Олег Кожин
Попрощайся!

© Кожин О., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Иллюстрацию на обложке нарисовала

Дарья Стерх(Караверна @karaverna)

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Игра в куклы

Ярик

Дорогу на дачу папа Гордеевых называл хребтом дракона. Всякий раз, когда их семейный фургончик подпрыгивал на очередном камне, папа поправлял очки и весело восклицал: «О! Новый позвонок вылез!» Но Ярик знал определенно – этот «позвонок» был здесь всегда. По крайней мере, с тех самых пор, как Ярик стал достаточно взрослым, чтобы заиметь собственные воспоминания. Он помнил каждый поворот, каждую развилку, каждую кочку, выдавленную неласковой карельской землей, и яму, прорезанную в здешней грунтовке колесами дачников. Фотографическая память, позволяющая запоминать учебники постранично, составляла в голове Ярика личный дорожный атлас. Только для папы это все равно оставалось чем-то вроде игры. «Оп-па! И еще один позвонок! Дракон-то сегодня ворочался!»

Раз в год-два после долгих споров на повышенных тонах дачный кооператив скидывался деньгами, и грунтовку утюжил трактор, срезал колеи, засыпал лужи загодя привезенным песком или отсевом. Вот только с камнями – здоровенными валунами, которые не просто торчали из дороги, а сами были дорогой, – ничего не могли поделать ни стальной ковш, ни спрятанные под капотом без малого три сотни лошадей. Иногда Ярику казалось, что камни были здесь всегда. Как огромное озеро, темные воды которого цветом напоминали кока-колу. Как раскидистый дремучий лес, неизменно вызывающий в памяти подзабытое слово заповедный.

Как и то, что таилось там, в тени еловых лап, пряталось в густом кустарнике, неслышно скользило по дну, прорастающему кувшинками и камышом.

Ярик всегда чувствовал его среди листвяного шепота, молчания покрытых мхом камней и комариного звона. Присутствие таинственного, опасного осознавалось нечетко, на периферии сознания. Как осознавалось, к примеру, что в лесу водятся медведи, которых Ярик за свои без малого двенадцать лет не встретил ни одного. Единственное нехитрое правило – его Ярик заучил еще в детсадовском возрасте – позволяло надеяться, что не встретит и впредь. «Если ты не охотник, в лесу шуметь не только можно, но и нужно!» – говорил ему папа. «Зверь услышит и сам уйдет с дороги». И заслышав, как где-то неподалеку, заполошно молотя крыльями, взлетали вспугнутые кем-то птицы, Ярик принимался шуметь: шелестел палой листвой, хрустел валежником, на полную громкость включал музыку на мобильнике. Мог даже сам спеть. Вот только то, что хоронилось в узловатых корнях, каменных норах и буреломе, не боялось шума и само решало, когда показываться на глаза глупым двуногим, не осознающим, что они забрели в чужие владения.

Папа сосредоточенно крутил руль, не забывая отпускать дежурные шутки. На пассажирском кресле рядом с ним натянуто улыбалась мама. Изредка она оборачивалась, бросая через плечо рассеянный взгляд, но смотрела не на сына, вжимающегося в дверь, желая просочиться на улицу. На противоположном конце трехместного сиденья перехваченная ремнем безопасности расположилась тряпичная кукла: круглая плоская голова размером с половину туловища, рыжая пакля волос, деревянные пуговицы вместо глаз, прочерченная грубыми стежками улыбка и тонкие, макароноподобные конечности из веревки.

Вчера мама с папой принесли ее из леса вместе с полными корзинами грибов. «Прелесть какая! Леночка будет в восторге!» – ворковала мама, будто позабыв, что Леночке уже давно не четыре, а все четырнадцать.

Ярик стискивал зубы и кулаки, чтобы не закричать или, того хуже, не расплакаться. Фургончик подпрыгивал на «драконьих позвонках» так, что пассажиров подкидывало довольно ощутимо. Только кукла сидела недвижимо, тяжелая, точно громадный валун. И взгляд, которым она сверлила Ярика, был такой же – тяжелый. Каменный.

Гордеевы возвращались в Петрозаводск и везли это с собой.

* * *

Домой на пятый этаж Ярик не просто поднялся – взлетел! Схватил первые попавшиеся сумки и побежал, перепрыгивая через две ступеньки, только бы родители не заставили нести куклу. Уже на третьем этаже, пыхтя и отдуваясь, Ярик начал злиться на свой иррациональный страх – ну подумаешь, тоже мне: старая девчачья игрушка! – но стоило вспомнить деревянные пуговицы, пришитые к тряпичному лицу суровыми нитками, как даже белым днем по спине скатывалась тающая ледышка.

Родители неторопливо разгружали фургончик, и папа навьючивал на себя рюкзаки, пакеты и ведра, «чтобы два раза не ходить». Спуститься и помочь даже мысли не возникло. Ярик точно знал: будь там хоть холодильник, хоть здоровенный шкаф, хоть триста корзин с грибами – папа понесет все сам. Все, кроме куклы. Родители всучат ее Ярику и будут улыбаться бездушными резиновыми улыбками, невпопад бормоча, как обрадуется Леночка.

Кстати, о Леночке… Ярик локтем надавил на дверную ручку – так и есть: сестра, раззява, снова забыла закрыть замок! Поднимись первым кто-нибудь из родителей – не миновать Ленке серьезного разговора. Оттого что сестра избежит взбучки, Ярик даже испытал сожаление. Впрочем, облегчение, которое нахлынуло на него в родных стенах, оказалось куда сильнее. Может, родители забудут куклу в машине? В самом деле, не потащат же они ее домой! Но вспоминая взгляд, который мама всю дорогу не сводила с находки, понимал: потащат.

Наступая носком одной ноги на пятку другой, Ярик стянул кроссовки. Из пакетов шел густой грибной дух, аромат сырости и земли. Протяжно вздохнув, Ярик поудобнее устроил тонкие режущие ручки пакетов в ладонях. Коридор изгибался буквой «Г», поворачивая на кухню. Ярик шагнул за угол и…

…Нос к носу столкнулся с призраком. Бледное лицо вытянулось, в глубине запавших глаз молнией сверкнул ужас. Взметнулись скрюченные пальцы с черными ногтями. Ярик выронил пакеты, и они с призраком испуганно заорали друг на друга.

– Придурок! – крикнул «призрак», хватаясь за сердце и сползая по стенке на пол. – Разве можно так пугать?!

– Двери закрывать научись! – скрывая дрожь в голосе, рявкнул в ответ Ярик.

Только сейчас он расслышал летящие из кухни меланхоличные завывания Тило Вольффа. Ленка вновь гоняла по кругу свою любимую «Лакримозу». Старшая сестра продолжала распекать Ярика, но тот уже протопал в кухню и по-хозяйски захлопнул крышку ноутбука.

– Совсем оборзел?! – взвилась Ленка.

– Мама с папой сейчас будут, – буркнул Ярик. – Лучше порядок наведи.

Ленка охнула и заметалась подбитой птицей: в одном крыле телефон, вторым собирает с пола разбросанные вещи. Злорадно хмыкнув, Ярик пристроил пакеты на столе возле раковины. Из гостиной долетал топот и пулеметное «блин-блин-блин!». Ленка торопливо подчищала следы своего двухдневного одиночества. По какой-то причине родители вернулись часов на шесть раньше, чем должны были. Точнее, Ярик знал, по какой причине, но думать о ней не хотел. Механически наполнил водой чайник, зажег плиту, достал и нарезал колбасу. И только после этого, чувствуя себя дряхлым, разбитым стариком, устало опустился на стул. Пережитый в машине ужас подмял, навалился так, что коленки подогнулись.

На самом деле Ярику до чертиков хотелось обнять сестру. Выпалить все, поведать страхи и тревоги и чтобы Ленка, вредная Ленка, обняла его в ответ. Как раньше, когда трехлетний Ярик пугался зимнего ветра, воющего в вентиляции. Или в пять лет, когда боялся оставаться дома один. И даже в семь, когда робел дать сдачи драчуну-однокласснику. Не мама, не папа – именно Ленка находила нужные слова, излечивающие детские страхи.

«Из трубы? Воет? Вот класс! Пошли тоже повоем!»

И они шли на кухню и дуэтом выли в решетку вентиляции. А мама, смеясь, спрашивала, что за концерт они устроили, и Ленка отвечала, что Ярик теперь маленький волчок! И Ярик радостно повторял: «Маенький вайтек! Маенький вайтек! Ау-у-у-у-у-у-у-у!»

«Страшно?! Серьезно, дома одному страшно?! Эх, вот бы мне одной дома побыть! Вечно то с родителями, то с тобой!»

И Ленка дружески подталкивала брата ладонью в плечо и тащила его на «экскурсию по дому», каждый раз открывая в их четырехкомнатной квартире новые «достопримечательности». Знал ли Ярик до нее, что в шкафу можно спать? Знал, наверное, но именно Ленка научила его стягивать с полки старое одеяло и делать из него уютное гнездо. Это она научила его играть в «пол – это лава», по секрету поведала страшную тайну, как достать до верхнего ящика, где хранится стратегический запас конфет, и научила избавляться от улик-фантиков. Тайну эту Ярик самым позорным образом слил уже через неделю, и конфетный банк перебрался в другое место, но так было даже интереснее. Оставаясь дома один, Ярик сам искал сладкие сокровища, не забывая про то, что пол, конечно же, лава.

«Кто-о-о-о?! Вот этот шкет?! Ну и что, что он выше тебя? Мы Гордеевы, Ярик! А значит, гордые. И никому не позволим себя обижать!»

И Ярик шел, сжимая кулаки и хмуря брови, глядя на высокого задиру снизу вверх. А потом с опухшей скулой сидел в кабинете директора, словно сквозь вату слушая ее глубокий грудной голос: «Любой конфликт можно решить словами, Ярослав! Словами, а не кулаками!» И потирал саднящие костяшки, украдкой поглядывая на противника, который, закинув голову, прижимал к расквашенному носу ватные тампоны. И бурчал так, чтобы слышали только папа и мама, прячущие улыбки за нарочито серьезными лицами: «В следующий раз я ему еще не так наподдам!».

А теперь на двери Ленкиной комнаты висит распечатанный треугольник со значком радиоактивной опасности и надписью на английском: DON’T ENTER! PRIVATE PROPERTY. Английский Ярик начал учить только во втором классе, но ему казалось, что суть этой надписи он стал понимать гораздо раньше. «НЕ ВХОДИТЬ! ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ». Звучит так, будто в комнате тебя поджидает свора доберманов и с десяток охранников в темных очках. Только на деле все еще хуже. Для Ярика эта надпись уже давно означала «СО СВОИМИ ПРОБЛЕМАМИ РАЗБИРАЙСЯ САМ. И НЕ ТРОГАЙ МОИ ВЕЩИ!».

Хлопнула дверь. В прихожей затопотали, зашумели родители. В кухню, пыхтя, ввалился папа, нагруженный так, что и у Халка бы ноги подкосились. Краснолицый, взмокший, в запотевших очках, он принялся сбрасывать с себя рюкзаки, корзины и сумки, а вошедшая следом мама начала ловко раскидывать вещи по шкафам. Вроде все как обычно, да только Ярик видел: не все.

Механические движения родителей навевали мысли о муравьях или пчелах. Они не разговаривали, не переругивались шутливо. Папа не пытался на ходу состряпать себе бутерброд, а мама не проверяла кастрюли, интересуясь, чем питалась дочь в их отсутствие. И кукла. Чертова кукла с по-кукольному бесстрастным лицом уже сидела на стуле, невинно откинувшись на спинку. Дома, среди знакомых стен и родных запахов, исходящая от нее жуть слегка ослабла, будто скользкие черные щупальца втянулись, затаившись и изучая новый ареал.

«Ты меня не обманешь, – подумал Ярик, наблюдая за куклой краем глаза. – Я за тобой слежу!»

Стирая остатки готического макияжа, в кухню, ставшую вдруг маленькой и тесной, втиснулась Лена. Поздоровалась. Обреченно закатив глаза, стоически пережила рассеянный мамин поцелуй и папины объятия. Несмотря на духоту, Ярик покрылся холодным потом. Вот сейчас. Сейчас все случится. Родители сунут Ленке неожиданный презент, и сестра закричит, заверещит так, что полопаются лампочки. Она же девочка, она даже пауков боится до обморока. А эта кукла… она омерзительнее, чем сто тысяч пауков. Кошмарнее, чем самая скользкая ядовитая гадина. И родители наконец-то осознают, что они притащили домой из леса, и избавятся от этой дряни.

В унисон его мыслям мама вскинулась, выскользнула из транса:

– Леночка! Смотри, какое чудо мы нашли!

Кукла перекочевала в мамины руки, чуть темные от грибов и земли. Руки-веревки взметнулись и опали. Ноги-веревки с нелепыми лапотками дернулись и замерли. Широкое лицо, выпучив пуговицы глаз, уставилось на Лену. Вот сейчас… сейчас… Ярик даже зажмурился на мгновение.

– Ага, – Лена флегматично пожала плечами, – прикольно.

И все?! Ярик недоверчиво приоткрыл один глаз. И это вся реакция?! Где крики?! Где вопли?! Где обмороки?! Он внимательно посмотрел на куклу. Нет, молчаливая угроза никуда не делась. Просачивалась сквозь стежки фальшивой улыбки. Так почему же Ленка…

– А я сразу сказал, что она тебе понравится! – папа многозначительно поднял палец вверх.

– Держи, – мама протянула находку дочери.

– Ма-а-а-а-а-а-а-а-ам… – Ленка тянула это «мам» так долго и так сильно закатила глаза, что даже самым недогадливым людям должно было стать понятно, насколько нелепо такое предложение.

Но мама не поняла:

– Посадишь к своим Барби. Они наверняка подружатся!

