другу обидных слов. У него на руках был котёнок, у неё на поводке щенок. Дождь, хлынувший в виде свинцовых градин, ранил обоих, но они изловчились укрыться в подъезде. Хотя дом изрешетило, но им удалось уцелеть. Дождь прошёл сам собой минут через пять, но в городе никого более не осталось кроме тех двоих, что укрылись в подъезде. Но лишь пройдя по телам родных и знакомых, по крови, смешавшейся с тающим льдом, уразумели они случившееся. Солнце светило в уже безоблачном небе, но, вероятно, оно не успело заметить или хотя бы услышать, что произошло в городе и сияло, не обращая своего взора вниз. Скорее всего, оно просто спало, планомерно плывя в небесах, не встревоженное ничем.

Забыв не только обиды, но и самих себя молодые люди в ужасе бежали из города Д–Зеро и поселились в лесу вместе с щенком и котёнком. С десяток метров лесной полосы были так же задеты раскрепощённым дождём, здесь были деревья вповалку, некая баррикада, пройдя за которую, казалось уже никогда не вернёшься. Но им не хотелось не только возвращаться, но и оглядываться на раскрашенный кровью гроб; они карабкались по этим деревянным холмам–границам и убегали в самую глубь бесконечных джунглей, куда никто никогда не ходил.

Надо ли объяснять, что теперь уже здесь, в лесу, народилось новое племя людей? Чтобы сохранить память о былых временах эти двое взяли себе имена далёких своих прародителей – Алефа и Омеги. Впрочем, теперь это произносилось как Олег и Ольга.

Города они строить не стали. Отныне расселялись люди по лесу кучками: рожали теперь уже не по многу, детей было обычно с десяток, они вырастали и разбегались, куда глядели глаза каждого, и каждый был подобен Ольге или Олегу, которые бежали из города порознь. Жили в норах, одежд не носили и заботились друг о друге, лишь пока были вместе.

Каждый сам чувствовал приходящую пору бежать и никто его не догонял, не уговаривал остаться. Наоборот, радовались и желали во след обретений.

Когда Олег и Ольга бродили по лесу ещё не встретившись, то им приходилось спать в норах звериных вместе с их обитателями и своими питомцами, щенком и котёнком. С тех пор и перестали звери убивать и пожирать друг друга, как и люди уже не ели мяса и не кутались в кожи и мех.

А город Д–Зеро, бывший когда–то единым целым, после того дождя растрескался по главным улицам, ибо основная масса людей именно на них встретила свою смерть и части эти стали расползаться и либо обрастать зеленью, либо опустыниваться, либо охлаждаться и расползаются до сих пор. Между ними теперь моря и океаны.

Многое ушло под воду, в том числе остров–район Атлантида. Но основные семь районов остались, там, кстати, и живут те семеро существ, что украли Первую Радугу. Только седьмым, фиолетовым, местом жительства стала сама вода мирового Океана, когда Атлантида, где жило одно из существ ушло под воду. Антарктика и Антарктида, восьмой и девятый районы – это, собственно холмы, где сбросили свои тела–одежды Алеф и Омега, перед тем, как начать жизнь после смерти.

Но вот пока эти части города Д–Зеро не расползлись так далеко друг от друга как сегодня мы их наблюдаем, люди, живя в мире с миром, осознали, кто похитил Радугу и внутренним чутьём сговорились отыскать семерых существ и забрать у них цвета. Казалось, что пришло время заново всем воссоединиться не только духом лесным, но и внешне, но для этого следовало сперва усмирить Дождь. И они отправились в район, где когда–то стоял, разрастающийся по окружности город искать этих вечных существ, не способных ни к смерти, ни к жизни.

Семеро Существ не были злонамеренны, им просто нравился цвет, ухваченный ими. Вот, к примеру, существо, известное нам под именем Нептун, избравший себе фиолетовый, фиолетово–чёрный цвет, вобравший в себя и Красное и Синее и Чёрное моря, любящий поплескаться в этих фиолетовых чернилах, поиграть оттенками волн. Поштормит и не заметит, как опрокинет пару кораблей. А человек пишет картину «Девятый вал» или слушает в «Новостях» о цунами. Как же его схватить и вырвать у него ленточку радуги?! А никак уже. Пытались лесные жители и уговорами и угрозами вернуть Радугу, но Семеро Смелых не принимали ни просьб, ни жертвоприношений, они их просто не видели, людей–то. Так бы и до сих пор продолжалось это бесплодное действо, если бы кому–то из людей не пришла мысль обратиться с молитвою к Солнцу о сотворении новой радуги, второй по счёту.

И помолились люди Солнцу. И откликнулось оно на их зов:

– Что ж вы до сих пор молчали? – удивилось светило. – Мне–то думалось, мир и покой царят в обители смертных. Долетал, конечно, иногда до меня шум из города, видел я и что дождь бушевал там, но ни криков, ни стонов не мог различить я, разве что из лесу блаженные всхлипы зачатий. Будь по–вашему. Но знайте, не бывает у меня повторений: будет Радуга вам, если семеро ваших братьев, и при этом каждый раз новых, добровольно будут посвящать себя раз в месяц по лунному календарю, т.е. 28 с половиной дней на полное истребленье. На это время они будут становиться полосками цвета в столь вожделенных вам дождевых кандалах. Согласны ли?

– Согласны, о Господин. – Ответили семеро первых и заняли место на небе. Дальнейшая их судьба нам, здесь живущим, не известна, но с тех пор постоянно исчезают люди, не оставляя своих костей нам, и то здесь, то там мы видим Радугу. А оттого, что город расползается и дождь не накрывает его весь сразу, но по частям, то людей требуется для радуг гораздо больше, чем изначально. И вот они уже пропадают без вести сотнями и мы радуемся за них.

Районы–материки, двигаясь со скоростью два сантиметра в год, судя по всему, снова воссоединятся в единое целое и город Д–Зеро получит вторую жизнь, хотя и будет тогда называться О–Резд, потому что его внутренние границы станут внешними, а внешние – внутренними. И вполне вероятно, что именно тогда вся наша нынешняя жизнь перенесётся в следующую целиком, даже вместе с семью существами. Это время все мы трепетно ждём и скромно называем концом света. Аминь.

09–10.10.2006. Редакция Т.С. 23.12.2006

Вариант 2

Не было ни цели, ни плана,

Но как–то в одночасье случилось:

Радоваться и наслаждаться,

Радостью со всеми делиться.

Из небытия приведённый

В Бытие. Назад дорога закрыта.

Либо здесь, выбирай, остаёшься.

Либо только выше и выше.

…Однажды по городу Дзеро пошёл дождь. Громко затопал по крышам и улицам, словно в чугунных сапожищах. Кто не успел спрятаться, того дождь раздавил, кто успел, но жил под самой крышей, ранил, потому что дождины пробивали крыши в слабых местах. Некоторых доставал в самых укромных углах квартир на первых этажах, ибо никто не мог предугадать структуру полёта дождинок. Люди весьма и весьма испугались. Боялись быть либо раздавленными, либо утонуть от прибывающей свирепой воды. Многих впервые в жизни озарила мысль, что случилось это с ними из–за них же: внезапно некоторым поступкам и мыслям, снам и желаниям пришла иная оценка. То, что раньше им казалось само–собой разумеющимся, справедливым и по–человечески оправданным, теперь выглядело подлым и своекорыстным; а то, что считалось глупостью, теперь представало святым.

Когда у десятой части населения города или около того прошла волна подобных мыслей и они на гребне её устремились в объятия приговора тучу, как штору раздвинуло Солнце взглянуть, что за шум и грохот раздаётся с земли. И увидела Дождь. Солнце сказало Дождю:

– Дружище, что ты так расшумелся?

– Да просто оцинкованные крыши попали под струи, извини, брат.

– Так я тебе помогу: вот тебе пояс Радуги. Надевай его, когда подходишь к селениям. Он будет служить тебе мягкими тапочками и самому будет приятней идти по этим асфальтам и железным настилам.

Люди не слышали беседы стихий, но заметили, как вдруг дождь стал ласковым и приятным. Они потихоньку стали выходить из домов и благодарить, сами не зная кого или что, наверно природу, что опасность миновала. Вышла и та десятая часть озарённых смиренною мыслью людей, возвещая о милости Неизвестно Кого и Чего, наверно Природы, давшей шанс исправить их дела и мысли, сны и желания. Люди прислушались к ним и стали с годами меняться. И написали Устав .

А в городских подвалах жили семеро никому не известных существ , поселившихся здесь от начала строительства города Дзеро. Были это вечные существа, но они не могли размножаться. С сотворенья времён каждому давался выбор – либо жить вечно, но не иметь возможности давать жизни другим, либо плодиться и порождать себе подобных, но в конце концов покинуть сей мир уходя на следующий, совершенно неведомый пласт бытия. Тот, Кто предложил такой выбор, наверно природа, знал всё о всех изобретённых Им/Ею, пластах, но для радости риска при выборе внушил всем созиданьям, что пласт есть один и ничего, кроме смерти, вполне вероятно, жить давая другим никто не приобретёт. Перед выбором были поставлены девять существ и семеро из них выбрало вечную жизнь. Остальные двое стали мужчиной и женщиной, половинками как–бы друг друга. И отправились строить город Дзеро, потому что стали ощущать прохладу и неуютность в этом, ставшем вдруг как будто чужим, мире. Это были симптомы смерти, позывные того, что здесь они не навсегда.

Ещё один позывной они встретили неподалёку от места, где заложили краеугольный камень своей столицы – убивших друг друга животных, кабана и медведя, шкуры которых и стали первыми их нарядами, или шубами. Вскоре животные всё чаще стали убивать и даже пожирать друг друга. Из тех, кого не сожрали получались тёплые, красивые и приятные одежды. Шкурок появлялось ровно столько, сколько требовалось, а требовалось их много – за короткий срок эти двое породили не менее сотни себе подобных и те в свою очередь не отставали от родителей. Кроме того, каждый из этих двух продолжал размножаться при посредстве тех, кого породил и кого те породили: мать с сыновьями и внуками, отец с дочерями и правнучками. И прекрасны были люди на вид и болезни их не прикасались несколько первых тысячелетий.

Первых двух звали Алеф и Омега и от них пошёл весь род города Дзеро. А других городов здесь и не было никогда.

Когда в городе счёт родов перевалил за сто тысяч Алеф и Омега почуяли приход старости и скоро из Дзеро исчезли. Не осталось от них даже ногтя. Но ради того, чтобы помнить о них, потомки воздвигли им поминальный холм и сказали, что здесь их одежды, т.е. мощи, хранятся. Однако все помнили, что холмы вошли в обычай, только когда стали находить останки других умерших и, судя по ним, решили, что и Алеф с Омегой где–нибудь в закоулках города оставили свои кости. Но некоторые утверждали, что предки перешли на иную фазу развития в своих здешних телах. Третьи вообще отвергали идею о иных пластах, почитая это ересью и суемудрием разгильдяев и пьяниц и утверждали, что Алеф и Омеги никогда как таковых не было, а все мы произошли из определенного вида гусениц, которые либо вымерли, либо таятся в глубинах морских. Приверженцев любой из версий было премножество, но основная масса в целом не интересовалась ни происхождением, ни вектором движения собственного присутствия и наличия и довольствовалась тем, что делала себе приятное и чаще всего причиняя неприятность другим.

И тогда пришёл дождь.

Но теперь, когда солнце сковало дождь радужными кольцами, вода приносила только покой и радость, оставляя, однако, сугубое место стыду, прежде всего за разрозненность в мнениях по поводу основателей города.

И совершенно все напрочь забыли о семи существах, пока они сами о себе не напомнили. В один из радужных дней, когда на улицах было полно людей, подставлявших ладони и лица искрящимся каплям, семеро существ повылазили из подвалов, без сговора между собой, ибо жили только собой, не общаясь ни с кем, одновременно, и растащили радугу по цветам. Красный. Оранжевый. Жёлтый. Зелёный. Голубой. Синий. Фиолетовый. Не сговариваясь, каждый схватил тот цвет, который ему приглянулся, никто из них не пожелал того же цвета, что другой, да они и не заметили друг друга, видя перед собой только объект вожделенья.

Дождь, тут же стал снова жёстким и смертоносным и так как все жители в этот момент находились на улице, дождь их всех уничтожил. Вполне вероятно люди эти были всецело готовы к переходу на следующий пласт, если он всё же был. Но под дождь всё же попали не все. Под козырьком подъезда одной трёхэтажки решив расстаться, прощались двое молодых людей, наговаривая друг другу взаимных обидных слов. У него на руках был котёнок, у неё на поводке щенок. Хлынувший зверский дождь в виде свинцовых градин ранил обоих, но они изловчились укрыться в подъезде. Хотя дом изрешетило, но им удалось уцелеть. Дождь прошёл сам собой минут через пять, но в городе никого более не осталось кроме тех двоих, что укрылись в подъезде. Хотя они это поняли и не сразу. Разумеется, после дождя они поспешили восвояси, но придя туда ничего и никого не нашли, идя по телам родных и знакомых, по колено в крови, смешавшейся с тающим льдом. Солнце светило в уже безоблачном небе, но, вероятно, оно не успело заметить или хотя бы услышать, что произошло в городе и сияло, не обращая своего взора вниз. Скорее всего, оно просто спало, планомерно плывя в небесах, не встревоженное ничем.

Часа через три все обиды уже были забыты и молодые люди в ужасе и с воплями бежали из города Дзеро и поселились в лесу вместе с щенком и котёнком. С десяток метров лесной полосы были так же задеты раскрепощённым дождём, здесь были деревья вповалку, образовывая некую баррикаду, пройдя за которую, казалось уже никогда не вернёшься. Но этой паре и не хотелось не только возвращаться, но и оглядываться, когда они карабкались по этим деревянным холмам–границам и убегая в самую глубь без–конечных джунглей, куда никто никогда не ходил .

Надо ли объяснять, что отныне здесь, в лесу, народилось новое племя людей от этих двух? Чтобы сохранить память о былых временах эти двое взяли себе имена далёких своих прародителей Алеф и Омега. Впрочем, теперь, из–за языковых объективных причин это слышалось как Олег и Ольга, соответственно.

Города они строить не стали. Отныне расселялись люди по лесу кучками: нарожают с десяток, вырастят и разбегаются, куда глаза глядят, подобно бегу Олега и Ольги, бежавших из города порознь, но встретившихся в глубине леса и составивших первую лесную семью. Жили в норах, одежд не носили и заботились друг о друге, пока были вместе.

Каждый сам чувствовал приходящую пору бежать и никто его не догонял, не уговаривал остаться. Наоборот, радовались и желали во след обретений.

Когда Олег и Ольга бродили по лесу ещё не встретившись, то им приходилось спать в норах звериных вместе с их обитателями и своими питомцами, щенком и котёнком. С тех пор и перестали звери убивать и пожирать друг друга, как и люди уже не ели мяса и не кутались в кожи и мех.

А город Дзеро, бывший когда–то единым целым, после того дождя растрескался по главным улицам, ибо основная масса людей именно на них встретила свою смерть и части эти стали расползаться и либо обрастать зеленью, либо опустыниваться, либо охлаждаться и расползаются до сих пор. Между ними теперь моря и океаны, а сами эти районы мы знаем под именами: Евразии, Африки, Австралии, Гренландия, Северной Америки и Южной Америки и конечно все прочие островки. Многое ушло под воду, в том числе остров–район Атлантида. Но основные семь районов остались, где, кстати, и живут те семеро сущностей, которые украли Первую Радугу. Только седьмым, фиолетовым, местом жительства стала сама вода мирового Океана, когда Атлантида, где жило одно из существ ушло под воду. Антарктика и Антарктида, восьмой и девятый районы – это, собственно холмы, где сбросили свои тела–одежды Алеф и Омега, перед тем, как начать жизнь после смерти.

Но вот пока эти части города Дзеро не расползлись так далеко друг от друга как сегодня мы их наблюдаем, люди, живя в мире с миром, осознали, кто похитил Радугу и внутренним чутьём сговорились отыскать семерых существ и забрать у них цвета. Тогда им казалось, что пришло время заново всем воссоединиться не только духом лесным, но и внешне, но чтобы не повторилась трагедия, следовало сперва усмирить дождь, обуздать стихию. И они отправились в район, где когда–то стоял, разрастающийся по окружности город искать этих вечных существ, не способных ни к смерти, ни к порождению жизни.

Семеро Существ не были злонамеренны, им просто нравился цвет, ухваченный ими. Вот, к примеру, существо, известное нам под именем Нептун, избравший себе фиолетовый, фиолетово–чёрный цвет, вобравший в себя и Красное и Синее и Чёрное моря, любящий поплескаться в этих фиолетовых чернилах, поиграть оттенками волн. Поштормит и не заметит, как опрокинет пару кораблей. А человек подглядит случайно за Нептуновым буйством и напишет картину «Девятый вал» или в программе новостей сообщит о цунами, уничтожившем мировой курорт и близ лежащие селенья со всем населением в оных. Как же его схватить и вырвать у него ленточку радуги?! А никак уже. Пытались лесные жители и уговорами и угрозами вернуть Радугу всех семерых на место, но семеро смелых не принимали ни просьб, ни жертвоприношений, они их просто не видели, людей–то. Так бы и до сих пор продолжалось это без–плодное действо, если бы кому–то из людей не пришла мысль обратиться с молитвою к солнцу о сотворении новой радуги, второй по счёту.

