Татьяна Рядчикова
Ольга

Ольга

Зазвонил мобильный телефон. Посмотрела, номер незнакомый, но решила взять трубку. Жизнерадостный голос девушки предлагал быстро научиться пению. До конца не дослушала, сбросила звонок. На что мне пение? Поздновато начинать, когда тебе седьмой десяток.

Этот звонок, однако, напомнил мне о моей подруге детских лет, Ольге. Как-то, будучи уже лет сорока или около того, она заявила, что хочет пойти учиться пению. У меня глаза на лоб полезли:

– Зачем тебе это?

– Просто так, – сказала неуверенно Ольга, и пению учиться не стала.

Получается, я у неё отбила охоту, в корне подавила росток желания петь. Зря она меня послушалась, зря. И теперь я казнюсь и виню себя в том, что поддержи я её в этом намерении, глядишь, вся её жизнь потекла бы по другому руслу. Вот так и бывает: одно слово всю жизнь сломает. Я сама в это время училась живописи, но так это ж совсем другое дело, тем более, я всегда стремилась научиться изображать мир красками на холсте. А петь, когда тебе на ухо медведь наступил? Никогда не замечала у Ольги такой мечты. Ну, может, слух какой-никакой у неё был, потому что она, будучи лет десяти, хвасталась, что её где-то проверяли на наличие слуха и слух у неё есть, ритмический. То есть она гордилась своим чувством ритма. Ей вообще-то вот это чувство превосходства хоть в чём-то надо мной, видимо, грело душу. Меня на чувство ритма никто не проверял.

И петь я особо не любила. Ну, только если одна в квартире, то могла спеть: «Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца и землю с высот огляди…». Какие в школе песни учили на уроке пения, те я и горланила. Мне казалось, что пою я здорово, голос звенел. Однажды устроила сольный концерт у бабушки в доме, думая, что никого нет. Оказалось, что мой двоюродный брат сидел в своей комнате и всё слышал. Было стыдно. Мне, конечно. Он-то ничего не сказал насчёт того, как я ему по ушам ездила. А, может, ему понравилось, я не спрашивала, я готова была сквозь землю провалиться. И когда я была в пионерском лагере, я искала кружок, куда бы я хотела ходить. Заглянула в двери, а там хор стоит, девочки, мальчики, петь собираются и дядька ими руководит. Мне так ласково говорит:

– Девочка, заходи! Петь будем.

Я быстро захлопнула дверь и бежала как чёрт от ладана. Так что с пением у меня не заладилось. Голоса нет, потому и желания не было.

– Мне кажется, – говорила я Ольге впоследствии, – что для пения нужно особое состояние души, душа должна быть распахнута. Ты что на сцену собралась выходить?

– Нет, – отвечала Ольга, – для себя. – Она ухмыльнулась своей особой улыбкой: узкие губы сдвинула в одну сторону, а глаза потупила. И ещё как-то насмешливо и в то же время презрительно хмыкнула, повернув голову в бок и задрав вверх, отчего курносый нос стал ещё более курносым. – Там помогают найти свой голос.

– А оно тебе надо? – продолжала удивляться я.

Она неопределённо пожала узкими плечами.

На том разговор и закончился.

А, вспомнила, было дело, ходили мы с Ольгой по улицам и орали во всю Ивановскую любимую тогда всеми песню Анатолия Королёва «Одиннадцатый маршрут»:

А ты не знаешь, а ты не слышишь мою печаль, мою печаль,

А я такой, что за тобою могу пойти в любую даль…

Тогда только-только стали появляться чёрно-белые телевизоры, и мы могли видеть Анатолия Королёва на экране. Ах, какой красавчик был.

А ещё у Ольги был проигрыватель, на котором мы слушали огромные чёрные пластинки. Проигрыватель ставился на полу, под стол, а посреди комнаты мы устраивали танцы.