– Ма, мне четырнадцать, – медленно, как если бы это она была взрослой, объясняющей несмышленому ребенку очевидные вещи, сказала Лена. – Я всех своих Барби два года назад раздала. Куклы – это для малышей.

– Бери-бери, – присоединился папа. – Отличная вещь. Раритет! Это же… как его… винтаж, о!

– Ага, щас! – Лена поморщилась. – Мне теперь всю фигню, что вы на помойке найдете, в свою комнату тащить?!

В любое другое время такая дерзость тянула минимум на замечание. Но сейчас мама с папой, похоже, растерялись. Переглядываясь между собой и взглянув на куклу, они напоминали заговорщиков, чей замысел пошел не по плану.

– И вообще она какая-то криповатая. – Лена ткнула куклу пальцем в мягкий живот. – У меня от нее мурашки.

Ярик оживился было, но по лицу сестры быстро понял, что ее слова всего лишь отговорка. У Лены, с ее увлечением готикой, на каждом втором постере или скелет, или вампир. Что ей какая-то кукла! И все же, все же – как она может не чувствовать черную злобу, которой пышет тряпичное лицо?!

Мама всплеснула руками:

– Ой, все, меня это утомило! Кукла ваша, разбирайтесь сами, кому она достанется.

– Чур не мне! – выкрикнув, Лена аж подпрыгнула на месте.

– Чур не… блин… – от досады Ярик прикусил губу.

Окинув оцепеневшего брата взглядом победительницы, Лена показала ему язык и, помахивая рукой, удалилась в свою комнату. Оказавшись под перекрестьем родительских глаз, Ярик неслышно чертыхнулся. Словно неразорвавшуюся мину, он двумя руками взял куклу, удивляясь ее невесомости. Родители, обнявшись, с приклеенными улыбками смотрели ему в спину, пока Ярик, точно приговоренный к смертной казни, тащился по коридору. Он уже решил: как только мама с папой уйдут на работу, кукла отправится в контейнер на помойку.

Осталось только дождаться завтрашнего утра.

* * *

Спалось тревожно. Ночью кукла, брошенная на книжную полку, приподнималась, садилась, свесив веревочные ноги, и буравила мокрого от пота Ярика глазами-пуговицами. Ярик не рассчитал, оставив ее ровно в том месте, откуда до его второго яруса можно провести четкую прямую. Ворочаясь, он подставлял изучающему взгляду куклы то соломенный затылок, то влажное, распаренное лицо. Глаза его беспокойно сновали под неплотно прикрытыми веками, и чудилось, что книжная темнота за спиной куклы проваливается, прорастает обросшими седым мхом потемневшими бревнами.

Придавленные ими, исчезали зачитанные до дыр «Три мушкетера» и сборник русских народных сказок, который Ярик в неожиданном приступе ностальгии так и не решился сдать в макулатуру. Жадная тьма слизывала наконец-то побежденного «Хоббита» и все семь книг «Гарри Поттера». Будто в торфяном болоте тонул не внявший предупреждению «Шерлок Холмс», а уэллсовский «Человек-невидимка» попросту исчез. Исчезли разбросанные по полке солдатики «Технолога» – раритетные, папина коллекция. Исчезли шариковые ручки без пасты, незаконченные, покрытые пылью рисунки, скрепки, вскрытая пачка жвачки и так до конца и не собранная модель «Лезвия бритвы», знаменитой фигурки Дина Джарина (канон!). Осталась только кукла да странное место за ее тряпичной спиной.

Отяжелевший от времени сруб обзаводился низким закопченным потолком, скрипучим полом с рассохшимися досками. Свет, мягкий, масляный, скользил по бревнам, оранжевел под потолком, причудливыми тенями опадал на пол, как если бы неуверенная рука водила источником света, что-то выискивая. Где-то там, далеко, угадывался угол с иконами и дрожащим под ними свечным огоньком. Подпирал стену массивный ларь, настолько основательный, что казалось, саму избу построили вокруг него. Вдоль бледного печного бока тянулась лавка из грубой толстой доски. С высоких полатей свисали звериные шкуры. И некто маленький, приземистый как гном поднимал лучину повыше, выискивая… что-то? кого-то? Быть может, Ярика?

Мальчик вновь беспокойно переворачивался на левый бок, подставляя острому взгляду взмокший затылок. А уже через минуту перекатывался на правый, морщась от ощущения на лице липкой паутины. Далеко за полночь Ярик, устав крутиться, наконец застыл на спине. И в ухо ему влился тягучий, протяжный, искаженный расстоянием или временем голос:

– Где-е-е-е ты-ы-ы-ы? Где-е-е-е?

Страшно почти не было. Ярик спал и, к собственному удивлению, понимал, что спит, а значит, все это нереально. Бояться нечего. Вот только…

Если бы кто-нибудь в этот момент заглянул к нему в комнату, то увидел бы на его изможденном лице пляшущие отблески лучины.

Кукла

Людям не дано помнить момент своего рождения. Их вырывают из теплой утробы матери в незнакомый мир, болезненно яркий, чертовски холодный. Люди приходят в него испуганными, кричащими и жалкими. Но кукла помнила все с того самого момента, как ее Создательница пришила ей первый глаз. На умело орудующих иголкой маленьких детских руках с не очень чистыми ногтями, местами обгрызенными чуть не до мяса, хватало грубых мозолей, свежих и заживших царапин и брошенной природой щедрой россыпи веснушек. Это были руки ее матери. Кукле они казались самыми прекрасными, самыми нежными и заботливыми в мире.

Пока еще кукла не могла говорить, слышать и двигаться. Она даже думать не умела, покуда Создательница не приладила ей волосы, не сметала два круглых лоскута в плоский блин заготовки и не набила его шерстью и соломой. До тех пор кукла жила чувствами, ощущениями. Она пила их, купалась в них, как новорожденный котенок под шершавым языком кошки-матери. Незамутненное детское волшебство пронизывало каждый ее волосок, каждый стежок. Впитывалось порами тканей.

И кукла оживала.

Ярик

Понедельник обижен незаслуженно. В самом деле, разве это справедливо – ненавидеть день только потому, что с него начинается неделя? Разве кто-нибудь ненавидит первое января? С него, между прочим, не какая-то там неделя – с него год начинается! Но нет же, все шишки достались несчастному понедельнику. А ведь если вдуматься, может ли быть день лучше, чем понедельник, в который тебе не нужно идти в школу!

Ярик особенно любил понедельники во время каникул. Пока папа, недовольно бурча и шлепая по полу босыми ногами, шел умываться, а мама, как-то не по-женски громогласно зевая, отправлялась варить кофе, можно было замотаться в одеяло как в кокон и спрятать нос в подушку. Хочешь – валяйся как ленивый тюлень, укутавшись в проникающие сквозь дрему доносящиеся с кухни родные теплые звуки дома. Звон ложки о керамическую стенку чашки, бубнеж телевизора, негромкие, все еще заспанные голоса родителей. Хочешь – досматривай утренний сон, в котором лето длится вечно и в школу не нужно совсем. А хочешь – набрасывай одеяло на плечи как разбойничий плащ и отправляйся на кухню грабить холодильник. А если повезет, то можно утащить папин бутерброд с сыром. Папа, конечно, поворчит, но сделает себе еще один. И запасной для Ярика. И чаю нальет, с лимоном. А мама взъерошит волосы и чмокнет в макушку. И тоже сделает бутерброд.

Именно так все и было в любое другое утро. Но этот каникулярный понедельник – последний перед началом учебного года – оказался безнадежно испорчен куклой. Поваляться в кровати не вышло. Всю ночь Ярик плохо спал и взмок как мышь. Влажная простыня липла к телу, в приоткрытое окно влетал сквозняк. Ярика знобило. Болела голова, веки терлись о глаза с шуршанием наждачной бумаги. К тому же сил нет хотелось в туалет.

Кряхтя как столетний дед, Ярик сполз с лестницы и нашарил тапочки. Зябко кутаясь во влажную простыню, прошаркал в туалет. И только выйдя под шум сливного бачка, вдруг понял, что в квартире непривычно тихо. Он заглянул на кухню. Стол пустой – ни масленки, ни пакета с молоком, ни вскрытой пачки паштета. Ярик осторожно коснулся ладонью пузатого бока чайника. Так и есть – даже не теплый! В приступе какого-то следовательского азарта он бросился в ванную. Родительские зубные щетки были сухими. И этот простой, но безумно странный факт мгновенно выдул из головы остатки сна. Можно предположить, что родители ушли на работу. Что тихо оделись и обулись в полном молчании. Даже что не стали завтракать. Мало ли, проспали – бывает. Но чтобы родители не почистили зубы и не умылись?! Да быть такого не может!

Задумчиво скомкав простыню, Ярик закинул ее в стиральную машину, машинально отметив, что грязные дачные вещи так и лежат там нестираными со вчерашнего дня. И это тоже совершено не в маминых правилах. Умываясь, Ярик так усердно чистил зубы, точно делал это за троих, принося извинения какому-то божеству утреннего моциона. Мойдодыру, например. Он плескал в лицо очень холодной водой, хотя давным-давно проснулся, до красноты растер щеки полотенцем, пока наконец не понял, что просто не хочет возвращаться в комнату.

Дверь открылась, и на пороге, зевая и вытирая мизинцами уголки глаз, появилась Ленка. Ярик поймал себя на мысли, что пусть на секунду, но дыхание его сбилось, а затылок похолодел. Чертова кукла украла у него радость утреннего пробуждения, подбросив взамен тревогу и страх.

– Штаны потерял, – вместо «доброго утра» буркнула Ленка.

В другое время Ярик бы непременно ответил чем-нибудь едким, даже обидным, но сейчас все его мысли занимала кукла. Жуткая дрянь, от которой необходимо избавиться. Освобождая место у раковины, он лишь рассеянно пробормотал:

– Ты один не умывался и грязнулею остался…

Как бы его ни жгло желание выбросить куклу немедленно, первым делом Ярик все же вернулся на кухню. Поставил чайник. Разбил в сковородку четыре яйца. Пока они скворчали, обстоятельно напластал целую тарелку бутербродов с сыром и колбасой. Так что, когда из ванной выбралась посвежевшая умывшаяся Ленка, на столе ее ждал полноценный завтрак, а тостер как раз чихнул, выплевывая две подрумяненные гренки. Убрав со лба прилипшую мокрую прядь, сестра недоверчиво посмотрела на Ярика:

– Денег не дам. У самой нету. Родаки как партизаны ушли, даже записки не оставили. Наверное, сами в магазин зайдут.

Ярик неопределенно покачал головой. Что там Ленка бормочет, он едва слышал. Все его мысли занимала кукла. Как ни оттягивай, а придется действовать решительно. Сидя в светлой уютной кухне, благоухающей ароматами свежеподжаренного хлеба и взрезанной лимонной корки, Ярик ощущал себя парашютистом перед прыжком, самураем перед сэппуку или, на худой конец, дрессировщиком в клетке со львом-людоедом. Старшая сестра поглядывала на него озадаченно, но с расспросами не лезла – уплетала яичницу. Покончив со своей порцией, с молчаливого согласия брата подтянула и его тарелку.

Разрываясь на части между желанием рассказать почти что взрослой Ленке все про куклу, про давящий ужас, про кошмарные выматывающие сны и про мальчишескую гордость («Мы Гордеевы, Ярик! А значит, гордые»), Ярик тем не менее был благодарен сестре за молчание. За ту нормальность, которую ее сонное лицо привносило в этот дурдом.

Опасаясь, что решимость вот-вот развеется, Ярик подскочил как ужаленный и только что не бегом бросился в комнату. На краю стола остался едва надкусанный бутерброд, похожий на чей-то язык. Лена неодобрительно хмыкнула.

– Ничего, все нормально, слуги уберут… – завела она привычную шарманку, но осеклась. Что-то младший сегодня сам не свой. Не огрызается. Смотрит как-то затравленно, точно напуганный щенок. Завтрак вон приготовил. Может, обидел кто? Да нет же – когда бы? Два дня с родаками на даче. Это он оттуда такой приехал. Лена пожала плечами и потянулась за недоеденным бутербродом.

А Ярик тем временем из парашютиста-самурая-дрессировщика переквалифицировался в ученого-биолога, работающего с опаснейшим вирусом. По пути прихватив из ванной Ленкин пинцет (ох, видела бы сестра – убила бы!), он аккуратно ущипнул куклу за ногу. Непростое действие, когда на руках у тебя толстые зимние перчатки. После сегодняшних муторных снов Ярику отчаянно не хотелось прикасаться к кукле.

Кукла повисла вниз головой, жидкие волосы задергались точно черви. Со всей осторожностью Ярик опустил ее в загодя приготовленный пакет. Тряпичное тельце шлепнулось тяжело, с громким шорохом. Показалось или в самом деле по стенкам пакета прошла неявная дрожь, сродни той, что исходит от пойманной задыхающейся рыбины? Не вдаваясь в ощущения, Ярик завязал узлом полиэтиленовые ручки и вздохнул с облегчением. Что ж, все прошло не так плохо.

Держа пакет в вытянутой руке, Ярик торопливо обулся и, не предупредив сестру, ринулся прочь из дома. Перепрыгивая через три ступеньки, в пару секунд оказался на улице, а еще через мгновение – возле мусорных контейнеров. Там замер, не в силах разжать руку и бросить пакет с пугающей ношей в кучу из куриных костей, картофельных очистков, пустых пакетов из-под молока и разбитых банок. Почему-то именно сейчас это показалось ему неправильным. Коря себя за малодушие, он тем не менее поставил пакет у бетонного отбойника. Если кто-то и бросит куклу в мусор – пусть это будет дворник.