И помолились люди солнцу. И откликнулось оно на их зов:

– Так что ж вы до сих пор–то молчали, – удивилось светило. – Мне–то всё думалось, что мир и покой в человеческом обществе правят, а разглядывать как–то всё было мне не досуг. Были правда мимолётные взгляды на шум из города, видел я дождь бушевал там, но ни криков, ни стонов не раздавалось оттуда. Разве что из лесу блаженные звуки, что издают при зачатье. Что ж, по–вашему будет, но знайте абсолютных повторений не может быть, но Радуга будет, если семеро ваших собратьев, каждый раз новых, добровольно будут посвящать себя на месяц по лунному календарю, т.е. 28 с половиной дней на полное себя истребленье. На это время они будут становиться полосками цвета в столь вожделенных вам дождевых кандалах. Согласны ль?

– Согласны, светило. – Ответили семеро первых и заняли место на небе. Дальнейшая их судьба нам, здесь живущим, не известна, но с тех пор постоянно исчезают без–следно люди в больших количествах, не оставляя костей своих нам. Но то здесь, то там мы видим Радугу. Оттого, что город теперь по тектоническим причинам всё так же расползается, дождь не моросит на него весь сразу, но местами. В следствии чего и людей требуется для радуг гораздо больше, чем изначально. И вот они уже пропадают без вести сотнями и тысячами, но мы должны помнить, что это добровольцы и радоваться за них, ведь скорее всего после того как послужат цветами радуги они переходят в следующий пласт бытия.

Надобно так же помнить, что районы–материки, двигаясь со скоростью два сантиметра в год, в конце концов снова воссоединятся в единое целое и город Дзеро получит вторую жизнь, хотя и будет тогда называться Орезд, потому что соединится другими берегами–краями нежели прежде. И вполне вероятно, что именно тогда весь наш данный пласт бытия перенесётся в следующий целиком, даже вместе с семью существами. То время все мы трепетно ждём и скромно называем концом света. Аминь.

09–10.10.2006

02. Буква Я

Жили–были буквы, нарисованные на картоне с магнитиком. И лежали в коробочке, пылились, ни о чём не думали, просто жили–были, не тужили.

Но тут буковка «Я», толи от скуки, толи так было надо, задалась вопросом: «Зачем я нужна? В чём смысел моего житья–бытья?» и стала донимать всех этими вопросьями, не тужитькать мешать.

Разумеется, все прочие буквы легко отвечали на таковые налегчайшие вопросцы. Только совсем отсталая буква, типа «я», последней буквы в советском алфавите, не ведает очевидного ответа.

Но все буквы, однако, предлагали разное, каждая в зависимости от того, что она за буква.

Буква «А», например, твердила о том, что смысел в том, чтобы все остальные буквы обслуживали её. Так она решила, узнав откудава–то, что её далёкий славянский предок называлась «Азъ» и где–то рядом с той местностью даже существовал без–прекословный закон для всех остальных: «АЗЪ – Господь Бог твой, да не будет у тебя иных богов, кроме Меня»¹. Отсюда буква «А» делала вывод, что она толи дочь, толи правнучка Бога и требовала себе поклонения и служения. А не так давно буква «А» узнала, что ещё более древний её финикийский, а затем и арамейский предок назывался «Алеф», т.е. «Бык», рогатое животное, и буква «А», немного расстроилась. Но на следующий день ей так же рассказали, что некто, именовавшийся Сыном Божиим и Сыном Человеческим, называл себя «Алеф» на греческий манер, мол, «Аз есмь Альфа и Омега»². Обо всём этом ей сообщила буква «У», чей смысл жизни состоял в ежедневном удивлении чему–либо и она старалась даже в этой пыльной коробке находить всё время что–нибудь новое и удивлялась этому, даже если это новое было хорошо забытым старым. Услышав про «Омегу» буква «А» конечно не была в восторге, что почёт и уважение придётся делить с какой–то там «О», четырнадцатой от начала, а у греков и вовсе последней (в чём, кстати, «Я» находила некое себе сродство и утешение), но она нашла выход: она объявила, что под Омегой имеется ввиду не божественное, а человеческое и поэтому если и нужно почитать «О», то всяко не в равной степени с «А». Хотя сама–то «А» обличаемая совестью, понимала, что слукавила. Для «Я» с каждым выкрутасом «А» открывались и новые объяснения по теме её интересующей. В завершении бесед с «А» «Я» решила, что если использовать версию буквы «А», то смысл заключается в том, чтобы из животного (Алеф), стать Человеком. А буква «Т» подала для этого ещё один повод так думать, рассказав, что Сын Божий греческим алфавитом, но финикийскими буквами говорил о начале и конце, но если быть более точным и используя финикийские буквы использовать же финикийский алфавит, то должно сказать: «Азъ есмь Алеф и Тау», т.к. в финикийском «Тау» в конце алфавита и означает, собственно КОНЕЦ, дословно КРЕСТ. «Я» заключило, что, чтобы стать из животного Человеком Богоподобным, должно принести свою звериность (Алеф) в жертву (Тау). И буква «Т», услышав такой вывод, вспомнила своего славянского предка и сказала: «Твердо!», т.е. – нерушимо, воистину, так.

Пока буква «Я» бродила по коробке мнения её бродили вместе с ней. Было даже, что буква «Ч» на какой–то миг внесла сумятицу в уже было устоявшееся мнение, мол, Человек это Черви, а значит не в этом смысл, раз цель червива, там плач и скрежет. Но вскоре выяснилось, что «Черви» могут быть разные, иногда это даже может означать «Червонность», т.е. «Красность», иначе «Красивость» и «Я» ликовало.

Но когда все буквы рассказали ей всё, что знали и прошло ещё немного времени, пока всё переварилось, освоилось и осело «Я» опять заскучало, т.к. своего смысла она так и не нашла. И долго бы ей ещё скучать и отчаиваться, если бы не маленькая девочка, решившая научить своего младшего братика буквам и словам. Девочка вытряхнула из пыльной коробки все буквы на кухонный стол и беря первую попавшуюся букву произносила звук, который с буквой связан и примагничивала картонку к холодильнику для наглядности. После из букв начала складывать слова. Сперва девочка сложила слово «БОГ» и попросила брата проделать тоже, рассказывая, что Бог – это Тот, Кто Создал всех и всё. А ещё Он – ПАПА (и выложила слово на холодильнике) всех, кто Его Любит и слушается Его. Затем было слово «МАМА». После того как братик бурно порадовался, что его любимую мамочку можно написать буквами, девочка объяснила, что МАМОЙ зовут так же ЦЕРКОВЬ, т.е. всех, кто любит и слушается ПАПУ, дружат между собой, имеют общие добрые дела и собираются по праздникам вместе порадоваться и поплакать, когда есть на это причины, попеть и выразить свою благодарность БОГУ. Иначе говоря, это люди, человеки, ЧЕЛОВЕК.

– Например, ты – человек, я – человек, – и девочка выбрала из кучи букв ту самую «Я» и примагнитила её к холодильнику. И тут «Я» осознала, что смысл не может быть у каждого свой, смысл у всех общий и смысл этот в общности: все буквы имеют как бы свой личный смысл, но он лишь отражение общего, а общий состоит в том, чтобы в дружбе своей и единении являть ту или иную КРАСОТУ в словах, предложениях, строфах. В Браке, Союзе букв рождается какое–либо понятие, определение, образ предмета, смысл. Общий Смысл – это ЧЕЛОВЕК, т.е. ЦЕРКОВЬ; частный – быть частью общего, быть винтиком, гаечкой, буковкой, быть полезным и получать от этого удовольствие. А бесполезных, то бишь бессмысленных не бывает, нужно только осознать, если ещё не осознал, тот талант, ту пользу, которая заложена в каждую букву, каждый знак препинания и радоваться этому.

С тех пор «Я», даже когда снова приходилось подолгу пылиться в коробке и когда казалось, что смысл утрачен, вспоминала, что было время (и может будет ещё), когда все здесь лежащие словно в братской могиле были (и будут) использованы во всей нашей общности, вызывая неподдельную детскую радость у тех, кому мы пригодились. «Я» успокаивалась и блаженно улыбалась под толщей своих коллег и друзей и чувствовала такую же блаженную улыбку у них, не смотря на кромешную тьму вокруг.

09–10.10.2006

03. Табуретка и Художник

Вариант 1

Жила–была деревянная табуретка. Точнее – начинала жить. Жили–были это те, что уже пожили, прожили всю жизнь почти, были в прошлом воспринятыми и теперь только доживали. Но наш герой, точней – героиня, только–только вышла с конвейера и поступила в розничную торговлю, в городской «Универмаг».

Поставили табуретку в ряду современной мебели. Изящные дорогие стулья, новомодные банкетки, вальяжные шезлонги, ласковые пуфики и чопорные кресла–качалки окружили нашу табуреточку, сразу же осмеяв за простоту и дешевизну. Офисные кресла надменно и презрительно молчали, даже не оглянувшись на почтительное приветствие новенькой. Но табуретка вовсе не придавала этому никакого значения и была довольна тем, что у неё легко получалось делать то, что рекомендовали деревья в лесу, брёвна на сплаве и доски в столярном цеху: желать здоровья и долгоденствия всем седалищам, которые встретятся в жизни, ведь это такой непосильный и здоровье подрывающий труд – являться чьим либо сиденьем, особенно, если мягкое место клиента не приглянулось. У седалищ есть свой печальный, вековым опытом проверенный афоризм: жопу не выбирают. Может на слух звучит грубовато, но в этих словах вся боль, пот, кровь и слёзы всего того, на чём кто–либо, когда–либо сидел во все времена, во всех народах и на всех континентах.

Покупатели взоров на табуретке не останавливали, едва скользнув краем глаза по ценнику: «150 рублей». Их взгляды цеплялись за дорогие кресла и зады покупателей неудержимо устремлялись к ним, чтобы апробировать достиженье в культуре сидений. На табуретку ни разу никто не присел, но ей не было почему–то от этого грустно. Хотя для всех это был показатель невостребованности и низкосортности. Впрочем, собеседники у табуретки были. Это современные железные табуреты с мягким поролоновым верхом, обтянутым чем–то отдаленно напоминающим кожу. На них время от времени присаживался покупатель или даже продавец, и цена у них была раза в три–четыре повыше, но вероятно более близкое родство побуждало их обращать на табуретку внимание и беседовать. От них табуретка узнала, а они сами услышали это из разговора покупателя–священника («вот бы кому восседать на мне» – помечтала табуретка), покупавшего себе компьютерный стол с креслом где–то через неделю после Нового Года, что, оказывается:

Новогодняя Ёлка (а именно из ёлки по странному стечению обстоятельств и была собрана наша табуретка), вовсе не Новогодняя, а Рождественская. Точнее – Новогодняя, но летоисчисление имеет отправной точкой день рождения какого–то толи бога, толи полубога, получеловека ли, полугероя или ещё, сосна их подери, не разберёшь кого и новый год подразумевает возраст этого Сидельца. Главное, однако, в том, что, как говорил тот сиделец–священник, – мало кто понимает, почему именно Ёлка берется на Рождество ли – как ни назови – на Новый ли Год. Потому, – продолжал он, – что это хвоя, хвойное дерево. А того самого Сидельца, мол, чей день рождения отмечается, убили хвойным деревом. Толи по голове хвойной дубиной ударили: толи прямо на дереве этом повесили, плохо мы, табуреты, запоминаем такие мелочи, но усвоили суть.

Задумалась табуреточка, затрепетала, удивляясь таким параллелям между собственным материалом, из которого создана, и историей праздников человеческих. Какую–то близость к людям ещё большую почувствовала, чуть ли не кровное родство… и испугалась, а ведь и впрямь – кровное – убили ведь человека–то или кем он там у них был ли, работал. Надо бы разузнать поподробнее. Словно вину за собой какую почуяла, словно это она убила, или ею убили.

И ни у кого не спросишь. Компьютерные кресла как–то мимо ушей тот разговор священника пропустили, да и мало их от тогда присутствовавших осталось. Диваны и вовсе не вслушиваются в людское сотрясание воздуха, люди им интересны разве что в спальнях… Пытала, расспрашивала соседок, всё в основном одно и то же рассказывают, повторяются. Разве что вспомнили ещё деталь:

– То самое хвойное дерево не обыкновенное и имеет какую–то удивительную и длинную историю. Будто давным–давно жил сиделец по имени Арваам³ и вот гостили у него три странных путеходца. В то время более или менее солидные люди ходили с палками, как теперь с пистолетами, от волков ли обороняться или от бандитов отмахиваться и называли эти палки – посохами. Так и у этих трёх бродяг было по посоху. Все три из хвойных пород выструганы. Но как эти три палки с той дубиной связаны, не помним, может одним из них того Сидельца и забили? Помним только, что без палок странники дальше пошли и, не смотря на то, что были безоружны, уничтожили пять городов и при том достаточно многолюдных.

У табуретки спёрло дыханье: так вот какие предки у хвои, какие Сидельцы нас предпочитали всем прочим видам деревьев!

Чуть больше года простояла табуретка в магазине, когда и её наконец–то купили, что странно, даже не присев для проверки на прочность, разве что руками потискав. Покупатель был скор, не разговорчив. Несмотря по сторонам, он вошёл в отдел и прямёхонько к табуретке. Расплатился и тут же прочь, унося в руках приобретенье.

Мужчина лет сорока, худой, небритый в свитере и джинсах, весьма похожий на священника, но оказался художник, наверно поэтому и худой. Но художник, видимо, он был для себя и друзей, а для общества – церковный сторож.

Табуретку художник купил как раз для церковной сторожки. Когда табуретка это поняла, у неё возникло ощущение, что это не случайно и появилась надежда узнать тайну Рождественской Ёлочки. В этой сторожке художник и жил. Кроме новой табуретки здесь был только стол, шкафчик с книгами, иконами и лампадой, старый драненький диванчик и электрический чайник с тремя стаканами. А через пару дней священник принёс монитор на 14 дюймов со всеми причиндалами, ради чего, теперь стало ясно, художник и купил седалище. Табуретка по сути стала приходским компьютерным креслом. О такой участи многие по документам кресла даже снов не видят, а тут так подфартило рядовой табуретке!

– Может это влияет моя хвойная составляющая? – подумала табуретка.

Заднее место художника было костлявым, но радости это не омрачало, табуретка думала о возможных открытиях и благодарила судьбу, за то, что уже случилось.

Священник, по всей вероятности, оказался тем самым, о котором говорили табуреты. Он был другом художника и, купив себе новый компьютер, стол и кресло, старый комп подарил товарищу. Иногда друзья пили в сторожке чай, молились, беседовали и занимались компьютером.

Ближе к Рождеству беседы стали витать вокруг праздничного концерта, его художественного оформления и установки Ёлки прямо в храме, где и намечалось представление. На компьютере писали сценарий проведения праздника, проговаривая его вслух. Табуреточка хватала каждое слово. И вот, что ей стало известно:

– Праотца Абрама посетили Три Вестника в виде странников, у каждого из них был посох Пастыря. Один посох из певка, другой из кедра, третий из кипариса, хвойных деревьев. Один из Вестников был прямым Голосом Творца Миров, Его материализовавшимся Словом, остальные два сопровождающие, подобны Эху или ревербератору, чтобы Слово объёмней звучало и продолжительней. Они навестили Абрама, чтобы поддержать и ободрить, он очень хотел иметь детей от любимой своей жены Сары, но смолоду у них это не получилось, а теперь уж и состарились, детородный возраст был далеко позади. Но, видя веру и усердную молитву Абрама, Творец пообещал ему, что будет у него и Сары сын. Сара даже рассмеялась, услышав столь нелепое обещание: может ли забеременеть в её годы женщина?! Если бы это не был Голос Творца, тогда, разумеется, не может, но обещание было дано и в срок исполнено. Было у Вестников и ещё одно дело в ближайших городах – Содоме, Гоморре и ещё трёх с ними рядом. От Абрама и Сары, которых отныне нарекли Авраамом и Саррой, Вестники отправились в те города, предварительно оставив свои посохи во свидетельство данного обещания, вонзив в пядь земли. Племянник Авраама – Лот, которого спасли Вестники из Содома, был наказан дядей (должен был многие годы поливать посохи Вестников) за то, что, упившись после спасения до невменяемости перебродившим вином переспал с дочерями. И посохи из разных деревьев после многолетней поливки срослись, пустили единый корень и процвели деревом до сель не виданным, которое мы теперь называем Елью или Ёлкой. Непосредственно из того первого дерева в дальнейшем была выстругана шпала и использована во время строительства храма Соломона. После какое–то время, по–разрушении храма, шпала была использована в сооружении моста над Иорданом. Затем, благочестивыми последователями Моисея возложена в купель в Вифезде, при незримом схождении куда одного из Вестников, если не всех троих (по всей вероятности ради этого дерева), и возмущении воды всегда исцелялся болящий – первый вошедший в воду по возмущении. Когда тот же Голос Творца Миров уже воспринял человека (а не просто показался на какое–то время), когда Его не признали и решили убить, по некоторому стечению обстоятельств или совсем обезумев в своём жестокосердии эту шпалу извлекли из купели, где она за сотни лет окаменела и стала по весу подобна бронзовой. Возложили на Воплощённого уже, а не материализованного, Вестника–Слово, Богочеловека, предварительно избив Его до полусмерти, заставили нести эту тяжесть до горы Голгофы, где, прибив кое–как (ведь ужасно твёрдым стало бревно) Его руки к этой шпале и повесили на столб, к которому прибили ноги. Всего было использовано четыре здоровенных гвоздя, именно четыре, а не три, как говорили некоторые, мол, один украл цыганёнок, благодаря чему, якобы, Господь благословил цыганское тунеядство и воровство. Разве что за большую муку мог благословить Он цыган!

