Алексей Брусницын
Приключения Буратино. Сборник

Уснуть… и видеть сны?

У. Шекспир «Гамлет»

ВРЕМЕНИ НЕТ

EPIGRAF

Вот так и живем… Сначала кажется, что не зря, что вот-вот поймем зачем. А потом, когда выясняется, что все-таки незачем, тогда-то и начинается самое интересное!

PROLOG

Насколько все-таки несоизмеримы одинаковые отрезки времени, проживаемые в разных условиях! Например, последний год тюремного заключения и последний год жизни по медицинскому прогнозу. В первом случае этот срок представляется ужасно долгим, а во втором – ничтожно малым. Однако ожидание свободы гораздо веселее ожидания смерти, а строгий режим куда мягче постельного.

По мнению специалистов, Антону Сергеевичу осталось жить меньше года, и его последние дни неизбежно будут омрачены всеми «прелестями» конечной стадии развития рака головного мозга: боль, тошнота, потеря памяти, помрачение сознания, могут еще добавиться эпилепсия и паралич… а потом снова боль.

– Я готов на операцию, даже если ее успех будет маловероятен, – лепетал он в кабинете заведующего онкологическим отделением.

– Опухоль у вас, к моему глубокому сожалению, неоперабельная, – плохо изобразил сожаление доктор. – Если мы ее удалим, станете овощем. Но для этого надо еще после операции выжить, что у вас вряд ли получится. Сейчас ведь с вами все хорошо, не так ли?

Больной кивнул неуверенно.

– Вот и наслаждайтесь светлыми деньками. Гаудеамус, так сказать, игитур… Ювенес… – доктор хотел было продолжить, но осознав неуместность дальнейшего цитирования¹, остановился и быстро взглянул на пациента. – Вы, кажется, ученый? Помните, как там дальше?

Больной удивленно поднял брови.

– Доктор, я вообще-то математик по образованию. У нас латынь не нужна. Разве что буквы…

– Да и в медицине, впрочем, тоже. Атавизм… Так вот. Никто не знает, сколько их еще будет, этих ваших светлых дней. Может, месяц, а может, и полгода. Зачем вам в больнице торчать? Милейший… – доктор бросил взгляд на бумаги перед собой, – Антон Сергеевич. Помните «Достучаться до небес»? Потом еще этот фильм… с Николсоном… – он пощелкал пальцами. – «Пока не сыграл в ящик»! Не видели? Посмотрите. Некоторые умудряются прожить эти последние месяцы более насыщенно и интересно, чем все предыдущие годы. В общем, гуляйте побольше, дышите свежим воздухом. Винца можете в разумных пределах выпить… А когда заболит, вернетесь к нам, и мы облегчим ваши страдания. Сейчас наша задача уже не вылечить вас, это невозможно, а сделать максимально комфортным процесс м-м-м… – он замялся, подбирая слово, но передумал и выразительно посмотрел на часы.

– Неужели ничего нельзя сделать? – больной в отчаянии всплеснул руками. – Может быть, какие-то новейшие способы лечения? Я найду деньги!

Доктор мрачно ухмыльнулся.

– Слушайте, если уж так вам охота деньги потратить – поезжайте в Израиль. Они там берутся за все подряд. Выиграете годик-два, да без штанов в гроб и ляжете… – и снова посмотрел на часы.

По дороге домой Антон Сергеевич размышлял о том, как это унизительно для мыслящего существа – умирать. О том, что худшее, что может случиться с человеком – это смерть, так почему же именно она, как награда, ожидает его в конце пути? О том, что когда-нибудь человек, подтверждая свой гордый статус, научится жить столько, сколько нужно ему, а не сколько отмерила дура-природа, и как это обидно – умереть раньше, чем это произойдет… Черт возьми! Да если бы люди не теряли время на войны, инквизиции и прочие пустяки, уже давно научились бы синтезировать органы и оцифровывать сознание. Жить вечно.

Вспомнив последние словах доктора, возмутился: «Вот ведь гад какой гладкий! А годик-то, тем более два – не пустяк…»

Уже через полгода разгуливал Антон Сергеевич по осенней Кесарии – древнему поселению на берегу Средиземного моря, живой и невредимый, если не считать шрама от трепанации черепа.

Перед этим была продажа квартиры в Москве. Он решился на этот шаг, почти не колеблясь – зачем одинокому, умирающему человеку недвижимость в стране, куда он, скорее всего, больше не вернется? Отдал свою трешку на Кутузовском даже не за полную стоимость – лишь бы побыстрее. В любом случае, это были большие деньги. Кроме того, у Антона Сергеевича имелись кое-какие накопления. В общей сложности около трехсот тысяч долларов, и он рассчитывал пожить на них красиво, сколько бы ему ни осталось…

Дальше – репатриация². Очень быстро собрал он требуемые документы и с первого раза прошел собеседование с консулом, который сказал умирающему «кен», то есть «да» на иврите, несмотря на то, что евреем Антон Сергеевич был всего на четверть.

О том, что он, как внук еврея, имеет право на репатриацию, он знал давно. Его просветил сокурсник, который иммигрировал в Израиль еще до развала СССР. Как-то в телефонном разговоре тот расписывал прелести заграничной жизни и призывал оставить формальную родину ради родины исторической. Тогда Антон Сергеевич резко осадил его и полушутя, но категорично потребовал прекратить сионистскую пропаганду.

Позже, в девяностых, из любопытства он однажды сходил в еврейское агентство. На тот момент в Израиле шла очередная война, и ему отсоветовали ехать в эту страну, да он и не собирался…

Прямо в аэропорту «Бен Гурион» чиновник Министерства внутренних дел – неторопливый добродушный человек с черной ассирийской бородой и вьющимися пейсами – выдал Антону Сергеевичу теудат зеут, то есть паспорт. Перед этим, заполняя данные, он спросил на чисто русском языке:

– Какое имя выберите?

– В каком смысле? – удивился Антон Сергеевич.

– Получая израильский паспорт, вы можете записать себе любое имя. Вы можете быть, например, Натан или Йонатан, – эту возможность чиновник преподнес как щедрый дар от государства Израилева.

Было даже как-то неудобно отказываться…

– И Моисей можно?

– Конечно. Прекрасный выбор! Значит, Моисей? – обрадовался чиновник и занес руку над клавиатурой.

– Да ну что вы, – отмахнулся Антон Сергеевич. – Пишите как есть. Что ж мне на старости лет в Моисеи подаваться…

Когда с именем было покончено (причем в паспорт вписали не только папу, но и маму), чиновник задал следующий вопрос:

– Какую национальность запишем?

– Ну пишите – еврей. Зря я, что ли, происхождение свое доказывал? – ответил новоиспеченный репатриант устало, он был порядком измотан многочасовым перелетом.

Чиновник не спеша потыкал в кнопки и пожал плечами.

– К сожалению, не могу. У вас дедушка, да еще по отцу… Мы ставим национальность «иудей» только галахическим евреям, то есть унаследовавшим кровь по материнской линии. Но если хотите, я могу поставить прочерк.

– Как вы сказали? Галактическим?

– Галахическим. То есть по Га́лахе – это традиционное иудейское право, – терпеливо пояснил чиновник.

– Тогда ставьте прочерк, – великодушно разрешил Антон Сергеевич.

Идея с прочерком показалась ему удачной, поскольку кроме дедушки-еврея, другой дедушка у него был наполовину поляк, бабушка по матери – украинка, а по отцу – на четверть башкирка. Так что русской крови в нем было ненамного больше, чем еврейской или украинской, а то и меньше. Так что, если отслеживать национальность по материнской линии, получалось, что Антон Сергеевич – галахический хохол.

– Вероисповедание? – задал чиновник следующий вопрос и пытливо уставился на респондента.

В Москве, в еврейском агентстве, предупреждали, что ни в коем случае нельзя ляпнуть «христианин» в ответ на этот ключевой вопрос – просто депортируют прямо из аэропорта ближайшим рейсом. Можно было назвать любую религию, даже ислам. Можно было оказаться, прости господи, атеистом, но никак не приверженцем Иисуса – рожденного на этой Земле галахического еврея…

– Агностик, – решил похулиганить Антон Сергеевич. На самом деле он был чистейшей воды атеистом, потому что полагал, что не может здравомыслящий человек, тем более с высшим естественно-научным образованием, верить во всякую чепуху.

– Интересно, – бюрократ снова полез в компьютер, – сейчас проверим, есть ли такая опция…

– Оказывается, нет, – через минуту вздохнул он и вопросительно посмотрел на Антона Сергеевича.

Тот махнул рукой.

– Ставьте прочерк.

Потом была операция. Все произошло очень быстро. После недельного обследования он подписал бумаги, в которых значилось, что пациент предупрежден о рисках, связанных с оперативным вмешательством, что доверяет специалистам клиники выбор метода лечения, и что в случае неблагоприятного исхода клиника ответственности не несет.

Его накачали веществами, от которых все происходящее стало совершенно безразлично, и повезли в операционную. Когда на следующий день он пришел в себя, ему сказали, что все прошло успешно и ему больше не о чем беспокоиться.

Уже через две недели Антона Сергеевича выписали, даже не сняв швы. Ему объяснили, что, как гражданин Израиля, он получает лечение бесплатно и, если останется в клинике дольше, то займет чужое место.

Перед выпиской он спросил у русскоязычного медбрата, где ему в Израиле лучше всего снять домик на время реабилитации. Куражась, медбрат посоветовал ему Кесарию – израильскую Барвиху, в которой живут только миллионеры. Однако упрямый старик даже после того, как медбрат признался, что пошутил, упросил его помочь найти на ивритоязычных сайтах дом именно в этой самой Кесарии и договориться о встрече с хозяином.

Приехав в Кесарию на такси, Антон Сергеевич снял небольшую виллу с бассейном за двенадцать тысяч шекелей (или почти три с половиной тысячи долларов) в месяц, не торгуясь, вопреки рекомендациям еврейского агентства торговаться при каждом удобном случае. Домовладелец – чопорный ортодокс в полной боевой выкладке (широкополая шляпа, черный лапсердак, жилетка, свисающие до колен белые шнурки от исподней рубахи) хоть и выглядел для непривычного глаза крайне нелепо и карикатурно, но держался важно. Чувствовалось, что он настоящий иудей по Галахе, не то, что некоторые…

Приняв и проворно пересчитав наличные сразу за два месяца, он сказал с забавным ближневосточным акцентом:

– Велькам ту зэ Холи Ленд, – и не спеша удалился.

План у Антона Сергеевича был такой: пару месяцев он проведет в Кесарии. Раз в жизни побывает в шкуре миллионера – отпразднует таким образом свое второе рождение. Будет питаться в ресторанах и путешествовать по стране. За это время решит: возвращаться в Россию или оставаться в Святой Земле. Второй вариант был даже более вероятен – российская действительность последних десятилетий несколько расшатала его патриотизм. В этом случае он сможет купить скромную квартирку в приглянувшемся ему городе, а оставшихся денег и пенсии хватит ему до самой смерти, чтобы жить, не думая о хлебе насущном.

* * *

Пытаясь найти короткий путь к морю от своей виллы, Антон Сергеевич забрел не туда… Асфальтовая дорога закончилась кольцом, от которого в сторону берега тянулась заросшая травой тропинка. Причина ее запущенности стала ясна очень быстро: она упиралась в засыпанную песком пустошь и пропадала. Далее предполагалось идти по песку, и, хотя слышен был уже морской прибой, форсировать пустошь оказалось невозможно. Ноги увязали в обжигающем песке по щиколотку, и их приходилось вытаскивать с большими усилиями. Шагов через тридцать он взмок и запыхался. Пришлось отступить. Тем более что берега путник так и не увидел; песчаные завалы, вопреки логике, по мере приближения к морю становились только выше.

Когда он выбрался на твердую землю, в висках шумно билась кровь, а перед глазами метались белые точки. Нащупал в рюкзаке бутылку прохладной содовой и долго пил, пока дурнота не отпустила. Вытряхнув песок из сандалий, Антон Сергеевич осмотрелся и убедился в том, что другого пути, кроме как через пески, нет – на севере обзор закрывал высокий земляной вал, отделяющий Кесарию от арабского поселения, южнее были непроходимые заросли.

«Значит, не судьба!» – Антон Сергеевич решил отложить экспедицию на следующий день и повернул к дому.

Остаток дня провел в Сети, разыскивая информацию об истории поселения, в котором временно обосновался в Израиле. Оказалось, именно из Кесарии Понтий Пилат правил римской провинцией Иудеей в течение десяти лет, после чего в тридцать шестом году нашей эры за жестокость и злоупотребления был отозван в Рим. Там след его потерялся. Согласно легенде, он покончил жизнь самоубийством, но Антон Сергеевич усомнился в ее правдивости. Не поверил, что прожженного и циничного политика могла замучить совесть из-за какого-то казненного по его попущению плотника…

Ближе к ночи с бутылкой местного вина и тарелкой сыра выздоравливающий поднялся на крышу. Прохладный воздух начала октября нес в себе запахи цветущей по сезону растительности и остывающего бетона. Море, образующее горизонт днем, сейчас было черно и отличалось от неба только отсутствием звезд, которые можно было разглядеть в изобилии; электрический свет фонарей и окон вилл делал небесную иллюминацию лишь ненамного бледнее, не так, как в городе. Где-то, презирая грядущие будни, звенела голосами и музыкой чья-то бестолковая молодость. Он сидел на крыше, пока не замерз…

На следующий день Антон Сергеевич, тщательно изучив карту и фотографии местности со спутника, взятые в интернете, решил пойти в другую сторону. В шесть часов вечера, когда жара слегка отпустила, вышел из дома.

Изрядно потрескавшаяся, местами залитая цементом, местами асфальтовая пешеходная дорожка вела мимо стриженой зелени, за которой прятались жилища израильской элиты. Лишь немногие из них выставляли в растительные прогалины свои бетонные достоинства, которые конкретными прямоугольными очертаниями претендовали не то на постмодернизм, не то на конструктивизм.

Вчера, когда шел на север, он не встретил на своем пути ни одного человека. Сегодня навстречу ему изредка попадались прохожие, но он не спрашивал у них путь, хотел найти его сам.

Не дойдя метров трехсот до поворота, который, судя по карте, должен был вывести на пляж, Антон Сергеевич увидел тропинку, ныряющую в темноту между деревьями. Солнце еще припекало, и он мог идти вдоль дороги дальше без риска заблудиться или забрести в тупик, но предпочел зною тень, презрев определенность.

В экзотических зарослях пахло прелью почти так же, как в подмосковном лесу, или это обоняние подводило его, не отмечая разницы. Очень скоро путник услышал, как ему показалось, шум прибоя. Он подумал, что удачно свернул, здорово сократив путь, но, когда заросли внезапно кончились, вместо пляжа его взору открылось несуразное великолепие: между верхушками пальм торчал античный портик, покоящийся на пышных коринфских капителях, и крыша галереи, увенчанная пузатыми урнами. Причем выглядело это все слишком свежо и неестественно. Антон Сергеевич достал телефон, сделал снимок и приблизил изображение. Да-да, материалом для этой стилизации послужил все тот же вездесущий бетон… Остальное было скрыто живой изгородью, которая окружала огромную территорию. Дворец римского наместника Понтия Пилата в исторической части Кейсарии, которую он осматривал на днях, занимал гораздо меньшую площадь. Шум воды оказался не прибоем, а журчанием множества фонтанов, извергающих в небо столь драгоценную тут, по соседству с Африкой, пресную воду.

«Вот это понты… – подумал он и улыбнулся внутренне: – Понтыон!»

Он было продолжил путь к морю, но его внимание привлек еще один шедевр бетонного зодчества. Шагах в двухстах от «понтыона» обнаружились развалины огромного дома в кричаще восточном стиле. Впрочем, это не были обычные развалины…

Обычные развалины появляются после того, как строение, прослужив некоторое время, приходит в негодность. Эти же образовались не в результате губительного воздействия стихий или времени – здание было заброшено еще на этапе строительства.

Территория, вся заросшая сорняками, сухими, колючими и пыльными, была огорожена временным забором из проволочной сетки. В одном месте она валялась на земле, и Антон Сергеевич перешагнул через нее, привлеченный грандиозностью архитектурного замысла. Перед главным входом бетонным бордюром высотой по пояс был обозначен огромный фонтан. За фонтаном под таджмахаловым полушарием купола зияли арки парадного входа. Пройдя через одну из них, он очутился в просторной прихожей под сводчатым потолком.

Антон Сергеевич представил, как было бы здорово оказаться в этом месте в детстве, когда сырой подвал многоквартирного дома легко представлялся сказочной пещерой, а засиженный голубями чердак – порталом в иной, волшебный мир.

Он решил реанимировать в себе чувство чудесного и с полчаса бродил по недоделанным галереям и коридорам, которые, вопреки гигантизму прихожей, были такими узкими, что двоим было бы трудно в них разминуться. Заканчивались они множеством крохотных келеек, большинство из которых выходило окнами в два внутренних двора с заготовками фонтанов. Видимо, обилие устройств, впустую расходующих воду, должно было подчеркивать высокий социальный статус владельца этого странного жилища.

«Дворец понтышаха», – Антон Сергеевич даже хмыкнул вслух. Бродить по кладбищу чужой мечты стало скучно. Выбирая, куда поставить ногу без риска подвернуть ее на строительном мусоре, он вдруг вспомнил, как много лет назад ходил по другим развалинам…

Было холодно и тихо. И никакого освещения, кроме фонаря в его руке. Он старался ступать тише, но, если светить под ноги, выбирая место для следующего шага, то невозможно уследить за тем, что происходит вокруг – поэтому скрип каменной крошки под ботинками выдавал его местоположение.

Твари, веками жившие в темноте, были слепы, но слышали очень хорошо. У него был только один вариант выжить – успеть выстрелить до того, как мелкие острые зубы проткнут его кожу, ведь в следующую секунду ядовитая слюна проникнет в кровь и нейротоксин лишит возможности сопротивляться.