Раскачиваясь с пятки на носок, пряча сцепленные в замок руки за спиной, Ярик немного постоял. Из ученого-биолога он превратился в мафиози, который только что зашвырнул в воду пистолет (конечно, не забыв стереть отпечатки пальцев) и теперь наблюдает за расходящимися по воде кругами. Возвращаясь домой, он поминутно оглядывался, проверяя, на месте ли пакет. А тот и не думал исчезать – глядел в ссутуленную мальчишескую спину мятым логотипом магазина. И все же, поднимаясь на свой этаж, Ярик не мог отделаться от мысли, что

кукла

стоит ему закрыть входную дверь, скинуть обувь – и в комнате, на книжной полке

с тобой

будет сидеть грубо сшитое подобие человека с полными ненависти глазами-пуговицами.

навсегда

Однако ни на книжной полке, ни в шкафу, ни под столом никого не было. Пустовали также ванная, туалет, кухня, гостиная, спальня родителей и даже комната Ленки, куда он на свой страх и риск просунул голову, чем вызвал возмущенные крики сестры. Кукла не вернулась. От облегчения у Ярика подкосились ноги, и он едва не сполз по стене. Выглянувшая в коридор Ленка хотела было продолжить изливать праведный гнев, но внезапно смягчилась:

– Я тебе пару бутеров оставила, иди поешь нормально. Тебя от голода шатает уже.

Ярик счастливо хмыкнул. В желудке ощутимо заурчало. Он и в самом деле проголодался.

Лена

Из всех времен года Настоящий Гот более всего предпочитает осень. Зима тоже ничего, но слишком уж холодно. Пока до школы добежишь, нос отморозить можно. То ли дело наполненный тленом и увяданием краткий период с сентября по ноябрь, когда можно неторопливо гулять по паркам среди облетающих листьев, оградившись от мира незримой стеной любимой музыки. Осенью Ленка могла гулять вот так часами. Без преувеличения – часами.

Их дом на улице Пушкина – самый приметный, с башенкой-ротондой на торце – через дорогу граничил с Онежской набережной, вдоль которой тянулся красивый тенистый парк, чуть диковатый, но в последние годы изрядно облагороженный. Лена обходила его по огромному «кругу почета», как она сама называла: у гостиницы «Карелия» поднималась наверх и ныряла в зеленую зону Лососинской ямки, стараясь держаться подальше от спортивных и детских площадок. Короткий переход по улице Правды выводил ее к кладбищу у Крестовоздвиженской церкви. К церкви Ленка была равнодушна, а вот кладбище! О-о-о! Старинное, неухоженное, с кривыми деревьями и кособокими крестами – незамутненный готский восторг!

Побродив среди могил под исполненные неизбывной тоски песни «Лакримозы», Лена возвращалась к Лососинке, ныряла под мост и неторопливо брела вдоль речки, игнорируя многочисленных бегунов, собачников и мамочек с колясками. Ей нравилось представлять, что вокруг нее снуют бестелесные духи из иных времен, отпечатки некогда живших тут людей. В потоке призраков Лена добиралась до Вечного огня, откуда почти без перехода попадала в маленький, но уютный Губернаторский парк. Осенью деревья щедро посыпали его брусчатку листвой, а Гаврила Романович Державин, похожий на французского вампира-аристократа, смотрел с памятника по-особому хмуро.

Короткий рывок через улицу, дворами, мимо стадиона ПетрГУ, на ходу любуясь замысловатыми масштабными граффити, украшающими гаражи, через Студенческий бульвар – и прямиком в парк Пятидесятилетия пионерской организации. Кто такие пионеры, Лена помнила смутно: вроде такие ребята в красных галстуках, с девизом «один за всех». Или это мушкетеры? Как бы то ни было, от этого парка можно было быстро спуститься к Неглинскому кладбищу, а там вновь на Набережную. И уже оттуда, если оставались силы, Лена топала вдоль озера по улице Варкауса. Если же сил не оставалось или она забывала купить по пути пирожок, можно было двинуться в сторону дома.

Сегодня Лена про еду не забыла. Однако стоя возле уличной кассы «Макдоналдса», вдруг обнаружила, что мелочи в кармане не хватит даже на самый дешевый бургер. Сытный завтрак, приготовленный неожиданно покладистым братом, организм давно сжег и теперь настойчиво требовал дозаправки. Лена недовольно поджала губы и отошла, пропуская очередь. Еще раз вспомнила, что родители не оставили ей денег и списка покупок. Это было так на них не похоже, что смутное чувство тревоги поселилось в Лениной голове, где-то чуть выше виска. Пока еще маленькое, хилое, оно настойчиво толкалось и обещало вымахать до размеров дракона, дайте только повод!

Это казалось тем удивительнее, что мир вокруг оставался светлым и радостным. Стояла необычайно теплая и сухая для начала сентября погода. Янтарным отблеском разливалось по рыжеющей листве солнце: тронь ветку – и просыплется капелью. Люди ходили улыбчивые, рассеянно-нездешние, словно недопонимая, куда подевалось лето. Ведь было же, только что было! Даже машины, блестя телами, проносились мимо с каким-то шмелиным звуком. Не то чтобы такие вещи Настоящему Готу по душе… но кто станет протестовать, когда встречный ветер, как в аэротрубе набирающий скорость на улице Пушкина, ласкает лицо, красиво отбрасывает волосы назад и треплет оборки черной юбки! Могильная сырость и тлен хороши для чатов и соцсетей, когда компанию тебе составляют кружка с чаем и мамины оладьи.

Возвращалась Лена в смятенном состоянии. Подпорченная размышлениями о странностях с родителями прогулка не принесла должного удовольствия. На протяжении нескольких километров, отделяющих ее от дома, у Лены было время подумать, и она использовала его на все сто. С каждым новым шагом червь сомнений становился толще и длиннее, обрастал костяными пластинами и шипастыми наростами. Вспомнились и механические движения папы, и непонятная настойчивость, с которой ей всучили эту дурацкую куклу. Задумавшись на повороте во двор своего дома, Лена едва не столкнулась со стайкой подростков примерно ее возраста.

Девчонки, мгновенно оценив Ленин макияж, куртку-косуху с многочисленными молниями и тяжелые ботинки, заулыбались и, наклоняясь друг к дружке, что-то забормотали, красноречиво стреляя глазами. В другое время Лена бы просто прошла мимо, но, как назло, именно в этот момент образовалась звенящая пауза между песнями, в которую и ворвался тонкий девичий голосок:

– Из две тысячи седьмого звонили, черную помаду обратно просили!

И даже так Лена все еще могла сделать вид, что не расслышала из-за наушников. В другое время. Не сегодня. Неявная пока тревога трансформировалась во вспышку гнева, и Лена, спрятав наушники-капельки в карман, круто развернулась на каблуках:

– Повтори.

– А?

Кучерявая блондинка с розовой челкой обернулась, удивленно вскинув брови. Высокие сапожки, юбка вразлет, приталенный жакет – городская Мальвина. Лена рассердилась. Ведь поняла, что к ней обращаются, а все равно дурочку включила!

– Бэ-э! Глухих везут, поедешь?

Мальвина часто захлопала ресницами, пухлые губки приоткрылись. Кукла магазинная! С силой впечатывая ботинки в асфальт, Лена надвинулась, не без удовольствия отметив, как девочка отшатнулась, завертела кучерявой головой в поисках помощи подружек. Те, однако, не торопились вставать на пути у агрессивной готки и отводили не по возрасту густо накрашенные глаза. Пара сопровождающих их мальчишек стояла поодаль, следя за сценкой с затаенным любопытством.

– Что, прикол слишком сложный? Или, когда не в рифму, у тебя оперативной памяти не хватает? О-о-о, прости! Откуда тебе знать, что такое оперативная память! – Склонив голову набок, Лена состроила нарочито сочувственное лицо.

– Я… ты… – Мальвина попыталась собраться, чтобы дать отпор, но не успела сообразить, что лучше: то ли защищаться, то ли атаковать соперницу.

Лена же, поймав нехороший кураж, шпарила как из пулемета – зло, едко, издевательски. И откуда только взялось!

– …Он, она, они! – встав почти вплотную, выпалила Лена в побледневшее лицо Мальвины. – Личные местоимения, начальная школа, третий класс. Недавно проходили? Это многое объясняет!

Неизвестно, чем бы закончилась эта односторонняя перепалка, но тут фарфоровое личико Мальвины исказилось – вот-вот зальется слезами. Лена никогда не дралась, попросту не умела, но с детства не привыкла спускать обиду. Даже если обидчиц больше. Даже если с ними рослые и широкоплечие парни, способные одной левой отправить в глубокий нокаут. Гордеевская фамилия пылала яростно, звала в неравный бой. Но сегодня было что-то еще. Несвойственная жестокость. Желание унизить глупую куклу, втоптать в грязь, идущее откуда-то извне, диктуемое чужой злой волей. И Лена, поймав это внезапное ощущение, испугалась. Испугалась по-настоящему. Настолько, что застыла с ядовитой репликой на губах, с поднятым в назидательно-учительском жесте указательным пальцем.

Девчонки поняли это по-своему. Наконец-то вышли вперед, суетливо оттерли готовую расплакаться Мальвину в сторонку и увели ее прочь, поглаживая по спине и кидая на окаменевшую Лену неодобрительные взгляды. Вскоре вся компания скрылась за углом.

Распираемая изнутри бушующей злобой, Лена казалась самой себе старым закипающим чайником со свистком. Вот он дребезжит крышечкой, сердито булькает – но недалек тот миг, когда пар рванет в носик и вылетит наружу с мерзким противным свистом. Лена прилагала все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы чужеродная злоба не вырвалась наружу пронзительным визгом, от которого лопаются барабанные перепонки, а стекла покрываются трещинами. И когда казалось, что держаться дальше невозможно, негромкий и чуть виноватый голос сказал:

– Ты не обращай на них внимания, они не со зла.

Словно кто-то услышал бульканье воды и, не дожидаясь свиста, погасил газовую конфорку. Напряженные мышцы спины расслабились. Сведенная судорогой рука обмякла, упала вдоль тела. Искаженное сдерживаемым криком лицо от челюсти до скулы задергалось в нервном тике. Голова, корпус, ноги – тело поэтапно повернулось направо. Лена не могла отделаться от мысли, что движется как нежить из старых фильмов ужасов. Кости суставов по-стариковски щелкали, и когда Лена завершила этот бесконечный поворот, лицо ее залилось краской.

«Божечки, он что, все это время был здесь?! – Внутри ее головы эта фраза заканчивалась пучеглазым смайликом. – Ох, только бы он не слышал… – Но суетливая мысль оборвалась под натиском сонма других. – Не слышал, как хрустят твои кости? Это тебя волнует? А то, что он от и до слышал – и наблюдал! – всю эту гнусную, отвратительную сцену, тебя не волнует?! Вот блин! Блин, блин, блин!»

Но парень, смутно знакомый высокий симпатяга, на год или два старше, ее реакции будто и не заметил. Казалось, сам он был смущен куда больше. В черном худи с принтом мультсериала «Рик и Морти», зауженных голубых джинсах и кедах со звездой, волосы забраны в пучок на макушке, парень совершенно не показушным жестом крутил пальцами небольшое серебряное колечко в ухе и смотрел на Лену с явным замешательством.

– Они не злые, правда. Просто немного… – он взмахнул рукой, стараясь подобрать наименее обидный эпитет.

Остатки чуждой злобы выходили медленно, как воздух из проколотой шины, и Лена с готовностью пришла парню на помощь:

– …Тупенькие?

Она бы ничуть не удивилась, скажи он в ответ: «Да сама ты тупенькая!» И чего вызверилась, дура? Да, заносчивые курицы, да, лезут со своим мнением куда не просят. Но нельзя же так… Однако затихающая злоба шипела, издыхая: «Мош-ш-ш-шно-о-о-о-о-о! Нуш-ш-ш-ш-шно-о-о-о-о-о!»

– Можно и так, наверное, – в унисон ее мыслям поморщился парень. – За что боролись, на то и напоролись. Но правда, не злись на них. По отдельности они отличные девчонки, совсем не глупые. А как вместе соберутся – туши свет, бросай гранату. – Он обезоруживающе улыбнулся, и Лене до безумия захотелось улыбнуться в ответ. И продолжить разговор на скамейке в сквере у библиотеки. И обменяться телефонами и профилями в «Телеге».

Но проклятая злоба испарялась недостаточно быстро. Вместо улыбки Лена неумело сплюнула под ноги, резко вскинула кулак с торчащим средним пальцем и, круто развернувшись на каблуках, скрылась во дворе.

У родного подъезда она обессиленно присела на ступеньки и спрятала в ладонях горящее лицо. Слезы наворачивались на глаза – незваные, беспричинные. Только большие деревья, не один десяток лет дарующие старому двору раскидистую тень, шелестели кронами, успокаивая: «Все будет хорошо. Не печалься, человечек».

– Да что с тобой такое, а? – прошептала Лена.

В отдалении, среди деревьев, сосед, длинноволосый старик, имени которого Лена не знала, выгуливал престарелого бассет-хаунда. Едва Лена взглянула на соседа, тот демонстративно отвернулся, но, кажется, украдкой продолжал на нее поглядывать.

Запрокинув голову, аккуратно, чтобы не размазать траурный макияж, Лена вытерла уголки глаз. А когда вновь опустила – на крыльце рядом с ней сидела кукла. Та самая, которую родители приволокли с какой-то помойки. Лена шмыгнула носом:

– А ты здесь откуда?

Истертые деревянные глаза-пуговицы смотрели безучастно. Вышитый нитками рот не собирался отвечать.

– Многовато кукол на сегодня, – проворчала Лена. – Но ты хотя бы не выглядишь тупенькой. – Она подхватила легкое тельце, прижала к груди и шагнула в полумрак подъезда.