Но кто первым назвал то новоявленное древо Жизни из трёх посохов Елью, достоверно не известно, предположительно сам Авраам или его племянник Лот, который эти посохи и поливал, пока те не пустили корни. Само название говорит о божественности древа: Ель – по–еврейски Эль, значит Великий, Почтенный, т.е. Бог. И ведь не только срослись посохи, не только пустили корни и процвели, но дали и семена–отростки. Чудо это равноценно чуду рождения Исаака от Сарры. До сих пор Ель остаётся символом Вечного Древа – Древа Жизни, что свидетельствуется раскиданными веточками ёлок в процессиях погребения умерших, ибо именно на этом дереве был убит Голос Божий – тот Бог, Который победил смерть и воскрес. Кроме того, оказалось, Распятый был плотником и даже привнёс новое в мебельное искусство – первым сколотил стул и стол, известные нам ныне. Он Сам впервые использовал их во время Своего прощального ужина – до этого все ели сидя почти на полу, скрестив ноги, на невысоких лавочках за низкими столиками, какие остались и по сей день в некоторых восточных странах. И, конечно, материалом для новой мебели послужила Ель. Слава Рождественской Ёлке, Слава Кресту Господню!

Для Табуретки это было величайшим откровением, впервые в жизни она удивилась до последней глубины своей деревянной души: вот, мол, предок–то мой далёкий имел природу божественную, и в каких побывал передрягах… Но ведь и мне, – думала она, – дело досталось не маловажное – быть седалищем почти Моисеевым, не книжникам и фарисеям служить, но поклоняющимся Творцу в Духе и Истине.

Художник не писал икон, но и живописью уже не занимался. У него было особенное благословение – писать лица людей, лежащих на смертном одре, если родственники согласны. За глаза молодые певчие с клироса называли это занятие художника – Жмуропись, но альбомы с лицами ходить смотрели. А с недавнего времени все рисунки были отсканированы и стали доступны интересующимся в сети Интернет. Красками или маслом художник писал только тех, чьи лица были как лица ангелов, остальных только светописью, т.е. фотографией. К фотографиям были сделаны пояснения, определяя несколько категорий скончавшихся: 1) не крещённый, 2) крещённый, но не воцерковлённый, 3) воинствующий атеист, 4) еретичествующий, 5) раскольник, 6) считающий себя безгрешным, 7) инославный иноверец. На картинах, как правило, были запечатлены постоянные прихожане, деятели Церкви и несколько младенцев и отроков, чьи родители после утраты воцерковились. Но однажды в сторожку зашёл незнакомый мужчина лет пятидесяти и слёзно просил нарисовать посмертный портрет жены, завтра похороны. Художник предложил присесть мужчине на табуретку, прежде чем объяснить, что кроме фотографии, скорее всего ничего не получится. Мужчина на вид был раза в четыре тяжелее художника, и табуретка тут смалодушничала, испугалась, вот, мол, и пришёл мой последний сиделец. Мужчина присел, табуретка заскрипела, застонала, но не сломалась. «Слава Производителю сидений и сидельцев! Ни на одно сиденье Творец не допустит сидельца тяжелее, чем оно сможет выдержать!» – проскрипела табуретка, но никто, кроме Адресата этого не разобрал. Художник лишь подумал, что пора бы подправить, подклеить своё «компьютерное кресло». Мужчине было совсем не до чужих скрипов, и он уговаривал и уговаривал художника, предлагая любое вознаграждение, бизнес, в отличие от любимой жены, процветает и преумножается. А жену бизнесмен и вправду любил. Поведал о том, как семь раз они ждали рождения ребёнка, женаты были более 30–ти лет, но дети погибали через полчаса после безтравматического рождения. Жена пыталась молиться и бегала в церковь, но он, когда узнал, отругал и запретил. Послушалась. Но тайком читала молитвы. Дети всё равно погибали. Муж был категорически и принципиально против всяких религий. Врачи запретили после последних неудачных родов (через полчаса после рождения ребёнок тихо скончался) беременеть, да и возраст давал о себе знать. Жена внешне слушалась мужа, не ходила в храм, но молитвы дома читала, прятала молитвослов на кухне (в первый день после смерти жены муж полез зачем–то на кухонный подвесной шкаф и наткнулся). Молилась, читала, а как заслышит, что идёт муж с работы, прятала, значит. В возрасте 48 лет, через пять лет после последних родов, ожидался очередной ребёнок. У мужа даже мысли не было про аборт, но и надежд никаких не питал на удачу на этот раз. И жена родила восьмого. Врачи были в курсе предыдущих неудач и всё внимание сосредоточили на новорожденном, следили за часами. Полчаса прошли и ничего. 35 минут… 40… всё хорошо. Повернулись обрадовать мать, а мать и не дышала уже… Муж тоже был в родовой, у головы супруги, но не следил за малышом. Он ревел, лобызая любимую. Сразу, как дитя вышло из матери, жена шепнула мужу, чтобы он не расстраивался, ребёнок будет жить, но она умрёт, она молилась об этом, умереть вместо ребёнка, чтобы он жил. И просила простить, что тайно всё же читала молитвы…

Художник молча вынул из–под дивана мольберт и кивком головы позвал мужчину на выход.

Бизнесмен расплатился не только с художником достойным образом, но и храму позолотил купола. А вскоре и ко Причастию стал приносить своего восьмого первенца и сам причащался.

Певчие потом говорили про портрет этой женщины, что более светлое лицо в «жмурописи» вряд ли возможно. Словно водой по стеклу писано. А друг художника, поэт и музыкант из параллельной конфессии, глядя на портрет даже сочинил песенку и спел её с ансамблем на межконфессиональном пасхальном концерте со сцены у храма:

…Не видя солнца и планет,

Не зная, что творится в мире,

Один как перст, в пустой квартире

Художник Массов пишет Свет…

Он пишет ночью, пишет днём

Он пишет темперой и мелом.

Он пишет Белое на Белом —

И Божий свет струится в нём!⁴

В сети Интернет скан картины получил Первую премию на какой–то международной выставке–конкурсе и вознаграждение перевели на банковский счёт храма.

Вознаграждение своё художник потратил опять–таки в пределах храмовой ограды: подремонтировал сторожку, на крышу оцинковку бросил, мебель поменял, компьютер то же, но так у монитора на табуретке и сиживал.

Спустя шесть лет после получения премии, тёплым, осенним, воскресным вечером, художник повесив на все калитки положенные замки, уединился в сторожке. Прочёл благодарственные молитвы после Святого Причащения – сподобился утром принять таинства – присел на табуретку, а та возьми и подломись.

Если бы, обнаружив тело, клирики вызвали медиков, то в заключении о смерти написали бы: «Смерть наступила в результате сильного удара затылочной части черепа об пол». Но здесь это было ни к чему, к тому же документов никаких у художника не было, а все его так и звали – Художник (за глаза – жмурописец), только священник во время исповеди называл по–имени, но так тихо, что никто и не слышал. Даже на могильном кресте вблизи алтаря батюшка не благословил (нонсенс) написания инициалов, разве что надпись: «Покойся с миром, Божий человечек. Имя его, Господи, веси».

Табуретку собирать не стали, а сожгли с прочим хламом в церковной печи. А в Раю, куда Художника в ту же минуту, как под ним подломилось седалище, отнесли те самые Вестники и предложили отдохнуть с многотрудной жизненной дороги на инкрустированном драгоценными каменьями троне красоты неописанной, можно было узнать знакомую нам табуреточку. Художник улыбнулся трону, распознав в нём старую приятельницу, и присел на веки вечные отдохнуть.

10.10.2006–25.04.2018

Вариант 2

Жил–был художник один… Нет, уже было, точнее – жило, и не единожды.

Жила–была деревянная табуретка. Точнее – начинала жить. Жили–были это те, что уже пожили, прожили всю жизнь почти, были в прошлом воспринятыми и теперь только доживали. Но наш герой, точней – героиня, только–только вышла с конвейера и поступила в розничную торговлю, в городской «Универмаг». Как сельские, так и городские Универмаги – это такая сеть торговых точек, у которой директор принадлежит к когорте универсальных, т.е. чёрно–бело–серых волшебников–волхвов, магов–мистиков. Но речь не о них.

Поставили табуретку в ряду современной мебели. Изящные дорогие стулья, компьютерные и офисные кресла, пуфики и кресла–качалки окружили нашу табуреточку и сразу осмеяли за простоту и дешевизну. Офисные кожаные кресла надменно и презрительно молчали, даже не оглянувшись на почтенное приветствие новенькой. Но табуретка вовсе не придавала этому никакого значения и была довольна тем, что у неё легко получалось делать то, что рекомендовали деревья в лесу, брёвна на сплаве и доски в столярном цеху: желать здоровья и долгоденствия всем седалищам, которые встретятся в жизни, ведь это такой непосильный и здоровье подрывающий труд – являться чьим–либо сиденьем, особенно, если мягкое место клиента не приглянулось. У седалищ есть свой печальный, вековым опытом проверенный афоризм: жопу не выбирают. Может на слух звучит грубовато, но в этих словах вся боль, пот, кровь и слёзы всего того на чём кто–либо, когда–либо сидел во все времена и на всех континентах, будь то седло лошади, унитаз или молитвенный коврик ваххабита.

Покупатели не задерживали взгляда на табуретке, едва скользнув краем глаза по ценнику: «150 рублей». Взгляды больше цеплялись на дорогих креслах и зады покупателей неудержимо устремлялись на них, чтобы апробировать достиженье в культуре сидений. На табуретку ни разу никто не присел, но ей не было почему–то от этого грустно. Хотя для всех это был показатель невостребованности и низкосортности. Впрочем, собеседники у табуретки были. Это современные железные табуреты с мягким поролоновым верхом, обтянутым дерматином, кожзаменителем. На них время от времени присаживался покупатель или даже продавец, и цена у них была раза в три–четыре повыше, но вероятно более близкое родство побуждало их обращать на табуретку внимание и беседовать. От них табуретка узнала, они сами услышали это из разговора покупателя–священника («вот бы кому восседать на мне» – помечтала табуретка), покупавшего себе компьютерный стол с креслом где–то через неделю после Нового Года, что, оказывается:

– Новогодняя Ёлка (а именно из ёлки по странному стечению обстоятельств и была собрана наша табуретка), вовсе не Новогодняя, а Рождественская. Точнее – Новогодняя, но имеется ввиду день рождения какого–то толи бога, толи полубога, получеловека или ещё, сосна их подери, не разберёшь кого и новый год подразумевает возраст того Сидельца, – так стулья и их братия называет всех, кто умеет сидеть, среди же людей так называют зеков. Но суть не в этом. А в том, что, как говорил тот сиделец–священник, – мало кто понимает, почему именно Ёлка на Рождество, ну или там, на Новый Год, нам разницы нет. А дело в том, что это хвоя, хвойное дерево. А того самого Сидельца, чей день рождения отмечается, убили хвойным деревом. Толи по голове хвойной дубиной ударили, толи прямо на дереве этом повесили, плохо мы, табуреты, запоминаем такие мелочи, но усвоили суть.

Задумалась табуреточка, затрепетала, удивляясь таким параллелям между собственным материалом из которого создана и историей праздников человеческих. Какую–то близость к людям ещё большую почувствовала, чуть ли не кровное родство… и испугалась, а ведь и впрямь – кровное – убили ведь человека–то или кем он там у них был ли, работал. Надо бы разузнать поподробнее. Словно вину за собой какую почуяла, словно это она убила или ею убили.

И ни у кого не спросишь. Компьютерные кресла как–то мимо ушей тот разговор священника пропустили, да и мало их от тогда присутствовавших осталось. Диваны и вовсе не вслушиваются в людское сотрясание воздуха, люди им интересны разве что в спальнях… Пытала, расспрашивала соседок, всё в основном одно и тоже рассказывают, повторяются. Разве что вспомнили ещё деталь:

– То самое хвойное дерево не обыкновенное и имеет какую–то удивительную и длинную историю. Будто давным–давно жил сиделец по имени Авраам и вот гостили у него три странных путешественника. В то время более или менее солидные люди ходили с палками, как теперь с пистолетами, от волков ли обороняться или от бандитов отмахиваться и называли эти палки – посохами. Так и у этих трёх бродяг было по посоху. Все три из хвойных пород выструганы. Но как эти три палки с той дубиной связаны, не помним, может одним из них того Сидельца и забили? Помним только, что без палок странники дальше пошли и, несмотря на то, что были безоружны, уничтожили пять (!) городов. Во какие боевики в то время случались, не чета нынешним ваххабитам, пару домов взорвать толком не могут.

У табуретки спёрло дыханье: так вот какие предки у хвои, какие Сидельцы нас предпочитали всем прочим видам деревьев!

Чуть больше года простояла табуретка в магазине, когда и её наконец–то купили, что странно, даже не присев для проверки на прочность, разве что руками потискав. Покупатель был скор, не разговорчив. Не смотря по сторонам, он вошёл в отдел и прямёхонько к табуретке. Расплатился и тут же прочь, унося в руках приобретенье.

Мужчина лет сорока, худой, небритый в свитере и джинсах, весьма похожий на священника, но оказался художник, наверно поэтому и худой. Но художник, видимо, он был для себя и друзей, а для общества – церковный сторож.

Табуретку художник купил как раз для церковной сторожки. Когда табуретка это поняла, у неё возникло ощущение, что это не случайно и появилась надежда узнать тайну Рождественской Ёлочки. В этой сторожке художник и жил. Кроме новой табуретки здесь был только стол, шкафчик с книгами, иконами и лампадой, старый драненький диванчик и электрический чайник с тремя стаканами. А через пару дней священник принёс монитор на 14 дюймов со всеми причиндалами, ради чего, теперь стало ясно, художник и купил седалище. Табуретка по–сути стала приходским компьютерным креслом. О такой участи многие по документам кресла даже снов не видят, а тут так подфартило рядовой табуретке!

– Может влияет хвойная составляющая материи? – Подумала табуретка.

Заднее место художника было костлявым, но радости это не омрачало, табуретка думала о возможных открытиях и благодарила судьбу, за то, что уже случилось.

Священник, по всей вероятности, оказался тем самым, о котором говорили табуреты. Он был другом художника и, купив себе новый компьютер, стол и кресло, старый комп подарил товарищу. Иногда друзья пили в сторожке чай, молились, беседовали и занимались компьютером.