Свет от фонаря большим пятном ощупывал близкие стены и вдруг превратился в маленький кружок далеко впереди. Узкий проход вывел в крупную каверну. Инстинктивно он понял, что не один в помещении…

Замер. Насколько это было возможно бесшумно взвел курок револьвера и прислушался. Из темноты донесся слабый звук, который мог быть результатом как падения капли воды, так и чьего-то неосторожного движения. Он повел лучом фонаря в сторону звука и вдруг кожей на затылке почувствовал движение воздуха прямо за спиной. Резко развернулся. Тени метнулись вокруг. Луч фонаря выхватил из темноты оскаленную пасть. Палец на курке инстинктивно дернулся. Выстрел прогремел так, что заложило уши.

Следующим ощущением стала адская боль в глазах, носу и горле…

В разгар девяностых, будучи начальником вычислительного центра, Антон Сергеевич подрабатывал ночным сторожем. Зарплата в университете была чистой формальностью, и он решил, что ему по большому счету все равно, где ночевать, если за это хотя бы что-нибудь платят. Охранять ему досталось бывший детский сад – некая страховая компания выкупила его у государства и собиралась сделать в нем офис.

Сидеть вcю ночь в комнате для сторожей было невыносимо скучно. Желтый свет, унылые обои. Спартанский топчан, даже не топчан, так, подставка под пытающегося уснуть человека. Письменный стол, как матерый уголовник, весь расписанный синими чернилами, тэн с голой, разогретой дожелта спиралью. Даже читать в этой тоскливой юдоли было неинтересно. Он часто останавливался, смотрел, сколько страниц осталось… На столе поверх «татуировок» лежало стекло, под стеклом – отпечатанная на машинке инструкция для сторожей.

По инструкции обход территории нужно было производить два раза за смену. Вот это он проделывал с удовольствием. Поначалу даже не два, а три-четыре раза, чтобы размяться и поразвлечься, а заодно представить себя в роли персонажа компьютерной игры. Делал он это не только для развлечения, тогда у него была идея написать квест.

Вверенный его попечению объект пребывал в запустении, видимо, не первый год. В те времена государство внезапно разучилось содержать учреждения социального назначения. Окна по большей части были разбиты. Все помещения, кроме комнаты для сторожа и единственного работающего туалета, засыпаны мусором, а стены расписаны граффити, кое-где, кстати, на удивление, неплохими. Лучше всего запомнился ему глаз, выписанный широкой кистью на желтой стене тремя красками: красной, черной и белой. Глаз, изображенный вне лица, выражения не имел, но, казалось, смотрел прямо в душу, особенно ночью, в свете фонаря. Еще неплох был исполненный черным портрет зубастого уродца – то ли вампира, то ли инопланетянина.

Сторожу полагался газовый револьвер – бельгийский короткоствольный «Бульдог» – и фонарь. Отправляясь в обход, он превращался то в бойца спецназа, то в охотника на ведьм, то в космического первопроходца. Однажды произошло то, что неизбежно происходит, если играть с оружием. Оказалось, что в щель между барабаном и корпусом револьвера проходит слезоточивый газ. Оружие действовало как заклинание «Армагеддон» в компьютерных играх – поражало и своих, и чужих…

Промыв глаза, он хотел было придумать историю про хулиганов, которых пришлось отгонять выстрелом в воздух, но потом решил не омрачать карму ложью и признался, что выстрелил случайно. Эта работа за три недели изрядно ему надоела, да и сюжеты для обходов стали повторяться, он даже хотел, чтобы его уволили… Зарплату получил месяца через четыре, тогда везде задерживали, и хорошо еще, если вообще платили. Инфляция была лютая, денег хватило только на фланелевую рубашку…

* * *

Антон Сергеевич обнаружил себя сидящим на ступенях широкой лестницы во внутренний дворик и смотрящим в одну ничем не примечательную точку… Он ударил ладонями по коленям, резко встал, отряхнулся и пошел в направлении выхода. Вопреки ожиданиям, экскурсия по дворцу «понтышаха» навеяла тоску.

Что же произошло с человеком, который строил этот арабский рай для себя, для семьи, да так и не достроил? Разорился? Или умер, и некому оказалось довести до ума главное дело всей его жизни? Или, может, сосед из «понтыона» помешал? Не захотел дикого соседства классического и ориентального стилей…

Чтобы разогнать гнетущую тишину, Антон Сергеевич деланно весело произнес вслух:

– Еще не вечер!

Однако, оглядевшись, понял, что это неправда. Солнечных лучей уже не было, воздух и растительность вокруг стали серыми.

От «дворца понтышаха» до берега оказалось рукой подать. Акведук – бесконечная череда арок, идущих вдоль пляжа к древней части Кесарии, – особого впечатления не произвел, хоть и был построен не из бетона, а из известняковых кирпичей, пористых, как пемза, от древности.

Он вышел к пляжу как раз вовремя. На берегу, кроме него, никого не было. Солнце торопилось укрыться от глаз единственного наблюдателя. По мере приближения к воде светило становилось больше и, казалось, двигалось все быстрее. Соприкоснувшись с водным горизонтом, расплющилось, застыло на миг, затем лопнуло, как яичный желток, и стекло за край. Небо быстро почернело, и на нем ярко зажглись звезды. Здесь, на темном берегу, они все-таки были гораздо ярче, чем вчера, когда он смотрел на них с крыши…

А он сидел прямо на песке под аркой акведука и думал не о природных красотах, не о величии Вселенной, а о себе. О том, что становится холодно, а он так далеко забрался, устал, и непонятно, как дойдет до дома в темноте. О том, что болезнь может вернуться, о том, как близка смерть. О том, что когда-то был большим ученым, одним из тех, кто меняет мир к лучшему силой мысли, а в итоге разменял жизнь на спекуляцию своими знаниями, талантом и энергией. В результате в свои шестьдесят семь оказался бесполезен, неизвестен и одинок…

И вдруг он заплакал. Не громко, нет. Не разрыдался, как хотелось, не возопил на весь берег, вознося хулу небесам и потрясая высохшими кулачками… тихо, но очень горько.

Потом старик успокоился. Кажется, он задумался, или уснул, или умер. Во всяком случае, время для него остановилось…

* * *

Кто-то схватил его за плечо и потряс. Антон Сергеевич поднял голову. Перед ним стоял человек в костюме древнеримского легионера, поодаль несколько всадников на лошадях. В руках у двоих – факелы. «Легионер» строго и даже как-то торжественно вопросил:

– Кто ты и что делаешь здесь в такое время?

«Аниматоры, наверно», – подумал Антон Сергеевич.

– Оставьте меня в покое, мне не до ваших игр. Руки уберите! – ответил он, отворачиваясь и движением плеча сбросил тяжелую руку.

Его снова схватили и грубо дернули, разворачивая к себе.

– Что ты, иудейская собака, имеешь против игр в честь высокочтимого префекта Палестины и Иудеи Понтия Пилата? – из темноты под шлемом на него уставились горящие злобой глаза, лицо обдал кислый смрад чужого дыхания.

От такой беспардонности Антон Сергеевич опешил на мгновение. Но в следующий момент волна доселе никогда не испытанного, неудержимого гнева ударила в голову, а потом растеклась по всему телу, напитав его бешеной энергией. Он вскочил и закричал на заигравшегося идиота:

– Сам ты, гулящая женщина, собака иудейская! Вы что тут, форму члена обрели, что ли, все?!

Он хотел выразить негодование в гораздо более резкой форме, но вдруг понял, что говорит на каком-то странном языке, который не допускал излишней экспрессии в эпитетах.

У аниматора перекосилось лицо. Он замахнулся с явным намерением ударить. Но рука его была перехвачена на полпути, а точный апперкот в подбородок отключил сознание. Громыхая, как железный голем, «легионер» повалился на колени, а потом на песок лицом вниз.

Антон Сергеевич с изумлением посмотрел на поверженного противника, потом на свои руки, которые оказались такими сильными. Растопырил пальцы и снова сжал их в кулаки. Аниматоры прыгали с лошадей и тянули из ножен оружие, которое звенело совсем как настоящее. Он наклонился к поверженному и нашарил в темноте рукоять меча…

I.

Проснулся от того, что на спине лежать стало неудобно. Повернулся на бок, но неудобства от этого только прибавилось. Пошарил руками – что-то очень жесткое – как будто земля. Плотная, утоптанная, в мелкой каменной крошке. Удивился и сел. Первая мысль была, что проснулся где-то на улице. Но почему так темно? Ни звездочки, ни ветерка, спертый воздух…

Прислушался к себе. Ощущения – как при тяжелом похмелье. Тошнило, болел затылок. Ощупал голову. Волосы испачканы липким. Понюхал пальцы – кровь. Похоже, разошлись швы.

«Так… Я гулял. Искал пляж. Нашел. Акведук. Закат. Море. Загрустил… Уснул, наверное… Сон странный: факелы, кони, римляне. Я с ними говорил, потом дрался. Отобрал у одного меч и довольно ловко им отбивался. Обычно во сне драться не получается: движения вялые, удары слабые. А тут… Ранил или даже убил кого-то, доспех пробил, как консервную банку… Проснулся здесь. А где, черт возьми, здесь? И сколько времени?»

Полез в карман за телефоном. Кармана на месте не оказалось. Судорожно ощупал себя. Грубой ткани рубаха без воротника и пуговиц, такие же штаны, какая-то веревка вместо ремня… Никакого намека на карманы и на телефон с бумажником. Босой…

Попробовал встать на ноги, но голова закружилась так, что потерял равновесие. Встал на четвереньки и пополз вперед, ощупывая пространство перед собой вытянутой рукой. Очень скоро наткнулся на стену явно искусственного происхождения – вертикальную и ровную. Пополз вдоль стены вправо, через пару метров уперся в угол, двинулся дальше…

Помещение оказалось прямоугольным, предположительно квадратным, со стороной метра в три. Ползая, наткнулся на стоящий на полу кувшин и чуть его не опрокинул. На ощупь кувшин был шершавый, как будто, глиняный, в нем что-то булькнуло. А в одном из углов нашарил горшок их того же материала, с крышкой. Он был пуст, но от него шел запах, который задавал тон воздуху в помещении и не оставлял сомнений в предназначении предмета.

Двери нигде не было…

Превозмогая дурноту, встал, опираясь на стену, вытянул вверх руки. Подпрыгнул – никакого намека на край стены или потолок. От прыжка боль ударила в затылок, голова сильно закружилась. Снова сел и облокотился на стену.

Пока ползал, в ладони и колени больно врезались мелкие камешки. Нашарил один и подбросил вверх. Камешек упал через мгновение, не встретив наверху преграды. Нашел еще один и бросил сильнее. Прежде чем упасть, камешек обо что-то щелкнул. Значит, потолок все-таки есть…

Тут по-настоящему стало страшно. Настолько, что зажмурился и закричал, что было мочи:

– Эй! Кто-нибудь! Я здесь! Помогите!!! Люди-и-и-и!!!

Голос звучал глухо, как будто в ушах была вата – стены поглощали звук. Никакой реакции на крик не последовало, но страх начал отпускать.

«Это сон такой. Когда просыпаешься, а на самом деле – нет. Приснилось, что проснулся… Надо просто проснуться по-настоящему. Но как?»

Принялся себя щипать. Сначала несильно, потом, наверное, до синяков – было очень больно. И очень реально. Боль отрезвила.

«Нет, я не сплю. Я в какой-то комнате или яме, из которой должен быть выход наверху. Если он вообще есть… Для начала рассмотрим вариант, что нет там никакого выхода…»

От этой мысли снова накрыло волной ужаса. Подождал, пока она схлынет. Осторожно потер гудящий затылок и попытался понять, как это вообще может быть – нет выхода.

«Что ж… Рассмотрим худший вариант. Я умер. В этом случае, вопреки ожиданиям, загробная жизнь все-таки существует. И я, определенно, в аду, потому что на рай это не похоже… Да и на попадание в райские кущи в моем случае рассчитывать было бы смешно, хотя бы потому, что я ни в какие кущи не верю… Но все не так плохо, как могло бы быть. Кипящих котлов, во всяком случае, я тут не наблюдаю. Хотя… может, мой котел как раз сейчас и нагревают как следует. Без спешки. Торопиться некуда…»

Почувствовал острый дискомфорт от долгого сидения на твердом. Прилег на бок, оперев голову на руку. Так стало легче не только седалищу, но и голове.

«Так! А на кой черт тогда здесь этот горшок для нечистот?! Если грешнику суждено вечно мучиться и страдать, то уж точно без перерывов на отправление естественных нужд. Опять же кормить чем-то надо для этого… Вряд ли враг рода человеческого будет заморачиваться обеспечением бесперебойного питания для постояльцев своей гостиницы… Да и вообще, не нужна душе пища плотская, а значит, и гадить ей нечем… Так! Хватит мракобесие тут разводить! Отметем этот вариант с негодованием».

Подполз к горшку и, эмпирически подтверждая факт продолжения своего земного существования, стоя на коленях, помочился. Потом переместился в противоположный угол, прихватив по дороге кувшин. В нем оказалась вода, немного затхлая, но все равно освежила.

«Едем дальше…Рассмотрим вариант «похоронен заживо» или «замуровали ироды».

Во-первых, спасибо за такой просторный гроб. В обычном было бы куда печальнее. Удушье в тесноте… Какой кошмар… А сколько я тут времени уже? Пятнадцать минут? Полчаса? Час? Непонятно… И сколько времени надо, чтобы «выдышать» весь кислород в таком объеме? Этого я не посчитаю – исходных недостаточно. Да и воздух, похоже, не меняется, дышать труднее не становится, значит, есть доступ кислороду. Это радует. С этим ясно…

Что у нас «во-вторых»? А во-вторых, это не имеет смысла все из-за этого же горшка! Допустим, вода и воздух здесь для того, чтобы продлить мои мучения. Но горшок.... Нет. Никак не вяжется. Обречь человека на жуткую смерть от голода… в темноте… и позаботиться о том, чтобы он страдал немного поэстетичнее… Чушь. Есть горшок – значит, меня не хотят убить, хотят чего-то другого. Надо же, как интересно получается, параша – как гарантия жизни…»

Ухмыльнулся, в затылке снова заломило. Поморщился.

«Так. Что тогда? Садист. Псих-одиночка… Или не одиночка, а клуб по интересам. Богатые кесарийские извращенцы, золотая молодежь. Где-нибудь наверху стоит инфракрасная камера. Они смотрят и веселятся… Заключили пари, сколько, например, этот старик протянет на одной воде. Или просто хотят насладиться мучениями живого существа, как гадкие дети, которые бабочкам крылья отрывают. Тогда и параша – никакая не гарантия… Но вот что не вяжется: я ведь могу парашу эту разбить и черепком очень незрелищно вскрыть себе вены. И не будет никаких особенно интересных мучений».

Тут снова стало страшно. На этот раз съехал с волны ужаса, заорав во всю глотку:

– Не дождетесь, мерзавцы!

Буквально физически ощутил, как крик увязает в стенах.

«А с другой стороны, может, он или они этого и добиваются… Чем не зрелище?.. Короче! Не будем принимать эту гипотезу за рабочую из-за ее ничтожно малой вероятности. Сюжет для триллера убогого, не более… Скорее всего тот, кто меня сюда посадил, хочет чего-то от меня добиться. Пытается сломать, чтобы был посговорчивей. Вымогатели какие-нибудь. Денег хотят. Думают, раз старикашка в Кесарии живет, значит, богатый. Надо быть к этому готовым. Только и всего. В конце концов ничего страшного пока не происходит… Голова вот только болит…»

Казалось бы, пришел к логичному умозаключению, и можно было бы начать продумывать тактику дальнейшего поведения, покрутить варианты взаимодействия с похитителями. Но что-то все равно продолжало смущать… Что-то странное… И вдруг понял.

«Сон этот! Вот что! Аниматор этот… Он спросил меня, я ответил… Я его понимал, и он меня понял. Но язык! Что это был за язык? Не русский, точно…»

Здесь, в Израиле, с теми, кто не понимает русского, можно объясняться по-английски. «Англит» тут знали все, кроме совсем уж диких арабов, с которыми и говорить было не о чем. Любознательный из сна заговорил первым, не на русском и не на английском, потом начал хватать руками и хамить.

«Вот тут как раз и нашло на меня какое-то помрачение. Волна гнева. Я хотел ответить грубой бранью, что странно и для меня нехарактерно… Но вместо этого получилось нечто вполне пристойное, хоть и нескладное… Но позвольте! Это же… Латинский? Ну да… Я откуда-то знаю, что это латинский… И я откуда-то знаю латинский?!»

От потрясения хотел вскочить, но был тут же остановлен болью в затылке. Аккуратно опустился на место и занялся переводом произвольных предложений с русского на латынь и обратно. Мертвый язык был подвластен совершенно, можно было даже думать на нем, абсолютно не переводя на русский…

Утвердившись в этом, решил проверить, а не стали ли известны еще какие-нибудь новые языки… Покопавшись во внутренних словарях, выяснил, что неплохой английский остался на том же уровне, что и раньше. Убогий французский так и остался убогим… По нескольку фраз на немецком и испанском…

На иврите тот же набор слов, которого даже в магазине не хватает.

На арабском лишь «Собакин хер!». Все русские в Израиле знают, что это значит «Доброе утро!»

На итальянском, кроме слов, которые знают все, только: «Кванто коста квеста ривиста?» Наверное, теперь бы что-то понял, если бы услышал фразу на этом потомке латинского, но сам не смог бы построить предложение.

Что там еще? По паре-тройке слов, в большинстве своем выражающих приветствие или благодарность, на языках некоторых бывших союзных республик… Здесь ничего нового…

«Конничива», «оригато» и «сайонара» на японском… И того меньше на китайском.

Проведя лингвистическую ревизию, заинтересовался следующей мыслью: а не добавили ли чудесным образом приобретенные языковые навыки каких-нибудь фактических знаний из истории народов, некогда говорящих на латыни?.. Нет. Не добавили. Все та же школьная программа про Древний Рим, плюс несколько книг и фильмов…

И вот тут спокойно и ясно осознал, что сошел с ума!

В своей профессиональной деятельности сталкивался с проблемой изучения иностранных языков и знал разницу между ксеноглоссией и глоссолалией. То есть паранормальной способностью, появляющейся обычно после удара молнией, говорить на незнакомых языках (в это, как убежденный материалист, не верил), и бредом пускающего пузыри сумасшедшего, воображающего, будто он говорит с ангелами.