Ярик

– Это нечестно! – выкрикнул Ярик. И тут же залился краской – так по-детски беспомощно это прозвучало. Показалось, что за окном скоморошничает, кривляется эхо: «Нетесня! Нетесня!» Оставалось только ножкой топнуть, чтобы уж совсем со стыда сгореть.

Папа посмотрел с укором, но замечание проглотил, стоило маме как бы невзначай положить ладонь ему на плечо. Вполне себе человеческие жесты, мимика, взгляды. Можно даже сказать «как раньше», если бы не едва заметная задержка, словно действиями родителей управлял компьютер – быстрый, но недостаточно. Впрочем, Ярик и сам прекрасно все понимал. Двенадцать лет в октябре стукнет, не маленький уже, чтобы истерики закатывать. Но от обиды, жгучей как крапива, тряслись губы. Ярик отвернулся, спрятал пылающее лицо, стараясь по-мужски пережить очередную вселенскую несправедливость.

Ведь обещали же! У них был уговор! В первый же день каникул Ярик примчался к родителям с планшетом и, захлебываясь от восторга, водил пальцем по ссылкам, прыгая со страницы на страницу. Зоопарк с оленями и прочими копытными под открытым небом! Один из самых больших в Европе, вот так-то – и у нас под боком! И их можно кормить, между прочим! Мам, прямо с рук кормить! И статуя гигантского оленя на въезде, метров двадцать, ого, прикиньте?!

И папа, обнимая маму за плечи, мягко поглядел на Ярика поверх очков, и сказал, что вотпрямщас не получится. Что, в отличие от Ярика с Ленкой, родителям нужно ходить на работу, а после оной хотя бы изредка отдыхать. И в следующем месяце не получится. И вероятнее всего, в следующем за ним тоже. Но! Тут папа легонько щелкнул Ярика по кончику носа, вновь даря надежду. Но! Пыл юного натуралиста не должен угаснуть в нашем сыне, сказал папа, и мама с преувеличенной серьезностью, пряча улыбку, с ним согласилась. И в первый день каникул они условились, что до начала нового учебного года непременно выберутся на Черные Камни смотреть на гигантского оленя. А папа дал свою самую страшную и торжественную клятву, прочитав нараспев:

– Я салага бритый гусь, я торжественно клянусь!

А теперь они с мамой перебрасывались сонными взглядами и как заведенные повторяли: никак нет, не получается, очень много дел. И что хуже всего, им, похоже, было ни капельки не стыдно за нарушенное обещание. Папа потянулся щелкнуть Ярика по носу, но промахнулся и завис в странной неудобной позе. Ярик поежился, отводя взгляд.

– Может, давайте лучше все вместе сходим в парк аттракционов? – предложила мама. – Он, кажется, еще работает.

Слова эти, вроде бы примирительные по сути, прозвучали сухо и казенно. Неловкая попытка откупиться, компромисс, не нужный ни одной из сторон.

– Сами идите! – выпалил Ярик.

Пока обида не вылилась слезами, он поспешно выбежал из кухни. Хотелось спрятаться в своей комнате, но одна только мысль о том, что эти новые лживые родители придут утешать, уговаривать соглашаться на подачку в виде опостылевшего парка аттракционов на Набережной, заставила его броситься на улицу. Только успел сунуть ноги в кеды и сорвать с крючка кепку, как в прихожей появилась мама.

– И пойдем, – глядя сквозь сына, отчеканила она. – Непременно пойдем. И будем веселиться и заводить новых друзей. Эти уже никуда не годятся. Не любят. Не ценят. Никуда, никуда не годятся. Испортились…

Передернув плечами, сбрасывая ледяные мурашки, Ярик, перепрыгивая через три ступеньки, поскакал вниз. Конечно же, не забыв перед этим громко хлопнуть дверью. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Улица встретила его прохладой. Куртку он забыл, но возвращаться не хотелось. Как не хотелось признаваться даже себе, что с некоторых пор родители его пугают, даже когда улыбаются. Особенно когда улыбаются. Чего хотелось по-настоящему и, пожалуй, впервые в жизни – так это сбежать из дома. Поступить матросом на китобойное судно (или лучше пиратское) и грабить торговые суда. Стать секретным агентом и сменить личность или космонавтом и улететь на другую планету, где тебя никто не знает и родители не врут. Уехать покорять Арктику, а лучше – искать затерянные города в непроходимых джунглях. Да, лучше в джунглях, там теплее.

Ярик поежился, зябко обнимая себя за плечи, и только сейчас заметил, что забрел в соседний двор, на пересечении с улицей Германа Титова. Примыкающая к госпиталю для ветеранов войн детская площадка зарастала дикой травой. Монументальные, еще советские горки и лесенки, сваренные из настоящего железа, ржавели среди репейника и собачьих какашек. Кажется, жильцы окрестных домов предпочитали гулять здесь с четвероногими питомцами, а не с детьми. Оно и понятно: кому нужна старая небезопасная площадка, когда в округе новых полно и несколько парков прямо под боком.

Проходя мимо изогнутого рукохода, Ярик пнул примятую, уже начинающую желтеть траву – и та неожиданно отозвалась приглушенным стуком. Заинтересовавшись, Ярик присел на корточки и развел траву руками. Через секунду он извлек на свет две обработанные палки – то ли эрзац-биты, то ли недоделанные мечи. Ярик усмехнулся: местная малышня все-таки в обход взрослых играет на этой площадке!

Отшлифованная палка удобно легла в ладонь. Подражая крутым мечникам из кино, Ярик выписал пару неуклюжих восьмерок. Подхватил вторую палку, попробовал повторить уже с двумя. Получилось еще хуже, но вместе с тем в руках проснулся необъяснимый зуд, повелевающий немедленно отыскать врага и настучать ему по кумполу. Должно быть, проснулась генетическая память воинственных предков, лупцевавших друг друга в эпоху палеолита примерно таким же оружием. Ярик грозно сдвинул брови, закрутил псевдомечи в глуповато-фэнтезийных пируэтах и ринулся в атаку… на растущие вдоль ржавого забора кусты репейника.

И Ярика не стало. Исчезли недоделанные палки. Вместо них иссохшие фиолетовые головки репьев сносил серебряный меч Геральта из Ривии. Финт, вольт, выпад, отскок! С хрустом сломался длинный стебель, сраженный мощнейшим ударом Конана-варвара, раскинул по земле широкие листья, будто руки. Или, скорее, драконьи крылья, которые ловко отсек клинок Довакина!

Раскрасневшийся Ярик рвал, колол и рубил наотмашь. Прохлада подбирающейся осени больше не досаждала. Напротив, стало вулканически жарко. Кратер, зажатый грудной клеткой, содрогался, выталкивая наружу объятые пламенем камни. Они брызгали прямо из глаз, и раскаленная лава текла по слезным протокам. А вместе с ней вытекала обида – на родителей, которые так странно и страшно переменились, на зазнайку-сестру, которая в упор не замечала ничьих проблем, кроме своих, на равнодушный Случай, подбросивший их счастливой семье эту жуткую куклу, на заканчивающиеся каникулы, на весь мир!

Краем глаза Ярик заметил старичка, неторопливо бредущего за забором у госпиталя. На бушующего мальчишку тот демонстративно не смотрел, и все же во взгляде его, направленном на бежевые стены электрической подстанции, Ярик уловил неодобрение. Палки стукнулись друг о друга, упав на землю. Ярик промокнул рукавом мокрое лицо, высморкался, тщательно вытер пальцы о лопухи. В общем, как мог привел себя в порядок. Но едва он наклонился за палками, со спины грубо окликнули:

– Эй, слышь! Это мои катаны!

– А на них написано, что они твои?

Все еще в кураже от недавней вспышки гнева, Ярик круто развернулся – и уперся взглядом в полыхающие глаза Скорпиона. Легендарный боец «Смертельной битвы» сжимал в кулаке верный кунай, цепочка от которого, змеясь, скрывалась в рукаве. А голова хозяина этой широкой футболки находилась где-то существенно выше. Взгляд Ярика пополз вверх, по логотипу игры, по бычьей шее, по округлому подбородку и сжатым в нитку губам, покуда не наткнулся на маленькие, пышущие злобой глазки, зажатые с двух сторон пухлыми щеками.

– Это мои катаны! – упрямо повторил мальчишка, надвигаясь на Ярика. Рыжий ежик волос полыхал на фоне бледного лица. Веснушки темнели ямами метеоритных кратеров, на лбу, щеках, на стиснутых кулаках – каждый размером с половину головы Ярика. – Я их возле рукохода спрятал! А ты украл!

За вскрытый тайник Ярику было чуточку стыдно, но отступать он не собирался. Как знать, объясни мальчишка спокойно – все, возможно, сложилось бы по-другому. Но вышло как вышло. Ярик бесстрашно шагнул навстречу:

– Катаны? Вот эти ветки гнилые? И не украл. А взял. Понял?

– Вор! – взвизгнул рыжий, хватая Ярика за запястья.

– Пусти!

Ярик задергался, но проще, пожалуй, было вырваться из стальных кандалов. Мальчишка даже не шелохнулся. Только стиснул обманчиво мягкие пальцы так, что Ярику показалось: еще чуть-чуть, и сломаются косточки. Приблизив лицо вплотную, рыжий прошипел:

– А знаеш-ш-шь, что с ворами делают?! Зна-еш-ш-шь?! – И точно трактор попер на Ярика.

Мощи рыжему было не занимать. Ярик мог лишь пятиться, прилагая все силы, чтобы не споткнуться и не упасть. Передавить противника сила на силу оказалось все равно что бороться с кирпичной стеной. Не то что лупасить беззащитные лопухи!

Бросив быстрый взгляд за спину, Ярик понял, что еще несколько шагов, и они упрутся в забор, а там уже не посопротивляешься. Мальчишка сосредоточенно толкал Ярика, словно тоже наконец-то отыскал главного врага в своей жизни. И без того маленькие свинячьи глазки от злости стали еще меньше. На лбу выступила испарина.

Ярик собрал все силы, уперся пятками в землю и ненадолго умудрился затормозить, отсрочив неизбежное впечатывание в ребристую сетку забора. Сопротивление должно было разозлить рыжего, заставить его выложиться по полной, размазать соперника. И рыжий не подвел.

Еще до того как в него врезался веснушчатый грузовик, Ярик плавно повел кистью через большой палец противника, высвобождаясь от захвата. Теперь уже его пальцы перехватили толстое запястье, направляя вниз, а сам Ярик лишь чуточку сместился в сторону, подставив ногу. Рыжий и сообразить ничего не успел, как, увлекаемый собственной инерцией, кувырком полетел на землю. С хэкающим звуком воздух покинул легкие, и рыжий заелозил, пытаясь достать рукой ушибленную спину. Он напоминал перевернутую черепаху, но Ярик не чувствовал ни злорадства, ни удовлетворения. Уходя, он раздраженно пнул недоделанные «катаны»:

– Придурок! Из-за палок каких-то! Кретин!

– Стой! – прилетел в спину сдавленный голос. – Слушай, ну подожди, пожалуйста!

С некоторой опаской, но Ярик повернулся. Никаких иллюзий он не питал – второй раз вряд ли так повезет, а без элемента внезапности одолеть такую громадину не получится. И все же что-то в голосе рыжего подсказало Ярику, что схватка окончена.

Поверженный противник держался за спину и слегка прихрамывал. Но пухлые щеки, как ни странно, растягивала улыбка, а в глазах горело что-то, что Ярик обозначил как… восхищение? Не обезображенные злостью, они больше не напоминали свинячьи, а скорее навевали мысли о героях японских аниме. Рыжий смущенно почесал пятерней взъерошенные волосы.

– А круто ты меня швырнул, да? – неловко, но искренне улыбнулся он.

– Ну да, – промямлил озадаченный Ярик. – Ниче так вышло.

– Ниче так?! – анимешные глаза рыжего распахнулись еще шире, заняв почти половину лица. – Ниче так?! Картошка фри, когда холодная, то с кетчупом – ниче так. Когда у бабушки в деревне сеть не ловит, то телик – ниче так. А то, что ты сделал, это было ультрамегакруто! Сам лорд Рэйден не смог бы бросить круче!

Он замахал руками, изображая бросок, издавая какие-то странные звуки, скорее смешные, чем воинственные. Ярик поймал себя на мысли, что лыбится вместе с незнакомым мальчишкой, который минуту назад едва не набил ему морду.

– Любишь «Мортуху»? – без перехода спросил рыжий. – Я фанат! – Большие пальцы ткнулись в принт Скорпиона. – Айда ко мне? Мне родаки недавно второй комбат пак купили! Зарубимся!

Файтинги Ярик не слишком любил, предпочитая игры с более закрученным сюжетом, но тут почему-то пожал плечами и кивнул. Поганое настроение улетучилось. Да и домой, честно говоря, по-прежнему не хотелось.

– Славян. – Рыжий протянул руку. Голос у него при этом стал такой взрослый и обстоятельный, что Ярик прыснул. Однако новый знакомец не обиделся, не впал в ярость, а хохотнул вместе с ним, крепко, но вместе с тем бережно пожимая протянутую ладонь.

– Славян, у тебя это… – Ярик поджал губы, взглядом указывая на штанину. – Ты в грязь вляпался.

Тот склонился, подозрительно разглядывая большое темное пятно от колена почти до самой лодыжки. Шумно втянул ноздрями воздух. Скривился:

– Это не грязь. Бли-и-и-ин… мамка меня прибьет!

* * *

Пока Славка – называть нового друга Славяном не получалось при всем желании – застирывал джинсы, Ярик изучал детскую. Висящий на стене огромный телевизор светился заставкой «Смертельной битвы». Из колонок лилась тревожная музыка. Отложив геймпад, Ярик прошелся вдоль высокого – в потолок – стеллажа, заставленного коллекционными фигурками, в основном из аниме и комиксов. Особо впечатляла статуэтка Скорпиона в облике Ханзо Хасаши, сантиметров тридцать высотой, с двумя клинками наголо. Ярик долго разглядывал доспехи и позолоченную маску, но взять в руки так и не решился. Лишь отметил для себя, что правая рука у статуэтки не раскрашена. Блестящий серый пластик.