Ближе к Рождеству беседы стали витать вокруг праздничного концерта, его художественного оформления и установки Ёлки прямо в храме, где и намечалось представление. На компьютере писали сценарий проведения праздника и проговаривали его вслух. Табуреточка хватала каждое слово. И вот, что ей стало известно:

– Праотца Аврама посетили Три Ангела в виде странников, у каждого из них был посох Пастыря. Один посох из певка (сосны?), другой из кедра, третий из кипариса, хвойных деревьев. Один из ангелов был прямым Голосом Творца Миров, Его материализовавшимся Словом, остальные два сопровождающие. Они навестили Аврама, чтобы поддержать и ободрить, он очень хотел иметь детей от любимой своей жены Сары, но смолоду у них это не получилось, а теперь уж и состарились, детородный возраст был далеко позади. Но, видя веру и усердную молитву Аврама, Творец пообещал ему, что будет у него и Сары сын. Сара даже рассмеялась, услышав такое абсурдное обещание: может ли забеременеть женщина, когда у неё яйцеклетка не вырабатывается?! Если бы это не был Голос Творца, тогда, разумеется, не может, но обещание было дано и в срок исполнено. А нынче у Ангелов было ещё одно дело в ближайших городах, Содоме, Гоморре и ещё трёх с ними рядом. От Аврама и Сары, которых отныне нарекли Авраамом и Саррой, Ангелы отправились в те города, предварительно оставив свои посохи во свидетельство данного обещания: посохи из разных деревьев срослись, а в последствии пустили корень и процвели деревом до сель не виданным, которое мы теперь называем Елью или Ёлкой. Непосредственно из того первого дерева в дальнейшем была выстругана шпала и использована во время строительства храма Соломона. После какое–то время, по–разрушении храма, шпала была использована в сооружении моста над протокой. Затем, благочестивыми последователями Моисея возложена в купель в Вифезде, при схождении куда Ангела (по всей вероятности ради этого дерева), и возмущении воды исцелялись болящие – первый по возмущении. Когда тот же Голос Творца Миров уже воплотился, а не просто материализовался на какое–то время, но Его не признали и решили убить, по некоторому стечению обстоятельств или совсем обезумев в своём жестокосердии эту шпалу извлекли из купели, где она за сотни лет окаменела и стала по тяжести вровень с железобетонной. Возложили на Воплощённого Богочеловека, предварительно избив Его до полусмерти, заставили нести эту тяжесть до горы Голгофы, где, прибив кое–как (ведь ужасно твёрдым стало бревно) Его руки к этой шпале и повесили на столб, к которому прибили ноги. Всего было использовано четыре здоровенных гвоздя, именно четыре, а не три, как говорили некоторые, мол, один украл цыганёнок, благодаря чему, якобы, Господь благословил цыганское тунеядство и воровство. Может цыгане думают, что тем самым распятому было легче? Скорее всего наоборот: одним гвоздём если обе ноги прибиты – мучительней терпеть. Разве, что за большую муку благословить цыган?! Отсюда вывод: подобное предание от лукавого, лишь бы не работать. Кто первым назвал то новоявленное древо Жизни из трёх посохов Елью, достоверно не известно, но предположительно сам Авраам и назвал или его племянник Лот, который эти посохи и поливал, пока те не пустили корни. Само название говорит о божественности древа: Ель = ЭЛЬ, т.е. Великий, Почтенный, Бог. И ведь не только срослись посохи, не только пустили корни и процвели, но ведь и семена дали, отростки. Данное чудо равноценно чуду рождения Исаака от Сарры. Так и до сих пор Ель остаётся символом Вечного Древа Жизни, что свидетельствуется раскиданными веточками ёлок в процессиях погребения умерших, ибо именно на этом дереве был убит Голос Божий и Бог, Который победил смерть и воскрес. Кроме того, оказалось, Распятый был плотником и даже привнёс новое в мебельное производство – первым сколотил стул и стол, известный нам ныне, чему доказательство – фильм Мела Гибсона «Страсти». И Сам впервые использовал их во время Своего прощального ужина, до этого все кушали сидя почти на полу, скрестив ноги, на невысоких лавочках и столиках, такие остались в некоторых восточных странах. И, конечно, материалом для новой мебели служила Ель. Слава Рождественской Ёлке, Слава Господню Кресту!

Для Табуретки это было величайшим откровением и шоком. Вот, мол, мой далёкий предок имел божественную природу и участвовал в таких передрягах и исторических процессах. Но ведь и мне досталось не маловажное – быть седалищем почти Моисеевым и не для книжников и фарисеев, но для поклоняющихся Творцу в Духе и Истине.

Художник не писал икон, но и живописью уже не занимался. У него было особенное благословение – писать лица людей, усопших, лежащих на смертном одре, если родственники согласны. За глаза молодые певчие с клироса насмешливо называли это занятие художника – Жмуропись, но альбомы с лицами ходить смотрели. А с недавнего времени все рисунки были отсканированы и доступны в сети Интернет. Красками или маслом художник писал только тех, чьи лица были как лица ангелов, остальных только светописью, т.е. фотографией. К фотографиям были сделаны пояснения, определяя несколько категорий скончавшихся: 1) не крещённый, 2) крещённый, но не воцерковлённый, 3) воинствующий атеист, 4) еретичествующий, 5) раскольник, 6) считающий себя безгрешным, 7) инославный иноверец. На картинах, как правило, были запечатлены постоянные прихожане, деятели Церкви и несколько младенцев и отроков, чьи родители после утраты воцерковились. Но однажды в сторожку зашёл незнакомый мужчина лет пятидесяти и слёзно просил нарисовать посмертный портрет жены, завтра похороны. Художник предложил присесть мужчине на табуретку, прежде чем объяснить, что кроме фотографии скорее всего ничего не получится. Мужчина на вид был раза в четыре тяжелее художника и табуретка тут смалодушничала, испугалась, вот, мол и пришёл мой последний сиделец. Мужчина присел, табуретка заскрипела, застонала, но не сломалась. «Слава Производителю сидений и сидельцев! Ни на одно сиденье Творец не допустит сидельца тяжелее, чем оно сможет выдержать!» – проскрипела табуретка, но никто, кроме Адресата этого не разобрал. Художник лишь подумал, что пора бы подправить, подклеить своё компьютерное кресло. Мужчине было совсем не до чужих скрипов и он уговаривал и уговаривал художника, предлагая любое вознаграждение, бизнес, в отличие от любимой жены, процветает и преумножается. А жену бизнесмен и вправду любил. Поведал о том, как семь раз они ждали рождения ребёнка, женаты были более 30–ти лет, но дети погибали через полчаса после без–травматического рождения. Жена пыталась молиться и бегала в церковь, но он, когда узнал, отругал и запретил. Послушалась. Но тайком читала молитвы. Дети всё равно погибали. Муж был категорически и принципиально против всяких религий. Врачи запретили после последних неудачных родов (через полчаса после рождения ребёнок тихо скончался) беременеть, к тому же приближающийся климакс давал о себе знать. Жена внешне слушалась мужа, не ходила в храм, но молитвы дома читала, прятала молитвослов на кухне, в первый день после смерти жены муж полез зачем–то на кухонный подвесной шкаф и наткнулся. Молилась, читала, а как заслышит муж приходит с работы, прятала, значит. В возрасте 48 лет, через пять лет после последних родов, ожидался очередной ребёнок. У мужа даже мысли не было про аборт, но и надежд никаких не питал на удачу на этот раз. И жена родила восьмого. Врачи были в курсе предыдущих неудач и всё внимание сосредоточили на новорожденном, следили за часами. Полчаса прошли и ничего. 35 минут… 40… всё хорошо. Повернулись обрадовать мать, а мать уже не дышала… Муж тоже был в родовой, у головы супруги, но не следил за малышом. Он ревел, лобызая любимую. Сразу, как дитя вышло из матери, жена шепнула мужу, чтобы он не расстраивался, ребёнок будет жить, но она умрёт, она молилась об этом, умереть вместо ребёнка, чтобы он жил. И просила простить, что тайно всё же читала молитвы…

Художник молча вынул из–под дивана мольберт и кивком головы позвал мужчину на выход.

Бизнесмен расплатился не только с художником достойным образом, но и храму позолотил купала. А вскоре и ко Причастию стал приносить своего восьмого первенца и сам причащался.

Певчие потом говорили про портрет этой женщины, что:

– Более светлое лицо в «жмурописи» вряд ли возможно. Словно водой по стеклу писано.

В сети Интернет скан картины получил Первую премию на какой–то выставке и вознаграждение перевели на банковский счёт храма.

Вознаграждение своё художник тратил опять–таки в пределах храмовой ограды и сторожки. Подремонтировал, на крышу оцинковку бросил, мебель поменял, компьютер тот же, но так на табуретке и просиживал у монитора.

Спустя шесть лет после получения премии, тёплым, осенним, воскресным вечером, художник повесив на все калитки положенные замки, уединился в сторожке. Прочёл благодарственные молитвы после Святого Причащения, утром сподобился принять таинства, присел на табуретку, а та возьми и подломись.

Если бы, обнаружив тело церковники вызвали медиков, то в заключении о смерти написали бы: «Смерть наступила в результате резкого удара затылочной части черепа об пол». Но здесь это было ни к чему, к тому же документов никаких у художника не было, а все его так и звали – Художник (за глаза – жмурописец), только священник во время исповеди называл по имени, но так тихо, что никто и не слышал. Даже на могильном кресте вблизи алтаря батюшка не благословил (нонсенс) написания инициалов, разве что надпись: «Покойся с миром, Божий человечек. Имя его, Господи, веси».

Табуретку собирать не стали, а сожгли с прочим хламом в церковной печи. А в Раю, куда Художника в ту же минуту, как под ним подломилось седалище, отнесли Ангелы и предложили отдохнуть с многотрудной жизненной дороги на инкрустированном драгоценными каменьями троне красоты неописанной, можно было узнать знакомую нам табуреточку. Художник улыбнулся трону, распознав в нём старую приятельницу, и присел.

10–11.10.2006

04. Зайка

Вариант 1

Руки вымыли. Поели.

Посадили на качели.

– Расскажи мне сказку, папа.

– А про что, сыночек, надо?

– А про зайку и про волка.

– Только чтоб не очень долго.

Глазки, сына, закрывай

И быстрее засыпай.

– У одного мальчика…

– А мальчик был маленький?

– Да как ты, годика три ему было…

– А как его звали?

– Так же, как и тебя, Илаша.

– А Фева у него была?

– Была, была, у него сестрёнка…

– А где она?

– В садике спит, тихий час у них, ты слушай, а не спрашивай и засыпай. У мальчика был шитый игрушечный Зайка, прямо такой как этот, что у тебя в руках. Очень мальчик любил Зайку, им ещё мама его в детстве играла, опытный был Зайка, со стажем работы. И кушал мальчик с Зайкой и спал в кроватке и в «Страну мелодий» на компьютере играл и телевизор смотрел, особенно мультики про зайчиков любили оба. Только Зайка грустил, когда видел других зайцев по телевизору и немного им завидовал, они могли прыгать и бегать, резвиться в лесу, щипать травку. И плакал. Только слёз его не было видно, он же тряпочный и водички в нём, ну ни капельки, а чтобы были слёзы, нужна вода в организме. Плач от этого только горше, ибо так и остаётся внутри.

Ночами, когда все укладывались после вечерней молитвы и десяти земных поклонов и засыпали под вечернюю сказку папы или мамы, Зайка не спал и грустил все ночи напролёт под боком у хозяина–мальчика. Он не умел спать, глазки–то у него не закрывались, ведь глазками у него были пуговки, а пуговки, как известно, не способны ни моргать ни закрываться. Так уже больше сорока лет Зайка пребывал в вседенно–нощном бдении. И это открыло в нём такую способность, какой не было ни только у мальчика, но даже у его папы с мамой – он видел всё, что происходит ночью в спальне у мальчика и его сестры, когда они спят.

Впрочем, спящий человек это тоже замечает – всё, что ему сниться, это смутная тень, тусклый образ того, некая символика того, что происходит в действительности. Хотя эту реальность не увидишь, если проснёшься. И если кто–нибудь будет сидеть рядом со спящим, то кроме шумов на улице и сопения почивающих он ничего не услышит и не увидит, если хотя бы лет тридцать–тридцать пять не сомкнёт глаз.

Зайка видел всё и знал, что происходит с каждым из проживающих в этой квартире.

Зайка наблюдал, как открываются Небо и Недры и в комнату прилетаю Ангелы и заползают или выскакивают бесы, располагаясь через одного вокруг каждого спящего и ждут. Из Ниоткуда приходит Голос или Мелодия, Речь или Мысль, точнее не скажешь и кольцо из Ангелов и бесов начинает вращаться. Из вращения льётся как будто песнь под эту как–будто Мелодию, где описывается проведённый день спящего, его слова, желания и поступки. Со временем Зайка нашёл этому название: ежедневный частный суд, где высказываются свидетели и частный ежедневный приговор, когда соединяя события дня во едино Голос–Судья ставит заключительный аккорд, то, что Сам сочтёт недостающим в этот день. После приговора Голоса ангелы и бесы как бы аплодировали Ему и начинали нашёптывать в оба уха спящего этот приговор. И спящий видел тот или иной сон. Сон мог как испугать, так и порадовать, мог рассмешить, а мог навести тоску или скуку. Ангелы и бесы не обязательно свидетельствовали: ангелы о хорошем, бесы о плохом, нет. Но вот нашёптывали они полярно друг другу: Ангелы о Радостях Рая и о плаче о грехах, бесы – о саможаленье, безысходности и чрезмерных плотских утешениях, особенно во время поста. Во сне это всё воплощалось в образах. Мальчику и девочке снились, например, то волки (это воплощался шёпот Ангелов о раскаянии в непослушании родителям) то феи (изображался шёпот бесов о пристрастии к незаслуженным удовольствиям). Впрочем, одни и те же образы могли быть воплощением разных шепчущих сторон. Волк мог означать страх, навеваемый бесами потерять то, что никогда не было твоим, т.е. всего, ибо всё нам дали на время. Или фея – могла изобразить слова Ангелов о милостях и любви Создателя к Своим творениям. Судя по тому, как человеческое сердце отзывалось на эти сны, можно было определить, кто нашёптывал и о чём. Нашёптывания, или сны, как уже стало понятно, были неким продолжением бодрственного состояния, инерцией дневных тенденций – кто, что сделал и помыслил то во сне и получил, к чему склонялся сокровенный сердца человек, то сокровище и выкапывал. Оно могло и перепугать и нечаянно обрадовать. И, как накапливал человек весь день для сновидения, так ежедневными сновидениями человек накапливает для Вечного Сна, приходящего со смертью. Поэтому правы те, что говорят о воздаянии за грехи, мол, что посеешь, то и пожнёшь. Но, вот ещё в чём загвоздка: сегодня порадовал сон, например, шоколадку в пост покушал (толи навыкся, толи возгордился, вот и смиряет) и понимал во сне, что плохо, но ел и наслаждался, то такая радость горечью отрыгнётся в итоговом сновидении, если её не перекроет/омоет самоукорение, если было, в том же сне и по–пробуждении.

Ребёнок и вообще человек, слабо различающий кислое от солёного, когда оно замаскировано под сладкое или горькое, не в силах, пробудившись дать трезвую оценку своего солдата–разведчика. Ребёнок или чел без–сознательный только ликует или огорчается и только с возрастом начинает улавливать тонкий обман и иносказание в примитивных картинках. Так и мальчика совсем не интересовало, почему ему снился волк, хотя он больше любит зайцев, он их просто боялся и всё. А проснувшись, плакал и мечтал о настоящем, живом кролике. Но в течении дня очень часто бывало, что не в пример кротости зайцев–кроликов, на которых все мы бываем похожи, когда безобидны и ласковы, не слушался старших и страшно ругался, оспаривая у сестры очередную машинку, до которой ему и дела–то никакого не было, пока сестра не стала играть забытой под диваном игрушкой. И сестра в ответ не уступала в рычании и потому им обоим снились волки, хотя они оба больше любили зайцев и хотя папа говорил им, что волки добрые и никого просто так не кусают, но как санитары леса чистят лес. А чтобы не попасть им в пасть нужно иметь любовь и волки это чуют, ведь у них нюх, и они радуются как щенки такому человеку. И напротив, выброс адреналина в кровь со страха, ведь страх только у тех, кто в любви не совершенен⁵, подаёт волку сигнал к атаке. У травоядных животных этот страх пропадёт окончательно, когда его не станет у человека; у домашнего скота, когда хозяева будут любить, и тогда хищники тоже будут жевать траву и лев будет играть с ягнёнком, а кошка, собака и крыса будут лакать молоко из одной миски. Папа рассказывал им, что с его животными так уже было, когда он был маленьким, хотя и ему снились страшные сны, но то были бесы в собственном своём обличие, не прикрытые аллегорией, которая стала появляться с возрастом.

Вот и Зайка наблюдал из ночи в ночь всё без прикрас, буквально и как мог, корректировал мальчика днём ради грядущей ночи. Сонному волку всего–то надо было отдать на растерзание жадность и обзавестись щедростью, и Зайка, самое большое, что мог, это приносить себя на растерзание руками самого же мальчика. То голова оторвётся у любимой игрушки, то лапа. Зайку от него прячут, чтобы не растрепал совсем до поры, когда время появится зашить. Мальчик опечалится, но этим навыкает прощанию с любимыми вещами и друзьями. А тут родители снова найдут время и подошьют голову. Мальчик опять рад, но и привязанность возрождается с пущей силой. И шёпот о волках снова звучит по ночам. В конце одной такой ночи Зайка не выдержал и взмолился ко Голосу сделать его живым зайцем (не знал он ещё тогда, что мальчику в эту минуту снится кролик, прогоняющий волка без ругани, но протягивая ему морковку, волк схватил морковку и убежал). Отвечал Зайке Голос:

– Подумай вот над чем: пока ты тряпочный да ватный ты будешь жить долго. А став живым не проживёшь больше пяти–семи лет, да и–то с особого благословения. Тебе уже сорок три, живые зайцы столько не живут.

– И пусть. Хочу прыгать, щипать траву, дышать, спать. Не хочу видеть и слышать ваши ночные симфонии.

– А с мальчиком остаться хочешь?

– Теперь хочу ответить, что нет, но если бы у меня был выбор остаться или уйти, наверное, я бы выбрал остаться.

– Будь по–твоему, Зайка.

– Только ли по–моему, Голос? Мне бы хотелось, чтобы это и Твоя была воля.