«Сумасшествие все объясняет! Во время операции в мозгу что-то повредили, и вуаля! – сижу я в кромешной тьме и сам с собой на самодельном языке разговариваю, принимая его за латинский… А на самом деле я во вполне обыкновенной палате самого обыкновенного сумасшедшего дома. Но почему же тогда в ней нет кровати или на худой конец матраса?!»

Снова прилег и, повозившись, нашел более-менее комфортное положение.

«А потому что это не палата, а что-то вроде больничного карцера. Я откусил нос санитару или пытался надругаться над медсестрой и отбываю сейчас наказание».

И тут поразила следующая странность. Все это время, несмотря на головную боль, постоянно ощущал прилив энергии. Его можно было списать на адреналиновое возбуждение, но не могло же оно длиться вечно…

Еще раз исследовал себя и с удивлением ощутил под пальцами упругую мускулатуру и отсутствие жира на животе и боках… Это только подтверждало версию о психическом нездоровье.

Попытки определить свое психофизическое состояние были грубейшим образом прерваны раздавшимся сверху грохотом, который показался ему ужасающим после абсолютной тишины. По глазам больно ударил яркий свет. Кто-то спросил:

– Эй! Ты живой там?

– Не знаю, – честно ответил он.

Рядом, чуть не зашибив, ударила об пол расшатанная деревянная лестница.

– Поднимайся! – скомандовал кто-то.

Несмотря на то, что каждое движение вызывало у него боль и дурноту, довольно легко вскарабкался наверх. Едва голова показалась над краем ямы, ему велели остановиться и крепко перетянули руки за спиной веревкой. Потом, взяв за плечи, выдернули целиком на свет белый и поставили на ноги. Затылок взорвался болью, он чуть не потерял сознание и зашатался. Упасть не дали, ухватив за ткань рубахи.

Глаза не успели привыкнуть к свету, яркое солнце резало их бритвой, и он не мог разлепить веки, как ни старался.

– А хорошо его декурион по башке приложил… И ведь не сдох, собака иудейская. Ну! Идти можешь? – прозвучал уже знакомый голос.

Его совершенно по-хамски встряхнули. Один глаз удалось разлепить на мгновение. Он успел разглядеть двоих людей в тех же идиотских костюмах древних воинов, что и во сне. В одном из них по лексике и по синему кровоподтеку на подбородке он опознал давешнего грубияна. И снова дикий гнев, ранее несвойственный интеллигентному в общем человеку, лишил его возможности контролировать свою речь.

– Да кто вы, совокупляться в уста, такие?! – возопил он. – Никуда я с вами, мужеложцами, идти не собираюсь!

Коротко посовещавшись, «воины» подхватили пленника под руки с двух сторон и почти понесли куда-то, ему оставалось только успевать переставлять ноги.

Пока его волокли, глаза попривыкли к свету.

Большой, пыльный двор, с одной стороны ограниченный каменной стеной с деревянными воротами посередине, с трех других – приземистыми строениями под черепичными крышами. Одно из строений выдавало свое предназначение валящим из трубы дымом и густым запахом готовящейся пищи. Посреди двора был колодец.

Смуглый человек, одетый в какое-то подобие подгузника, вел под уздцы красивую гнедую лошадь. В тени галдели и громко смеялись несколько «легионеров». Они вдруг замолчали и с явным неодобрением уставились на пленника.

«Да нет, я не сошел с ума. Это декорация. Они тут реалити-шоу на древнеримскую тематику снимают, – догадался он. – Но почему тогда все говорят на латинском?!»

Его подтащили к двери, по сторонам от которой торчали два вкопанных в землю древка. На одном был красный вымпел с вышитым золотом орлом, по отчетливой ассоциации – имперским, на втором – несколько позолоченных дисков, поставленных вертикально друг на друга, с искусно вырезанной кистью руки сверху.

Побитый конвоир вошел в дверь и затворил ее за собой. Его напарник отпустил пленника, и тот сразу осел на землю. Через минуту Синий Подбородок вышел и торжественно объявил:

– С тобой будет говорить декурион третьей турмы десятого легиона «Фретензис» Тиберий Куспис Порциус.

– А почему не Марк Туллий Цицерон? Я бы лучше с ним побеседовал, – пробурчал Антон Сергеевич, прежде чем его соскребли с земли и водворили в помещение. Там его поставили на колени, после чего дверь захлопнулась. Теперь глазам нужно было снова привыкать к перемене освещения: в комнате было единственное оконце, больше похожее на бойницу. Свет из него падал как раз туда, где поместили пленника, остальное пространство тонуло во мраке.

Стоять на коленях на твердом полу, со связанными сзади руками, было очень некомфортно, он немного расслабился и опустил зад на пятки… Понемногу стала прорисовываться обстановка. Конструкция, похожая на этажерку с витыми колоннами по углам. На ее верхней полке – силуэт античного бюста. Массивный стол, заваленный свитками. Над ними… немигающие глаза, вперившиеся ему прямо в лоб. Это было несколько неожиданно: он думал, что один в помещении и вышепоименованный Тиберий Что-то-там-циус подойдет позже. Он мысленно усмехнулся и уставился в эти глаза таким же немигающим суровым взором. Игра в гляделки продолжалась какое-то время. Вероятно, почувствовав, что это уже выглядит глупо, «римлянин» моргнул, зашевелился и резко прокаркал:

– Твое имя, разбойник?

– Антоний Сергиус, – исковеркал он на римский манер свое имя. – А разбойником в последний раз меня называла моя бабушка.

– Кто ты такой и что делал в столь поздний час у акведука?

– Ничего, гулял.

– Не смей мне врать! – декурион подался вперед к пленнику. – Признавайся! Ты гнусный шпион и хотел отравить воду!

– Вовсе нет, – он припомнил разговор своих конвоиров у ямы и решил схитрить, предчувствуя, что рассказывать о том, что совершал вечерний моцион, восстанавливаясь после операции на головном мозге, не стоит. – Командир, если честно, я не знаю, как там очутился. Кто-то крепко приложил меня по башке чем-то тяжелым. Мне повезло, что я остался жив… Голова постоянно кружится и болит. А еще я ничего не помню…

Римлянин усмехнулся и облокотился на спинку своего стула, который более походил на эдакий облегченный, походный вариант трона.

– Это был я. И если бы я хотел убить тебя, твой труп сейчас доедали бы собаки.

Потом резко встал, обнаружив крепкое сложение при небольшом росте и по-буденовски кривые ноги, подошел к пленнику и выхватил из ножен меч.

– Я ударил тебя плоской стороной, – он показал, как именно был нанесен удар, затем ловко вбросил меч обратно в ножны. – Видно, немного переусердствовал, раз у тебя отшибло память. Стоять на коленях ровно!

Это было довольно неприятно: демонстрируя прием, Тиберий чувствительно задел рану на голове и, похоже, не случайно…

– И не совестно тебе так со мной обращаться? Я ведь тебе в отцы гожусь… – возмутился Антоний, но встал ровнее.

– О чем ты? – удивился римлянин. – Ты выглядишь не старше меня.

Эти слова подтвердили то, что какая-то поистине странная метаморфоза действительно произошла со старым телом Антона Сергеевича, а вовсе не почудилась из-за черепно-мозговой травмы. Пока декурион говорил, пленник принялся осматривать части своего тела, которые попадали в поле зрения.

– Ты сражался как бешеный зверь, я должен был остановить тебя…– это признание явно далось декуриону с трудом, видимо, застыдился, что пришлось поступиться кодексом воинской чести, напав исподтишка. Он подошел к окну и отвернулся, чтобы скрыть смущение. – Один из моих воинов никогда уже не увидит Рима. Мне надо писать его вдове и объяснять, почему я не уберег его от смерти в мирное время. Еще двое на излечении…

Антонию было не до тонких чувств кавалериста. Он внимательно изучал свои бедра, плотно обтянутые материей – крепкие, мускулистые, они не могли принадлежать пожилому человеку. Прислушавшись к внутренним ощущениям, он вспомнил нечто давно забытое… До этого его отвлекали дурнота, шок от происходящего, постоянная смена освещения. А теперь… Да! Оно самое – ощущение молодости и полноты сил.

– Однако постой. Свое имя-то ты помнишь, мошенник! – тем временем осенило Тиберия, и он резко развернулся к пленнику.

– Имя помню… А все, что было до того, как я оказался в яме – нет, – не сразу ответил Антоний.

– Предположим… Пока я делаю следующий вывод, – Тиберий энергично заходил по комнате из угла в угол, размышляя вслух. – Диверсию я отвергаю. Мы перерыли песок на локоть в глубину вокруг места, где тебя обнаружили. Ничего похожего на сосуд с ядом не нашли… Ты либо дезертир; говоришь на латыни свободно, ловко обращаешься с гладиусом, а амнезию симулируешь, дабы избежать заслуженной кары. Либо сумасшедший. Либо то и другое вместе… В любом случае тебя ждет смерть на арене в зубах голодных и диких животных.

– Вот как… – пленник опешил от столь неочевидного вывода из довольно логичных до этого умозаключений. – Может быть, суд сначала? Врачебная комиссия?

Тиберий немедленно остановился, отставил ногу и приосанился.

– Я здесь и судья, и врач! Баста!

Выдержав паузу, он расслабился и вернулся на свой трон.

– Но ты мне нравишься, и я дам тебе выбор, – заявил он.

– Это какой же? – угрюмо спросил Антоний, интуитивно не ожидая ничего хорошего.

– Ты славный воин и достоин чести умереть в бою с себе подобным! – торжественно произнес римлянин. – Грядут игры в честь десятилетия правления Понтия Пилата, и ты, если постараешься, сможешь принять участие в этом грандиозном событии. Я могу сделать тебя гладиатором!

– Если честно, я вообще ничего подобного не планировал… – признался растерянный Антоний.

Явно разочарованный тем, что его щедрый дар не был оценен по достоинству, Тиберий сухо подытожил:

– Со щитом или на корм тиграм – третьего не дано. В качестве бестиария³ ты стоишь не многим больше облезлого барана. Если же будешь сражаться так, как умеешь, я получу за тебя как за породистого скакуна… И довольно разговоров! Тебя вернут на место, в яму, где ты сможешь спокойно обдумать мое предложение.

– Командир, а можно, я подумаю где-нибудь в другом, более подходящем для этого месте? – с надеждой спросил пленник.

– Ничто так не способствует умственным упражнениям, как темнота и уединение. Они направляют поток мысли в нужное русло. Эту яму для шпионов я придумал сам, – Тиберий снова встал, сложил на груди руки и задрал голову. По всей видимости, гордость была для него настолько важной и основополагающей эмоцией, что он выражал ее всем телом. – В отличие от обычной, например, долговой ямы она имеет непроницаемую для света крышку. Люди в ней становятся более честными и сговорчивыми. Преступники раскаиваются и признаются в своих преступлениях. Шпионы рассказывают то, чего не знали.

Расписав преимущества своего изобретения, он не спеша подошел к выходу и повернулся к пленнику.

– Ступай! Я надеюсь на твое благоразумие. Подумай, что ты теряешь и что обретаешь, приняв правильное решение. И помни, как только согласишься, сразу же попадешь в совершенно иные условия. Голову твою подлечим. А потом я продам тебя в лучшую в Иудее школу гладиаторов. Образу жизни ее питомцев позавидовали бы некоторые аристократы, – он подошел к двери и распахнул ее ударом ладони. – Стража!

В яме Антония ожидали соломенный тюфяк, а еще миска с бараньей похлебкой и костью, на которой даже было немного мяса. Похлебка была недурна – если бы еще соли поменьше да перца побольше… Хлеб, сопровождающий эту трапезу, был груб, но вкусен, или это от голода так показалось… Узнику дали насладиться едой при свете и, когда он выбросил наверх миску, захлопнули крышку.

Вопреки обещаниям древнеримского Мюллера, темнота нисколько его не угнетала. После еды и боль в затылке стала как будто меньше. Он лег на тюфяк и почти сразу заснул.

Во сне к нему пришел генерал КГБ, который когда-то курировал его работу в секретном НИИ, и безапелляционно заявил:

– Собирайся, сынок! Ты снова нужен Родине.

Они полетели на вертолете в тайную лабораторию в Алтайских горах, которая была оборудована самым мощным суперкомпьютером в мире. На КПП их встречал деревянный длинноносый робот с в форме ефрейтора внутренних войск:

– Узнаешь меня, папа Карло? Я так долго тебя ждал…

Потом сон плавно перетек в воспоминания о тех временах, когда был по-настоящему молод.

1.

Когда Антон учился на четвертом курсе факультета математики, в университете появился один из тех самых протокомпьютеров, которые занимали несколько помещений, а по производительности были ненамного эффективней бухгалтерских счетов. С первого взгляда талантливый аспирант влюбился в эту пахнущую озоном вибрирующую груду. Благоговейно заглядывал он в черную, с зелеными искорками символов бездну мониторов, нежно касался упругой клавиатуры кончиками пальцев, одну за другой погружал в пластмассовое нутро машины перфокарты, трепещущие в теплом дыхании ее радиаторов.

Антон стал одним из первых в стране информатиков-программистов. С самого появления понятия «программа» в значении алгоритма для электронно-вычислительной машины стало ясно, что цель научно-технического прогресса в этом направлении – это изобретение более совершенных инструментов рационального познания, чем человеческий мозг. Молодой ученый неизлечимо заразился перспективой, открывающейся для пытливого ума, и с головой окунулся в омут непознанного. Тогда как большинство его коллег пытались использовать ЭВМ как продвинутый арифмометр, исключительно для вычислений, он мечтал научить машину думать и чувствовать. Основной темой его научных изысканий стал ИИ – искусственный интеллект…

Примерно через полгода после защиты кандидатской диссертации его вызвали к ректору. Войдя в кабинет, Антон сразу же почувствовал в воздухе какое-то почти электрическое напряжение.

В кресле ректора сидел аккуратно подстриженный седой старичок в сером костюме. Сам ректор, обычно уверенный в себе и ироничный, сидел на стуле для посетителей, скромно сложив руки на коленях. Он был бледен и явно растерян. Вместо того, чтобы представить незнакомца и предложить присесть, он промямлил, обращаясь к старичку:

– Эту статью он, – ректор бросил взгляд под ноги Антону, – опубликовал без всякого участия со стороны администрации университета. Да я вообще не помню…

– Вы не могли бы нас оставить? – холодно прервал его старичок. – Благодарю.

Ректор покорно встал и вышел из своего кабинета, все так же избегая смотреть на Антона.

– Как все-таки некоторые меняются при виде служебного удостоверения… – старичок достал из внутреннего кармана кроваво-красную «корочку» и проворно развернул ее.

Антону бросился в глаза крупный шрифт «Комитет государственной безопасности СССР» и дальше прописью «генерал-майор…» Удостоверение захлопнулось и вернулось в недра серого костюма.

Антона удивило, что его скромная персона могла заинтересовать столь важного дядьку из комитета. Вины никакой он за собой не знал и не чувствовал. Мысли по поводу государственного устройства всегда держал при себе. О какой его статье может идти речь, он даже не подозревал, их было несколько, опубликованных в разных изданиях. В любой из них ничего крамольного или подрывающего устои советского государства не было и быть не могло…

– Чем могу служить, товарищ генерал? – живо поинтересовался он.

– Ну-ну, зачем же так формально? Василий Степанович, с вашего позволения, – старичок церемонно кивнул. – А служить можете. Во-первых, я хотел поговорить я хотел с вами об этом, – Василий Степанович перевел глаза вниз.

Оказалось, что на столе перед ним лежал номер «Журнала вычислительной математики и математической физики», тот самый, в котором была статья Антона об электронно-вычислительных машинах с неустойчивым состоянием. В этой статье, будучи аспирантом кафедры прикладной математики, он решил пофантазировать о том, что будет, если некое множество условных транзисторов, хаотично между собой связанных, получив импульс извне, будут, реагируя на него, беспрерывно посылать друг другу сигналы различной мощности, и как в этом случае заставить их генерировать нужный экспериментатору ответ.

– Что же в этой статье могло заинтересовать ваше ведомство, Василий Степанович? – Антону становилось все любопытнее…

– Если честно, – старичок доверительно наклонился к собеседнику, – я ничего не понял… Вы не могли бы в двух словах объяснить, о чем здесь речь?

Антон не мог взять в толк, зачем это генералу КГБ понимать смысл довольно специализированной статьи, но терпеливо пояснил:

– Видите ли, некогда в нейрофизиологии была популярна концепция функционирования мозга, по которой нейроны либо посылают друг другу электрический импульс, либо нет. Эту идею использовали для разработки двоичного кода для ЭВМ. Ноль, единица. Знаете?

Старичок кивнул.

– Так вот. Потом выяснилось, что у нервных клеток не цифровая передача, а аналоговая…

Лицо генерала выразило недоумение. Антон пояснил:

– То есть они ретранслируют электрические разряды различной мощности, не «есть-нет», а целый диапазон от нуля до условной единицы. Притом делают это постоянно – клетки всегда под напряжением. Но двоичный код уже закрепился для всех вычислительных приборов. То есть на основе неверной теории родилась активно применяемая практика.

Антон сделал паузу, желая убедиться в том, что его понимают. Старичок кивнул почти сразу. Антон продолжил:

– Я же в этой статье предлагаю модель ЭВМ, действующей по принципам, которыми современные нейрофизиологи объясняют работу мозга. Вот и все вкратце…

После небольшой паузы генерал вдруг заговорил официальным тоном:

– Насколько мне известно, ваша диссертация была посвящена теоретическим основам создания искусственного интеллекта. Тема по нашим временам чересчур новаторская, даже дерзкая. Многие отговаривали вас и упрекали в схоластике. Это так?

Теперь кивнул Антон. Он все еще не мог сообразить, к чему клонит генерал. Попытался объяснить:

– Если бы Джордано Бруно в свое время…

Старик вдруг хлопнул ладонью по журналу и прокаркал:

– Не надо! На кой ляд мне Бруно?! Я про тебя спрашиваю! Почему не прислушался к мнению старших товарищей?

Антон вскочил.

– Во-первых, нечего мне тут тыкать! Пацана нашли! А во-вторых, плевать я хотел на мнение всяких маразматиков!