У меня дома тоже был проигрыватель: большая тумбочка, в которую встроен проигрыватель. У себя дома я слушала другую музыку, классическую. Ещё в этой тумбочке был радиоприёмник, и я крутила-вертела ручку, плавая по радиоволнам и выискивая музыку. Найдя, слушала, прислушивалась, стараясь поймать в своей душе отклик на музыку. Часто слёзы подступали к глазам, и я плакала о своей горькой судьбе, оплакивая свою загубленную молодую жизнь, потому что мне не повезло с родителями конкретно. Мать была глупа и необразованна, ругалась и дралась. Отец был неразговорчивый терпила с вечно унылым лицом несчастного человека, на котором яснее ясного было написано, как он несчастлив.

У Ольги родители тоже были люди невзрачные, занимали примитивное положение, как в обществе, так и вообще по жизни. Их самое большое достижение было то, что они работали на КВЖД – Китайско-Восточной железной дороге, которая раньше принадлежала Российской империи и обслуживалась её подданными. Начало строительства было положено от города Харбин, который был основан русскими поселенцами в 1898 году как станция КВЖД. Затем КВЖД перешла в ведение советских служащих, а в 1952 году было подписано соглашение о безвозмездной передаче КВЖД Китаю. В Харбине родители Оли Андрей и Тамара познакомились, там же родилась в 1953 году их единственная дочь. Но в 1953 году КВЖД была окончательно передана Китаю, и семья Мартынюк покинула Харбин, но Ольга впоследствии гордилась тем, что она родилась в Китае.

С Ольгой мы познакомились в школе, в третьем классе. Когда я пришла первый раз в гости к Ольге, я увидела этажерку с книгами, большими и толстыми в коленкоровом переплётё. Это была Большая Советская Энциклопедия, но не полная, конечно, несколько томов. В шестидесятые годы двадцатого века это была самая универсальная энциклопедия в мире с иллюстрациями, картами, диаграммами. Над созданием справочников работали крупнейшие советские ученые и политики. Поэтому на момент издания энциклопедии информация была полной и достоверной. Купить такую энциклопедию в пятьдесят один том было нереально в Советском Союзе, она стоила очень дорого, их распределяли по библиотекам.

Но, видимо, на КВЖД выписывать и получать тома энциклопедии было проще, потому томов восемь-десять у Ольгиного отца Андрея на этажерке в комнате стояло. За это я Ольгиного отца очень уважала и смотрела на него с большим пиететом. Но наличие энциклопедии Ольгиному отцу, маленькому, худому, невзрачному, плюгавому мужичонке с залысинами, не гарантировало ума. Он больше всего любил смотреть по телевизору футбольные матчи местной команды «Луч» с заезжими командами. Он садился перед телевизором «КВН-49-4» с мизерным экраном, ставил перед собой стакан, пол-литровую бутылку водки, лук, чёрный хлеб. Любил и пиво с сушёной корюшкой.

Когда никого из Ольгиных родителей не было дома, мы снимали с полки этажерки большой тяжёлый энциклопедический том на букву А и шли в другую комнату. Там была женская половина, и стояли две металлические односпальные кровати, с никелированными блестящими шариками на спинках и с несколькими ярусами подушек и подушечек мал мала меньше. Всё было идеально заправлено и уложено. Садиться на кровати было категорически нельзя. Олю мама приучала к аккуратности. Кроме кроватей у окна стоял комод с выдвижными ящиками, в которых было идеально сложено постельное бельё, полотенца и предметы нижнего белья. Бархатные платья, привезённые матерью их Харбина, всегда висели в кладовке, встроенной в комнате, очень удобное помещение, используемое как гардеробная. Платья из синего и коричневого панбархата висели там на плечиках. По подолу платья были расшиты бисером, который мы с Олей в случае надобности безжалостно срезали, надеясь, что мать не заметит. Видимо, она и не замечала, потому что в театры она не ходила, а больше такие платья одеть было некуда.

На комоде, на кружевной белой салфетке, стояли семь белых фарфоровых слоников на счастье. Рядом со слониками лежали золотые кольца, которые мы разглядывали и любовались камешками.

Притащив тяжёлый том энциклопедии, мы находили изображения Аполлона и срисовывали цветными карандашами на листе бумаги. Статуи Аполлона были обнажённые, и мы с интересом, прыская от смеха, зарисовывали всё, что видели.