– Если честно, то если бы ты сегодня не попросил меня об этом, я бы сам сегодня же предложил тебе тоже.

– Да будет воля Твоя.

– Окей: НАША.

Кольцо певчих подхватило антифон беседы, издавая нечто похожее на завыванье «У–А» или «А–У», но Зайка последнее время часто был с мальчиком как в храме, так и при рекламе у телевизора и для него это больше звучало толи «Аминь» толи «Вау».

«Обратной трансфигурации уже не будет» – сквозь сон и сознание доносилось до Зайки из–за тумана, уходя в без–памятство и уступая место инстинктам и мышечным подёргиваниям. Мальчик так же в ответ дёрнулся под одеялом и открыл глаза:

– А это кто мне подарил живого Зайку? – первым делом спросил мальчик.

– Ой, кролик, – не поддельно изумилась сестра. – А мне на день рожденье такого не подарили, – искривляясь в плаче застонала она. Мальчику сегодня исполнилось три годика.

– А мы и не дарили, – стали оправдываться родители. – Это наш шитый Зайка превратился в карликового кролика и такого же цвета остался, даже штанишки не снял.

– И правда, – подтвердила сестрёнка, мал–помалу затихая и успокаиваясь. Даром что шестилетка, а всё такая же маленькая и ревнивая, как и была, когда братик только народился. Хотя и ждала она его, думала сразу играть с ней станет, а тут сперва писк один да лежит неповоротливо. Родители только им и занимаются, воркуют над ним, пелёнки, распашонки, памперсы–хагисы, а ей всё окрики да укоры, что игрушками в кроватку тыкает. А тут ещё вырос, и отнимать всё стал, ужас!

– А где мой шитик, куда вы его дели? – начиная гладить живого, всё же не поверив в претворение шитика в житика, как–то отстранённо поинтересовался мальчик, вспоминая, наверное, сон. Так он и думал некоторое время, что пока спал, мама или папа, а может и оба одновременно, спрятали шитика и подложили живого и решили разыграть. Он так думал, хотя и не смог бы выразить такими словами, а вскоре и вовсе забыл про шитика.

Зайку так и назвали Житик. И о нём брат с сестрой спорили и ругались, чья очередь держать на руках или гладить или обижались если кто, как кому–либо из них казалось, дольше продержал Житика на руках или больше травы скормил. И снова снились волки, но не рычали, а стояли смотрели в недоумении. Так что не было страшно, но как–то не ловко и совестливо. И вскоре дети перестали ссориться и уже уступали друг другу и ждали, когда один наиграется и передаст другому. Но и это скоро прошло и играли, и гладили и кормили оба сразу без криков и состязаний. Весело было особенно летом на даче за высоким забором. Бегали по траве, среди деревьев и кустов смородины, роз и тюльпанов и редких грядок клубники. Житик то догонял, то убегал, как будто понимал человеческие игры. За калитку даже не порывался выскочить. Лизал язычком носы и щёки детишек, покусывал легонько их пальчики, барабанил лапками когтистыми по руке, когда подставишь. В общем, забавлялся и забавлял.

Когда мальчику было десять лет Житик умер. Схоронили его под окном дома на даче, среди тюльпанов, роз и смородины. Дети плакали и молились о нём. А ночью Житик одновременно приснился обоим. Сказал:

– Вот и я, Житик–шитик. Не убивайтесь так безутешно, я в Раю, прыгаю по райским грядкам и лужайкам и вас поджидаю. – Тут мальчик толи вспомнил, толи сообразил, что ведь и впрямь Житик и есть тот самый шитик, что был у него в раннем детстве любимым Зайкой.

– Так это и правда ты, шитик?!

– А кто ж ещё.

– А я всегда это знала, – сообщила девочка.

– А когда мы с тобой снова встретимся, Жит, так они его сокращённо иногда называли.

– С тобой, мальчик, через энное количество лет. Ты выучишься на мыслителя, богослова–философа, женишься, будут у вас два сына и две дочери, у них тоже будут игрушечные зайцы и со временем свои дети. Дальше вы с супругой примети монашество и ты сан. Станешь Митрополитом Энской епархии и тебя в одной из этнически–бандитских перестрелок рядом с храмом, где ты будешь служить, подорвут вместе с твоими духовными чадами. Вот тогда мы и свидимся, но и в процессе жизни буду навещать вас обоих, как и сегодня, но редко–редко, всё–таки появление в чужом сне требует не малых сил, это как если рыбу из воды вынуть, так и нас из Рая в сны, задыхаемся. С тобой, девочка, примерно тоже будет, но нюансы позволь умолчу, тебе должно чуть по околице пройтись, прежде чем исповедницей да мученицей за Голос решиться стать. Горя всем придётся вёдрами хлебать, но тем слаще будет наша встреча, слаще меда и сота, ярче злата и топазия …

Блеснули глазки–пуговки зелёным огоньком, словно влажные и пропали во тьме. Утро на земле наступило, влажное, холодное, но радостное, летнее. Хотя и рано и не в школу, но проснулись все без будильника и не сговариваясь отправились в поселковую церковь. От содовых сообществ это в километре будет.

– А дальше.

– Спи уже, кончилась сказка.

– Ещё расскажи.

– У–ух! Про что?

– Про зайку.

– Так ведь умер уже зайка, всё, спи, в Раю райскую морковку грызёт.

– Расскажи.

– Ну, вырос мальчик. Закончил школу с отличием. Сходил в армию, отдал долг земному отечеству, ведь его где–то кто–то защищали и атеисты и мусульмане с буддистами, должен и он был всех их защищать. Женился. Нарожали они деток…

– А Зайка?

– Зайку своего вспоминал и в снах иногда с ним общался, когда и совета богословского спросит и про воспитание детей подокучает…

Всё, заснул. Уф! Пора эту сказку записать, а–то забуду.

12–13.10.2006

Вариант 2

Руки вымыли. Поели.

Посадили на качели.

– Расскажи мне сказку, папа.

– А про что, сыночек, надо?

– А про зайку и про волка.

– Только чтоб не очень долго.

Глазки, сына, закрывай

И быстрее засыпай.

– У одного мальчика…

– А мальчик был маленький?

– Да как ты, годика три ему было…

– А как его звали?

– Так же, как и тебя, Илаша.

– А Фева у него была?

– Была, была, у него сестрёнка…

– А где она?

– В садике спит, тихий час у них, ты слушай, а не спрашивай и засыпай. У мальчика был шитый игрушечный Зайка, прямо такой как этот, что у тебя в руках. Очень мальчик любил Зайку, им ещё мама его в детстве играла, опытный был Зайка, со стажем.

– С чем?!

– Со стажем, это когда много–много работают и становятся мудрецами–умельцами в чём–либо. Зайка вот был умельцем–игрушкой. И кушал мальчик с Зайкой и спал в кроватке и в «Страну мелодий» на компьютере играл и телевизор смотрел, особенно мультики про зайчиков любили оба. Только Зайка грустил, когда видел других зайцев по телевизору и немного им завидовал, они могли прыгать и бегать, резвиться в лесу, щипать травку. И плакал. Только слёз его не было видно, он же тряпочный и водички в нём, ну ни капельки, а чтобы были слёзы, нужна вода в организме. Плач от этого только горше, ибо так и остаётся внутри, не выносится слезами наружу и всё нутро покрывается кристалликами плача, а носитель их считается кристальным.

Ночами, когда все укладывались после вечерней молитвы и десяти земных поклонов и засыпали под вечернюю сказку папы или мамы, Зайка не спал и грустил все ночи напролёт под боком у хозяина–мальчика. Он не умел спать, глазки–то у него не закрывались, ведь глазками у него были пуговки, а пуговки, как известно, не способны ни моргать, ни закрываться. Так уже больше сорока лет Зайка пребывал во все–денно–нощном (вседенощном) бдении. И это открыло в нём такую способность, какой не было ни только у мальчика, но даже у его папы с мамой – он видел всё, что происходит ночью в спальне у мальчика и его сестры, когда они спят.

Впрочем, спящий человек это тоже замечает – всё, что ему сниться, это смутная тень, тусклый образ, бледный отблик⁶ того, что происходит в действительности. Хотя эту реальность не увидишь, если проснёшься. И если кто–нибудь будет сидеть рядом со спящим, то кроме шумов на улице и сопения почивающих он ничего не услышит и не увидит, если хотя бы лет тридцать–тридцать пять не сомкнёт глаз или не будет носителем кристалликов плача.

Зайка видел всё и знал, что происходит с каждым из проживающих в этой квартире.

Зайка наблюдал, как открываются Небо и Недры и в комнату прилетают Ангелы и заползают или выскакивают Аггелы, располагаясь через одного вокруг каждого спящего и ждут. Из Ниоткуда приходит Голос или Мелодия, Речь или Мысль, точнее не скажешь и кольцо из Ангелов и Аггелов начинает вращаться. Из вращения льётся как–будто песнь под эту как–будто Мелодию, где описывается проведённый день спящего, его речи, желания и поступки. Со временем Зайка нашёл этому название: ежедневный частный суд, где высказываются свидетели и частный ежедневный приговор, когда, соединяя события дня во едино, Голос–Судья ставит заключительный аккорд, то, что Сам сочтёт недостающим в этот день. Хотя выглядело это как вычёсывание репейника и прочей лесной шелухи из шкурки–одёжки, но – СУД, так было забавней. После приговора Голоса Ангелы и Аггелы как бы аплодировали Ему и начинали нашёптывать в оба уха спящего этот приговор. И спящий видел тот или иной сон. Сон мог, как испугать, так и порадовать, мог рассмешить, а мог навести тоску или скуку. Ангелы и Аггелы не обязательно свидетельствовали: Ангелы о хорошем, Аггелы о плохом, нет. Но вот нашёптывали они полярно друг другу: Ангелы о Радостях Рая и о плаче о грехах, Аггелы – о саможаленье, безысходности и чрезмерных плотских утешениях и забавах, особенно во время поста. Во сне это всё воплощалось в образах. Мальчику и девочке снились, например, то волки (это воплощался шёпот Ангелов о раскаянии в непослушании родителям) то феи (изображался шёпот Аггелов о пристрастии к незаслуженным удовольствиям). Впрочем, одни и те же образы могли быть воплощением разных шепчущих сторон. Волк мог означать страх, навеваемый Аггелами потерять то, что никогда не было твоим, т.е. всего, ибо всё здесь даётся Вечностью на время. Или фея – могла изобразить слова Ангелов о милостях и любви Создателя к Своим творениям. Судя по тому, как человеческое сердце отзывалось на эти сны, можно было определить, кто нашёптывал и о чём. Нашёптывания, или сны, как уже стало понятно, были неким продолжением бодрственного состояния, как разбежался днём, так и покатился ночью – кто, что сделал и помыслил то во сне и получил, к чему склонялся сокровенный сердца человек, то сокровище и выкапывал. Оно могло и перепугать и нечаянно обрадовать. И, как накапливал человек весь день для сновидения, так ежедневными сновидениями человек накапливает для Вечного Сна, приходящего со Смертью, что, собственно, одно и тоже. Поэтому правы те, что говорят о воздаянии за грехи, мол, что посеешь, то и пожнёшь. Но, вот ещё в чём загвоздка: сегодня порадовал сон, например, шоколадку в пост покушал (толи навыкся, толи возгордился, вот и смиряет) и понимал во сне, что плохо, но ел и наслаждался, то такая радость горечью отрыгнётся в итоговом сновидении, если её не перекроет/омоет самоукорение, если было, в том же сне и по пробуждении. Плохо не то, что ел шоколадку, но то, что нарушил договор, обязательство не есть. Раз уж договорились, то надо соблюдать, а не увиливать.

Ребёнок и вообще человек, слабо различающий кислое от солёного, когда оно замаскировано под сладкое или горькое, не в силах, пробудившись дать трезвую оценку своего солдата–разведчика. Ребёнок или взрослый не осознающий – только ликует или огорчается и только с возрастом–мудростью начинает улавливать тонкий обман и иносказание в примитивных картинках. Так и мальчика совсем не интересовало, почему ему снился волк, хотя он больше любит зайцев, он их просто боялся и всё. А проснувшись, плакал и мечтал о настоящем, живом кролике. Но в течении дня очень часто бывало, что не в пример кротости зайцев–кроликов, на которых все мы бываем похожи, когда безобидны и ласковы, не слушался старших и страшно ругался, оспаривая у сестры очередную машинку, до которой ему и дела–то никакого не было, пока сестра не стала играть забытой под диваном игрушкой. И сестра в ответ не уступала в рычании и потому им обоим снились волки, хотя они оба больше любили зайцев и хотя папа говорил им, что волки добрые и никого просто так не кусают, но как санитары леса чистят лес. А чтобы не попасть им в пасть нужно иметь любовь и волки это чуют, ведь у них нюх, и они радуются как щенки такому человеку. И напротив, если кто боится, ведь страх только у тех, кто в любви не совершенен , то подаёт волку сигнал к атаке. У травоядных животных этот страх пропадёт окончательно, когда его не станет у человека; у домашнего скота, когда хозяева будут любить, а не употреблять их в пищу, и тогда хищники тоже будут жевать траву и лев будет играть с ягнёнком, а кошка, собака и крыса будут лакать молоко из одной миски. Папа рассказывал им, что с его животными так уже было, когда он был маленьким, хотя и ему снились страшные сны, но то были Аггелы в собственном своём обличие, не прикрытые аллегорией, которая стала появляться с возрастом.

Вот и Зайка наблюдал из ночи в ночь всё без прикрас, буквально и как мог, поправлял мальчика днём ради грядущей ночи. Сонному волку всего–то надо было отдать на растерзание жадность и обзавестись щедростью и Зайка самое большее, что мог, это приносить себя на растерзание руками самого же мальчика. То голова оторвётся у любимой игрушки, то лапа. Зайку от него прячут, чтобы не растрепал совсем до поры, когда время появится зашить. Мальчик опечалится, но этим навыкает прощанию с любимыми вещами и друзьями. А тут родители снова найдут время и подошьют голову. Мальчик опять рад, но и привязанность возрождается с пущей силой. И шёпот о волках снова звучит по ночам. В конце одной такой ночи Зайка не выдержал и взмолился ко Голосу сделать его живым зайцем (не знал он ещё тогда, что мальчику в эту минуту снится кролик, прогоняющий волка без ругани, но протягивая ему морковку, волк схватил морковку и убежал). Отвечал Зайке Голос:

– Подумай вот над чем: пока ты тряпочный да ватный ты будешь жить долго. А став живым не проживёшь больше пяти–семи лет, да и–то с особого благословения. Тебе уже сорок три, живые зайцы столько не живут.

– И пусть. Хочу прыгать, щипать траву, дышать, спать. Не хочу видеть и слышать ваши ночные оркестры.

– А с мальчиком остаться хочешь?

– Теперь хочу ответить, что нет, но если бы у меня был выбор остаться или уйти, наверное, я бы выбрал остаться.

– Будь по–твоему, Зайка.

– Только ли по–моему, Голос? Мне бы хотелось, чтобы это и Твоя была воля.

– Если честно, то если бы ты сегодня не попросил меня об этом, я бы сам сегодня же предложил тебе тоже.

– Да будет воля Твоя.

– Окей: НАША.

Кольцо певчих подхватило антифон беседы, издавая нечто похожее на завыванье «У–А» или «А–У», но Зайка последнее время часто бывал с мальчиком как в храме, так и при рекламе у телевизора и для него это больше звучало толи «Аминь» толи «Вау».

«Обратного превращения уже не будет» – сквозь сон и сознательно доносилось до Зайки из–за тумана, уходя в без–памятство и уступая место инстинктам и мышечным подёргиваниям. Мальчик так же в ответ дёрнулся под одеялом и открыл глаза:

– А это кто мне подарил живого Зайку? – первым делом спросил мальчик.

– Ой, кролик, – неподдельно изумилась сестра. – А мне на день рожденье такого не подарили, – искривляясь в плаче, застонала она. Мальчику сегодня исполнилось три годика.

– А мы и не дарили, – стали оправдываться родители. – Это наш шитый Зайка превратился в карликового кролика и такого же цвета остался, даже штанишки не снял.

– И правда, – подтвердила сестрёнка, мал–помалу затихая и успокаиваясь. Даром что шестилетка, а всё такая же маленькая и ревнивая, как и была, когда братик только народился. Хотя и ждала она его, думала сразу играть с ней станет, а тут сперва писк один да лежит неповоротливо. Родители только им и занимаются, воркуют над ним, пелёнки, распашонки, памперсы–хагисы, а ей всё окрики да укоры, что игрушками в кроватку тыкает. А тут ещё вырос, и отнимать всё стал, ужас!

– А где мой шитик, куда вы его дели? – начиная гладить живого, всё же не поверив в превращение шитика в житика, как–то отстранённо поинтересовался мальчик, вспоминая, наверное, сон. Так он и думал некоторое время, что пока спал, мама или папа, а может и оба одновременно, спрятали шитика и подложили живого и решили разыграть. Он так думал, хотя и не смог бы выразить такими словами, а вскоре и вовсе забыл про шитика.