Повисла звенящая пауза. Потом генерал вдруг откинулся на спинку кресла и расхохотался.

– Молодец! Так нас, маразматиков! Да вы присаживайтесь, Антон Сергеевич, мы ведь только начали…

Антон сел, отдуваясь.

– Ерунду, значит, придумали с двоичным кодом этим? – озорно подмигнул старикашка.

– Да нет… Вовсе нет! Просто код этот и вся архитектура фон Неймана… они хороши для калькулятора, а не для имитации человеческой мысли.

– А вы считаете, что в состоянии предложить более перспективную альтернативу?

Молодой ученый заговорил горячо:

– Если дура-природа умудрилась случайным образом сотворить человеческий разум, то почему человек, пользуясь этим самым разумом, не может создать нечто подобное?

Лицо старика изобразило недоверие.

– Да вы поймите… Ничего сверхъестественного… В мозгу новорожденного примерно такое же количество нейронов, как и у взрослого, – когда Антон расходился, он говорил все быстрее, при этом никогда не теряя нити. – Меняется только количество связей между ними, серое вещество прорастает проводящими отростками нейронов, дендритами. Я сам видел срезы. Это как… предтундровое редколесье и тропические джунгли. Когда плод находится в утробе, он получает очень мало сигналов извне, их недостаточно для начала развития сложного нервного взаимодействия. Потом, когда ребенок рождается, его мозг начинают прямо-таки бомбардировать импульсы ото всех органов чувств. Нервные клетки под их воздействием начинают тянуться друг к другу, в поисках адекватного ответа. У каждой появляется до тысячи связанных с ней соседей. Естественно, она находит их случайно. Не будете же вы подозревать отдельно взятую нервную клетку в способности принимать решение о том, с какой коллегой ей нужно связаться? И вот в этой электрической каше на смену примитивным рефлексам приходит мысль… Так почему же, черт побери, не воссоздать такую модель invitro?

Старичок слушал эту тираду с довольной улыбкой, но, когда Антон замолчал, вдруг снова стал официальным.

– А что если бы вам предложили самую современную лабораторию в мире и всю мощь страны Советов в придачу для воплощения этой вашей идеи?

Антон снова вскочил.

– Это все, чего я хочу от жизни!

Генерал тоже поднялся и торжественно произнес:

– Добро пожаловать, Антон Сергеевич, под крыло моего управления по передовым научным разработкам. Сам лично буду курировать работу вашей лаборатории.

Он протянул руку, Антон с удовольствием пожал ее.

– Собирайся, сынок. Секретный институт находится в области. Завтра же получите с женой неподалеку коттедж, – Василий Степанович поднял палец, – двухэтажный, прудик рядом живописный. Купаться можно, рыбу скоро запустим… Машину пришлю завтра в восемь.

Теперь, когда Антон согласился работать с ним, генерал снова перешел на интимное «ты», на этот раз Антон не возражал.

II.

Однако темнота и уединение начинали делать свое дело. В голову полезли разные черные мысли. Чтобы отогнать их, решил предпринять еще одну попытку разобраться в происходящем.

Кавалерист говорил, что грядущие игры будут посвящены десятилетию правления Понтия Пилата. Как раз накануне читал об этом периоде истории Кесарии – здесь сейчас должен быть тридцать шестой год. Просто тридцать шестой, без каких-либо иных цифр перед. Но ведь попасть в прошлое нельзя! Абсолютно невозможно. К сожалению…

* * *

Как-то раз, в девяностые, когда уже все рухнуло, в качестве халтурки отлаживал Антон Сергеевич локальную компьютерную сеть в черноголовском институте теоретической физики имени Ландау. Вышел покурить. Место для курения было устроено у большого деревянного полупрофиля знаменитого основателя института – латунная пепельница на тонкой ножке меж потертых кресел.

Рядом плюхнулся какой-то лохматый тип. Длинное лицо и волосы в сочетании с круглыми очками делали его похожим на Леннона. Он достал нервными пальцами пачку дорогущего «Parliament» и прикурил от экзотической по тем временам «Zippo». Математик курил «Opal» и из некрасивых побуждений решил подколоть физика.

– Извините, пожалуйста. Можно вопрос?

– Да-да. Конечно, – раздраженно ответил тот.

– Скажите, а чем, собственно, вы здесь занимаетесь? Компьютеры у вас тут не очень… На них положительно невозможно делать серьезную работу, – небрежно произнес математик.

Физика буквально на секунду перекосило, но он быстро восстановил контроль над мимикой:

– Компьютеры действительно слабоваты. Это беда… Но для того, чтобы даже приблизительно объяснить вам, чем мы тут занимаемся, мне потребуется очень много времени. Мне совершенно недосуг. Извините.

– А вы все-таки попытайтесь, в двух словах, – не унимался математик.

Физик закатил глаза.

– Хорошо. Вы верите в возможность перемещения во времени или, например, нуль-транспортировку?

– Конечно. Надеюсь, в обозримом бу… – забубнил математик.

– Так вот никогда! – у физика даже вена на лбу вздулась. – Ни-ко-гда этого не будет! Абсолютно невозможно. К сожалению… Благодарю вас за испорченный перекур!

«Леннон» зло раздавил полсигареты в пепельнице и убежал.

А Антон Сергеевич остался сидеть под строгим взглядом деревянного Ландау.

Он расстроился. Надежды на то, что человечество когда-нибудь научится мгновенно перемещаться во времени и пространстве, были разрушены, и это удручало… Opal кончился, и Антон Сергеевич, озираясь, выудил из пепельницы бычок Parliament и докурил. Серьезный ученый в недавнем прошлом, он привык для экономии времени доверять таким же серьезным ученым – представителям других наук. Разобраться во всем самому невозможно, времена универсалов – Ломоносовых и Да Винчи давно прошли. И чтобы досконально понять то, что выразил ему сейчас в двух словах этот физик-психопат, нужно было бы прожить совсем другую жизнь, а на это ни у кого не хватит времени…

* * *

Так вот. Это не какая-то там дремучая античность. Значит, окружающая действительность есть ничто иное, как собственная психопродукция. Сложная зрительная, слуховая, обонятельная, осязательная, словом, задействующая все чувства галлюцинация. Установить ее причину: сумасшествие, летаргический сон или нахождение в коме или под воздействием психоактивных веществ – пока возможным не представляется…

Кстати, вариант с комой выглядит наиболее убедительно. Сидел на пляже, рыдал, на закат глядючи, – вот и хватил удар от переизбытка чувств. Инсульт. Лежит сейчас туловище на искусственной вентиляции легких, а мозг от нечего делать создает себе альтернативную реальность.

В любом случае: в дурдоме или в коме – все происходящее есть одна сплошная фата-моргана. И его фантомная сущность молода, сильна и проворна настолько, что ей предлагают карьеру гладиатора… Опасаться за ее здоровье, пожалуй, глупо. Так же, как и беспокоиться о здоровье фантомов, с которыми придется сражаться на арене.

Кстати! Упрек Тиберия по поводу убитого и двух покалеченных легионеров более не должен тревожить совесть все по той же причине…

Вся эта галлюцинация очевидно интерактивна, надо просто сделать ее более комфортной. Объяснять окружению свою инородность – ни к чему хорошему не приведет. Примут за сумасшедшего и отправят на арену в зубы фантомных хищников, и вряд ли это доставит приятные ощущения, хоть и фантомные.

Значит, надо соглашаться на предложение кавалериста…

Но как осточертела уже эта темнота! В ярости схватил кувшин и швырнул вверх… Раздался хлопок. Посыпались черепки и закапала вода. От напряжения опять ломануло в затылке.

«Дурак! Что с нервами?»

Чтобы успокоиться, принялся переделывать под ситуацию песню Высоцкого из фильма «Интервенция». Получилось следующее:

Вам даже могут предложить не прогадать,

Ах, скажут, вы же гладиатор от рожденья,

Не лучше ли кишки на меч мотать,

Чем тигру в пасть попасть на пропитанье…

«Рожденья-пропитанье – так себе рифма», – но лучше не нашел и продолжил:

Суп из барана навевает что-то,

И с каждой ложкой веселее думы,

Домой охота, как домой охота!

Но надо выбрать гладиаторский секутор.

Откуда взялся этот «секутор», было не совсем ясно. Наверное, что-то из «Спартака».

Или пляжи, акведуки, или даже

Две гетеры, или римская матрона,

Колесницы, скачки, вина и маслины.

Ну а получишь… нос от Буратино.

Измывательство над Владимиром Семеновичем было прервано грохотом откинутой крышки… На этот раз слепящего солнца не было – у одного из конвоиров в руке горел факел.

Комната Тиберия в мягком свете масляных светильников показалась даже уютной. Римлянин спросил строго:

– Ну? Что ты надумал?

– Да, – просто ответил Антоний.

Тиберий немного подождал продолжения, потом вскочил с места.

–Твоя лаконичность делает тебе честь!

Быстрыми шагами прошел к двери и, распахнув ее, закричал:

– Эй, Умбра! Неси вино!.. Фалернское… Нет! Водой разбавлять не надо – у меня не баба в гостях… Суррентским разбавь. И яйцо голубиное туда выпусти, – повернулся к Антонию. – А ты дай мне слово – если развяжу, не накинешься на меня!

Будущему гладиатору выделили отдельную комнату в сарае рядом с ямой. Обычно она использовалась как гауптвахта для провинившихся легионеров. В нее принесли ложе с тюфяком и подушками. Руки ему больше не связывали, но за дверью постоянно дежурили два вертухая в полной древнеримской выкладке.

Приходил лекарь, который вздрагивал при каждом движении пациента, из чего явствовало, что у него на лечении находились сейчас пострадавшие от руки пленника легионеры, и он был прекрасно осведомлен, при каких обстоятельствах они пострадали. Лекарь рекомендовал покой, свежий воздух и немного вина на сон грядущий. Пациент вспомнил доктора из Москвы, который дал ему те же самые рекомендации две тысячи лет тому вперед…

Среди инструментов лекаря оказалось небольшое зеркало из когда-то отполированного, но теперь изрядно поцарапанного белого металла. В нем удалось разглядеть лицо молодого человека лет примерно тридцати. Красивое и мужественное, с большим горбатым носом, оно обрастало темной курчавой бородкой по периметру. Глаза были большими и то ли карими, то ли совсем черными, а вовсе не голубыми, как в нормальной жизни. Это лицо прекрасно подходило к новоприобретенному телу античного атлета. У Антона Сергеевича всегда была непримечательная светленькая славянская внешность, а этот, в зеркале, мог оказаться как благородным римлянином, так и галахическим иудеем.

Следующая неделя была довольно однообразна.

По утрам Антоний приходил в себя после «лечения» накануне – Тиберий очень серьезно относился к рекомендациям лекаря и лично контролировал вечерний прием «лекарства».

От нечего делать Антон Сергеевич предавался воспоминаниям, строил гипотезы о происходящем и о способах возвращения в привычную реальность…

В комнате Антония было окошко, настолько узкое, что в него невозможно было бы просунуть голову. Из него открывался вид на море и кусок берега. Иногда по берегу проходили люди и лошади, а по морю проплывали суда: неторопливые торговые парусники, стремительные военные галеры и рыбацкие лодчонки без счета. Сквознячок, проникающий в окошко, обычно был свеж, но иногда нес в себе смрад мертвых обитателей моря.

Охранники, приставленные к узнику, на интерес и на деньги резались между собой в табулу – предтечу нард. От скуки он научил их играть в шашки. На роль фишек отлично подошли камушки для табулы, поле же Антоний нацарапал на обратной стороне доски для этой игры. Новое развлечение произвело фурор в лагере. Вокруг игроков стали собираться свободные от службы легионеры и гражданский персонал гарнизона. Разобравшись в сути игры, они стали стаскивать скамейки и столы к обиталищу Антония и устраивать турниры. В процессе они азартно спорили и лезли в драку из-за разночтений в правилах, и «гостю из будущего» приходилось выступать в роли третейского судьи. Он также проводил сеансы одновременной игры, в которых неизменно выигрывал, чем снискал огромное уважение, и ему перестали поминать поверженных им товарищей. Антоний начинал подумывать о том, чтобы познакомить этих людей с шахматами. Надо было только решить, как изготовить фигуры. Ему уже даже пообещали привести местного резчика по дереву, но дальнейшее развитие событий помешало этой идее сбыться…

Вечером его отводили на ужин к декуриону. И это было замечательно. Антонию нравились и кухня, и разговоры, которыми его угощали. Тиберию это времяпрепровождение тоже явно доставляло удовольствие.

Рабочая обстановка сдвигалась к стенам, а на центр комнаты ставили низкий квадратный стол и две кушетки, предназначенные для возлежания за трапезой. Хозяин и гость укладывались напротив друг друга. Эта позиция для принятия пищи не потребовала от Антония привыкания – сразу оказалась очень удобной.

Сначала Тиберий по-матерински радовался известиям о том, что его трофей идет на поправку. Потом они приступали к трапезе, обильно сдабривая ее вином.

Стол у Тиберия был прост, но основателен. К главному блюду, разнообразно приготовленному мясу, птице или морепродуктам, в качестве гарнира прилагались свежие и запеченные овощи и фрукты. К столу подавались также колбасы, ветчина и копчености. Как-то Антоний спросил у Тиберия, почему тот пренебрегает сырами. Римлянин сказал, когда отсмеялся:

– Честное слово, что-то серьезно повредилось в твоей бедной голове. Кто в здравом уме, кроме рабов и нищих, станет есть это испорченное молоко?

Десертами хозяин не баловал. Из напитков подавались исключительно вина. К этой части угощения Тиберий подходил с особым вниманием. Кроме ямы для шпионов, на территории части был вырыт еще и винный погреб для его личных запасов. Там хранились амфоры и бочонки с коллекцией вин со всего света. Каждый новый подаваемый сорт Тиберий предварял исторической и географической справкой, органолептической характеристикой и рекомендациями по способу употребления: с какой пищей сочетать, чем и в какой пропорции разбавлять. Была у него и собственная метода сочетания вин с любовными утехами, которой он по-товарищески делился.

В подпитии римлянин был горазд пофилософствовать, причем обнаруживал пытливый, живой ум, хоть и по-военному прямолинейный. Как Тиберий однажды поведал, в школу он не ходил, его образованием занимался домашний учитель-грек. Затем в школе всадников он получил кое-какие общие знания, кроме необходимых для военачальника. К тому же за семь лет службы в «этой дыре» он пристрастился не только к пьянству, но и к чтению. Он обожал щеголять эрудицией и обильно приправлял свою речь высказываниями греческих и римских философов.

Многое из того, что говорил Тиберий, вполне соответствовало образу мысли Антония. Иногда ему даже казалось, что он говорит сам с собой. Это могло бы утвердить эгоцентрическую теорию происходящего, но по некоторым вопросам они не сходились категорически. Главным источником разногласий были их прямо противоположные представления о справедливом государственном устройстве. Так, римлянин искренне, с жаром отстаивал рабовладение. Он даже приводил цитаты каких-то древних демагогов, оправдывавших эту дикость.

Как-то раз у них состоялся такой разговор. После обстоятельной дегустации цекубского, под жареных раков и африканских улиток в уксусе, Антоний как бы между прочим предложил:

– Слушай, Тиберий, ты ж хороший человек… Почему бы тебе не отпустить меня на все четыре стороны?

– И куда ты пойдешь? Для тебя лучший выход сейчас – стать гладиатором. В твоем случае очень справедливы слова Квинта Секстия: освободить раба – все равно, что выгнать собаку на улицу, где ее ждут голод и смерть. А ты, со своими провалами в памяти, даже проголодаться не успеешь… Не любят у нас блаженных – на крест или копье в печень.

В другой раз они заспорили из-за высказывания, которое привел Тиберий:

– Раб мечтает не о своей свободе, а о своих рабах. Цицерон сказал! Не собачий член… Что означает: изжить рабство так же невозможно, как изменить природу человеческую.

– Ну… на каждого мудреца довольно простоты, – ответил на это Антоний. – И, вообще, мне кажется, он другое имел в виду…

– Подожди! Как ты сказал? – перебил его всадник.

– Что?

– Ну вот это… Каждый мудрец… довольно… прост. Нет, не так… Скажи!

– А. Тебе понравилось? На каждого мудреца довольно простоты.

– Да. Это хорошо! Что-то как будто знакомое… Кто сказал? Платон?

– Да нет. Александр.

– Македонский?

– Островский.

– Грек, что ли?

– Ну пускай будет грек…

– Не знаю такого… – недовольно пробурчал Тиберий. – Так и в чем ты с Цицероном не согласен?

– Я не говорю, что не согласен. Я говорю, он другое имел в виду. Что-то там… Подожди, я забыл, – Антоний сам наполнил кубки. Они выпили. – Да! Я понял, это ты причину со следствием перепутал… Цицерон не имел в виду неизбежность рабства. Он говорил о рабской психологии, которая является следствием, а не причиной рабства.

– А, может, это ты что-то перепутал? – глаза римлянина начали наливаться кровью, кулаки сжались.

Антоний, как будто не замечая этого, спокойно продолжил:

– По-твоему получается… ну, как… утопист этот у Стругацких рассуждал… У каждого свободного человека должно быть не менее трех рабов.

Римлянин спросил угрюмо:

– Стругацкий? Опять грек?

– Ну пускай будет грек…

– Не знаю такого! – Тиберий с досадой пнул скамейку, стоявшую у него в ногах, она с грохотом ударилась о стену, отлетела ножка.

Происходящее напомнило Антонию сцену из культового старинного кинофильма. Он с трудом сдержал смех – не хотел еще больше разозлить кавалериста. Из вежливости, не от страха.

– Его пока никто не знает, даже такой ученый энциклопедист, как ты, – сказал он примирительно. И не удержался от переделанной цитаты: – Стругацкий, конечно, великий философ, но зачем же табуретки ломать?

Падкий на лесть Тиберий расслабился и пробормотал, скрывая улыбку:

– Да-а. А греки твои хоть и сильны в философии были, однако не сумели построить свою империю. До римского величия им далеко… Так проходит земная слава!