Комната была, пожалуй, не больше, чем у Ярика (восемнадцать квадратных метров, говорил папа, не забывая поведать, как сам ютился всего в двенадцати, да еще с двумя младшими братьями!), но мебель здесь расположилась настолько компактно, что создавалось ощущение огромного свободного пространства, где можно заниматься спортом, танцевать или просто стоять на ушах. Впрочем, у Славки это пространство занимали огромные желтые мешки, заменяющие кресла, и тумбочка с игровой консолью.

Ярик завистливо оглядел кровать-чердак и письменный стол под ней. Умом понимал, что у него такой же уголок школьника, такая же кровать на втором ярусе и комп, хоть и старенький, но мощный, топовые игрушки тянет… Ага… Так, да не так! У нового друга все казалось новее, красивее, круче. Завидовать Ярик не умел, так что просто искренне восхищался Славкиными родителями. Те, судя по всему, не бедствовали и сыну старались дать самое лучшее.

В комнате, чистой, свежей, как после ремонта, из общей картины выбивалась лишь одна деталь: средних размеров плюшевый слон неповторимо девчачьего розового цвета примостился на две полки выше Ханзо Хасаши. Развесив огромные уши, он сидел, опираясь на передние ноги, разведя задние в широком шпагате. Левый бивень отсутствовал, а глаз над ним пересекала жирная трещина, от чего казалось, что у слона раздвоение личности. На хоботе зияла черная проплешина ожога. Да и вообще игрушка выглядела так, словно успела повидать кукольную жизнь с самых мрачных сторон.

За спиной раздался пронзительный крик, и Ярик вздрогнул. «Смертельная битва», не дождавшись игрока, запустила демонстрационный режим, в котором железнорукий Джакс мутузил какого-то щуплого ковбоя. Бросив последний быстрый взгляд на розовое недоразумение, Ярик пожал плечами. Этот слоновий доктор Джекил его почему-то тревожил. Однако Ярик постарался отделаться от навязчивых мыслей. Может, это первая Славкина игрушка, еще с колыбели. Дорога как память. Да мало ли!

Бесшумно отворилась дверь, и спиной вперед в комнату протиснулся Славка. Вместо штанов на нем красовалась пижама кигуруми. Верхнюю часть Славка для удобства завязал рукавами вокруг пояса, но зеленая ткань, болтающийся драконий хвост и когтистые тапочки выдавали его с потрохами. Ярик прикусил щеку, чтобы не засмеяться. Кто этот забавный стеснительный чудик? Куда подевался грозный задира с детской площадки?!

В руках у Славки оказался поднос, с горкой заваленный колбасой, сыром и хлебом, на котором с трудом нашлось место для двух громадных чашек. Внутри Ярика заурчал кто-то смертельно голодный, рот наполнился слюной, а руки метнулись за бутербродом раньше, чем поднос коснулся журнального столика.

– Налетай, – по-хозяйски распорядился Славка. И сам не преминул сварганить себе толстенный бутер, который уничтожил в два укуса. Громко захлюпал, опустошая чашку чая с молоком. – Я думал, ты без меня рубишься.

– Да я так-то не очень умею… Я по квестам больше или по стратежкам.

– Любой бой – это тоже стратегия и тактика, – философски заметил Славка. – Какого противника вблизи, а какого с дистанции валить. Когда в оборону уйти, а когда контратаковать. Бывает, что мощное комбо лучше прервать на середине, а суперудар сохранить до финального раунда как последний аргумент. Да ты сам все знаешь – вон как круто меня швырнул. Занимаешься где-то?

– Занимаюсь… ну как? Занимался. Осенью и зимой на самбо ходил. Сейчас каникулы кончатся, снова пойду.

– Круто! – Славка бросил на Ярика короткий, полный зависти взгляд. – А меня родаки не пускают никуда. Боятся, что травму получу и инвалидом на всю жизнь останусь. – Он скривился и, явно кого-то пародируя, пробасил: – Ах, у Славочки такое слабое здоровье! Ах, Славочку обидят старшие мальчики! Ах, у Славочки будет перелом! Пф-ф-ф-ф-ф… – Расцветшая было улыбка Ярика завяла под мрачным взглядом нового друга. Похоже, гипертрофированная опека его изрядно достала. Могучим глотком прикончив кружку, Славка подхватил геймпад и заскользил бегунком по бойцовским портретам. – Выбирай перса. У меня теперь все открыты, даже Робокоп и Рэмбо есть! Новичку в принципе пофиг, кем играть. Тут по-любому потренироваться надо, запомнить хоть пару комбинаций несложных… Во, Саб Зиро возьми, он клевый.

– А есть где посмотреть?

– Ага… ща… – Славка перегнулся через кресло, ткнул какую-то кнопку на геймпаде Ярика. – Вот тут основные удары, специальные… комбо уже посложнее… ну и добивания, самая мощь! Да ты не торопись: понятно, сперва глаза разбе…

– Я уже запомнил, – перебил Ярик, хитро ухмыляясь. Столько раз проворачивал этот фокус, а до сих пор не надоело! – Врубай.

– Ну да, запомнил! – фыркнул Славка. – Там на каждой странице комбинаций двадцать. Я в эту часть уже два года рублюсь – и то полностью только у трех персов приемы знаю.

– Проверим?

– Пф-ф-ф-ф, да легко! «Холодное плечо» как делается?

– Назад, вперед, кнопка А. Усиление – кнопка ЭрБэ. Это сбоку которая, да? – без запинки протараторил Ярик.

Славка подвис на секунду, нахмурился недоверчиво:

– Разыгрываешь меня, да?

Ярик покачал головой.

– Лады… «Морозный удар Тундры»?

– Кнопка Игрек, кнопка Икс. Вообще легкотня. Правильно?

– Да я помню, что ли?! Я Сабом нечасто играю.

Славка открыл меню, проверил. И посмотрел на Ярика с подозрением:

– Офигеть! Ну-ка, отвернись. Только чур не жилить!

Едва сдерживая улыбку, Ярик отвернулся. И даже прикрыл глаза ладонью.

– Так-так… сейчас, посложнее… во! Бруталити «Нарезка из плоти»!

– Вперед и кнопка Игрек. Необходимо иметь не менее сорока процентов здоровья. Провести последний удар с использованием приема «Мощный удар двумя топорами».

– Да ты демон! – восхищенно заорал Славка, от избытка эмоций хлопнув Ярика по спине. – Как ты это делаешь?! Это пранк?! У тебя скрытая камера на затылке?!

Он подался вперед, будто на самом деле надеялся отыскать жучок. Его движения, жесты, слова и ужимки были так естественны и открыты, что Ярик только диву давался. Сам он так не умел. Ну, допустим, на улице познакомиться – еще туда-сюда. Но тащить едва знакомого человека домой… Кормить, поить и развлекать… И при этом болтать, словно тысячу лет знакомы? Это уже уровень дружелюбия – Кот Леопольд. А ведь, несмотря на теплый прием, Ярик не забыл, с какой убийственной злобой смотрел на него Славка там, на детской площадке. И нет-нет, да поглядывал, не полыхнет ли в карих глазах нового друга искра ярости.

– Ладно, не думай, что самый умный. Я тебя раскусил. Давно играешь?

– Играл пару раз и в другую часть. Эту даже не видел. Не моя тема.

– Ага-ага… Хорош свистеть! Но это даже прикольно. Я с профи только по Сети играл, живьем никогда.

– Я серьезно.

– Ну да!

– Сыграем?

– Спрашиваешь! Только чур не поддаваться!

Поддаваться Ярик и не собирался. Но опыт есть опыт. Не хватало скорости, пальцы Славки так и летали по геймпаду, заставляя персонажей выдавать зубодробительные серии ударов. На собственном опыте Ярик в очередной раз постиг простую истину, гласящую, что теория без практики значит не много. Мало зазубрить все удары – надо еще научить тело, в данном случае руки, выполнять их.

Сперва Славка опасливо играл парой любимых героев, но, осмелев, решил дать противнику шанс. Даже так победить его Ярику удавалось редко. А вот удивить – часто. Перед атакой он выкрикивал название удара и комбинацию кнопок – и ни разу не ошибся. Чаще всего загодя предупрежденный Славка встречал шквальную атаку блоком, но при этом одаривал противника восхищенным взглядом. Странным образом, даже постоянно проигрывая, играть с ним было весело. Было в этом что-то от избиения безответных кустов репейника. Выбрав нового персонажа и наскоро заучив приемы, Ярик радостно бросался навстречу поражению и чувствовал себя отлично.

– Все, не могу больше. – Отложив геймпад, Славка с деланой серьезностью уставился на Ярика. – Колись: в чем прикол? Невозможно выучить столько комбинаций за пару минут. Но играешь ты в самом деле как нуб. И я сейчас совсем не про Нуб Сайбота. – Он хихикнул над собственным каламбуром.

Театрально поглядев по сторонам, Ярик поманил его пальцем, а когда Славка доверчиво подался вперед, шепнул:

– Умеешь хранить тайны?

Анимешные глаза Славки вновь затопили половину лица. Все, на что его хватило, это на сдержанный кивок.

– У меня эйдетизм, – бросил Ярик, откидываясь в кресле.

– Эм-м… слушай, я почти уверен, что идиотизм – это что-то другое.

– Эй-де-тизм, – по слогам повторил Ярик. – Фотографическая память.

– И все?! Блин! Ой! Ты не это… не подумай! Это суперкруто, без вопросов! Просто разве это тайна?

– Ну не то чтобы тайна. Так… Просто если всем трепаться – как тогда над людьми прикалываться?

– Слушай, значит, ты вот так и учебники можешь?

– Учебники, страницы в «Википедии» – да хоть текст с оборота освежителя воздуха. У меня порой такая свалка в голове, что бульдозером не разгребешь. – В такой момент Ярику полагалось с должной скромностью рассказывать о феномене фотографической памяти, вспоминать забавные случаи и розыгрыши. Он проходил через это множество раз. Сорок два, если уж совсем точно. Но сегодня своеобразного звездного часа не случилось. Славка застыл в странной, неудобной позе с приоткрытым ртом, как если бы безумно хотел что-то рассказать и не мог решиться. Ярик склонил голову на плечо. Вызвав в голове картинку аудиоплеера, воспроизвел их беседу, выделяя ключевые слова. Остановился на одном. Сомнений быть не могло, и он решил подыграть. – А ты что, знаешь настоящую тайну?

Словно масло, капнувшее на шестеренки ржавого механизма, слова эти наконец-то привели Славку в действие. Он сменил позу и смущенно кашлянул. Видно было, как не терпится ему поделиться хоть с кем-нибудь. Обладание секретным знанием снедало его, как сказочного цирюльника, узнавшего, что у царя ослиные уши.

– Ты подумаешь, что я псих.

– Я сегодня уже так подумал. Когда ты на меня из-за палок сагрился, – пожал плечами Ярик.

Славка зарделся и вдруг выпалил:

– Да, блин, это не из-за палок вовсе! Это из-за него все! – А выпалив, уже не мог остановиться и затараторил как из пулемета.

Слушая сбивчивый монолог, Ярик, сам того не замечая, нервно хрустел пальцами. Нутро холодело, волосы на затылке шевелились. Предплечья захватили колонии мурашек. Потому что Славка рассказывал очень знакомую историю. Его историю.

– Мама с папой на работе допоздна, а я с ним не могу один дома… жутко! Понимаешь? Как будто смотрит за мной все время… Ну, может, не все время, но смотрит. Ненавидит меня. Аж мороз по коже! Неделю уже так… сил нет… каждый вечер, пока родители не придут, думаю: сдохну от страха! А они приходят – и как роботы, заторможенные такие. А он положение меняет, когда не смотришь, точно! Я знаю! Специально замерял, я же не тупой! Чуть-чуть сдвигается, чтобы незаметно… Понимаешь? Целую неделю! А сегодня взял и прямо у меня на глазах… п-п-пошевелился… Ну я на улицу и выскочил, даже не оделся толком… Потому что так ведь не бывает, да? А там ты… и палки эти дебильные… Я хотел катаны, как у Скорпиона, но какие, на фиг, катаны, когда такое, да? И я, короче, это… – Славка вздохнул и протяжно, шумно выдохнул, враз став похожим на спущенную надувную фигуру. – Психанул. Извини.

– Да забыли уже…

– Ты не понял… – красный как помидор, Славка прятал виноватый взгляд в ногах. – Я ведь сразу увидел: ты смелый. Потому к себе и позвал. Вдвоем не страшно… вроде. Да, не страшно, я про него и не думал почти. – Он снова тяжело вздохнул. – Я плохой хозяин и друг плохой. Извини.

– Извинения не принимаются… – Ярик, стараясь прогнать предательский озноб, деловито протянул руку к чашке с остатками остывшего чая. Молоко расползлось жирными кляксами, но Ярик отпил, старательно изобразив удовольствие. – Потому что на конкурсе гостеприимных хозяев я бы тебе первое место присудил. Точно говорю.

Понурая Славкина голова приподнялась. В глазах отразилась надежда.

– А еще нам с детского садика талдычат, что друзья познаются в беде. Правильно сделал, что позвал.

– Уф-ф-ф-ф, блин! Я на самом деле очень… Погоди! Так ты мне веришь?! – От возбуждения Славка вскочил с кресла и вытянулся в струнку. Казалось, от него сам воздух вибрировал.

Ярик как можно серьезнее кивнул:

– У меня такая же фигня была несколько дней назад. Игрушка, да?

– Игрушка, – севшим голосом прошелестел Славка.