Зайку так и назвали Житик. И о нём брат с сестрой спорили и ругались, чья очередь держать на руках или гладить или обижались если кто, как кому–либо из них казалось, дольше продержал Житика на руках или больше травы или капусты скормил. И снова снились волки, но не рычали, а стояли, смотрели в недоумении. Так что не было страшно, но как–то неловко и совестливо. И вскоре дети перестали ссориться и уже уступали друг другу и ждали, когда один наиграется и передаст другому. Но и это скоро прошло и играли, и гладили и кормили оба сразу без криков и состязаний. Весело было особенно летом на даче за высоким забором. Бегали по траве, среди деревьев и кустов смородины, роз и тюльпанов, и редких грядок клубники. Житик то догонял, то убегал, как будто понимал человеческие игры. За калитку даже не порывался выскочить. Лизал язычком носы и щёки детишек, покусывал легонько их пальчики, барабанил лапками когтистыми по руке, когда подставишь. В общем, забавлялся и забавлял.

Когда мальчику было десять лет Житик умер. Схоронили его под окном дома на даче, среди тюльпанов, роз и смородины. Дети плакали и молились о нём. А ночью Житик одновременно приснился обоим. Сказал:

– Вот и я, Житик–шитик. Не убивайтесь так безутешно, я в Раю, прыгаю по райским грядкам и лужайкам и вас поджидаю. – Тут мальчик толи вспомнил, толи сообразил, что ведь и впрямь Житик и есть тот самый шитик, что был у него в раннем детстве любимым Зайкой.

– Так это и правда ты, шитик?

– А кто ж ещё?!

– А я всегда это знала, – сообщила девочка.

– А когда мы с тобой снова встретимся, Жит? – так они его сокращённо иногда называли.

– С тобой, мальчик, через энное количество лет. Ты выучишься на мыслителя, богослова–философа, женишься, будут у вас два сына и две дочери, у них тоже будут игрушечные зайцы и со временем свои дети. Дальше вы с супругой примети монашество, а ты ещё и сан. Станешь Митрополитом Энской епархии и тебя в одной из этнически–бандитских перестрелок рядом с храмом, где ты будешь служить, подорвут вместе с твоими духовными братьями–сёстрами. Вот тогда мы и свидимся, но и в процессе жизни буду навещать вас обоих, как и сегодня, но редко–редко, всё–таки появление в чужом сне требует не малых сил, это как если рыбу из воды вынуть, так и нас из Рая в сны, задыхаемся. С тобой, девочка, тоже не мало интересного произойдёт, но нюансы позволь умолчу, работа у тебя будет творческой и не из лёгких, прежде чем исповедницей да мученицей за Голос решишься стать. Горя всем придётся вёдрами хлебать, но тем слаще будет наша встреча, слаще меда и сота, ярче злата и топазия⁷…

Блеснули глазки–пуговки зелёным огоньком, словно влажные и пропали во тьме. Утро на земле наступило, влажное, холодное, но радостное, летнее. Хотя и рано и не в школу, но проснулись все без будильника и не сговариваясь отправились в поселковую церковь. От садовых сообществ это в километре будет.

– А дальше.

– Спи уже, кончилась сказка.

– Ещё расскажи.

– У–ух! Про что?

– Про зайку.

– Так ведь умер уже зайка, всё, спи. В Раю райскую морковку грызёт.

– Расскажи.

– Ну, вырос мальчик. Закончил школу с отличием. Сходил в армию, отдал долг своему роду–племени, ведь его где–то, когда–то, кто–то тоже защищали и атеисты, и мусульмане с буддистами, должен и он был всех их защитить от какой–нибудь угрозы и опасности, а их не мало повсюду. Вот и участвовал пару раз в предотвращении террористических актов против мирных мирских жителей. Женился. Нарожали они деток…

– А Зайка?

– Зайку своего вспоминал и в снах иногда с ним общался, когда и совета богословского спросит и про воспитание детей подокучает…

Всё, заснул. Уф! Пора эту сказку записать, а то забуду.

12.10.2006–23.05.2013

05. Дикая морковка

Вариант 1

Нет, это про другого Зайчика сказка, хотя и родственного предыдущему, ведь все зайцы имеют предком Самую Первую Пару Зайцев, от которой все последующие и произошли. Даже если многие из них были нарисованы, сшиты или только сказаны, как наш Зайка, сказанный, или Сказочный. Много ещё не сказанных, но про них и мы пока помолчим.

Итак, Зайчик был молоденький, пушистый и серый, а жил в лесу, следовательно: жил–был в лесу серенький Зайчик. Прыгал, но чаще скакал под Ёлочкой, кушал лесную морковь… говоришь не бывает такой, а вот и не правда! Конечно, это редкость, особенно в городе, но в лесу испокон веку росла дикая морковь. Она может не такая крупная и много чего ещё «не», но даже в этом лесу никто, кроме нашего Зайчика этой моркови не видел и не едал. Во–первых: росла она, как и садово–колхозная морковь, в земле, но без зелёных перьев над собой для видимости, так что выдернуть её не возможно, только выкопать. Во–вторых: Зайчик никому о ней не говорил и никому не показывал, даже не предполагая, что никто о ней не знает, выкопав однажды её из земли как само собой разумеющуюся пищу грызунов. В–третьих: никто бы ему не поверил и решили бы, что он крадёт обычную морковь и прячет её в земле, а потом делает вид, что находит. В–четвёртых… в–четвертых я пока ещё не придумал что, но возможно это самое веское объяснение того, что никто из всех существ не знает про этот овощ, включая Создателя Всех и Вся. Думаю, и трёх объяснений достаточно, чтобы понять почему никто не знает про Дикую Лесную Морковь, которой питалось одно единственное существо во всём мире сём, то есть том, ибо мир тот всё же сказочный, т.е. сказанный мной. Даже земные насекомые и жучки не обращали внимания на это растение и не идентифицировали его с морковью, ибо знают, что в лесу морковь не растёт. Во–о! это пусть будет четвёртым объяснением!

Пробегает мимо Волчишко в поисках пищи и видит Зайчика. Обрадовался Зайчику, а тот испугался. Вот ведь какое несоответствие бывает в жизни: один другому радуется, а тот его боится; один другого любит, а тот его ненавидит. Просто беда! Так и застыл зайчик с морковкой под ёлочкой и затрясся.

Хотел было Волчишко схватить Зайчишку за горлышко, да зубами в морковь попал, отпрянул, вкус дивный, неведомый почуяв:

– Что это, братец? – в испуге спросил Волчишко.

– Морковка, – серый ответствует серому.

– Да не может такого быть! Дай–ка, дружок, откусить. – Что за чудо?! Слаще мяса, слаще крови! Понравилась Волчишке морковка:

– Научи, – говорит, – добывать меня это не лесное яство.

– Отчего б не научить, а ты меня не съешь?

– Да что ты, дружище?! Никакая зайчатина с морковкой твоей не сравнима!

– Что ж, – хоть и обидно Зайчику стало, что мясо его забраковали, но обида эта была в радость, – найти её не представляет труда. Бегаешь по лесу, резвишься, радуешься, не заботишься, ни о еде, ни о смены шкурки в межсезонья, а как захотелось покушать, тут же под собою и рой, здесь и морковка.

– Так я же всегда хочу кушать–то!

– Не знаю, у меня это так. Может это с тобой оттого, что питался не тем чем надо, а будешь морковку кушать, то и исправится всё. На вот, доешь, – и Зайчик протянул морковку Волчишке. – Начни теперь же, а я уже сыт. – И Зайчик попрыгал гулять, оставив счастливого Волчишку дохрустывать морковку под ёлкой.

Так и подружились Волчишко и Зайчишко. Вскоре они даже вырыли общую норку и жили вдвоём. Кто узнавал об этом, особенно волки, смеялись и спешили к норе той, в надежде осмеять Волчишку воочию и сожрать Зайчишку. Но кончалось всё тем, что вкушали моркови и уже не жаждали крови вовек, научались добывать этот овощ и спешили восвояси.

Теперь уже со смехом и раскаянием вспоминали Волчишка и Зайчишка, какими они были не совершенными: Волчишка сетовал о том, как много он в своей жизни убил и съел разной живности, а Зайчик с сожалением вспоминал, как боялся быть съеденным и злился на хищников, вместо того, чтобы рассказать всем как можно скорее про Дикую Морковь – скольких бы зайцев миновала участь оказаться обедом за праздничным столом!

Так они дожили до глубокой старости и уже были свидетелями, что в их лесу не осталось ни одного плотоядного существа, но все они стали морковоедами. И воцарился мир во всём сказачном мире, во всём мною сказанном мире. И умерли Волчишко и Зайчишко в один день. И хоронили их все звери лесные с ликованьем и радостью, как своих наставников, переходящих в Лес Иного Порядка, туда, где Дикая Морковь уже не прячется в земле, но растёт на деревьях и на кустах, так, что можно срывать её прямо с веточек. И с грустью, конечно, немногой – жаль расставаться, хотя и ненадолго с теми, кто научил черпать из Истинного Источника Радости, кто дал Одну Пищу на всех, но которая удовлетворяла как самый изысканный, так и самый непритязательный вкус.

Остались от Волчишки и Зайчика совместные детки, Волчишко же была девочкой. После употребленья моркови гены стали способны к селекции и начали появляться новые виды животных, не менее и даже более красивые, нежели до того. И мир в лесу стал весьма разнообразиться с каждым днём. Вот и сказке конец. И Подателю Морковки СЛАВА!

01.11.2006

Вариант 2

Нет, это про другого Зайчика сказка, хотя и родственного предыдущему, ведь все зайцы имеют предком Самую Первую Пару Зайцев, от которой все последующие и произошли. Причём, два раза произошли – сперва прям из земли в начале времён, а потом из Лодки дедушки Нойса Мосая во время разлива Великой Мировой Реки. Даже если многие из них были нарисованы, сшиты или только сказаны, как наш Зайка, сказанный, или Сказочный. Много ещё не сказанных, но про них и мы пока помолчим.

Итак, Зайчик был молоденький, пушистый и серый, а жил в лесу, следовательно: жил–был в лесу серенький Зайчик. Прыгал, но чаще скакал под Ёлочкой, кушал лесную морковь… говоришь не бывает такой? а вот и не правда! Конечно, это редкость, особенно в городе, но в лесу испокон веку росла дикая морковь. Она может не такая крупная и много чего ещё «не», но даже в этом лесу никто, кроме нашего Зайчика этой моркови не видел и не едал. Во–первых: росла она, как и садово–колхозная морковь, в земле, но без зелёных перьев над собой для видимости, так что выдернуть её не возможно, только выкопать. Во–вторых: Зайчик никому о ней не говорил и никому не показывал, даже не предполагая, что никто о ней не знает, выкопав однажды её из земли как само собой разумеющуюся пищу грызунов. В третьих: никто бы ему не поверил и решили бы, что он крадёт обычную морковь и прячет её в земле, а потом делает вид, что находит. В четвёртых… в четвёртых я пока ещё не придумал что, но возможно это самое веское и вязкое объяснение того, что никто из всех существ не знает про этот овощ, включая Создателя Всех и Вся. Думаю, и трёх объяснений достаточно, чтобы понять почему никто не знает про Дикую Лесную Морковь, которой питалось одно единственное существо во всём мире сём, то есть том, ибо мир тот всё же сказочный, т.е. сказанный мной. Даже земные насекомые и жучки не обращали внимания на это растение и не соотносили его с морковью, ибо знают, что в лесу морковь не растёт. Во! это пусть будет четвёртым объяснением – все знают, что морковь дикой не бывает и это знание мешает её найти.

Пробегает мимо Волчишко в поисках пищи и видит Зайчика. Обрадовался Зайчику, а тот испугался. Вот ведь какое несоответствие бывает в жизни: один другому радуется, а тот его боится; один другого любит, а тот его ненавидит. Просто беда! Так и застыл Зайчик с морковкой под ёлочкой и затрясся.

Хотел было Волчишко схватить Зайчишку за горлышко, да зубами в морковь попал, отпрянул, вкус дивный, неведомый почуяв:

– Что это, братец? – В испуге спросил Волчишко.

– Морковка, – серый ответствует серому.

– Да не может такого быть! Дай–ка, дружок, откусить. – Что за чудо?! Слаще мяса, слаще крови! Понравилась Волчишке морковка:

– Научи, – говорит, – добывать меня это нелесное яство.

– Отчего б не научить, а ты меня не съешь?

– Да что ты, дружище?! Никакая зайчатина с морковкой твоей несравнима!

– Что ж, – хоть и обидно Зайчику стало, что мясо его диетическое забраковали, но обида эта была в радость, – найти её не представляет труда. Бегаешь по лесу, резвишься, радуешься, не заботишься, ни о еде, ни о смены шкурки в межсезонья, а как захотелось покушать, тут же под собою и рой, здесь и морковка.

– Так я же всегда хочу кушать–то!

– Не знаю, у меня это так. Впрочем, несколько раз надо бы острый голод поменять на чехардовины нестяжательные, перепрыгнуть через собственную жажду крови и тогда возникнет настоящий аппетит. Невозможность обрести ДикуМорку, оттого, что питаешься не тем чем надо, а переждёшь разок–другой или будешь морковку кушать, добытую уже кем–нибудь, то и исправится всё. На вот, доешь, не побрезгуй. – Зайчик протянул морковку Волчишке и попрыгал гулять, оставив счастливого Волчишку дохрустывать морковку под ёлкой.

***

Так и подружились Волчишко и Зайчик. Вскоре они даже вырыли общую норку и жили вдвоём, кувыркались по лужайкам, прыгали и пели дуэтом. Волчишко больше пел, а Зайчик барабанил. Со временем к ним присоединялись другие зверята, так, что это был уже многоголосый и многоносый хор, где всякое дыхание прославляло Подателя Бытия, гармонично вплетаясь в холст Музыки Света. Кто узнавал об этом, особенно волки, смеялись и спешили в тот лес и к той норе, в надежде осмеять Волчишку воочию и сожрать Зайчишку. Но кончалось всё тем, что вкушали моркови и уже не жаждали крови вовек, научались добывать этот овощ и спешили восвояси, просвещать своих единоплеменников–единопленников тьмы невежества. К концу времён во всех лесах и лугах услышат весть про Дикую Морковь и вкусят её и наступит Щастье и все исчезнувшие и съеденные возникнут вновь, изменившись, и будут петь и радоваться вечно.

Теперь же со смехом и раскаянием вспоминали Волчишка и Зайчик, как они были далеки от Недостижимого Совершенства: Волчишка сетовал о том, как много он в своей жизни убил и съел разной живности, а Зайчик с сожалением вспоминал, как боялся быть съеденным и злился на хищников, вместо того, чтобы рассказать всем как можно скорее про Дикую Морковь – скольких бы зайцев миновала участь оказаться обедом!

Так они дожили до глубокой старости и уже были свидетелями, что в их лесу не осталось ни одного плотоядного и зайцеядного существа, но все они стали морковоедами. И воцарился мир во всём сказачном мире, во всём мною сказанном мире. И умерли Волчишко и Зайчик в один день. И хоронили их все звери лесные с ликованьем и радостью, как своих наставников, переходящих в Лес Иного Порядка, туда, где Дикая Морковь уже не прячется в земле, но растёт на деревьях и на кустах, так, что можно срывать её прямо с веточек. И с грустью, конечно, немногой – жаль расставаться, хотя и ненадолго с теми, кто научил черпать из Истинного Источника Радости, кто дал Одну Пищу на всех, но которая удовлетворяла как самый изысканный, так и самый непритязательный вкус.

После некоторого времени употребленья МОРкови начали появляться новые виды животных, неведомые до сель с неизвестными прекраснейшими тембрами в голосе. И мир в лесу стал весьма разнообразиться с каждым днём. Вот и сказке конец. И Подателю Морковки СЛАВА!

01.11.2006–24.05.2013

06. Качели и Бабочки

Вариант 1

А вот другая, ещё более коротенькая сказочка.

Жила одна девочка и жил один мальчик. В общем девочек и мальчиков жило довольно–таки много, но всё это были не те персонажи, какие нам нужны в этом рассказе. Так вот, жили они сами по себе, но как выяснилось, были они весьма полезны для нашего повествования, посему жили–были мальчик и девочка совершенно не знакомые друг с другом в разных концах галактики, если у галактики есть концы. И любили они качаться на качелях с самого зачатия, если не раньше. Мамы их и папы, вынашивая плод своих ночных ласк, днём частенько на прогулках забавлялись на дворовых качельках, а после рождения детушек укачивали их на руках да в люльке, а затем и на тех же домашних качельках.