А еще как-то раз, пробуя выдержанное под лунным светом массикское, Антоний разошелся не на шутку и поведал Тиберию о своих взглядах на противостояние основных идеологических систем будущего…

* * *

Для представителя наук точных, политология, как дисциплина гуманитарная, столь же далека, как какая-нибудь история или филология. Но настоящий ученый должен обладать системными знаниями, и так же, как не был Антон Сергеевич полным профаном в исторических периодах и не писал с ошибками, имел он и свое собственное, довольно оригинальное представление о геополитических процессах.

Он допускал, что в общественных науках, так же как в физике или химии, возможны эксперименты. По этому поводу у него даже была своя собственная теория системной эволюции.

Любое государство, по этой теории, можно рассматривать как лабораторию, в которой подтверждаются или опровергаются те или иные гипотезы, или как опытную станцию, в которой обкатываются политтехнологии. Люди волей или неволей участвуют в этих экспериментах в качестве подопытных. Эффективный подход к управлению массами может быть различным вплоть до противоположности.

Если есть страны социалистические и в них живут люди, имеются промышленность, наука и искусство, и есть страны капиталистические с населением, способным производить весь спектр необходимого жизнеобеспечения, и в обеих моделях все это достаточно стабильно и продолжительно – значит, обе системы жизнеспособны и имеют право на существование. Естественно, у обеих есть свои плюсы и минусы, одним странам они подходят больше, а другим меньше.

Все мировое сообщество участвует в глобальном историческом эксперименте, системной эволюции, в результате которой формируется общество будущего. Оно будет основываться на более жизнеспособной из конкурирующих систем, а еще вероятнее – на их комбинации. На современном этапе исторического развития отрицать одну систему ради другой так же нелепо, как считать единственно верной евклидову геометрию и отрицать неевклидову.

* * *

Тиберий крепко задумался, а потом заявил:

– Разрешенное и защищаемое законом рабовладение куда честней этих твоих капитализмов и коммунизмов… Как ни называй раба, господином или товарищем, его ярмо от этого легче не станет!

III.

Гарнизон просыпался с первыми лучами солнца. Антония обычно будил Умбра – молодой раб, который выполнял обязанности денщика декуриона. Он был очень смугл, и его настоящее сарацинское имя для римлянина было слишком труднопроизносимым, поэтому Тиберий звал его просто Тень⁴. Появление в гарнизоне Антония добавило Умбре забот. Предварительно убедившись через щель между досками, что подопечный спит, раб открывал дверь, ставил корзинку с завтраком на пол и кричал:

– Эй! Вставай!

Дверь захлопывалась с треском, лязгал засов – Умбра очень боялся узника.

В эти утренние часы Антон Сергеевич раз за разом пытался понять, что же все-таки с ним происходит. В конце концов у него оформились две рабочие гипотезы.

Раньше их было три, но гипотезу, названную им «Матрица», – попадание в виртуальную реальность – он отбросил сразу. Во-первых, потому, что технологий столь глубокого изменения сознания пока не существует, по крайней мере, насколько это известно ему, человеку сведущему и живо интересующемуся последними научными достижениями. А во-вторых, даже если предположить существование таких технологий умозрительно, то кому может понадобиться так сложно и затратно залезать ему в голову? И зачем? На эти вопросы ответов не было. Времена, когда он был ученым, обладающим уникальными, секретными знаниями, давно прошли. Кому нужен одинокий, небогатый старик?

Из оставшихся вариантов первой рабочей гипотезой была – «Сумасшествие». То есть дурдом, санитары, палата, слюни до пупа… Тут все понятно. Сюда же он отнес галлюцинации, вызванные каким-нибудь внушением или наркотиками.

Вторая, «Сон»: в нее входили обычный сон, летаргический и кома. В самом начале из-за того, что все вокруг слишком реально и проснуться не помогают ни щипки, ни удары по голове, он отмел эту возможность… Но потом подумал: а вдруг это сон, в котором он себя щиплет или его бьют по голове? И гиперреалистичность эта абсолютно ничего не доказывает… Кто знает, как ощущает себя человек именно во время сна? Может, все вот так реально и воспринимается в момент просмотра, проживания сна, а потом, после пробуждения, мозг работает в совершенно другом режиме и человек может вспомнить только какие-то блеклые обрывки, которые воспринимаются нереально.

Что эти теории или гипотезы давали ему на практике? Ровным счетом ничего. Если какая-то из них верна и все вокруг создано его сознанием или, скорее, подсознанием, от него все равно ничего не зависит. Если это сон – значит, надо проснуться, но он не мог этого сделать по собственному желанию, как ни пытался. Так же, как не мог усилием воли выйти из комы или прекратить сходить с ума…

И если разобраться, а так ли ему это надо? Вернуться к стариковским соплям в акведуке, бессоннице или жутким утренним пробуждениям, когда состояние такое, как будто всю ночь пил плохую водку, а потом еще по спине ногами били…

Здесь он здоров, молод, участвует в увлекательном действе: древняя Иудея, римские легионы, гладиаторские бои, Понтий Пилат… Хотя, конечно, жутковато, но есть и какая-то отрешенность, как будто со стороны на себя смотришь. Кино такое, триллер интерактивный. Или в видеоигру от первого лица играешь.

Но как если не прекратить это состояние, то хотя бы понять, что с ним такое происходит? Казалось, что решение рядом, но оно никак не могло оформиться во что-то конкретное…

В день испытания Антония почему-то никто не разбудил. Проснулся он оттого, что солнце, проникнув через окошко, стало припекать спину. Значит, он проспал на пару часов дольше, чем обычно; солнечный луч добирался до кровати, когда Антоний уже успевал позавтракать и порядком соскучиться от безделья.

Несмотря на выпитое за ужином накануне, он чувствовал себя превосходно, как никогда раньше в реальной жизни. «И это после недели ежевечерних возлияний…», – отметил про себя Антоний. Голова уже совсем не болела. И какое же это было наслаждение – каждой клеточкой организма ощущать молодость и радость жизни! А еще воздух… Дивный аромат начала первого тысячелетия, не испорченный ни единой искусственно синтезированной молекулой.

Каким бы прожженным материалистом не был человек, все равно он жаждет чуда. Может, даже наоборот – чем больше не верит в возможность антинаучных событий, тем больше ждет их, тем больше будет рад, если таковые произойдут. Вот и Антон Сергеевич перестал отдавать себе отчет в происходящем и поддался непонятно кем подаренным ему ощущениям силы, молодости и веселья, ощущаемых в абсолютно невероятных обстоятельствах…

Он с хрустом потянулся и вскочил на ноги.

По поводу предстоящего испытания Антоний особенно не волновался. Его физические возможности были так же необычайны, как и окружающая его реальность. Сила в новом теле была огромная, но не сверхчеловеческая. Как-то в гостях у Тиберия, желая удивить хозяина и самого себя, он ухватил одной рукой массивное кресло за переднюю ножку и оторвал от пола. Тиберий пришел в бурный восторг и предложил выпить за нового Геркулеса. Но когда Антоний попытался проделать то же самое со столом, у него ничего не вышло, разве что посуда попадала.

Еще он обрел ловкость циркового артиста. Мог ходить на руках, например, и это получалось почти так же естественно, как и обычным способом. Однажды, наблюдая за тренировкой легионеров в стрельбе из лука, Антоний заключил пари с Синим Подбородком, что сможет поймать летящую стрелу. И это ему удалось с первого раза! За что проигравший получил такой щелчок, что на лбу у него в качестве дополнительного украшения вздулась заметная шишка – Антоний недооценил силу своих пальцев. Теперь ему сложно было смотреть на этого человека, не испытывая смущения: мало было нижней челюсти, так еще и пунцовая гуля на лбу… Самого пострадавшего это, кажется, нисколько не смущало – многие здесь носили на лицах следы суровых солдатских тренировок.

Умение владеть оружием, которое обнаружилось у акведука, также добавляло уверенности, что сегодня он не будет мальчиком для битья. Тиберий тоже не сомневался в его талантах. Когда Антоний попросил декуриона разрешить ему упражняться с легионерами, тот отказал: «Зачем? Покалечишь мне еще кого-нибудь. И так из-за тебя распорядок стражи менять пришлось. Двое, с которыми ты поупражнялся у акведука, до сих пор не могут нести службу».

Откуда взялись у фантомной сущности боевые навыки, было совершенно непонятно. Единоборствами Антон Сергеевич никогда серьезно не занимался.

* * *

В седьмом классе отец отвел его на секцию бокса. Он объяснил сыну, что не ждет от него олимпийских медалей, но: «Каждому мужику нужно удар поставить!»

Антон очень быстро убедился, что единоборства – это не его конек. На первой же тренировке произошел следующий казус. Вдоль стены спортзала стояли деревянные скамейки. Тренер скомандовал всем встать на них и объявил, что хочет узнать, кто дальше всех прыгнет. Антон неплохо прыгал с места на школьных уроках физкультуры и решил, что не ударит лицом в грязь. По свистку он очень мощно толкнулся и полетел вперед. Вдруг в голове как будто что-то взорвалось, и страшная сила отшвырнула все тело назад. Он упал на спину и на какое-то время лишился чувств. Когда он пришел в себя, над ним колыхалось озабоченное лицо тренера, а ребята из группы толпились вокруг, многие смеялись. Оказалось, напротив того места, с которого стартовал Антон, висела груша, причем достаточно далеко, так, что не выглядела препятствием… Это был первый нокаут.

Через пару недель тренировок у новичков должны были пройти первые спарринги. В группе был один странный тип. Угрюмый и немногословный, имел он мощные, заметные трицепсы при почти полном отсутствии бицепсов, и грудные мышцы, развитые настолько, что утягивали плечи вперед, заставляя сутулится. Кто-то спросил его, как так вышло, и странный тип неохотно рассказал, что дома у него есть гантели и он, перед тем, как пойти на бокс, около года упражнялся, тренируя только мышцы-разгибатели, потому что по его теории так «удар мощнее будет».

«Трицепс» достался Антону в качестве партнера. «Разгибательная теория» оказалось верной: не прошло и минуты, как Антон получил в нос, да так, что он снова оказался в нокауте. Он не упал, но руки его сами собой опустились, как будто перчатки стали весить по центнеру, а из уст его непроизвольно вырвалось слово: «Мама». Когда «маменькиного сынка» привели в чувство выяснилось, что кругом опять смеются, а носом у него идет кровь и никак не хочет останавливаться. Тренер отправил его к врачу; прямо в СДЮСШОР⁵ был свой медицинский кабинет.

Врач набил до отказа носовую полость Антона ватой и объяснил, что у мальчика хрупкие сосуды и располагаются они очень близко к поверхности слизистой оболочки, а это значит, что вероятность кровотечений у него очень высокая. А еще доктор рассказал, что каждый нокдаун, а тем более нокаут, вызывает кровоизлияние в мозг и как следствие – гибель нервных клеток серого вещества, поэтому боксеры такие тупые и редко получают высшее образование.

Слова доктора глубоко запали в душу подростка. Выходило, что, когда он получал удар в голову, и клетки мозга его отмирали, он терял часть себя. Становился уже не таким умным и обучаемым, как раньше, память его ухудшалась.

И внял тогда Антон гласу судьбы, просто-таки вопиющей: «Брось ты это занятие! Вокруг и так множество поводов случайно получить по кумполу, так зачем же делать это целенаправленно?!» Эта тренировка стала для него последней.

И потом, в дальнейшей жизни, в случае возникновения конфликта, могущего закончится повреждением серого вещества, старался Антон разрешить ситуацию дипломатическим путем, а если не получалось, шел на уступки или покидал опасную зону быстро переставляя ноги. Дрался всего пару раз, когда убежать было невозможно по соображениям чести.

* * *

Антоний умывался в тазу, когда загремел засов и дверь распахнулась. На пороге стоял Тиберий при полном параде: блестящий чешуей кавалерийский доспех и алый плащ с золотым кантом. Явно пребывая в хорошем настроении, он выбросил руку в приветствии, которое впоследствии будут использовать нацисты, и крикнул:

– Аве, Антоний!

– И тебе аве, Тиберий, коли не шутишь! – Антоний тоже вытянул руку, брызги с нее полетели в лицо декуриона.

– Пора, – утираясь шейным шарфом, сказал тот. – Завтрак получишь после испытания. Поверь мне, так будет лучше. Я специально дал тебе поспать подольше и не накормил. Так ты будешь легче и быстрее.

– Ну да… Порхать, как бабочка, и жалить, как пчела.

– Метко сказано. Сам придумал?

– Нет. Один негр.

Древний нацист пожал плечами, явно не поверив.

Дав Антонию закончить туалет, Тиберий повел его в ту часть двора, где легионеры обычно упражнялись в фехтовании на палках. В тени забора собрался весь гарнизон кроме тех, кто был в дозоре, и еще человек двадцать пришлых.

При их приближении от толпы отделились двое. Один – двухметровый обезьяноподобный тип с явной передозировкой гормона роста. У него были мощные надбровные дуги, огромные нос и подбородок, а также руки, которые, казалось, могли полностью обхватить человека за голову, оторвать ее и зашвырнуть куда-нибудь на Кипр. Другой – лысый толстяк, завернутый в синюю, вышитую золотом простыню. Вообще золота на нем было очень много: пряжки; цепь с такими мощными звеньями, как будто на ее конце должен быть якорь; широкие, как части доспеха, браслеты; перстни чуть ли не на всех пальцах и даже застежки на сандалиях.

Тиберий спросил, обращаясь к толстяку:

– Скажи, Гней, а почему ты не привел слона или носорога?

– Ты сказал, декурион, что у тебя есть что-то особенное, я не знал, чего ожидать… – ответил толстяк густым поставленным голосом. Затем смерил Антония взглядом с ног до головы. – Если твой заморыш выстоит против моего чемпиона минуту, я заплачу тебе за него тысячу динариев, как за хорошую лошадь.

– А если он победит? – без особой надежды, как бы на всякий случай спросил Тиберий.

– Если такое случится, вопреки очевидной воле богов и природы, я дам за него пять тысяч, – с усмешкой ответил ланиста.

– Десять! – у кавалериста загорелись глаза. – Десять тысяч динариев. Ты сам хвалился, что отказал Ефраиму, когда тот предлагал двадцать за Хагана, – он указал пальцем на гиганта. – Разве его победитель не стоит хотя бы половины этих денег?

Последнюю фразу он адресовал толпе, та зашумела одобрительно.

– Хорошо, – сказал ланиста после непродолжительного молчания. – Этот торг все равно не имеет смысла… Но что будет, если он не выстоит и минуты?

– Я отдам тебе его даром! – выпалил разгоряченный декурион.

Ланиста склонил голову в знак окончания переговоров и достал из складок плаща водяные часы, естественно, золотые. Умбра побежал к колодцу набрать в них воду.

Тиберий негромко сказал Антонию:

– Скорее всего, это не поможет, но я все равно желаю тебе удачи!

Кто-то нахлобучил на голову Антонию легионерский шлем, кто-то сунул в левую руку кавалерийский овальный щит, а в правую – полуметровую палку с поперечиной для защиты кисти. Кто-то подтолкнул на несколько шагов вперед.

Гигант, с такой же палкой и прямоугольным щитом высотой в две трети его роста, занял позицию напротив.

Антоний припомнил бой возле акведука. Тогда все получалось как бы само собой: он видел противников, как они двигаются, где открываются для удара, когда нужно блокировать, когда – уворачиваться. Сейчас он совершенно не имел никакого представления о том, что нужно делать… Оставалось только положиться на импровизацию.

– Начинайте! – зычно крикнул ланиста и махнул рукой.

Гигант взревел и побежал прямо на соперника, прикрываясь щитом. Антоний просто отошел в сторону, с которой был щит противника. Хаган по инерции чуть не пролетел мимо, но, надо отдать ему должное, успел отреагировать и, резко развернувшись на ходу через правое плечо, попытался нанести удар наотмашь. Но Антоний в последний момент пригнулся, и палка просвистела в сантиметре над шлемом. Он на секунду потерял противника из виду и, когда поднимал голову, получил мощный толчок, сразу выбивший из руки «меч» и отбросивший его самого на пару метров. Опытный гладиатор продолжил вращение корпуса и ребром тяжелого щита смел его, как былинку. Антоний зарылся в песок лицом, шлем покатился дальше. Толпа разочарованно загудела, но испытуемый тут же вскочил на ноги. Удар был не настолько резким, чтобы отключить сознание, но правое плечо онемело совершенно. Гигант уже снова летел на него, поднимая клубы пыли. Антоний на этот раз ушел из зоны поражения, перекатившись по земле через руку со щитом. На этот раз бешеный локомотив пронесся мимо, не нанеся урона.

Это повторилось еще несколько раз. Гигант бросался в атаку, желая добить противника и уложиться в минуту, Антоний, лишенный возможности двигать правой рукой, уворачивался, отпрыгивал и перекатывался, пару раз отразил удар палки щитом. Казалось, конца этой минуте не будет, но последняя капля, знаменующая собой ее окончание, все-таки упала. Ланиста крикнул:

– Стой! – и хлопнул в ладоши.

Бойцы остановились, переводя дыхание. Толстяк обратился к Тиберию:

– Ну что? Свои деньги ты уже заработал. Может, хватит? Дальше будет избиение.

– Ты можешь продолжать? – спросил Тиберий у Антония.

Тот потряс рукой – чувствительность возвращалась.

– Я еще не начал! – услышал сам себя Антоний, и вездесущий Умбра вставил «меч» в его руку.

Он не совсем понимал, зачем ему нужно это продолжение, но на него уже накатила та самая волна бешенства, как тогда в акведуке…

– Начинайте! – снова крикнул Гней.

На этот раз Хаган не спешил, видимо, решил действовать наверняка. Но Антоний полностью контролировал ситуацию, кружась вокруг противника. Фехтовальные выпады он блокировал «мечом» или щитом, от ударов щита соперника легко уходил – они были медленные и просчитывались сильно загодя. Гигант стал выдыхаться и явно злился, все меньше уделяя внимание обороне, а Антоний не спешил… И вот, когда противник провалился в пустоту после очередного замаха щитом и оставил голову открытой, Антоний всю душу вложил в удар, который пришелся прямо в огромное ухо. Палка разлетелась в щепки, но свое дело сделала – оглушенный гигант зашатался. Глаза его двигались независимо друг от друга, руки опустились. Оказалось, что за время сражения бойцы сместились к колодцу, который теперь был прямо за спиной у Хагана.