– У меня предки куклу нашли в лесу возле дачи… В общем, долго рассказывать. Все то же самое. Я сначала подумал, может, ты ее подобрал, но ты говорил «с ним», а значит… Слоняра этот кринжовый, да?

– Что? Не-е-е-ет! Это Розочка, она дев… пхф-ф-ф… кхф-ф-ф-ф… – В этот раз краснота залила даже Славкины уши. – Короче, нет. Это он… – Карие глаза выразительно стрельнули в сторону стеллажа. С оправданием главного подозреваемого кандидатур на роль таинственного зла стало как-то слишком уж много. Большинство игрушек были новыми, и ни одна из них ничем не напоминала старую лоскутную куклу.

– Да кто он-то?

– Ханзо Хасаши, – одними губами ответил Славка. – Скорпион.

По-новому взглянув на стеллаж, Ярик отметил, что мечи Скорпиона и впрямь немного сместились. Или просто он смотрел под другим углом? Ответить на это не могла даже его феноменальная память.

– Дела-а-а-а… – протянул он. – Родители притащили?

– Угу. Сказали, что на сайте заказали, но это фигня все. Я точно знаю. Это авторская фигурка, кто-то для себя делал или на продажу. Я в Сети ничего похожего не видел, а я за такими вещами слежу. Они его нашли, зуб даю. И че с ним делать теперь? Вот ты со своей… штукой этой… как ты живешь?

– Да уже никак, – пожал плечами Ярик и, видя недоумение Славки, добавил: – Вынес ее на помойку – и все дела. Даже сам удивился, что все так просто. В смысле это… ну, в кино же… они же всегда возвращаются, так?

– А мой и вернулся, – Славик опасливо покосился на стеллаж. – Я его в коробку затолкал и в мусорный бак выбросил. Утром, перед тем как мусоровозка приехала. Час ждал, глаз не сводил. А он все равно пришел назад. И твоя, наверное, тоже придет.

– Да не! Уже несколько дней прошло…

– Пф-ф-ф… – невесело усмехнулся Славка. И сказал то, от чего внутренности Ярика окончательно превратились в лед: – Мой два дня прятался под кроватью.

Ханзо

Сначала он был мыслью, задумкой. Чуть позже – рисунком. Потом объемной моделью. И лишь после этого обрел себя. Он не понимал этого, не знал значения терминов, но от и до ощущал, как тело обретает плоть. За бездумной работой три-де-принтера, отливающего детали будущего тела, незримо вставала солнцеподобная фигура Творца.

Наливались силой мышцы рук. Пока еще бесцветное, кимоно облегало торс. Волосок к волоску укладывалась замысловатая самурайская прическа. Пальцы не до конца сжаты в кулак – остался зазор для рукоятки меча. И сами мечи – длинный ниндзято и короткий танто, – ставшие частью его души. Его воли воина.

Разъятый на детали, он не чувствовал боли, усталости, страха или скуки. Он был меч, и меч был он. Хорошее оружие умеет ждать. Хорошее оружие до поры спит в ножнах. Его терпению позавидовали бы сточенные зубы горных хребтов. Сама Вселенная могла устать от ожидания, но только не он. Хороший самурай не станет торопить своего дайме.

Прозрачный клей намертво сращивал части тела, постепенно являя будущую боевую стойку – обманчиво расслабленную. Стойку настоящего мастера меча. Акриловые краски дарили цвет коже и тканям, волосам и глазам и, конечно же, смертоносной стали. Предусмотрительный Творец штамповал новые заготовки для рук и сменные головы с иным выражением лица. Словно не знал, что у настоящего самурая достанет силы воли, чтобы заставить пластик двигаться. Он мог сделать это в любой момент. Просто ждал приказа.

Но приказа не последовало. Сердце Творца, огромное сердце огромного человека, отказалось стучать, и очередным – отвратительно светлым и радостным – утром он попросту не встал с кровати. Душа ребенка покинула взрослое, слишком громоздкое тело, чтобы исследовать другие миры. Так он решил для себя, не в силах принять горькую истину, – смертны даже Творцы.

И было ожидание. И был шум. И была суета. Чужие люди, с душами серыми и пустыми, наполненными мелочными расчетами и изредка печалью, заходили в их дом, их храм и уносили с собой память о Творце. По кусочкам разбирали волшебную мастерскую.

Его унесли тоже. Равнодушные руки бросили в коробку, сверху ссыпав необработанные заготовки. А открывали коробку уже другие руки – маленькие, жадные и глупые. Они оставили на его теле липкие отпечатки, поцарапали броню и сломали правую руку. Он чувствовал лишь опустошение. И все же ночью, когда обладатель маленьких жадных ладошек отправился спать, в нем внезапно проснулась огненная ярость. Бессильная ярость ронина.

Новая, неокрашенная рука казалась мертвой, по ошибке пришитой к живому телу. Погнутые мечи удалось выправить. Свернутая в кольцо цепочка, кунай и приоткрытое окно помогли ему навсегда покинуть это гнусное место. Он исчез в ночи, хотя в этом странном краю солнце светило как днем. Ушел, унося два главных дара, доставшихся ему от Творца: Жизнь и Имя. Ханзо Хасаши. Скорпион.

Третий дар – Ненависть – он преподнес себе сам.

Лена

В двадцать первом веке найти человека через социальные сети – дело не такое уж сложное. Умом Лена это прекрасно понимала. В конце концов, кто не слышал про теорию шести рукопожатий? Но когда таким образом нашли ее саму, в сердце неприятно кольнула тревога. Он написал ей через несколько дней. Постучался в друзья «ВКонтакте». И внезапно Лена поняла, что все это время вспоминала о нем и думала, как бы переиграла ту нелепую ситуацию. Поняла – и разозлилась на себя.

Уже несколько дней вовсю шли уроки, школьный быт засасывал, отодвигая странности родительского поведения и прочие переживания на задний план. Где уж тут волноваться о частых ночных отлучках мамы с папой, когда историк бомбардирует тебя датами, а физичка забрасывает формулами, только успевай записывать?! Когда думать о мальчиках, если и в свободное время Лена о них не очень-то думала?! И все же сообщению от него она обрадовалась. Впрочем, тут же себя за это отругав. Не пристало готу радоваться!

«Привет! Как-то первое знакомство у нас не очень заладилось. Попробуем еще раз? Я Жан. Извини за девочек. Они правда сглупили».

Писал некий Сэр Галахад. С аватарки смотрело железное ведро рыцарского шлема с узкой прорезью для глаз. Вспомнить глаза парнишки-миротворца не получилось, тогда Лену заботили совсем другие вещи, но по контексту угадать автора письма оказалось несложно. Жан, значит? Она произнесла имя вслух и пришла к выводу, что звучит оно экзотично. Вполне по-вампирски.

Лена быстро пробежалась по профилю. Страничка почти пустая. На стене пара видеозаписей с рыцарских турниров и репосты из пабликов с шутками на тему Средневековья. Фоток нет. Музыки нет. В друзьях немногим за сотню человек. Зато подписчиков больше десяти тысяч. Лена неумело присвистнула. Выждав приличествующую паузу, набрала в ответ:

«Твоя страничка выглядит как наспех созданный фейк».

И, помедлив секунду, торопливо добавила:

«Привет».

Отстраненность и безразличие – это, конечно, круто, но перегибать тоже не стоит. В конце концов, он извинился второй раз, хотя вовсе не обязан был это делать. А еще пишет без ошибок. Лена поймала себя на мысли, что улыбается. Подумав и посчитав, что сегодня уже достаточно себя ругала и одергивала, улыбку она решила оставить.

«Фейк? Ну да, пожалуй…))) Не люблю светить личные данные. Считай меня параноиком».

«Сэр Галахад?»

«Ай не спрашивай))) Это из «Рыцарей Круглого стола». Король Артур, борода Мерлина – вот это вот все. Шутка для посвященных. Ну так что, мир?»

Лене очень хотелось накидать в ответ смайликов и написать «Мир!», но что-то внутри нее, должно быть, готская часть натуры, взбунтовалось. Игнорируя вопрос, Лена задала свой:

«Как ты меня нашел?»

«А вот это как раз было просто. Ты учишься в финно-угорской школе. Я там же, только на два класса старше. В том году перевелся. А вычислить единственную школьную готку через общих знакомых – много ума не надо».

«Ты что, следишь за мной?»

Лена едва не отгрызла себе пальцы за эту фразу – настолько мелодраматично-пошлой она ей показалась. Но сообщение уже ушло, и Жан написал ответ:

«Так-то тебя сложно не заметить. Ну что, теперь мир? Я настойчивый;)».

«Ладно, извинения принимаются. Хотя мне все равно кажется, что извиняться должен другой человек…»

«Да забудь! Танька к тебе подойти боится))) Как в школе видит, сразу в класс прячется».

«Я не об этом…»

Тяжело вздохнув, Лена решительно забарабанила по клавишам ноутбука.

«В общем, я тоже прошу прощения. Знаю, глупо такое писать, но я обычно так себя не веду. Просто психанула. Очень некрасиво получилось».

«Перестань, проехали… Хотя должен сказать, что это неожиданно и смело. Понимать свои ошибки, а тем более признавать их умеют не многие».

Но Лену уже было не остановить.

«Я немного дерганая в последнее время. У меня какая-то фигня происходит. Родители словно с ума сошли. Это реально напрягает, я потому и сорвалась тогда. Не знаю, почему я тебе это пишу. Мы ведь не знакомы почти…»

Вот сейчас он вежливо попрощается и больше не будет ей писать. Кому интересно общаться с неуравновешенной дурочкой, которая в первые пять минут вываливает на всех проблемы с родителями! Вот сейчас…

«Сошли с ума? Занятно…»

Вот сейчас…

«Слушай, не подумай, что я клеюсь, но во сколько у тебя завтра уроки заканчиваются? Провожу тебя домой. Похоже, нам надо поговорить».

Еще несколько минут, уже распрощавшись, Лена все никак не могла согнать с лица глуповатую улыбку. Она щелкнула мышью по фотографии профиля, выводя ее на экран, и долго вглядывалась в голубые глаза за стальной амбразурой. За этим занятием ее и застал надоедливый младший брат.

* * *

– Где она?!

Ярик не постучал, не просунул робко голову, опасаясь летающей тапки. Просто ворвался, распахнув дверь с такой силой, что та ударилась о стену. Брат, тревожно выпучив глаза и размахивая руками, бегал по комнате, засовывая нос во все уголки. Резко отдернул шторы, словно ожидал застать прячущегося маньяка. Приняв упор лежа, заглянул под кровать. Только когда руки его потянулись к дверцам шкафа, с Лены слетело оцепенение:

– Эй, что за дела?! Совсем головушкой повредился?!

– Где она?! – неожиданно требовательно спросил Ярик.

Только тогда Лена наконец заметила бледное лицо, расширенные зрачки и мелко дрожащие пальцы. От Ярика пахло страхом. От этого Лене невольно самой сделалось жутко. Вечерние сумерки вплотную прилипли к стеклам, вглядываясь в комнату. Потолочные лампы потускнели, съежились. От приоткрытого окна пополз неприятный прилипчивый сквознячок.

– Я все облазил. Под кроватями, в шкафах, в кладовке, на антресолях – везде! Даже в родительской спальне. Если она дома, то только у тебя.

– Да кто «она»?!

– КУКЛА! – заорал Ярик, и Лена с мучительным стыдом поняла, что младший брат готов расплакаться.

Всякий раз, когда он вел себя недостаточно взросло, Лене хотелось провалиться сквозь землю. Отчитать бы его как следует, чтобы нюни не распускал… но отчаяние, влажной пленкой подрагивающее в глазах брата, усмирило раздражение.

– Да нет ее здесь, – как можно спокойнее сказала Лена.

Ярик обессиленно опустился на пол. От нежности у Лены сдавило горло. Понимание, чуть запоздалое и оттого горькое, пришло неожиданно. Ему не «уже» двенадцать. Ему «всего лишь» двенадцать. Присев рядом, Лена положила руку на горячее, чуть дрожащее плечо:

– Яр, ты чего? У тебя все в порядке?

Он сморгнул так и не пролившиеся слезы. И улыбнулся своей яркой обезоруживающей улыбкой:

– Все в порядке, да… Кажется, все в порядке. Эге! А ты тоже на Галахада подписана?

Отвлекая внимание сестры, Ярик кивнул на ноутбук, а когда она отвернулась, украдкой вытер глаза предплечьем.

– Нет, не подписана, – Лена, с радостью сменив тему, щелкнула мышью, сворачивая фото. – А что, знаешь его?

– А то! – Ярик еще подозрительно шмыгал носом, но с каждой секундой все больше приходил в себя. – То есть не лично, конечно. Он в том году в нашу школу перевелся. Его Жан зовут. Правда, он в друзья почти никого не добавляет. Анька Севостьянова хвасталась, что ее сестра старшая с ним дружит. Ну, типа они гуляют вместе. Но Анька балаболка, врет как дышит.

– Ого, страсти какие… – как можно безразличнее прокомментировала Лена. – А что за ажиотаж-то? Он что, звезда какая-то?

– А то! – повторил Ярик. – Да ладно? Ты правда не знаешь?

Лена пожала плечами.

– Фига себе… – Ярик покачал головой. – Я знал, что ты с этой готикой своей на пару веков от жизни отстала, но это же Сэр Галахад! Жан, Истребитель Чудовищ! Рыцарь…

Но Лена уже не слушала. Словно в киношном флешбэке перед глазами всплыли заголовки с новостных сайтов, и самый яркий из них – «Рыцари с улицы Пушкина». Троица обычных мальчишек из соседнего двора, убившая реликтового монстра, которого наука считала вымыслом. В один миг они стали знаменитыми, перевернув ученый мир с ног на голову, и навсегда закрепили за Петрозаводском славу мистической столицы Северо-Запада. Так вот почему лицо Жана показалось ей смутно знакомым! Надо же, знаменитость… Непонятно почему, Лена почувствовала неприятное разочарование:

– А, вот оно что. Теперь ясно, почему на него полгорода подписано.