Детки росли, но интерес к качелькам не исчезал. И в свободные от учебы, работы, грехов, забот, лекарств и прочей неизбежности минуты они оба, на разных концах галактики, если у нее есть все же концы, устраивались поудобнее в кресле качалке и наслаждались эмоциями детства – туда–сюда, туда–сюда… иллюзия полёта… кто сказал, что человек не летает?! Так прошла вся жизнь и в один самый прекрасный миг, даже наверно одновременно, они полетели прямо из качелей в Небо. Кто же это все же сказал, что человек не летает?! А внизу, в качелях, или креслах–качалках, остались их коконы, их сморщенные тела. А то, что улетело на Небо, толи в центр Вселенной, толи за её пределы были состоявшиеся личности, очень похожие на бабочек. И они полетели туда, где пропорционально подходящие их величинам растут цветочки, с которых они теперь целую вечность будут собирать Великий Нектар, превышающий по значению самые лучшие вина Планеты Земля вместе взятые в безчисленное множество раз. Вот и весь разговор.

01.11.2006

Вариант 2

А вот другая, ещё более коротенькая сказочка.

Жила одна девочка и жил один мальчик. В общем, девочек и мальчиков жило и живёт довольно–таки много, но всё это были не те персонажи, какие нам нужны в этом рассказе, но это не значит, что они вообще не нужны. Так вот, жили они сами по себе, но, как выяснилось позднее, были они весьма полезны для нашего повествования, посему жили–были мальчик и девочка совершенно не знакомые друг с другом в разных концах галактики, если у галактики есть концы. И любили они качаться на качелях с самого зачатия, если не раньше. Мамы их и папы частенько на прогулках забавлялись на дворовых качельках, а после рождения детушек своих укачивали их на руках да в люльке, а затем и на тех же домашних качельках.

Детки росли, но интерес к качелькам не исчезал. И в свободные от учебы, работы, грехов, забот, лекарств и прочей неизбежности и суеты, минуты они оба, на разных концах галактики, если у неё есть всё же концы, устраивались поудобнее в креслах качалках, гамаках и их разновидностях, и наслаждались восхищеньями детства – туда–сюда, туда–сюда, сначала – туда, затем – сюда и наоборот – сюда–туда… Иллюзия полета… Кто сказал, что человек не летает?! Так прошла вся жизнь… Хотя, как она может пройти, если она без–конечна?! Проходят периоды, кусочки жизни, которые иногда ощущаются целым и не имеющим продолжения, но это всего лишь ощущения, многие из которых ошибочны. И в один самый прекрасный миг, при том, что все миги самые прекрасные, миг, когда спелый фрукт отрывается от питающей его ветки, чтобы начать новый период жизни, вне дерева, мальчик и девочка каждый сам по–себе, но и одновременно, полетели прямо из качелей в Небо. Кто же это всё же сказал, что человек не летает?! А внизу, в качелях, или креслах–качалках, остались их коконы, их сморщенные тела. А то, что улетело в Небо, толи в центр Вселенной, толи за её пределы были совершенно–состоявшиеся ребята, очень похожие на бабочек. Или они сами – это качели, зрелый фрукт, оторвались от перекладины и взмыли выше, за грань возможного. А то, что осталось – пепел от костра, когда всё, что могло вылететь огнём уже вылетело. Внутренняя Сила, что раскачивает качели, что учится раскачиваться, когда её качают то в люльке, то на руках и та, что зовётся Душой, раскачивается так, что ей уже требуется больший размах, чем тот, на который способны качели и Души покидают их. И мальчики и девочки летят туда, где подходящие их размерам и скорости растут цветочки. Сразу и туда и сюда. Где теперь они целую, не поделённую на пространство и время вечность будут собирать друг с друга Величайший Нектар Бытия, превышающий по значению самые лучшие вина, соки, воды и лимонады Планеты Земля вместе взятые в неисчислимое множество раз.

Вот и весь разговор.

01.11.2006–24.05.2013

07. Не детская сказка про Дэда Мороза

Дед Мороз лютовал. В январе и феврале много народа помёрзло как на улицах, так и в домах – перебои с отоплением. Помогала деду его Снегурочка, прокрадывалась в форточки, проникала за воротники, засыпала снежинками всё подряд, остужала. Вот им было раздолье.

Как долго приучали детей вызывать этих двух человеконенавистников на новогодних ёлках, так долго их звали и вот они пришли во всей своей злобе–холоде.

«Эх, Мороз, Мороз, не морозь меня…» – для каждого эти строки стали теперь молитвой, а не бездумным пьяным приколом. Только теперь вместо «Эх» звучало «Дэд Мороз». «Дэд», значит «Смерть» или «Мертвец». Французы обращались к нему – Гранд Папа, греки – Патриарх. По–сути это и означало – Дедушка, Дед, Дэд.

Вот уже и май прошёл и июнь в середине, а Лета всё нет, Хлад и Метели не прекращаются, Солнышка не видать.

А был ли Мороз когда добрым?

Задумались.

Если что–то и было в нём доброго, так это лишь от присутствия в нём Тепла: «Мороз и Солнце – день чудесный».

Но затем призадумались о Тепле: «А ведь и Света не должно быть много; жар и мраз, свет и тьма должны быть в определённом соотношении, чтобы всем было хорошо. Но кто же их уравновесит? Кто рискнёт? Кто знает пропорцию нужную и может её составить?

Многие вызвались на призыв Короля отправиться за Край Родимый сделать это, но ни один не вернулся и ничего не изменилось.

Так и закончилась эпоха людей. И хрен с ними.

24.01.2007

08. Тараканьё

Рад представиться, меня иногда зовут Таря, близкие кличут – Тарька, любящие – Таринька, а по документам – свидетельству о явлении – Тараканчик я Тараканович. Да нас и всех так же примерно зовут, моих–то родственников и единоплеменников. Совсем ещё недавно был я уличным насекомым, но так случилось, что некоторая часть моего племени решила вернуться на свою историческую родину, где крошек хлеба и капель сока не меряно, то есть в квартиру № 39 по бульвару Героев Помгола (помощников голодающим). По данным тараканьей разведки там снова стало можно жить: развеялись последствия травли народа моего чарами сверх–сильных химсредств за последние 6 лет (это ж целая вечность! тогда ж ни меня ни моих прапращуров и в помине не было!). Многие не поверили таким переменам и остались ползать в сырой, замерзающей в зиму земле, вместе с червями, а мои папка–мамка уверовали и сорвались за Предводителем переселения, и всех детей со мной вместе за собой утянули. Хотя ни я, ни они знать не знали каково там жить, в квартирных–то условиях, но вера предводителю толкала на риск. Мне, впрочем, не очень–то и хотелось переезжать из милого и знакомого уголка вселенной в незнакомую, чужую местность, но желание новизны и новых впечатлений всё–таки создавали ореол приятно–манящей загадочности. И я рьяно собирал все свои вещи – правильник для крыльев и выпрямитель для усиков – и ревностно рвался в первые ряды шествия, чем и снискал себе немыслимое почтение от Предводителя, выражавшееся приглашением на совместную с ним трапезу. Мои явители (по–вашему – родители) были в связи с этим в полной блаженством нирване.

Любезная моему сердцу Тарушка, тараканица моего сердца, увы, оказалась, как послушная дочь своих явителей в числе оставшихся на исторической чужбине, хотя для нас с ней она и казалась милой Родиной, но видимо это было наше субъективное мнение.

По своей приближённости к Предводителю, Белому Таракану, я узнал о пророчестве, относительно нашего возвращения и о том, что нас ждёт в 39 квартире и много чего ещё. Но начну по порядку.

По Секретному Пересказанию нашего народа начиналось всё таким вот образом:

Очень при очень давно, лет сорок назад, когда не было ничего и никого вокруг, ни с того, ни с сего, но с произволения Великого Тараканищи Паразительного Паразита возникли среди Мировой Пустоты Сырая Земля со всеми видами диких насекомых, кроме тараканов, и на ней бульвары и дома с насекомо–подобными существами, людьми. Чуть позже были созданы в этих квартирах венец творения – ТАРАКАНЫ – по образу и подобию Паразительного. Люди были созданы исключительно для того, чтобы крошить батоны и капать воду нам, Паразитоподобным, т.е., только для того, чтобы служить нам. Так и было очень долгое время, пока люди не взбунтовались – гордыня их обуяла. Им взбрело в голову, что мы вредители в их жилищах. Ересь несусветная! И они объявили нам войну. Стали придумывать разные колдовские отвары – дихлофосы. И невероятно преуспели в этом дьявольском делании. Народ наш был абсолютно изгнан из всех штатов нашего Рая, из всех домов и квартир на улицу, в Сырую Землю. Многие полувеликие тараканы полегли в ту жестокую пору. Иные недоумевали – почему Великий Паразительный допустил это и вопрошали Его из всех норок Сырой Земли. Но Он молчал. Однако ответы были получены, не смотря на Его молчание, их оказалось несколько:

1) согрешил народ тараканий, зазнался своим превосходством, обнаглел и перестал уважать прочие творения Великого, в частности – людей. А именно: должно было сокровенно сосуществовать с ними и не попадаться на глаза своим слугам, поддерживая этим священный трепет. Но тараканий народ обленился и при шуме шагов человека не так быстро разбегался по щелям и человек успевал испугаться увиденному, но страх этот из священного перерос в презрительный, ибо увидел человек, как малы его хозяева и уязвимы;

2) ради вящей славы и силы изгнаны были тараканы в условия суровой природы из расслабляющего климата жилищ;

3) а просто так: действия Паразительного не имеют причин. Ни мольба, ни хула не влияют на Его решения и произвол. Хотя и сообщают нам Пересказания о том, что если долго скрестись, то щель пророется, но это сказано про мягкие материалы, а про непробиваемые известно, что скрестись в них полезно тем, что дурную силу расходуешь без вреда окружающим. Если вы понимаете о чём я. Сам я это только вызубрил, но понять отложил на праздные дни, которые, надеюсь, будут у меня в обетованных коридорах многоэтажки.

4) безмолвные ответы продолжают поступать до сих пор, но в основном они так или иначе повторяют вышеприведённые, поэтому ограничимся ими.

А ждёт нас всех там Цель и Смысл нашего Тараканьего бытия, если верить Пересказаниям: Абсолютное Уподобление и Единение с Великим всего нашего многострадального народца, как ныне здравствующих, так и безвременно раздавленных и уморённых в надежде на торжество Цели. Кстати сказать, своею смертью из нас ещё никто не помер, ибо мы созданы безсмертными и если нас не убить, то мы не умрём никогда. Но нас убивали и скопом и по одиночке, поэтому долгожителей у нас не так уж и много, год – это уже старейший, но и он становится добычей сапога или шины авто, если не очередной отравы.

Наш предводитель, Белый Таракан, один из самых старых ему четыре года и он родился таким, белым. Вероятно, мутировал под воздействием химических чар которым подверглась его мать в той самой 39–й квартире…

Ну, вот, и Родина моего рода–племени. Пока я тут вам пересказывал Сокровенные Пересказания мы миновали десятый этаж по шахте пищевого трафика и вышли из не закрытого люка шахты прямо в алтаре нашего Рая (кухне), на 11–ом этаже, И я сподобился лапка к лапке с предводителем в ряду первых вползти в это счастье! Почти у самого Неба, где я чуть ли не вижу Крылышки Великого Паразительного, ощущаю ветерок от хлопанья подкрылков, того и гляди Он коснётся меня и Цель обнимет моё бренное тело. Вот и Его Крыло приближается ко мне, и я устремляюсь Ему на встречу! Оно так похоже на тапочку… что?! нет! А–а!!!…

– Тьфу, ты! Неужели снова тараканьё полезло из мусоропровода?

– Не дай, Бог! Надо бы сходить за дихлофосом. Только опять вонять будет, детка задохнётся.

– Я видел с яблочным ароматом, одного флакона хватит.

– А–то может, помнишь, такие штучки пластиковые со входами и отравой какой–то внутри с приклейками снизу, как их звать–то не помню, тараканы после них белыми становятся…

Мужчина и женщина погасили свет, прикрыли дверь на кухню и легли спать рядом с детской кроваткой на двуспальном диване с твёрдым намерением завтра же купить средство от тараканов и с убеждённостью, что этим тварям Божиим здесь ни место, ибо только для них и им подобных, так они думали, построили этот дом на бульваре Героев Помгола. Впрочем, где–то внутри, на самом дне совести мужчина и женщина просили у своего Вышнего прощение за истребление Его созданий, недоумевая порой, откуда же у них возникло презрение к некоторым из них, вспоминая слова популярного певца давнишной эстрады: «На аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона»⁸ и слова своего Предводителя «Даю вам власть наступать на змей и скорпионов и на всю силу вражью, и ничто не повредит вам»⁹. Может, думали мужчина и женщина, тараканы всё же подобны скорпионам и являются силой не Друга, но врага, которого, однако, надо любить, даже если наступишь и раздавишь тапочкой?

26.11.2007

09. Простомир

«Мир, в котором прилучилось мне родиться, весьма прост. Хотя не сразу я это понял. Сперва мне казалось, что кто–нибудь из объясняющих мне его прав абсолютно, а другие в чём–то ошибаются. Оставалось понять кто прав, а кто не очень. И я пустился в путешествия, сравнения и дегустации разливных напитков.

Много стран и забегаловок пришлось проштудировать на собственной шкуре и опыте. И все кругом называли меня по–разному и давали определения мне диаметрально не похожие. И тут я призадумался, когда торкнула меня мысль, что всякое моё имя, которым меня нарекали, было не случайно и отражало нечто во мне. Кто же я на самом деле? Кто же я в целокупности?

Чухон или преподобие? Мразь или господин? Кем я только не ощущал себя в разные периоды своей жизни, кем только не являлся!

И однажды я умер. Да. Умер, т.е. исчез, а не перешёл в инобытие. Меня не стало. Совсем. С тех пор меня, собственно, и нет. И после того, как это случилось, я узнал, что Истина – это то, что каждый считает реальностью, а я – это то, кем меня считает каждый для себя и когда никто обо мне ничего не думает, тогда меня и нет. Так же и Бога и Истины. Их нет, пока нет кого–либо мыслящих про них. Для того, чтобы Бог был, нужен кто–либо о Нём думающий, для этого рожают детей. Пока дитя растёт и мужает оно думает, что в этом есть смысл, что жизнь – это клёво. Это и значит мыслить Бога. Хотя большинство мыслит Его по–разному, поэтому очень разные традиции, особенно байки про загробную страну.

Суть всей простоты этого мира в том, что именно то, что являлось твоим глубинным сокровенным кредо и будет твоим судьёй и приговором. Только то, во что ты фактически, а не номинально, верил случится с твоим сознанием в Момент Завершения. Познав эту Истину, т.е. приняв Её в себя как Кредо, становишься свободным ото всех прочих истин, ибо относишься ко всем преданиям и сказкам не лучше, чем к продуктам «Мосфильма» и Голливуда, т.е. как к развлечениям и бездумному времяпрепровождению до Момента Завершения. Цинично, но с жалостью к невежеству человечества.

Итак, меня нет и никогда уже больше не будет. Но откуда же, спросишь ты, и от кого исходят речи сии? Так я–то тут причём?! Это у тебя в голове происходит, хотя ты склонен называть это нашёптыванием дьявола, беса, сатаны, иблиса, Мары и т.д. Что ж, если так ты меня называешь, значит Истину ты ещё не познал, хотя уже и слышал Её».

Антоний сбросил с лица одеяло и сел.

– Мне приснилось, что ты умерла – сказал он в темноту, – и что дети наши умерли, а я остался один и мне было ужасно одиноко и горько.

– У меня тоже было такое – ответила она из темноты и погладила по спине. – Ложись, ещё рано.

– Три часа – открыв телефон–раскладушку, сказал Антоний. И успокоившись снова лёг, поцеловал жену, обнял её и уснул.

Будильник в телефоне–раскладушке заверещал встроенной мелодией в семь. Антоний вскочил выключить, чтобы не разбудить жену и детей. Отключив, он с ужасом вспомнил, что ему снилось и повернулся взглянуть на любимую. Но тут ещё с большим ужасом осознал или вспомнил, что жена и четверо их детей уже полгода как мертвы. Антоний не сдержал вопля отчаяния и за ним последовавших слёз. Но спустя минуту безутешного плача, он вдруг резко и весело засмеялся и запрыгал на кровати как мальчишка, ибо вспомнил или понял, что никогда ещё не был женат и у него никогда не было ни только четверых, но даже одного ребёнка, разве что хомячок, которого он сам же и убил, облив ацетоном и запалив.

– Что–то ты расшалилась, Антонина, одевайся–умывайся и марш завтракать – сказала внезапно вошедшая незнакомая женщина лет тридцати. – В первый раз в первый класс, как никак, не хотелось бы опоздать.

– Мама! Мамочка!!! – вскрикнуло и упало с кровати из очередного прыжка замертво нечто, что за последние пять минут ощутило себя и многодетным отцом и вдовцом и просто свободным, а для стоявшей в дверях женщины с облетевшим от страха лицом, казавшееся дочерью.

Взрыв соседнего дома и осколки от него, разбившие окно, разбудили задремавшего на подоконнике котика. Взрывная волна и пробивший его навылет осколок стекла с силой швырнули его на пол и на полу он подумал:

– Надо же, приснится же такая глупость, что я – женщина!!!