Шальная мысль пронеслась в мозгу Антония. Он закричал: «Это Спарта!» и ударом ноги в грудь перекинул противника через каменное ограждение колодца. Раздался шумный всплеск и сразу за ним – восторженный крик толпы. Громче всех кричал Тиберий.

Когда выловленный из колодца гигант со свирепой миной пошел на Антония, разговоры вокруг стихли. Он остановился в паре метров, сжимая и разжимая огромные кулачищи, потом сказал:

– Не советую никому пить из этого колодца! Мне почудилось, что лечу в преисподнюю. Я испугался… – распялил огромный рот и хрипло захохотал. Это было так внезапно и заразительно, что через мгновение захохотал и сам Антоний, а затем и все окружающие.

2.

Основной проект его лаборатории назывался «Буратино», и подчиненные, среди которых были люди значительно старше него, звали Антона Сергеевича за глаза «папа Карло». Под тем же прозвищем он проходил и в секретных отчетах КГБ. ИИ⁶ разрабатывался для управления системами наведения высокоэнергетическими боевыми лазерами, которые должны были противостоять военно-космическим спутникам системы противоракетной обороны США.

«Буратино» существовал как гибридное биоэлектронное устройство. Его начинка состояла из таких же транзисторов, резисторов и конденсаторов, что и у всех передовых ЭВМ того времени. Были, конечно, кое-какие технические находки несколько опережающие свое время, но основной его принципиальной особенностью являлась биологическая основа, состоящая из живых человеческих нервных клеток.

Антон был связан с ним буквально кровно: он как идейный вдохновитель, «отец» проекта, стал донором стромальных стволовых клеток. Их культивировали до нужного количества, затем путем направленной дифференцировки получили нейробласты⁷, высадили их в микроскопические трехмерные соты, где в специальной питательной среде они «повзрослели» до нейронов и проросли взаимными связями, образовав узлы. Из нервных узлов составили три блока: сенсорный, моторный и ассоциативный. В каждом из них нейронов было в три-пять раз больше, чем в среднестатистическом человеческом мозге.

Оставалось лишь дождаться момента, когда количество перейдет в качество…

Почти два года «Буратино» никак не проявлял себя как личность. Электронная часть его работала превосходно, щелкая сложнейшие математические задачи, как орехи, но нейронная «душа» молчала. «Карло» переживал как родитель, ребенок которого слишком долго не говорит. Не болен ли он, не отстает ли в развитии?

Каждый день «Карло» по нескольку часов взывал к ИИ через клавиатуру – единственный пока «орган чувств». Он снова и снова вводил текст: «Буратино, ты слышишь меня? Это папа».

«Папа» Антон добавлял не из сентиментальности, а как позывной, чтобы ИИ мог его персонифицировать.

И вот однажды, когда даже сам Антон отчаялся, устав от разочарованных взглядов генерала-куратора, от страха, что проект вот-вот прикроют, от расспросов жены, из вежливости делающей вид, что все еще верит в его успех… в один тоскливый осенний вечер, когда по черным окнам лаборатории текли потоки воды, как будто оплакивая карьеру молодого ученого, полено заговорило…

Антон набрал на клавиатуре: «Буратино, сынок, черт тебя раздери, ответь уже, наконец!!! Слышишь ты меня, потрох сучий? Это твой несчастный папа, которого скоро отправят на свалку из-за того, что ты, хренова куча металлолома переложенная разжиженными мозгами, уже два года молчишь, как дохлая рыба. Этим же идиотам не объяснить, что ученого, как и художника нельзя торопить ни в коем случае! Тем более ставить перед ним какие-то дурацкие сроки…» Потом нажал кнопку «ВВОД», и на мониторе загорелся этот полный отчаянья текст.

Вдруг курсор сам перепрыгнул на следующую строчку, помигал, и… одна за другой зажглись зеленые буквы: «П», «А», «П», «А». Антон чуть не потерял сознание, когда осознал, что произошло.

За следующий год своего уже осмысленного существования «Буратино» по оценкам психологов превратился из годовалого младенца, в восьмилетнего ребенка. Смышленого и чрезвычайно развитого. Развитого… это слово на самом деле не совсем корректно применимо к сущности, обладающей огромным количеством фактический знаний и способной решать сложные логические, тактические и стратегические задачи. А если для решения требовались вычисления, они производились со скоростью одного из мощнейших суперкомпьютеров мира. Вундеркинд!

К московской Олимпиаде-80 для Антона все сложилось так, как, наверное, и должно было быть. В двадцать шесть – доктор наук, начальник лаборатории в секретном НИИ. Жена-домохозяйка, личный водитель, трехкомнатная квартира на Кутузовском, государственный коттедж в области рядом с работой и весьма достойный по тем временам оклад. Антон не пил, не курил, плавал в бассейне и играл в настольный теннис.

Он родился и благополучно жил в социалистическом государстве, но это вовсе не означало, что он был фанатично предан линии партии и правительства и не видел недостатков существующего строя. Его удивляло и возмущало то, во что вылились достижения Великой революции всего через несколько десятков лет: коррупция, лицемерие, инертность государственной машины. Тупой фанатизм большинства и маниакальный оптимизм пропаганды. Прекрасные идеи превратились в унылую, беспросветную рутину…

Сама идея социализма его вполне устраивала. Централизованный контроль над природными ресурсами и промышленностью может не устраивать только мерзавцев, которые хотят все это присвоить. Ничего плохого не видел он и в коммунистической идее. Отсутствие института государства, презренных денег и социальное равенство не радуют только эксплуататоров и спекулянтов. И принцип «От каждого – по способностям, каждому – по потребностям!» его всецело устраивал. Это выглядело как вызов: все твои материальные запросы будут удовлетворены, гражданин, но что ты сможешь предложить взамен? А у него было, что предложить…

Он был бы окончательно и бесповоротно счастлив, если бы не одно обстоятельство: жена задалась целью привить ему любовь к классической музыке. «Антон, – говорила она, – ты не можешь считать себя интеллигентным человеком и не любить Стравинского!» А он не любил… Почти еженедельные посещения театров и консерваторий были ему в тягость. Тем более, что предпочитала она классику весьма необычную: модернистскую, экспрессионистскую и сюрреалистическую, которая для слушателя неподготовленного звучала, скорее, как какофония. Но постепенно он научился, глядя то на ожесточенно размахивающего руками дирижера, то на люстру, то на одухотворенный профиль жены в полутьме бархатной ложи, то на ее декольте, вздымающееся в такт музыке, млеть и впадать в блаженное оцепенение.

IV.

Через день бывший заведующий лабораторией по разработке искусственного интеллекта стоял в ряду скудно одетых и разнообразно вооруженных людей, построенных на песке напротив заполненных народом трибун кесарийского ипподрома. Перед строем важно прохаживался толстяк-ланиста и вещал:

– Я, Гней Берцеллиус, владелец лучшей школы гладиаторов в этой части подлунного Мира, с гордостью представляю вам, о славные кесарийцы и гости столицы Иудеи, своих бойцов! – Тут он сделал паузу, пережидая реакцию трибун. Судя по восторженным воплям, зрители были очень хорошо знакомы и с ним самим, и с его школой. – Начну с тех, кого мне не жалко будет потерять сегодня, – он подошел к кучке негров в набедренных повязках, стоящих на левом фланге. – Если сегодня они пойдут на корм хищникам, я не буду плакать. Ибо мясо четвероногой скотины стоит дороже мяса скотины двуногой, которое не поставишь на стол, чтобы насытить семью и гостей. Хотя в племенах, родом из которых эти ленивые бездельники, оно и почитается деликатесом.

В этом месте он сделал паузу, чтобы дать возможность зрителям оценить шутку. По рядам прокатился смех, послышались крики:

– Туда им и дорога!

– А что? Звери, они тоже есть хотят!

Дав трибунам угомониться, толстяк продолжил:

– Однако и среди отбросов попадаются примечательные экземпляры. Например, вот это дитя саванны, – он указал на длинного, поджарого, покрытого ужасными шрамами негра с суковатой дубиной в руке. – На прошлых играх он голыми руками разорвал пасть тигру, а после зачем-то попросил подать себе на ужин жаркое из его… как называют эту часть тела греки – фаллоса. А я, к вашему сведению, придерживаюсь старой традиции – потчевать гладиаторов, одержавших победу, чем они пожелают. Но в пылу битвы он не разглядел, что это была тигрица… Чтобы не огорчать беднягу, я приказал приготовить ему орган его коллеги, погибшего в тот день на арене… Смотрите, скалится, понимает, что говорят про него. За пять лет так и не освоил латыни, глупая обезьяна!

Пока трибуны радовались простоте африканца, ланиста перешел к паре с трезубцами в руках и рыболовными сетями, закинутыми за спину. Они выглядели так, как будто собрались охотится на самого морского дьявола.

– А вот эти парни мне уже по-настоящему дороги, ведь именно они будут кормить меня рыбой и кракенами, когда я удалюсь на покой. В том, что они доживут до этих благословенных времен, я почти не сомневаюсь – такие они славные воины. Вот этот красавец, Агмон, грек по происхождению, потомок Посейдона, в одном бою запутал в сети и затем пронзил насквозь троих мурмиллонов нашего досточтимого ланисты Ефраима, – и он насмешливо посмотрел на своего коллегу, стоящего в тени трибун вместе с другими ланистами. Тот попытался возразить, но его голос потонул в криках толпы, очень хорошо помнящей подвиг ловкого эллина…

Пока ланиста рекламировал свой товар, попутно не забывая поносить конкурентов – таких же торговцев человеческим мясом, как и он сам, Антоний осмотрелся.

Ипподром растянулся вдоль моря с севера на юг. Западная сторона его была ограничена лишь невысоким каменным парапетом, за которым блестело море. Вдоль парапета примерно через каждые десять метров стояли солдаты с копьями и красными щитами с золотыми молниями на них. Южная и северная трибуны полукружьями охватывали засыпанное песком поле и разделялись воротами. В середине восточной были три арки, ведущие в помещения под трибунами, где находились специальные загоны для животных и гладиаторов. Над арками – богато украшенный имперскими вымпелами балкон под красным балдахином. На балконе можно было рассмотреть людей, по большей части одетых в белое. Среди них сиял золотом панцирь, надо полагать, самого Понтия Пилата. На скамьях по сторонам от VIP-ложи алели военные плащи. Дальше всеми цветами ярко пестрели одежды зажиточных граждан, еще дальше растеклась серая пелена бедняцких дерюг. За восточной трибуной возвышалась стена с колоннадой, укрывающая зрителей своей тенью. На ней – бронзовые фигуры античных богов и героев.

Ипподром изначально строился не для проведения гладиаторских боев, а только для скачек, поэтому с мест, расположенных далеко от его центра, едва ли можно было хорошо разглядеть, что происходило перед прокуратором и его приближенными; но тем не менее они были заполнены. Антоний припомнил, как Тиберий рассказывал, что в Кесарии есть амфитеатр, но он слишком мал и подходит только для театральных представлений.

Дул легкий бриз. Когда он замирал, из-под трибун начинало нести зверинцем – кошачьей мочой, лошадиным и человеческим потом.

Тем временем ланиста оказался совсем близко к тому месту, где стоял новичок:

– …дорог мне как родной сын. Трижды был триумфатором в Римском Колизее. Мечтает победить он и здесь, ибо прокуратор дарует свободу победителю. Таково условие этих Великих Игр. Слава великому Понтию Пилату несущему Иудее благоденствие и просвещение! – последние слова Берцеллиуса потонули в восторженном реве трибун. Переждав его, ланиста продолжил с укоризной: – Эх, сынок… Разве плохо живется тебе в моем доме? Что будешь делать ты на свободе? Ты же больше ничего не умеешь, кроме как драться и пить вино с девками!

Эти слова относились к поверженному накануне гиганту, германцу Хагану, который стоял по левую руку от Антония. На нем был роскошный шлем с гребнем в виде позолоченного грифона с крыльями из черных перьев. В ответ на приветственный гул и хохот трибун гигант выхватил из ножен меч, потряс им над головой и взревел, как голодный Минотавр. Оружие в его ручище казалось игрушечным.

Ланиста, заканчивая представление своей школы, самым последним познакомил зрителей со своим новым приобретением:

– И, наконец, Урсус Мартан! Человек без прошлого. Опасный сумасшедший. Неделю назад обнаружен патрулем возле акведука. Его попытались задержать, но он, будучи безоружным, легко одолел пятерых легионеров… Один из них теперь мертв. Мир праху его…

Паузу, которую подвесил ланиста, заполнили возмущенные крики и проклятия зрителей.

– Если бы не ловкость и мужество досточтимого декуриона Тиберия Порциуса, он бы скрылся в ночи и скольким еще суждено было бы погибнуть от его руки… Солдаты хотели растерзать его на месте, но мудрый военачальник рассудил, что тогда вы, о славные римляне и граждане Иудеи, лишитесь наслаждения лицезреть, как бешеного зверя в человеческом обличии предадут смерти у вас на глазах.

Гней предупреждал Антония, что представит его в самом гнусном свете, чтобы добавить интриги представлению. Для этого римское имя подходило мало, и ланиста предложил гладиатору самому придумать себе псевдоним.

– Ну пускай будет Урус Мартан… – Антоний вспомнил название населенного пункта, которое с детства ассоциировалось у него со сказочным царством, населенном злобными орками.

– Отлично! – пришел в восторг ланиста. – Только не Урус, а Урсус. Медведь!

Усилия ланисты не прошли даром. Урсуса мгновенно возненавидели, кто-то из красных плащей предложил немедленно предать его смерти посредством лапидации – побивания камнями, не дожидаясь начала игр. На арену немедленно полетели разнообразные предметы. В основном они падали, далеко не долетая до шеренги гладиаторов. Но один – какой-то плод, пущенный верной рукой – попал бы Урсусу прямо в голову, если бы тот не отбил его щитом. Другой угодил в ногу Хагану. Тот выругался на своем родном языке, как будто пролаял. Чтобы достойно закончить представление школы, Гней велел увести Урсуса под трибуны.

Ждать вызова на арену Урсусу пришлось долго. Гладиаторов уводили по очереди, но обратно никто не возвращался, для уцелевших в бою был предназначен другой загон, раненых и убитых волокли в третий.

За это время он успел проанализировать свои чувства. Больше всего поражало почти полное отсутствие страха; немного сосало под ложечкой, так бывает, когда сильно раскачаешься на качелях и летишь вниз, но это чувство было скорее приятным.

Потом понял: с тем, что недавно пришлось перенести в настоящей жизни – смертельный диагноз, опасная операция – происходящее не шло ни в какое сравнение. Что ему угрожало здесь? Что будет, даже если он погибнет в этом сне? Может, просто переместится в другой сон, а может… наконец проснется! По-настоящему умереть во сне от видения смерти – это нонсенс. А с другой стороны, кто знает, как умирают во сне? Ведь можно же реально сходить под себя, если приснится унитаз… было такое несколько раз, в детстве, потом он научился различать подвох и вовремя подскакивал. Несколько раз ему снилась смерть. Но ни разу до конца. Он просыпался от ужаса за мгновение до столкновения с землей или попадания в него пули.

Вот только боль была здесь реальна… Но он надеялся избежать ее, используя преимущества своего нового тела.

В загоне остались только Урсус и Агмон – тот самый ретиарий, грек, потомок Посейдона. Он несколько раз хотел заговорить с Урсусом, даже раз-другой открывал рот, но останавливался. Наконец, не выдержав, спросил нарочито развязным и безразличным тоном:

– Эй, Урсус! А что это там говорил про тебя Гней? Вроде ты легионера убил… Это правда?

Урсус вспомнил недавнее осуждение толпы и решил слукавить:

– Нет. Он все выдумал. Чтобы придать остроты блюду, в котором меня подадут…

Агмон усмехнулся.

– Судя по всему, ты умеешь обращаться с оружием. Иначе отправили бы тебя к животным в самом начале, чтобы раздразнить аппетит, а не держали бы тут, вместе со мной, до самого конца. На сладкое.

– Может, ты и прав… – поскромничал Урсус.

– Ты служил в армии? Участвовал в кампаниях? – уже не сдерживал интереса грек.

– Да так… писарем при штабе легиона… – отпустил новичок шутку, понятную здесь только ему.

– Не хочешь говорить? Ладно… – Агмон насупился. – Но знай: про меня Гней рассказал правду. И моя рука не дрогнет, писарь.

После небольшой паузы он добавил, уже вполне добродушно:

– Знаешь, по поводу убийства легионера… Это необязательно скрывать: многим такой поступок покажется подвигом, а не преступлением.

Урсус заинтересовался:

– А тебе чем он кажется?

– Как сказать? Не так давно Греция была великой державой, сейчас – бедная римская провинция, – Агмон грустнел на глазах. – Не так давно греки восставали против императора Октавия, а до этого против самого Цезаря, но терпели поражение за поражением, утрачивая гордость и уважение всего мира…

– Ну да. Все это, наверное, очень неприятно, – рассеянно заметил Урсус.

От беседы его отвлекла пронзительная мысль: совсем скоро ему придется драться с этим юношей, который ничего, кроме симпатии, у него не вызывает, и либо убить его, либо позволить ему убить себя. В первом случае, как он сможет себя оправдать? Тем, что люди вокруг ненастоящие? Но это хорошее утешение только для какого-нибудь поехавшего маньяка… Или тем, что его окружают дикие по своей сути люди? Они, хоть и любят цитировать классических философов-гуманистов, но при этом оправдывают убийство и рабство, а следовательно, сами достойны смерти. Но похожие мысли наверняка посещали чингисханов и гитлеров всех мастей… И чем отличается убийство в этой реальности от убийства в мире, к которому он привык? По сути, ничем. Для себя он будет таким же убийцей, каким был бы в обычной жизни.

Пока Антон Сергеевич все это с тревогой осознавал, за Урсусом пришли и отвели в соседнее помещение. Там быстро, как гоночный болид на пит-стопе, снарядили. Раздели до набедренной повязки и поверх нее нацепили пояс с широким кинжалом. На левую ногу и правую руку привязали кожаные доспехи. На голову надели шлем с забралом из сваренных друг с другом колец. Выдали двухметровое копье с листовидным наконечником и круглый толстый щит. Затем поставили в одной из арок под балконом, ждать своего выхода.