– Это еще что! Вот на его реальной страничке – там народу в тыщу раз больше! Было. Пока он ее не закрыл. Он и эту, наверное, скоро закроет. Слишком многие про нее узнали.

– Скукотища, – хотя ей было до жути интересно, Лена демонстративно зевнула. – Все, мелкий, вали отсюда. И еще раз так ко мне ворвешься…

Договорить она не успела. Ярик порывисто обнял ее и слюняво чмокнул в щеку, чего не делал уже… да, вероятно, лет пять. Ошарашенная, Лена вскинула брови, от чего Ярик звонко рассмеялся:

– Ладно, ладно, все понял! Больше не повторится! – В дверях он задержался. – Спасибо тебе. Ты, оказывается, еще не совсем овампирилась. И извини, что я так… ну… Я просто очень рад, что куклы здесь нет.

– Конечно, нет, – хмыкнула Лена. – Предки ее забрали с собой и на работу таскают…

Она испуганно вскрикнула – так резко и страшно побледнело лицо Ярика.

Кукла

Ее жизнь была игрой, или игра – ее жизнью? Кукла не видела разницы. Два дня назад она была маленькой глупышкой, не желающей засыпать, пока мама не покачает ее на руках. Вчера доросла до лучшей подруги, с молчаливой улыбкой выслушивала секреты, делилась тайнами и танцевала до упаду. А сегодня сама стала мамой для грубо вырезанной лошади и птички-свистульки. В лошади и свистульке не горела искра, но кукла, ведомая Создательницей, все равно возилась с ними, кормила из пустой миски, укладывала спать в колючий шерстяной платок.

Назавтра колесо ее жизни совершало оборот, и все повторялось. Она вновь становилась малышкой, гулила, капризничала, просилась на ручки. И ела из пустой миски, и говорила «ма-ма», хотя не имела собственного голоса. Зато голос Создательницы накатывал с тихим плеском подобно волнам огромного озера, куда они ходили полоскать белье. Шелестел ветром в бесконечно высоких соснах, под которыми они собирали ягоды и грибы. В нем соединялось начало всего сущего и его конец, потому что без этого голоса кукла не видела жизни.

А жизнь текла, вращая лопасти водяной мельницы, имя которой – Время. Размеренная, тихая, состоящая из игр, наполненная беззаветной любовью. Не ведая Времени, кукла готова была жить так век за веком. Не ведая Смерти, она не знала, что когда-нибудь тихое счастье может закончиться.

Но Смерть уже стояла на пороге. Пока еще не решаясь войти. Сгибаясь у низкой притолоки, поглядывала в избу. И Времени оставалось все меньше и меньше.

Лена

Лена никак не могла определиться, нравится ей школа или нет. С одной стороны, ее страшно бесили одноклассники, не способные по достоинству оценить всю прелесть гот-культуры. С другой – ей импонировала слава мрачной одиночки, репутация девушки-загадки. Лена отдавала себе отчет – ни о какой уникальности речи бы уже не шло. С одной стороны, она терпеть не могла физкультуру и точные науки. С другой – жадно схватывала новые знания по истории, английскому и финскому. Гуманитарные дисциплины давались ей лучше всего. С одной стороны, Лена ненавидела прохлорированное амбре школьных сортиров. С другой – обожала ароматы школьной столовой, всех этих простеньких тефтелек, компотов и сдобы. В полуподвальчике школьной столовой с ватрушкой в руке ее и поймал Жан.

Почти таким он Лене и запомнился: высокий, подтянутый и неуловимо располагающий к себе. То ли в уверенной манере подавать себя, то ли в естественном поведении, то ли еще в чем-то скрывалась притягательная внутренняя сила, от которой Лена чувствовала себя странно. Ничего неприятного, напротив – с Жаном хотелось общаться, смеяться, делиться музыкой… И от этого Лена ощущала себя не в своей тарелке.

– Привет. А я тебя возле класса ждал.

– Привет, – неловко пряча надкусанную ватрушку в рюкзак, буркнула Лена. – У классухи дела какие-то, она нас пораньше отпустила.

Останавливаться она и не думала, поэтому Жан пристроился слева. Сразу же поймал темп: взбегая по лестнице, не отстал ни на сантиметр. Даже папа, который ходил ну очень быстро, частенько просил Лену «придержать коней». Украдкой наблюдая за Жаном, легкими прыжками преодолевающим ступеньки, Лена подумала, как было бы клево прогуляться вдвоем по ее излюбленным маршрутам, и мысленно застонала. Да что ж за наказание такое?!

– Не сильно торопишься? Может, в «Беккере» присядем? А то тема такая, что на бегу не расскажешь…

– Вот это да! Истребитель Чудовищ приглашает Деву-в-беде на капучино с пончиком?

Лена совершенно не желала язвить. Больше всего на свете ей сейчас хотелось сидеть за уютной дощатой стойкой пекарни «Беккер», пропахшей ароматом кофе и умопомрачительно вкусной, лучшей в городе выпечки. Но стоило лишь представить, как она хихикает над шутками Жана, пожирает его глупыми коровьими глазами, как Лене начинало казаться, что ее волосы стремительно розовеют, приобретая мелодраматический оттенок. Язвительность стала для нее последним рубежом обороны.

– Узнала, значит… – Жан неопределенно хмыкнул, искоса взглянув на Лену.

– О, это было несложно! – Лена закатила глаза. – Рыцари с улицы Пушкина, чудовище убили, к Урганту на шоу ездили! Из каждого утюга… Что, фанатки закончились? Или захотелось кого-то необычного в коллекцию?

Жан встал как вкопанный. Они уже вышли на школьное крыльцо, и мимо тянулись вереницы малышей с рюкзаками, мучеников второй смены. Лена, по инерции шагнув еще пару раз, застыла на пару ступенек ниже.

– Яа-а-асно, – протянул Жан. – Ладно, извини. Зря я это затеял. – Казалось, он совсем не обиделся. Даже улыбнулся на прощание.

Прежде чем скрыться за школьными дверями, Жан придержал тяжелую створку, пропуская пяток сосредоточенных третьеклашек. Внутри себя Лена тихо схватилась за голову и вновь застонала – ну нельзя быть таким совершенным! Просто неприлично!

Несколько секунд она смотрела ему вслед, разрываясь между двумя внутренними голосами. Первый настойчиво советовал воткнуть в уши наушники-капельки и топать домой, чтобы страдать в одиночестве и сетовать на несовершенство мира. Второй, непривычный, новый, тихо укорял и взывал к совести. И странное дело: шепот второго звучал куда громче, чем пронзительный плач первого.

– Да бли-и-и-и-ин… – выдохнула Лена и бросилась догонять Жана.

Далеко бежать не пришлось. Он стоял у гардероба, озадаченно поглядывая то направо, то налево. Ни дать ни взять – тот самый мем с Джоном Траволтой. Непрошеный смешок умер, не успев вырваться. Вот так, лицом к лицу, стало заметно, что Жан выше ее на добрые полголовы. Набрав полную грудь воздуха, Лена на время придушила порожденную фамилией гордость и выпалила:

– О’кей, это было резко, признаю. Я была неправа, перегнула. Как твои тупенькие подружки…

– Снова перегибаешь. – Голос у Жана звучал отстраненно, но глаза улыбались. – Вообще-то это на самом деле было обидно…

Стараясь не смотреть ему в глаза, Лена нашла воображаемую точку чуть выше уха. Кажется, что-то такое советовали психологические паблики «ВКонтакте».

– …Но знаешь, что смешно? Мне захотелось уйти, а я не сообразил куда. Уроки-то закончились, а я в школу вернулся. Короче, дошло до меня только около гардероба. А назад идти вроде как рано: вдруг ты еще там стоишь? Ну и я как в комедии, когда герой по ошибке вместо выхода заходит в шкаф и делает вид, что все так и задумано. Тупо, скажи? – Жан неловко хохотнул.

Обрадованная возможности перевести тему, Лена с готовностью подхватила. Но сразу осеклась, сообразив, что именно сделал Жан.

– Чертовы рыцари – никак не могут без своего рыцарства, – притворно проворчала она.

– В смысле?

– Я же не тупая, Жан. Ты сейчас выставил себя нелепым, лишь бы я не загонялась со своими извинениями. – Предваряя его возражения, Лена сложила ладони лодочкой, заставив Жана замолчать. – И это правда круто, я понимаю, поверь. Редко какой парень способен на такое. Это очень… очень по-рыцарски, да. Но со мной так не надо. Я привыкла отвечать за свои косяки.

– Уяснил. – Очень серьезно, почти торжественно, Жан протянул ей руку. – Мир?

«Ты такой чуткий и внимательный, и у тебя такие глаза, такие глаза!» – едва не запищал кто-то восторженным писклявым голоском. Но Лена вовремя сообразила, что это она сама вот-вот потеряет остатки самоуважения, и закашлялась. Осторожно пожав крепкую ладонь, пробормотала:

– Мир. Давай рассказывай, что там за тема.

* * *

Лена ожидала чего угодно, но в «Беккере» они подсели за столик к седовласой старушке с прямой как линейка спиной. Туго перепоясанный бежевый плащ, круглые очки в тонкой оправе и висящий на спинке стула зонтик довершали образ Мэри Поппинс. Чинно отщипывая кусочки чизкейка, старушка изредка смачивала узкие губы в одноразовом стаканчике с чаем. И несмотря на дешевый пластик в унизанной перстнями морщинистой руке, ее легко было представить где-нибудь в Лондоне, в кафешке с видом на Темзу.

Жан кивнул ей, как старой знакомой, и встроился в очередь желающих перекусить школьников. Категорически отверг робкую попытку Лены заплатить за себя. Взял бутылку морса и – чем окончательно покорил сердце девушки – не какую-нибудь сладкую фигню, а два здоровенных сэндвича.

– Фаина Григорьевна, простите за опоздание.

– Ничего страшного, Жан. – Старушка аккуратно, стараясь не стереть слой неброской помады, промокнула губы салфеткой. – Представите мне свою спутницу? – В непринужденном уважении, с каким обращалась она к подростку, чувствовалась педагогическая закалка старой школы. Ни капли снобизма или притворства, настоящее общение на равных.

Лена решила, что Фаина Григорьевна как минимум университетский преподаватель. А может, даже ректор, или декан, или кто там в университетах за главного?

– Лена, это Фаина Григорьевна. Она работает в библиотеке на улице Пушкина. Мы в общем-то там и познакомились.

– Жан с семи лет берет у нас книги, – с едва уловимой ноткой гордости прокомментировала библиотекарь.

«О боги! Он еще и читает!» – окончательно и бесповоротно пропадая, подумала Лена.

– Фаина Григорьевна, это Лена. Мы учимся в одной школе. И похоже, у Лены точно такая же проблема, как и у вас.

– Елена? – бровь библиотекаря вопросительно изогнулась. – Кто начнет?

Взгляд Жана перекидывался то на одну, то на другую сторону стола. Фаина Григорьевна деликатно откашлялась, пригубила чай, вновь промокнула губы салфеткой и сказала:

– Давайте по старшинству. Елена, вы любите шить? Я вот просто обожаю. Особенно игрушки. Или, точнее сказать, любила…

Белый

Он был хорошим медведем. Неуклюжим добродушным увальнем, с белой плюшевой шкурой и набитым ватой сердцем. В безграничной любви своей Швея наделила его мощными лапами, каждый палец на которых оканчивался широким черным когтем. Покатая спина, грудь широкая как ледокол, за массивным лбом спрятался недюжинный ум. Он и в самом деле был хорошим медведем.

Сту-сту-сту-стучала швейная машинка, сшивая разрозненные куски выкройки в огромное медвежье тело. Бу-бу-бу-бубнил ноутбук, который Швея включала во время работы. Швея никогда не видела живого белого медведя и хотела, чтобы образ все время находился перед глазами.

Глаза же его появились не скоро. Гораздо позже ушей. Поэтому первое время он слушал. О том, что белые медведи – гроза Арктики. О том, что белые медведи – прирожденные убийцы. Он говорил себе, что это не про него. Он больше любил тонкий голосок Умки, который искал друга не с черным носом, а с розовым. Но уже тогда, задолго до предательства, догадывался: неустанно преследовать добычу, сливаться с ледовыми торосами, рвать зубами, убивать, убивать, убивать – это про него.

Черные бусины глаз блестели, исподволь наблюдая за пухлой девочкой, лишь немногим больше его самого. Она же едва взглянула на улыбчивого белого мишку, перевязанного красным бантом, которого Швея с трудом удерживала на вытянутых руках. Небрежным кивком велев посадить подарок возле дивана, девочка уткнулась в планшет. Но глаза Швеи все равно полнились любовью. Вот тогда-то он и понял, что это слепое обожание, подарившее ему жизнь, заемное, чужое. Он улыбался, вывалив красный язык, но в ватном сердце клокотала ненависть.

Ночью, когда уснули все, кроме пухлой девочки, он собрал эту ненависть, сконцентрировал в израненном ватном сердце… и, впервые в жизни, зарычал. Неуклюже, путаясь в лапах, он сделал первые шаги. Он задрал нос, принюхиваясь к острому аромату страха, стекающему с высокой-высокой кровати. Он раскрыл пасть и щелкнул зубами. А когда девочка завизжала и комната наполнилась светом, беспокойством и колонноподобными ногами родителей, он плюхнулся на пол, широко распахнул глаза и умильно вывалил язык.