Мгновение спустя котик обнаружил что он на полу не один и только после этого понял, что вовсе он никакой не котик и тем более не женщина, но мышка, ибо как раз настоящий котик её и держал в когтях и что–то лопотал несуразное:

– Наконец–то, любимая! Вот мы и встретились! Если б ты знала, как долго я тебя ждал! Как долго я питался всякой гадостью: каким–то минтаем и килькой, какой–то колбасой с Е–ингридиентами из свинины–говядины, идентичными натуральным! Но надо же было что–то кушать, иначе я бы не дожил до нашей встречи! Как я рад! Прости мне, окаянному, моё несовершенство и нетерпеливость! Милая моя, наконец–то я тебя съем! Скажи мне хоть слово, я хочу слышать тебя.

– Пи… пи… пи… мне… пи… здесь мне… душно, дурак, дышать нечем, горло отпусти.

– Но как ты жила без меня? ждала ли? искала ли? – Но, уже не дожидаясь ответа, котик одним глотком захавал мышку и ещё целых полчаса наслаждался послевкусием.

Ну и как меня звать после этого?! Может «Послевкусие»?

08.05.2008

10. Из БУКи через БУГи в БОГи

или сказ про то, как букашка становится богом

– Говорят, как правило, что к Богу приходят через ГОРе, то есть ГОРу всяких неприятных событий. Под «приходят», правда, подразумевают, чаще всего–навсего буквальный приход–заход в какую–либо церковь, мечеть или других экстрасенсов, выдающих себя за друзей всевышних сил, чтобы поставить свечку, преклонить колени или ещё как поколдовать, лишь бы Бог их услышал (как будто Он глухой и Ему надо говорить погромче или поярче) и обезболил удары судьбы. Даже могут остаться в той или иной церкви, воцерковиться, принять сан, вызубрить все молитвы, мантры, заклинания и всё такое–прочее, но так и не подойти к Нему даже на пушечный выстрел.

Оказывается – ПРИДТИ к Богу – значит распять, убить, уничтожить Его, ибо большего Он не достоин. Ибо мы не виноваты, что появились на Земле, что заразились грехами, что стали инвалидами и телом и духом. Он не уберёг нас от этого и за это мы должны Его убить. Он должен искупить Свою вину перед нами, за наши грехи, страдания, скорби, слёзы. Умри, собака! Сдохни, козёл! Побывай в нашей шкуре и познай, каково нам по Твоей немилосердной милости! Но как нам убить Его, если Он Необъятен, Невидим, Неведом, Нереален?! Для того и нужно Боговоплощение, Богоявление или ИЗБРАННЫЙ, МЕССИЯ, кто имеет генеалогическую связь с Ним. Избранный отдаёт себя на суд праведного гнева букашьего и будучи в самом тесном родстве с Создателем несёт заслуженное наказание, страдает за наши грехи, за нашу боль сам терпит боль. Больше мессия не для чего не нужен, как только заменить Творца на кресте, иной миссии нет. Так должно быть, если к Богу мы идём через горе, ибо Он Сам этого ждёт от нас, ибо Он не настолько глуп, чтобы не понимать Своей вины и ответственности за содеянное.

Но если идём через Радость…

Когда всё вокруг нас цветёт и пахнет, благорастворяются воздухи, животные служат нам и дети слушаются и не болеют; солнышко не загорожено тучами, моря и реки не забросаны радиоактивными отходами и использованными презервативами; в сердце нет обид и посторонних похотей, во снах только бабочки, цветочки, птички и насекомые дружно поют славословия тогда мы должны благословлять Его, петь Ему хвалебные песни и ликуя кричать – ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ!!! Т.е. мы прощаем Бога за Его жестокий замысел и попустительство; прощаем, потому что Он вылечил нас, сделал целостными и мудрыми (целомудренными); мы прощаем Его, приняв Его жертву и посему даём Ему своё разрешение на воскресение. ВОИСТИНУ ВОСКРЕСЕ!!!

Ничего другого здесь и быть не должно, все иные мотивации – всего лишь показатель нашей болезни и свидетельство богооставленности, т.е нашей к Нему непричастности. Причастность же только в том – чтобы убить и простить Его, наказав.

И самое главное во всей этой драме – убивая, букашка через эдакие буги–вуги сама становится на место бога, ибо для того и Бог стал букашкой, что бы Его раздавив, букашки стали богами, как сказал великий Платон и Плотин за ним повторил, а за ним и все остальные букашки–таракашки.

И родиться мессии должно было от обыкновенных букашек, обычным–обыденным способом зачатым. Хотя, обыденное для проститутки – у любящих становится праздничным и священным. Так по плоти. Но по Духу Букашка должна была претерпеть второе рождение, непосредственно от Творца Всего. Генеалогически Мессия связан с Творцом именно Духом, а не телом. И Дух предшествовал семени, т.е. Мессия был избран не только до рождения, но и до зачатия. И отец–букашка, узнав об этом (приснилось ему, что сын изберёт иную профессию), очень был расстроен, ибо желал, чтобы и по–духу сынок его был наследником его ремесла – ползать по травушке и грызть веточки. Но тут оказывается, что династия в одном из ответвлений должна закончится тем, что сыночка раздавят¹⁰. И хотел он тайно отпустить жену свою на вольные, так сказать, хлеба, но снова сон ему был в руку, разложивший всё по–понятиям и полочкам: было ему прямым текстом сказано, без возможности превратных толкований, без аллегорий, что значит «придти к Богу». Приумноженный, именно так звали отца–букашку, просек, в чём не прав и приступил к исполнению своей роли – зачинать в Отвергающей Госпоже, именно так звали мать–букашку, мессию–букашку, которого надлежало назвать Устрояющим, и от притязаний на профессиональное воспитание которого пришлось отказаться. Но это не значило, что Устрояющий вовсе не получал никакого образования. Он и учился и женился, плодился и трудился как все нормальные люди до поры до времени. Был опорой семье и обществу полезен, но в отличие от нас многих, противостоял его иммунитет микробам и соблазнам мира сего сильнее, чем у прочих. Хотя в другой версии описания событий сказано, что мессия не обязан был быть зачат плотью от двух родителей, достаточно матери, чтобы выносить эмбрион; и не обязательно было самому жениться и размножаться, ибо пришёл только для того, чтобы быть убиту. Связь, мол, с Всевышним и при таком раскладе самая непосредственная. Но вестуны этой версии перепутали первое и второе рождение: это для второго, т.е. воспитания в Духе и Истине, не обязательно наличие мужчины, впрочем, без женщины там тоже можно обойтись. Поэтому и женщины там нет, разве что девица, в смысле – кто угодно на всякий случай для поддержки.

Второе рождение, собственно и происходит, когда Бог для тебя перестаёт быть как идолом, так и иконой. Или: Король умер, да здравствует Король! Мессия – это тот, кто убил Бога без боговоплощения, в духе, после чего воскресил Его, став Его сыном, продолжением, планетарной трансляцией.

11.05.2008

11. Свечи и Лампочки

Вот мир, в котором всегда светит солнце, всегда день. И всегда пляжный сезон. Однако никто не пользуется этим, никого не увидишь на берегу реки загорающим и купающимся. Мир полон плодов, но никто их не ест, а голодают. Что случилось, спросите вы. А вот что:

Не всегда было так. Дарами солнца и плодами мира пользовались все в меру своих надобностей и способностей. Но вот несколько тысяч лет назад родился в этом мире некий гражданин, который решил, что это не правильно и придумал как это исправить. И при этом разбогатеть. Сначала он изобрёл свечи и лампочки (электричество было открыто позднее) и, чтобы продать их он стал внушать всем, что солнце не настоящее, плоды мира ядовиты и вообще весь мир погружён во тьму, а кажущийся свет ничто иное как самообман, массовый психоз, прелесть бесовская ну и т.д. Сперва ему никто не поверил, крутили пальцем у виска, прогоняли и даже пытались пару раз привлечь к ответственности, но он умело выкрутился и прошёл среди них, вышел сухим и не запятнанным. Постепенно к нему примкнули некоторые маргиналы с плохим зрением, а–то и вовсе слепые. Кто–то даже искренне поверил в его учение и стал проповедовать его философию:

– Отвернитесь – говорили они – от ложного света к истинному, купите наши свечки и лампочки.

– Зачем, – спрашивали их – что с ними делать, особенно с лампочками?

– Нужно бежать в подвалы от ракообразующего светила и там возжигать провозвестников нематериального света, наши чудо–свечечки, молиться при этом живом огоньке и ждать Настоящее Солнце.

Многих из адептов такого солнцехулия побили, иных убили, но в основном обстебали, т.е. подняли насмех. Главарь же данного мировоззрения инсценировал собственную внезапную скоропостижную кончину, внушив своим последователям, что уходит к «истинному свету», вышел за кулисы устроенного им театра, предварительно справив некоторые банковские операции по отчислению процента с продаж свечек и лампочек по патенту передающемуся до сих пор по основной родовой его линии.

Смеялись над дистрибьюторами СИЛ (Свечек И Лампочек) многие века, однако, век за веком так же всё более распродавался товар и потомство героя, разросшись до многомиллионной страны, было обеспеченно всем, о чём только можно мечтать в мире сём – полукрытый бассейн у трёх этажной дачи у моря, жена красавица, послушные дети и скутер, помимо десятка новейших авто от легковых до трактора. Особенно спрос поднялся когда лампочке нашли применение, открыв связь её с электричеством. После этого выдумщика нарекли Величайшим из Пророков человечества от Науки, Электрофикации и Связи и денюжки потекли уже не рекой, а водопадами.

29.11.2010

12. Лучины

Герои–предприниматели героями, а солнце, глядя на такое к нему отношение, двинулось с насиженного места и пришло в мир, где до него была вечная ночь. Люди этого мира встретили солнце не однозначно. Здесь пользовались лучинами и основная масса так уже привыкла к лучинам, что к солнцу отнеслись не просто скептически, но враждебно. Некоторые стали швырять камни и палки в сторону солнца, надеясь прогнать морок. Однако по некоторым учениям–пророчествам было известно о некой небесной огненной сфере, несущей свет и тепло подобный лучинному, но во многие разы величественней. Хотя эти взгляды разделяло очень мало народа, в основном это трактовали как поэтический образ, аллегорию и утопическую мечту лентяев, которым не хотелось нарезать лучины. Вот это самое малое стадо и встретило солнышко как это предписывало пророчество – раздевшись до нага это сообщество стало водить хороводы у темноводных рек, где обитали темноводные рыбы и прочая темноводная живность. В скором времени солнцелюбы из бледных стали приобретать разные оттенки загара, стали смуглыми, жёлтыми, чёрными. Над всеми весь бледнолицый народ стал потешаться и особенно чёрных стали угнетать противники солнца:

– Вы превратились в уголь, – кричали они. – Ваше солнце вас совсем уничтожит, сожжёт. Вы предали нашего традиционную покровительницу – ЛУЧИНЬЮ, вас скоро не станет.

И их стали гнать и закидывать пылью, чтобы как–то обелить. Солнцу всё это тоже не понравилось и оно решило вернуться в предыдущий мир, над которым его повесил светить Ваятель. И так оно стало ходить туда–сюда периодически. Вскоре солнце осознало, что это не оно ходит, а мир сдвинулся с места и закружился вокруг своей оси и вокруг солнца одновременно. Солнцу оставалось только наблюдать за жизнью людей из разных миров и культурных предпочтений. Оба мира ночи и дня перестали быть сугубо ночным и дневным, т.к. ночь и день стали бывать в обоих мирах. Так же вскоре оба мира стали общаться и обмениваться культурными и материальными ценностями, прежде всего свечами, лампочками и лучинками. Кто–то так и продолжал жить в подвалах при свечах и лучинах, кто–то пользоваться электрическим светом даже днём, но некоторые эклектики придумали философию дня и ночи: днём они любили солнце, ночью электричество, а когда электростанции ломались по ночам, то любили свечи и лучины. Таковые были элитой, т.к. позволить себе такое могли только богатые на широту взглядов индивиды, хваля Ваятеля за солнце, людей за изобретение лучины и героя–предпринимателя за создание свечей–и–лампочек. Основная масса жгла электричество и свечи одновременно и днём и ночью мало кому воздавая за них благодарность.

30.11.2010

13. Игра

…тени от нас везде.

мания, когда думаешь, что тень это я.

но когда думаешь,

что не–я, это тоже мания…

намоленность икон, набожность –

одна из туристических фишек;

поклонение в Духе и Истине где–ни–попадя

туристам сложнее втюхать

Одному мальчику на Новый Год от Рождества Воеводы подарили компьютерную игрушку с прикладным чипом, вживляемым в сердце. Как только отгремел праздничный салют и ёлки сбросили с себя всю бижутерию и аксессуары мальчик припустился играть.

Игра называлась как–то не оригинально, по крайней мере, для тех, кто в неё уже играет годами – «ЖИЗНЬ». Кто в неё начинал играть, тот уже не мог перестать, само название говорило о том, что её не возможно отключить, выйти, разве что перезагрузить, передохнуть, но не уйти насовсем, пока Воевода не выдернет шнур из розетки, а Он этого не сделает никогда. Но идея, что Он может это сделать придаёт игре остроту ожидания КОНЦА. Что, впрочем, не безосновательно, т.к. индивидуально, если заслужишь ВЫХОД и захочешь ВЫЙТИ, то в ИГРЕ предусмотрены такие редкие исключения, но, как правило, эти исключительные игроки не уходят, т.к. к тому времени научаются любить ИГРУ и становятся близкими друзьями Воеводы. Абсолютная Любовь удерживает их.

Путь Игры проводит через всё Бытие, через все его ФОРМЫ и СОДЕРЖАНИЯ, а мир форм и содержаний не имеет границ, поэтому Игра Без–Конечна. То, что именуется Грехом и Добродетелью, Благом и Злом являются ингредиентами развивающегося организма игрока со своими бонусами и минусами. БЛАГО, как соблюдение меры и веса и ЗЛО, как дезориентация во времени и пространстве пополняют ОПЫТ, увеличивают или отнимают ЗДОРОВЬЕ, ФИНАНСЫ, ТАЛАНТЫ, РЕЙТИНГ/РЕПУТАЦИЮ, КАРЬЕРУ, РАДОСТЬ, ГРУСТЬ, УМ, ЧУВСТВА, СОВЕСТЬ, ЛЮБОВЬ, ОБОЖЕНИЕ, БЕСНОВАНИЕ и пр. Есть вещи, которые, если потерял, то уже не вернёшь. И наоборот – если обрёл, то уже не потеряешь.

СМЕРТЬ в узком смысле подводит итоги уровней игры, в широком – её НЕТ.

Мальчик, как и миллиарды мальчиков и девочек до него сначала играл почти один, после вышел онлайн, где кроме любимых родителей он так же нашёл любимую девушку, верных френдов, но так же и т.н. врагов, без которых, многое осталось бы неизведанным.

Эта сказка не имеет конца, поэтому мы её не будем рассказывать.

12.01.2011

14. Соловьиная песнь

На ветке липы пел соловей. Пел, не жалея сил.

– Для кого ты поёшь? – Спросила пролетавшая мимо ворона и севшая на соседнюю ветку, с намерением свить здесь гнездо. – На мой вкус как–то не очень, брат.

Соловей продолжал петь, не ответил.

– Гордый, – каркнула ворона.

– Невесту, небось, зазывает – пискнул зелёный комар. – Они все в это время поют для этого, когда гнездо сделают.

– Я знаю этого соловья, он не такой как все, он гнёзд не вьёт – вмешался дятел, решивший подкрепиться жучками в коре. Тук–тук.

– Тогда нафига, спрашивается, так глотку драть?! – раскартавилась ворона и начала вить себе гнёздышко со сладкой надеждой на будущее потомство.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Исх.20:2.

Вернуться

2

Откр.1:8, Откр.22:13.

Вернуться

3

Вечно эти сиденья всё перевирают, не Арваам, а Авраам (прим. автора).

Вернуться

4

Полностью текст можно прочесть и послушать на Официальном сайта Сергея Калугина и группы «Оргия Праведников»

Вернуться

5

Ср. 1Иоан. 4, ст.18: «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершен в любви».

Вернуться

6

Тоже что «отблеск» только «отблик».

Вернуться

7

Ср. Псалом 118, ст.127: «возлюбих заповеди Твоя паче злата и топазия», Псалом 118, ст.103: «Коль сладка гортани моему словеса Твоя, паче меда устом моим», Псалом 118, ст.72: «Благ мне закон уст Твоих, паче тысящ злата и сребра», Псалом 18, ст.10–11: «…судбы Господни… вожделенны паче злата и камене честна многа и слаждшия паче меда и сота».

Вернуться

8

Пс.90:13.

Вернуться

9

Лук.10:19.

Вернуться

10

Тут мы можем наблюдать как проясняется династия: по слову Мессии «Отец Мой до селе творит и Я творю» посему можно понять кто в действительности отец того или иного, по плоти или по духу. Если кто делает дела диавола то и отец у него диавол; если дела плотника то плотник; если добродетели то Бог и т.д.

Вернуться