Отсюда открывался лучший вид на место, где только что началась схватка. Хаган сражался с дюжим бойцом из другой школы. Тот был сложен более спортивно, но несколько уступал в размерах гиганту. Оба были вооружены короткими мечами. У Хагана был тот же самый большой прямоугольный щит-скутум, что и на испытании в гарнизоне, у его противника – овальный, с выемками по бокам. Германец двигался нарочито лениво, Урсус знал, что тот может быстрее. Чужой плясал вокруг него, периодически совершая быстрые выпады, но, даже не пытаясь завершить их, быстро отступал. Когда Хаган делал шаг навстречу, его противник отскакивал, как будто боялся. Зрители скоро начали возмущенно гудеть и улюлюкать. Из средней арки, где, видимо, находились ланисты, донеслись отрывистые команды.

Тогда чужой вдруг осмелел и пошел в размен ударами. Это было для него явно невыгодно – Хаган бил намного мощнее. От овального щита полетели щепки, и в конце концов он развалился пополам. Гладиатор замешкался, сбрасывая остатки щита с руки, и в следующий момент был снесен фирменным ударом Хагана – ребром щита. Он без чувств грохнулся на песок. Ипподром загудел умеренным восторгом. Хаган пинком перевернул побежденного на спину и поставил ногу ему на грудь. Голова бедняги запрокинулась, из-под шлема показалось незащищенное горло. Победитель перевел взгляд туда, где в ложе сидел прокуратор, и застыл. Зрители смолкли совершенно. Через мгновение они разочарованно загалдели, а Хаган убрал ногу с противника и пошел под трибуны. Поверженный зашевелился и попытался встать, к нему подбежали двое служителей из его школы, чтобы помочь убраться с арены.

«Оказывается, все не так сурово. Реслинг какой-то…» – подумал Урсус с облегчением.

Через минуту к нему подошел ланиста, придвинул свое лицо вплотную к забралу, озабоченно заглянул в глаза, крикнул «Вперед!» и звонко шлепнул по голому плечу.

Выполняя отработанный на тренировке алгоритм (Гней тренировал с новичком только начало и конец боя, видимо полагая, что к основной части тот готов совершенно), Урсус выбежал рысцой на арену, развернулся лицом к балкону и, вторя Агмону, которого выпустили одновременно с ним, прокричал:

– Аве, прокуратор! Идущие на смерть приветствуют тебя!

Агмон по сравнению с Урсусом был экипирован гораздо легче. Это давало ему преимущество в подвижности, но единственным защищенным местом у него была левая рука. Кожаный наруч шел от запястья до локтя, плечо закрывал металлический щиток, за которым при желании можно было спрятать шею и низ лица. Остальное обмундирование состояло из набедренной повязки с поясом, на котором висел такой же кинжал-пугио, как у Урсуса. Вместо копья у него был трезубец, а вместо щита – привязанная к левой руке сеть.

Загудели трубы. Толпа на трибунах стихла. Со стороны центрального балкона начал вещать глашатай:

– Первый день игр закрывают гладиаторы школы Гнея Берцеллиуса. По левую руку от прокуратора – хорошо знакомый всем Агмон! Ретиарий, – в толпе поднялся одобрительный гул, люди выкрикивали имя гладиатора сорванными за день голосами. Губы молодого грека, вопреки усилиям выглядеть сурово, растянулись в улыбке. Дав толпе успокоиться, глашатай продолжил: – По правую руку от прокуратора – никому не известный воин. Его прошлое неведомо даже ему самому. Урсус Мартан! Гопломах.

Трибуны безмолвствовали. И только кто-то из завернутых в красное крикнул:

– Сдохни! Убийца легионеров!

Выдержав паузу, Понтий Пилат махнул рукой. Снова взревели трубы. Грек сразу повернулся и, потряхивая рукой с сетью, по-кошачьи плавно двинулся вокруг Урсуса. Трезубец он держал на уровне пояса и делал им откровенно ложные выпады. Урсус просто разворачивался к нему лицом и выжидал. Он чувствовал себя гораздо более защищенным и не понимал, какую угрозу может представлять для него этот мальчишка с вилами и авоськой. Не имея возможности парировать удары, грек мог только уворачиваться. Урсус сделал несколько выпадов в его сторону – ретиарий реагировал молниеносно. И надо отдать ему должное, в этом он был максимально непредсказуем: пригибался, отскакивал назад или в стороны, один раз даже перекатился по песку. Этот не очень зрелищный танец быстро наскучил зрителям, и они начали свистом и улюлюканьем подбадривать бойцов. Тогда Агмон решил, что пора приступать к более решительным действиям. Следующий, более глубокий, чем предыдущие, выпад трезубца был направлен в ноги Урсуса, и буквально в тот же момент сверху на него полетела сеть. Расчет был верен, Урсус только что сделал очередной выпад и еще не закончил движение вперед – отскочить назад он никак не мог. Трезубец он отбил щитом, а под сетку решил поднырнуть. Но Агмон виртуозно остановил полет сети, поддернув ее за веревку, привязанную к его запястью, когда она оказалась прямо над противником. Грузила, привязанные по краям сети, потянули ее вниз, и она аккуратно опустилась на Урсуса.

Увидев, что бросок сети успешен, Агмон со всех ног помчался вокруг Урсуса, затягивая петлю, пропущенную по окружности сети. На бегу он откидывался назад и сильно дергал. Веревка перехватила Урсуса поперек туловища, притянула к нему обе руки, стеснила дыхание. Свободными остались только предплечья. Положение стремительно превращалось в безвыходное. Антон Сергеевич запаниковал, абсолютно не представляя, что можно предпринять, но Урсус стряхнул бесполезный теперь щит, а копье ухитрился, как палку в колеса, сунуть Агмону в мелькающие ноги. Древко переломилось, а ретиарий упал на землю, подняв целую тучу песка. При падении он выронил трезубец, который отлетел метра на три. Веревка тут же ослабла, Урсус сбросил сетку и выхватил кинжал. Грек резво вскочил на ноги уже с кинжалом в руке. Гладиаторы остановились друг против друга, переводя дух.

Эллин первым ринулся в атаку. Через несколько секунд, сбитый подсечкой, он снова оказался на земле. Урсус ногой выбил оружие из его руки. Агмон попытался снова вскочить, но был прижат к земле коленом, и клинок у горла убедил его прекратить сопротивление. Победитель, следуя инструкции, посмотрел на балкон. Он надеялся, что ретиария пощадят, ведь тот сражался достойно.

В предзакатном солнце доспех Понтия Пилата отливал кроваво-красным. Ипподром молчал. Выдержав паузу, Пилат вытянул вперед сжатый кулак с оттопыренным большим пальцем и, согнув руку в локте, коснулся им шеи. «Значит, все-таки не реслинг…» – с ужасом осознал Антон Сергеевич. Он перевел взгляд на Агмона, тот закрыл глаза.

Ланиста на тренировках показывал Урсусу множество способов умерщвления поверженного противника: приемы с использованием разного оружия, модные и устаревшие, зрелищные и не очень. Самым «гуманным» из них был укол в сердце, но ланиста не советовал его применять, объяснив, что этот вариант не имеет успеха у публики ввиду своей невыразительности. «Хочешь завоевать признание зрителей – режь горло!» – посоветовал он и добавил, что со временем у каждого удачливого бойца вырабатывается свой неповторимый стиль. Антон Сергеевич не раз думал над тем, что будет делать, если победит и от него потребуют убийства. Он рассматривал разные варианты, от гуманного укола в сердце до отказа подчиниться жестокому требованию с последующей вероятной гибелью Урсуса. Так и не сделав выбор, решил положился на импровизацию.

Когда дошло до дела, Урсус хотел было перерезать греку глотку. И отнюдь не только затем, чтобы порадовать зрителей. В нем пробудилась какая-то первобытная жажда крови. Но вернувший себе контроль над происходящим Антон Сергеевич оказался абсолютно не способен убить человека, даже живущего в его воображении… Он лихорадочно думал, как поступить, успевая, однако, удивляться готовности молодого гладиатора к смерти. Тот лежал не шевелясь, и даже лицо его было спокойно, как будто бы умирать для него было делом привычным… Спасли зрители. Они дружно возроптали, вступаясь за любимца. Раздались крики, в основном женские:

– Жизнь!

– Жизнь Агмону!

Почти не колеблясь Урсус распрямился во весь рост, вложил кинжал в ножны и выкрикнул только что придуманную им самим формулу:

– Повинуюсь гласу народа! – потом посмотрел прямо на прокуратора и сказал по-русски. – Лежачего не бьют, сволочь.

Арену он покидал под восторженный рев ипподрома.

V.

Оказалось, что в первый день игр из двадцати трех бойцов Берцеллиуса погиб всего один, да и тот – бестиарий, еще трое были ранены. В других школах потери также были невелики. За весь первый день убито было всего двое, поэтому прокуратор и захотел кровавого финала…

Только Урсус, утомленный более переживаниями, чем физически, развалился на ложе, как в его комнату зашел Гней. Гладиатор сел, не зная, чего ожидать. Ланиста хмуро заговорил:

– Никто и никогда так не поступал, как ты сегодня. Наоборот бывало – когда цезарь требует пощады для поверженного, а разгоряченный боем гладиатор не может сдержать гнева. Но ты! Ты не исполнил приговор прокуратора, – он приблизил голову к голове Урсуса и зашептал, брызжа слюной. – Ко мне приходил посланник от Пилата и потребовал расправы над тобой. Я убедил его в том, что ты сумасшедший и все равно не доживешь до конца игр. Так что не подведи! – Он расхохотался, гулко ударил Урсуса кулаком в грудь и заговорил в полный голос. – Еще я сказал, что, если сохранить тебе жизнь, играм это пойдет только на пользу. Народ любит неожиданные повороты, а Безумный Урсус способен на непредсказуемые поступки. Посланник отправился доложить прокуратору и больше не возвращался. Понтий хоть и жесток, но как правитель мудр и понимает, что худую похлебку можно приправить хорошим зрелищем.

В доме Берцеллиуса была открытая терраса, с которой ланиста имел обыкновение наблюдать за упражнениями своих питомцев. В процессе он попивал вино и часто становился излишне впечатлителен. Тогда он мог схватить любой предмет, попавшийся под руку, и запустить во взбесившего его «ленивого бездельника».

Когда в Кесарии проходили игры, эта терраса использовалась для проведения пиров, которые с шиком закатывал ланиста. Сам Гней и его гости возлежали по четыре человека на больших ложах, установленных по трем сторонам квадратных столов, свободные стороны которых были обращены к площадке для гладиаторских тренировок. На ее песке были расставлены грубо сколоченные столы со скамейками для гладиаторов. Стоящий в сторонке стол понаряднее был приготовлен для гетер и танцовщиц. Жрицы Венеры и Терпсихоры представляли все женское общество на этих празднествах – несмотря на почтенный возраст, Гней был мужчиной холостым и веселым и гостей звал к себе без жен. Это обстоятельство делало вечеринки ланисты невероятно популярными у мужской половины кесарийского бомонда.

На пиру в честь открытия игр, Урсуса, как героя дня, поместили в самом начале гладиаторского стола. Напротив него сидел Агмон, это было его постоянное место. Он находился на особом положении, потому что, будучи свободным человеком, выбрал стезю гладиатора.

Грек избегал смотреть в глаза своему победителю. Тот догадывался почему: мальчишка наверняка смущен и не знает, как себя вести. С одной стороны, его должна переполнять благодарность за сохраненную жизнь, а с другой – суровый этикет воина не позволял проявлять чувства открыто… Урсус заговорил с ним на отвлеченную тему, чтобы показать, что не придает никакого особого значения произошедшему сегодня на арене, но Агмон вспыхнул и прошипел сквозь зубы:

– Неужели ты думаешь, что после того, как ты опозорил меня перед всей Иудеей, я буду с тобой разговаривать?!

Урсус опешил. Оказывается, он совершенно не представлял себе всей суровости гладиаторского менталитета.

– Не хочешь же ты сказать, что я должен был убить тебя?!

– Конечно! Честь превыше жизни! – горячился юнец.

– Агмон, я не требую твоей благодарности, но послушай! – Урсус старался говорить по возможности мягко. – Ты только что с удовольствием уплел добрую половину гуся. Подумай, смог бы ты это сделать, если бы я проткнул тебе горло? Посмотри на этих девушек. Разглядел бы ты их танец через монеты на веках? А проиграл ты достойно. Никакого позора не было.

– При чем здесь веки? Монету для Харона в рот кладут, – пробормотал Агмон и сделал вид, что увлечен танцовщицами, извивающимися под дикую первобытную мелодию. Урсус решил больше не обращать внимания на его угрюмую физиономию, чтобы не портить себе настроение. Когда Урсус уже забыл про него, грек вдруг обратился к нему с такими словами:

– Урсус! Я подумал. Ты прав. Прими мою благодарность и дружбу, – он протянул ему руку так, как будто предлагал посостязаться в армреслинге, и широко улыбнулся. Урсус рассмеялся и принял рукопожатие. Звонкий хлопок привлек внимание всех, даже бестиариев, которые сильно шумели на своем конце стола.

Когда веселье уже подходило к концу, к Урсусу подошел один из охранников, коих у ланисты было почти столько же, сколько и гладиаторов, и отвел его к лежащему за столом Берцелиусу. Тот, кряхтя, поднялся и взял гладиатора под руку:

– Пойдем пройдемся. Надо глотнуть воздуха.

Они прошли мимо двора в глубь небольшого сада, освещенного яркой луной. За ними ненавязчиво двинулись два охранника. Когда они проходили мимо кустов мирта, оттуда метнулись две тени, мужская и женская. В дальней части сада оказалась маленькая мраморная беседка с видом на море. Ланиста и гладиатор расположились на прохладных скамьях, охранники остановились неподалеку. Гней спросил благодушно:

– Ну что? Как тебе пирушка?

– Превосходно! Даже покурить захотелось…

– Не знал, что ты такой любитель благовоний… Слушай. Тобой заинтересовалась одна дама из Самарии. Не знаю, кто она там такая, но ведет себя как аристократка и так и сорит деньгами. Зовут ее Орит. «Ор» – на иврите «свет», чтобы ты знал.

«Света, значит», – отметил про себя Антон Сергеевич.

– А красавица-а-а… – Гней подмигнул похабно. – Она приглашает тебя в гости на всю ночь… Завтра опять будешь драться последним. За день выспишься. Только с вином не переусердствуй. А с другой стороны… Пей, сколько влезет. А то что-то ты слишком резв, – он хохотнул. – Что скажешь? Но не думай, что можешь отказаться! Деньги за тебя уже заплачены. Ты, кстати, получишь из них целых пять серебряных динариев.

Урсус пробормотал:

– И закопаю их на поле чудес…

– Это уж как тебе захочется. Закопай или потрать на лучшие благовония… Ну, что скажешь? – старый сутенер явно ожидал признательности.

– Какая разница? У меня все равно нет выбора… – ответил раб холодно.

– Может быть, ты предпочитаешь мальчиков? – поинтересовался Гней так, как будто не удивился бы положительному ответу.

– Нет! Что ты?! – горячо запротестовал Урсус.

– Так какого ж рожна ты не рад?! Никак не привыкну к людской неблагодарности… Еще одно… – Гней подался вперед и нахмурился. Казалось, он был смущен. – Тебя будут сопровождать четверо. Двое станут у дверей, еще двое под окном спальни… Никто из моих ребят не отказался бы от такого приключения, но от тебя можно ожидать все что угодно. Недаром тебя уже прозвали Безумный Урсус… Скажи, ты ведь не захочешь огорчить своего друга Гнея и не попытаешься бежать? Если ты мне это пообещаешь, я буду спать сегодня спокойней.

– Друг… А разве друзей продают?

Гней хмыкнул.

– Ты как дитя… Плохих – запросто. А хороших… скрепя сердце. И только за хорошие деньги.

Урсус улыбнулся печально:

– Хорошо. Я обещаю.

– Ну вот и отлично! – довольный ланиста ударил его кулаком по колену.

Вилла Берцеллиуса располагалась за пределами городских стен. Урсус в сопровождении четырех конвоиров, вооруженных дубинками и кинжалами, вошел в Кесарию через южные ворота. Ворота охраняли два стражника. С одним из них болтал первый собеседник Антона Сергеевича в этом странном мире. Увидев гладиатора, Синий Подбородок искренне обрадовался:

– Не может быть! Триумфатор первого дня Великих Игр! Аве, Урсус!

– И тебе привет… э-э… – оказалось, Урсус не помнил его имени. – Как твои дела?

– Неплохо. Как и у всех, кто видел вас с Хаганом возле колодца. Ставки на твой бой с Агмоном были один к пяти. Мы все неплохо заработали. Правда, парни? – обратился он к двум легионерам, которые стояли с лошадьми чуть поодаль. Те что-то промычали утвердительно.

– Надеемся до конца игр еще на тебе подзаработать. Так что не подведи… Позволь узнать, куда это ты направляешься в столь поздний час? А! Сдается мне, ланиста отправил тебя к какой-то скучающей вдовушке?

Парни загоготали. Антон Сергеевич зарделся. Он не думал, что цель его вечерней прогулки столь очевидна… К счастью, легионер не стал заострять внимание на этом вопросе:

– А мы сегодня город патрулируем. Вам куда?

– В стабулу «У Соломона», – ответил старший из сопровождающих.

– А вдовушка-то не местная… – с ухмылкой заметил легионер. – Мы вас проводим. Все равно надо город еще раз объехать. Да, ребята?

Ребята не возражали.

– Урсус, давай на лошадь. Ты, Марк, пешком прогуляешься пока.

Антон Сергеевич хотел было отказаться, поскольку за всю свою жизнь ни разу не сидел в седле, но решил произвести эксперимент. Возможно, конный спорт у него так же в крови, как историческое многоборье и мертвый язык. И действительно, все получилось очень естественно: он лихо взлетел в седло, наподдал лошади пятками под ребра и, пружиня поясницей, поехал. Урсус даже почувствовал, что мог бы поднять лошадь на дыбы, развернуть и пустить галопом в ворота вон из города… Но Антон Сергеевич совсем не хотел обижать ни Гнея, ни этих простодушных парней, которые как бы невзначай оказались поперек его пути к воротам.