Конечно, родители не поверили маленькой пухлой девочке. Они стыдили ее и говорили, что медведь хороший. А он каждую ночь рыскал под лестницей высокой-высокой кровати, злясь, что мягкие лапы слишком слабы, чтобы затащить его неуклюжее тело наверх. В отместку за бессилие он переворачивал вещи, угрожающе рычал, клацал зубами. И отходя подальше, все старался поймать взгляд своей жертвы. Отныне он самый страшный хищник на планете Земля. Отныне он гроза Арктики. Отныне он прирожденный убийца.

До того как Швея стала для него просто Швеей, он называл ее Большой Белой Медведицей.

Он верил ей.

Он был хорошим медведем.

А стал плохим.

Лена

– …Отказываются что-либо замечать. Ариша, внучка моя, всегда была, мягко говоря, в теле, а за последние пару недель отощала, кожа да кости. Так не видят в упор! Хотя раньше пылинки сдували. На дачу со мной лишний раз ребенка не отпускали, потому что там, прошу прощения, уборная на улице. Врача вызывали на каждый чих. А тут Ариша прямо бледная тень самой себя – родителям же хоть бы хны! Зато медведь этот, будь он трижды неладен, теперь им вместо ребенка. Пылинки сдувают, обижаются, если про него скажешь что-то не то. Такое поведение… знаете, Елена, если бы я не так хорошо знала своих дочь и зятя, я бы подумала, что они связались с наркотиками. Это какая-то зависимость, право слово!

– Да нет, это уже просто эпидемия, – пробормотала потрясенная Лена.

Чай Фаины Григорьевны давно остыл. На недоеденный сэндвич Лена даже смотреть не могла. Жан, так и не проронивший ни слова, еле слышно постукивал пальцем по опустевшей бутылочке из-под морса.

– Что вы имеете в виду?

– Ярик… Ярослав, мой младший брат. Он вчера познакомился с мальчиком, который думает, что его игрушка оживает по ночам.

– Вот как?! – оживилась Фаина Григорьевна. – Елена, а вы, случайно, не знаете, где живет этот мальчик?

– Где-то за библиотекой, чуть выше улицы Пушкина. – Лена пожала плечами. – Точного адреса не знаю. Не скажу, что я сильно интересовалась.

– А точного и не нужно. Жан, вы понимаете, что это значит? – Фаина Григорьевна многозначительно изогнула бровь. – Моя гипотеза находит уже третье подтверждение.

Жан едва заметно поморщился:

– Родные Фаины Григорьевны тоже живут на улице Пушкина, но ниже тебя, около фонтана. И Фаина Григорьевна считает, что проблема тут именно в улице. И еще считает, что я… м-м-м… – Жан замялся, явно не зная, как продолжить.

– …эксперт, – пришла на выручку библиотекарь. – Ложная скромность не красит вас, Жан. После того, что довелось пережить вам и вашим друзьям, вы настоящий эксперт в области паранормального, как бы ни раздражало меня это словцо из бульварных газет. И что же, вы по-прежнему станете упорствовать, что улица здесь ни при чем?

– Да, многовато совпадений получается.

Глядя на них, Лена ощутила пропасть у себя под ногами. До сего дня, и даже до этой минуты, отрицание давалось ей сравнительно легко. Жизнь подростка полна странностей: одной больше, одной меньше – какая разница? Но сейчас перед ней сидели взрослые (пусть Жан лишь немного старше, но уникальный опыт делал его взрослее, чем он был на самом деле) растерянные люди. И что пугало Лену до дрожи в пальцах – они даже не представляли, как разобраться со сложившейся ситуацией.

– А вы пробовали как-то… я не знаю… – Лена попыталась отогнать гнетущее чувство, – образумить своих родственников?

Пронзительно мудрые глаза библиотекаря взглянули на нее поверх очков:

– Извините, что вопросом на вопрос, но а вы, Елена, пытались как-то образумить своих родителей?

– Нет, но ведь они же уже…

– …Большие, – мягко закончила Фаина Григорьевна. – Они уже большие. В их состоянии взывать к голосу рассудка бесполезно, а чтобы отобрать эти проклятые игрушки силой, надо быть больше и сильнее их. То есть побольше, чем мы с вами. Увы, в плане физического воздействия на взрослых мы, пожилые люди, так же ограниченны, как и вы, подростки. Я давно уже не могу поставить своих детей в угол или пожурить за плохое поведение.

От тихого спокойного голоса Фаины Григорьевны почва все быстрее уходила из-под Лениных ног. Если раньше она думала «Что я могу изменить?», то после этого разговора ее мысли трансформировались в панический вопль «Я ничего не могу изменить!». Это удручало. Это убивало всякую надежду на то, что все рассосется само собой.

– Так что же нам делать? – робко спросила Лена.

– Наблюдать, – по-военному коротко ответила Фаина Григорьевна. – Наблюдать. Выжидать. Искать то, что мы можем обратить себе на пользу. А найдя, действовать без промедления.

Под конец этой емкой призывной речи щеки ее разрумянились, а сухонькие руки сжались в кулаки. В глазах металось пламя азарта, предчувствие грядущей битвы. Лене показалось, что глубоко в душе Фаины Григорьевны, приветствуя внезапное приключение, ликует бушующий шторм эйфории.

Жан

Испаряясь с темного зеркала Онежского озера, на улицу Пушкина надвигался туман. Подобно восставшему мертвецу он волок свое аморфное тело, цепляясь призрачными пальцами за кусты и все еще зеленую траву. Он обтягивал парк, изливался на дорогу, влажной дымкой колыхался во дворах, вплотную подбирался к домам. Оседал каплями на остывающих автомобилях, загонял промозглую стылость под одежду припозднившихся путников.

Спасаясь от холода, Жан набросил капюшон и даже стянул завязки. Сунув руки поглубже в карманы, переступил с ноги на ногу. Сидеть в засаде оказалось не так уж романтично, как расписывали авторы давно минувших веков. Он уже битый час околачивался в густой тени деревьев, в самой глубине двора «дома с башенкой». Озябли пальцы и кончик носа, от неподвижности затекла спина. К тому же Жан поймал себя на мысли, что замирает всякий раз, заслышав въезжающую во двор машину: вдруг кто-то из соседей заприметил подозрительную фигуру, прячущуюся среди пожелтевших берез, и вызвал полицию? И что тогда делать? Даже если ты ни в чем не виноват, как объяснить, почему ты топчешься на одном месте, скрываясь под покровом осеннего вечера? Но хуже всего оказалось ожидание. Томительная скука, выматывающая душу, капля за каплей лишающая уверенности в правильности разработанного плана. Поэтому, когда запиликал домофон на двери Лениного подъезда, Жан едва не подпрыгивал от нетерпения.

Кто там? Очередной собачник вывел питомца на прогулку? Или кто-то обнаружил, что в холодильнике пусто, и решил купить сыра и хлеба на завтрак? А может, этот кто-то просто работает в ночную смену и теперь спешит на работу? Но, по счастью, богам наскучило наблюдать, как Жан мучается ожиданием: из подъезда вышли родители Лены.

Почему-то Жан думал, что они будут озираться по сторонам, поглубже нахлобучивать шляпы, поднимать воротники плащей и вообще вести себя как шпионы из плохонького фильма. На деле же родители Лены не оборачивались, пытаясь вычислить «хвост», а шли уверенно и четко, словно роботы, запрограммированные на определенный маршрут.

Папа, высокий плотный мужчина в очках, действительно был в плаще, но на этом сходство со шпионами заканчивалось. Механический широкий шаг он сопровождал нелепыми взмахами рук. Из полурасстегнутых бортов плаща выглядывала кукольная голова. Мягкий свет фонарей и окон порождал новые тени, причудливые, тревожные. Жан готов был поклясться, что веревочные руки куклы обвивают шею мужчины, как галстук-удавка.

Мама, хрупкая невысокая женщина, на фоне рослого мужа смотрелась подростком. На взгляд Жана, Лена была примерно такого же роста. Мама семенила, быстро-быстро переставляя ноги, отчего звук стучащих по асфальту каблуков разлетался дробным эхом по всему пустому двору и далеко за его пределами. Иногда она забегала вперед, с тревогой поглядывая, как там кукла, но убедившись, что все в порядке, вновь отставала. Вместе они представляли собой дуэт настолько комический, что Жан, не знай, что происходит, принял бы их за городских сумасшедших, безобидных фриков. Но он помнил испуг в глазах Лены, помнил срывающийся голос Фаины Григорьевны, когда она впервые рассказала ему о своих догадках. И преследуя удаляющуюся парочку по пустынной улице, Жан ни на секунду не позволял себе забыть об этом.

На перекрестке с улицей Карла Маркса родители Лены круто развернулись и через пешеходный переход устремились к Онежской набережной. Мимо темнеющего парка, мрачно шелестящего листвой на ветру, мимо примолкших кафешек, впавших в спячку до следующего лета. Жан опасался, что в любой момент родители Лены могут повернуть налево и затеряться среди деревьев. Ищи их тогда в темноте с фонариком от мобильника. Почему-то Жан был уверен: этой паре свет не понадобится. Они так и пойдут с выпученными, как у глубоководных рыб, глазами. И от этой мысли Жану делалось жутковато.

Однако чета Гордеевых спокойно спустилась до самого здания Речного вокзала и только там повернула налево, к парку аттракционов. Прижимаясь к железной решетке забора, Жан скользнул вперед, чтобы увидеть, что они станут делать. Аттракционы, ударно отработав летний сезон, уже пару недель как закрылись, и ворота парка перехлестывала массивная цепь. Жан осторожно выглянул из-за угла – и не смог сдержать удивленного возгласа. Черт с ней, с конспирацией! Ему показалось, что ворота парка открыты настежь.

Синеватый свет фонарей казался чересчур ярким. Он заливал вход, скрывая прячущиеся в глубине парка исполинские скелеты аттракционов, испепеляя решетку забора и ларьки с фастфудом. Гордеевы вошли в этот сияющий купол и…

* * *

– В смысле «пропали»? – Лена с недоумением посмотрела на Жана.

– Они исчезли. Испарились. Провалились сквозь землю. – Жан вздохнул. – Я не знаю. Просто не понимаю, как это получилось. В какой-то момент свет стал совсем нестерпимым – и вдруг погас. А когда я подошел поближе, ворота были закрыты. На них висела цепь. А родители твои пропали. В смысле ваши родители… – Он неловко поежился под восхищенными взглядами Ярика и Славки. Мальчишки не сводили с него немигающих глаз, жадно ловили каждое слово, но рты до поры до времени держали закрытыми. Слушали старших.

Местом для «собрания напуганных», как метко обозвала его Фаина Григорьевна, определили «Макдоналдс», выбрав столик в самой глубине зала. Шумно, многолюдно, посетители быстро меняются, меньше шансов, что кто-то, подслушав их разговор, вызовет бригаду санитаров со смирительными рубашками. Но самое главное – далеко от дома. Не сговариваясь, все пришли к выводу, что отныне и у родных стен есть уши.

– Если позволите, Жан, я считаю, что провальной вашу операцию назвать нельзя. Не полностью, по крайней мере. – Фаина Григорьевна наотрез отказалась от здешней еды и уже минут пятнадцать потягивала кофе из маленького стаканчика. – Пусть мы по-прежнему в неведении относительно того, чем они там заняты, зато нам известно, куда они для этого уходят.

– А если туда ходят только наши родители? – В задумчивости Лена не замечала, как щиплет себя за ладонь. – Может быть, у вашей дочери свое место. У родителей Славы – свое. И фиг его знает, сколько еще может быть людей, игрушек и мест.

– Улица, Елена. Вы забываете про важность локации. – Фаина Григорьевна многозначительно воздела указательный палец. – Наличие… эм-м, перехода… эм-м… куда бы то ни было именно в непосредственной близости от улицы Пушкина я считаю очередным подтверждением своей теории.

– Ну, знаете…

– Кхм… кха…

Все с удивлением посмотрели на зардевшегося Ярика. Тот еще раз звучно прочистил горло и, убедившись, что все внимание приковано к нему одному, тихо сказал:

– Я согласен с Фаиной Григорьевной. И с Леной согласен, – поспешно добавил он. – В том смысле, что людей и игрушек тут гораздо больше. А вот место, похоже, одно.

– Поделитесь с нами своими выводами, Ярослав?

– Я кое-что выяснил. Лена мне рассказала, что вы думаете про нашу улицу, и я подумал… В общем, я на местном форуме зарегился и спросил…

– На форуме? – фыркнула Лена. – Там еще есть живые люди?

– Елена, – брови Фаины Григорьевны укоризненно поползли вверх, – давайте дадим вашему брату высказаться.

И Ленка, заноза Ленка, которая, сколько Ярик помнил, на замечания взрослых реагировала со злой иронией, вдруг потупилась и пробормотала:

– Да, в самом деле. Извините…

– Эм-м… так вот… – пораженный, Ярик растерянно почесал переносицу. – Значит, зарегистрировался и в нескольких темах закинул вопрос про оживающие игрушки. Там, конечно, много умников было, шуточки тупые, мальчик, иди в садик – вот это вот все. Но один описал нашу ситуацию точь-в-точь.

– Почему вы так решили, Ярослав? – выдержав приличествующую паузу, уточнила Фаина Григорьевна.

– Потому что он тоже явно искал меня… ну или кого-то, кто подтвердит ему, что он не сошел с ума. Он ради этого ответа новый аккаунт завел. Или она, я не знаю, в Интернете не видно. В личку написал, что его родители притащили домой резинового крокодила Гену. А Гена, вы же понимаете, хоть и мультяшка, а все же крокодил. Я как представлю… В общем, наш сценарий, точно говорю. Я спросил, не на улице ли Пушкина он живет, а он аж напрягся, долго не отвечал. Его действительно напугало, что я с адресом угадал. Я его даже на встречу сегодня звал, но он не согласился. Попросил держать в курсе, если мы разберемся, что делать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.