Я очень любила книги, у нас с Ольгой был совместный культ книг, мы ходили в библиотеку помогать библиотекарям раскладывать книги на полках. Дома мне отец сделал стеллаж, на который я ставила книги, как в библиотеке. Я завела на свои книги картотеку, а отец сделал мне экслибрис для штамповки книг. Книжки были в основном в мягкой обложке, я любила читать про авиацию, космос и фантастические рассказы о будущем.

– Мечтать, надо мечтать детям орлиного племени… – неслось из каждого радиоприёмника.

Ну, я и мечтала. Ольга не была мечтательницей. Она была человеком деятельным и, как оказалось, очень даже практичным и предприимчивым. После восьмого класса она не пошла учиться в девятый класс, а пошла работать. Школу заканчивала потом в вечерней школе рабочей молодёжи. Мама её работала на трёх работах, чтобы заработать денег побольше. Работа, честно говоря, была несложная. Она продолжала работать на железной дороге, где хорошо платили. Кем она там числилась, не знаю, но однажды на ЖД произошёл сход товарного вагона с рельсов и рассыпался груз, видимо, это была бытовая химия, потому что мне тогда Ольга подарила флакон шампуня. Второй работой матери Оли была проверка постов охраны опять-таки на ЖД. Иногда она никуда не ездила, а просто обзванивала посты. Привлекала она к этой работе и Олю, которая составляла списки бригад сторожей и какую-то отчётность. Затем, по-моему, она где-то мыла подъезды. Когда она это успевала, бог знает. Но смыслом её жизни было зарабатывание денег, которых, собственно, она никуда не тратила, да и потратить было негде и не на что. Но всегда интересовалась привозными вещами, когда кто-то привозил из-за границы модные вещи. Эта черта перешла Оле по наследству от мамы, хотя влияние школы, стремление развивать «души прекрасные порывы» тоже присутствовало в характере Оли, на почве чего мы, собственно, и сдружились.

Я была дикая девочка, необщительная, предпочитала быть в стороне от одноклассников и вообще людей. Наверное, это была мизантропия. Хотя общей ненависти к человечеству я не испытывала, а вот неприязнь или недоверие к человеческому роду, человеческому поведению или человеческой природе присутствовал. А как ему было не присутствовать, если я людей боялась и не знала, чего от них можно для себя ожидать. Такое отношение к людям возникло под влиянием матери. Она вечно мною, да и отцом с братом, была недовольна, всегда мы у неё были во всём виноваты. Я была одинока и неприкаянна. Потому, когда ко мне, одиноко стоящей у окрашенной в зелёный цвет коридорной школьной стены на перемене подошла девочка и спросила:

– А ты так умеешь? – она показала сплетённую из нитки красивую сеточку, растянутую у неё между ладонями.

Я с любопытством посмотрела на сеточку и покачала головой.

– Хочешь, научу? – спросила Оля.

– Научи, – нерешительно ответила я. И Оля ловко распустила сеточку из ниток и снова быстро собрала и показала мне.– На, попробуй.

Я попробовала. Не сразу, но получилось.

– Как тебя зовут? – я ответила, и так мы познакомились.

Это было первого сентября, мы только что пришли в новую школу, получив квартиры в новостройках-пятиэтажках нового жилого района.

Оля была курносая блондинка с двумя косичками и всегда смеющимися небольшими с прищуром голубыми глазами. Похожа она была на отца, но лукавые глаза были мамины. Я тоже была папина дочка, но брюнетка с карими глазами и тоже двумя косичками с атласными чёрными бантиками. Глаза у меня тоже были небольшие, но мне хотелось иметь большие красивые карие глаза. Я стала их раскрывать, как можно шире, на что Оля мне сказала:

– Ты что глаза таращищь?

Я потом посмотрела на себя в зеркало и увидела, что я выгляжу дура дурой с вытаращенными глазами. Хотя мы с Олей были симпатичными девочками. Оля была первой красавицей, ну а я за ней. Всегда так получалось, что я шла в кильватере у Оли и была на вторых ролях. Да я с моим нелюдимым характером и не претендовала на первое место.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.