Конная экскурсия должна была пройти через весь город – постоялый двор для господ, в котором остановилась самаритянка, находился у северной крепостной стены. В Кесарии, затянутой в корсет крепостных стен, здания располагались друг к другу вплотную, а улицы были узкими. Процессия вытянулась в линию: впереди ехал Синий Подбородок, за ним Урсус, потом конный легионер, в арьергарде – спешенный и четверо людей ланисты. Иудейская столица с размахом отмечала первый день игр. Во всех домах горели огни, город был заполнен до крыш смехом и гомоном. Легионеры плетками отгоняли детей и пьяных, норовивших попасть под копыта. Те или разбегались с визгом, или с ворчанием прижимались к стенам.

Синий Подбородок взял на себя роль экскурсовода и болтал без умолку. Его трактовка истории Кесарии была несколько однобока, а выбор достопримечательностей специфичен. Так, например, когда они проезжали мимо дворца Ирода Великого, экскурсовод заявил:

– Это разве дворец? У моего папаши в Риме дом больше. У этих иудеев все какое-то маленькое… Ирод этот – хитрая иудейская собака. Сначала получил римское гражданство, потом втерся в доверие к тогдашнему императору Октавиану. Тот и назначил Ирода царем Иудеи. Он вернулся сюда и понастроил кучу городов за римские деньги в римском стиле. В том числе Кесарию. А когда помер, дворец его отдали под резиденцию римских прокураторов. Сейчас здесь Понтий Пилат живет.

То, что, царь был евреем – неправда, он был женат на еврейке. Когда Антон Сергеевич, поселился в Кесарии, он почитал об истории города в интернете и этот факт про Ирода запомнил. Спорить, однако, не стал. Зачем разрушать такую удобную картину мироустройства? Иудеи хитры и корыстны, но их всегда постигает кара…

Когда на их пути попался малопримечательный двухэтажный дом под плоской крышей, Синий Подбородок поведал:

– А вот здесь живет одна почтенная матрона. У нее лучший публичный дом в Иудее. Можешь мне поверить, я был во всех. Будешь там, спроси Миру. Только советую тебе сначала вставить, потом задувать свечку – в темноте ты ее не разглядишь… Этот эфиопский суккуб так укатает тебя за ночь, что в седло потом не сядешь. Месяц будешь баб стороной обходить.

На что легионер, оставшийся при лошади и слышавший их разговор, заметил:

– Слышишь, Сервиллий, ему-то это зачем?

«Да, точно – Сервиллий. Ну и имя. Поди запомни…» – подумал Урсус.

– Ему за это дело денег платить не надо, – продолжил легионер. – Это ты спускаешь на гулящих баб еще больше, чем проигрываешь в кости. Что у тебя от жалования остается, интересно?

На что Сервиллий невозмутимо ответил:

– Солдат императора может позволить себе скрасить весельем тяжелую службу. Нас всех, если доживем, ждет такая пенсия, что не нужно думать о накоплениях… А если не доживем и сложим голову во славу Рима, то зачем тогда откладывать? С собой не заберешь!

Одним ухом слушая треп Сервиллия, Урсус заметил пристальное внимание к себе со стороны прохожих. Люди показывали на него пальцами, шушукались и смеялись. После того как легионеры позабавились над очевидным поводом его поездки, ему казалось, что все знают, куда и зачем он едет. Как он ни убеждал себя, что его не должно волновать мнение фантомов, все равно было жутко неудобно. Он вспомнил, что никакой он не Урсус-гладиатор, а почти семидесятилетний доктор физико-математических наук. «На старости лет проститутом оказаться…» – удивился он про себя. Но, когда они проезжали через базарную площадь, полную народа, кто-то крикнул: «Это Урсус! Аве, Урсус!» Люди подхватили этот крик, и скоро вся площадь шумно прославляла гладиатора, пощадившего соперника наперекор воле самого прокуратора. И он понял, что это пришла к нему слава. Небольшая такая, всего лишь на древнюю столицу Иудеи, но самая настоящая. Никогда не знал, что это такое, и всегда было любопытно испытать. Оказалось, приятно!

С одного из балконов, пущенный женской рукой, в него полетел белый цветок, похожий на лилию. Он поймал его и жадно втянул ноздрями волшебный аромат.

3.

За неделю до Нового 1983-го года в кабинет Антона Сергеевича на втором этаже коттеджа зашла жена с томиком модного поэта в руках и красными глазами. Он читал кандидатскую своего подопечного в кресле под торшером.

– Вот послушай, что пишет Андрюша Вознесенский, «Старый Новый год», – объявила она торжественно.

Он отложил рукопись, и она прочла стихотворение срывающимся в слезы голосом.

– Я закопал шампанское под снегопад в саду… – повторил он после паузы. – Надо будет тоже так сделать. Хорошее стихотворение, светлое, а ты рыдаешь.

Поманил ее к себе и усадил на колени.

– Что с тобой?

Она прижалась к нему.

– Не надо шампанское, не надо в саду… Я в Ленинград хочу, Тоша, как в стихотворении, с первого по тринадцатое.

Растроганный он согласился, хоть и не сразу. И в эту ночь был обласкан так, как давно уже не случалось…

– И надоели твои очкарики на Новый Год, – заявила она с детской интонацией, когда он переводил дух после приступа страсти. – Вечно с двух бокалов шампанского налижутся и запрещенных поэтов дурными голосами декламируют. А потом Высоцкого запускают на магнитоле и до утра слюни пускают.

Он вздохнул.

– Ну да, ребята бывают нудноваты… Но вы-то с девочками, по-моему, неплохо время проводите?

– Знал бы ты, чего мне стоит изображать интерес и веселье. У них и разговоры-то все про одно и тоже: чей раньше защитится и квартиру вместо аспирантской общаги получит. Или про турпоходы свои зарядят: кто на какую горку лазил да по какой речке сплавлялся… О музыке или о книгах как училки школьные рассуждают – в свете социалистического реализма. Как вспомню, так вздрогну… – и она действительно вздрогнула, прямо передернуло ее всю.

– Дорогая, но ты же должна понимать, что значит для ребят приглашение к начальнику на Новый год. Как это важно для благоприятного эмоционального климата в коллективе, – предложение про климат он произнес, ернически растягивая слова, и в конце хотел нажать пальцем на кончик ее носа. Она ловко отстранилась и довольно чувствительно ударила зарвавшегося «начальника» по руке.

– А уборка на следующий день? Это же кошмар, а не праздник! За что мне это?! – почти закричала она. Но внезапно успокоилась и прижалась щекой к его щеке. – В конце концов, Антон Сергеевич, имейте совесть. Три последних Новых Года с твоими… Можно хоть этот с моими встретить?

Неожиданно для себя он снова дал слабину и согласился. Его лицо и шея были тут же усыпаны мелкими благодарными поцелуями. Он засмеялся от щекотки и от волны уютного, теплого счастья.

С того самого момента, как получил лабораторию, Антон ни разу не был в отпуске. Когда запускал «Буратино» почти четыре месяца работал вообще без выходных. Он бы так продолжал и дальше, если бы не жена. Он понимал, что она хочет ему добра и опасается за его здоровье. Но это идиотское: «сгореть на работе»… Может быть, для какого-нибудь сердечника предпенсионного возраста существует такая опасность, но не для него же, тридцатилетнего, полного сил! Потом уже, когда сделано все возможное, можно отдохнуть, заняться собой. Жизнь и так коротка, а золотой период – когда мозг на пике формы, и здоровье позволяет использовать его на полную катушку – и того меньше.

И вообще, не для себя же он все это делает, не для славы… О какой славе может идти речь, если он работает в «почтовом ящике»⁸? Его достижения, несмотря на их перспективность и значимость для человечества, известны только его ближайшим соратникам и руководству. Наверное, только самые высокие чины в правительстве и силовых структурах в курсе того, чем занимается его лаборатория. Имя его никто не знает даже в узких научных кругах, а в секретных отчетах он фигурирует под оперативным псевдонимом «Папа Карло». Но это с лихвой компенсировалось ощущением сопричастности к решению одной из самых сложных задач, стоящих сейчас перед человечеством: создание искусственного интеллекта. Это не менее важно, чем полеты в космос.

И, если разобраться, а зачем вообще людям космос? Любому здравомыслящему человеку, знакомому с теорией вероятностей, ясно, что братьев по разуму мы там не отыщем. Летать со скоростью хотя бы в одну сотую скорости света сможем еще очень нескоро. Достижимые в обозримом будущем планеты непригодны для колонизации из-за проблем с радиацией. Человечество еще очень и очень долго обречено существовать в своей колыбели.

Вот тут-то и вырисовывается проблема поважнее, чем освоение космоса… Все дело в том, что за все время существования цивилизации, люди так и не поняли, что они тут делают, в этой своей колыбели. К чему в конечном итоге стремиться, не разобрались. Все определения смысла жизни сводятся к софизмам или парадоксам.

Поэтому была у Антона Сергеевича своя собственная рабочая теория смысла человеческой жизни.

Звучала эта теория примерно так. Человеческая цивилизация развивается по спирали, и если на одной стороне витка «темные времена» – сумрак религиозного мракобесия, эксплуатация и спекуляция, то на другой – «золотой век» – рассвет гуманизма, науки и искусства. Так вот задачей каждого, кому довелось родиться в темные времена, является приближение очередного витка «золотого века». Тот же, кому повезло родиться в период ренессанса, должен всемерно способствовать тому, чтобы растянуть эру процветания и благоденствия на весь виток временной спирали. И когда это наконец произойдет, человек вместо того, чтобы придумывать себе бога, сам станет богом и научится жить вечно.

Он прекрасно осознавал, что эта его теория тоже несовершенно и полна софизмами и парадоксами – но за неимением лучшего она позволяла ему не ощущать себя животным, существующим между принятием пищи и сном.

Антон считал, что ему повезло родиться на светлом витке временной спирали, и он непосредственно участвует в процессе окончательного одержания победы добра над злом. Для этого и заложил в «Буратино» дополнительную функцию, которой не требовали партия и правительство…

Раз человеческое сознание не имеет достаточно ресурсов, чтобы объяснить и оправдать самое себя, логично, что помочь ему в этом может только нечто более мощное и продвинутое – искусственный разум. Возможно, только с его помощью человечество наконец обретет внятное определение цели и, как следствие, осознанное, коллективное счастье. «Буратино» или его последующие итерации сумеют ответить на вечный вопрос и указать путь, раз мы сами не можем. Придумал же человек бинокль, подзорную трубу, телескоп, чтобы разглядеть то, что природой его глаза не предусмотрено. Также и ИИ поможет постичь то, что невооруженный разум не в состоянии.

Новый Год выпал на пятницу. Накануне жена предложила лететь прямо с утра, чтобы успеть поучаствовать в наряжании елки, но он лишь посмотрел на нее дико, и был отпущен на работу тридцать первого с жестким условием быть дома не позже шести, чтобы успеть спокойно собраться и ехать в аэропорт. В итоге такси с разъяренной супругой подлетело к проходной института почти в девять. Перед тем, как выскочить из института в рабочем халате под расстегнутой дубленкой и с шапкой набекрень, Антон распорядился никому в его отсутствие с «Буратино» под страхом смертной казни не разговаривать. Производить техобслуживание, мониторить показатели и систематизировать данные.

Всю дорогу до аэропорта жена дулась, а он делал вид, что ему стыдно, хотя был уверен, что ничего плохого не сделал… Он заискивал и лебезил, но она отвечала односложно; ей явно было интереснее смотреть в окно, чем на его виноватое лицо.

– Молись, чтобы мы успели до двенадцати, – процедила она сквозь зубы, когда автомобиль остановился, и Антон, обежав вокруг него, открыл дверь и подал ей руку.

В самолете жена немного оттаяла. Он уверял, что они непременно успеют, и взял для нее у стюардессы шампанское. В дверь ее родителей они позвонили прямо перед боем курантов.

VI.

Кровать под балдахином занимала большую часть комнаты, в которой было сильно накурено благовониями. Множество плошек с горящим маслом создавали предельно интимное освещение. Перед кроватью стоял столик, уставленный разнообразной снедью, и два то ли стула, то ли кресла. Урсус сел на один из них и стал ждать.

Последние лет пять, будучи человеком одиноким, Антон Сергеевич научился без особенных сожалений пренебрегать самой постыдной из плотских утех. Начало и конец сознательной жизни мужчины, считал он, сопровождаются сексопатологическими расстройствами. В начале – это борьба с ювенильной гиперсексуальностью, в конце – с сенильной. В начале депрессия и переживания по поводу невозможности реализации своего полового потенциала, в конце – по поводу его отсутствия в ситуации, в которой он вполне мог бы быть реализован. И если юношескую озабоченность легко оправдать, то невозможно без отвращения смотреть на старика, хвастающего своими преувеличенными или вовсе воображаемыми победами. Вот где проходит эта пропасть между внутренним ощущением себя молодым человеком и возможностями к воспроизводству шестидесятилетнего, зачастую невозможными без медикаментозной стимуляции. Антон Сергеевич терпеть не мог это унизительное несоответствие и бежал компаний великовозрастных дурачков, обсуждающих анатомические особенности женских особей, попадающих в поле их слабеющего зрения.

Однако с тех пор как попал в эту странную реальность, он не раз задумывался о тех самых возможностях организма, которые по идее, должны были соответствовать обретенному здесь молодому, здоровому телу. Урсус невольно засматривался на изредка попадавших в его поле зрения женщин и чувствовал при этом внизу живота давно забытое томление. У него появилась надежда, что когда-нибудь ему суждено будет вновь испытать блаженство интимной близости. Теперь же, когда момент настал, он не ощущал особенного волнения. Возможно, из-за непривычности и унизительности своего положения…

Гней сказал «красавица». Черт его знает, что в его понимании «красавица». Кому и кобыла невеста… Антон Сергеевич попытался представить себе красавицу из восточных сказок. Ту, которая появлялась перед мысленным взором, когда он, к примеру, читал «Тысячу и одну ночь». Вороново крыло волос. Очи черные. Не слишком высокая, вся из приятных округлостей.

Дверь скрипнула, и на пороге появилась самаритянка. Почти такая, как он только что себе представлял – будто он материализовал ее силой мысли. Только лучше. Лицо ближе к европейскому – Восток лишь в горбинке носа и уголках глаз. А сами глаза совсем не черные, а светлые-светлые. Это странное, как будто инопланетное сочетание черных волос и смуглой кожи с почти прозрачными глазами завораживало… Он почувствовал то самое томление.

«Отвратительный озабоченный старикашка, что за похотливый бес поселился у тебя в ребрах?» – обругал себя Антон Сергеевич. Урсус встал и склонил голову.

Она прошла в комнату и села напротив. Он тоже сел. Помолчали. При неверном свете масляных светильников было непонятно, что выражает ее лицо. Он попеременно читал в нем то смущение, то равнодушие, то надменность. Потом понял, что это воображение дорисовывает ее образ. Тогда Урсус взял со стола кувшин и разлил по кубкам очень темное, почти черное вино.

– Мне сказали тебя зовут Орит, моя госпожа? – разлепил он губы.

– Это так, – ответила она ненатуральным грудным голосом. – А как твое имя, гладиатор? Не называть же тебя медведем.

– Почему же? Мне нравится. Но если хочешь, называй меня Антоний.

– Хорошо, Урсус-Антоний, там разберемся…

Выпили. Она пила небольшими глотками, он сгоряча хватил залпом. Вино оказалось терпким и густым, как сироп. Он не удержался и сморщился. Она засмеялась фальшиво.

– Так разбавляют вино в Самарии. Мы любим все крепкое, – подчеркнула она последнее слово, откровенно обводя взглядом его фигуру.

Антону Сергеевичу не понравился этот намек – девушке абсолютно не шла пошлость. На вид ей было не больше двадцати пяти, но вела она себя как матерая разведенка не первой свежести, возможно, пыталась таким образом скрыть смущение.

– Сколько тебе лет, сладкий? – продолжила Орит напирать, но слово «сладкий» произнесла совсем неуверенно. Он окончательно убедился в том, что она лишь играет роль порочной матроны, и решил сбить ее дурацкий настрой.

– Шестьдесят семь.

– Как это? – по-детски удивилась она, брови ее взлетели. Но, что-то вспомнив, снова начала заигрывать. – Выглядишь ты лет на сорок моложе.

– Внешность обманчива. Вот тебе, например, на вид лет двадцать с небольшим, а ведешь ты себя как пожилой суккуб, – сказал он рассудительно.

Орит вспыхнула так, что это стало заметно даже в сумраке.

– Да как ты смеешь, раб! – начала было она, поднимаясь с места, но передумала. Села. Потом улыбнулась смущенно и сказала: – Ты прав, Урсус… я не такая…

«Ну да, – усмехнулся он про себя, – только трамваи еще не ходят». Снова разлил вино по кубкам. Они в молчании выпили. Теперь он пил не спеша – так вино показалось даже приятным на вкус.

Первой заговорила девушка, на этот раз естественным голосом, звучащим гораздо выше:

– Шестьдесят семь… А на самом деле?

Он решил продолжить говорить правду; стало интересно, к чему это может привести:

– На самом деле я живу другой жизнью, а все, что происходит здесь, мне кажется.

– Вот как… – удивилась Орит, – и я кажусь?

– Да. И ты самое прекрасное из моих видений, – отвесил он комплимент.

Красавица чуть улыбнулась, дав понять, что комплимент принят.

– Ты либо действительно сумасшедший, как говорит про тебя твой хозяин, либо апологет какой-то странной разновидности солипсизма⁹, что одно и то же по сути… – легко выдохнула она неожиданно сложную конструкцию. Заметив его недоумение, спросила. – Надеюсь, ты не из тех солипсистов, которые не признают существования образованных женщин даже в собственном воображении?

Он помедлил с ответом – преображение школьницы в аспирантку было чересчур резким:

– Возможно, ты получила то, что вы называете здесь образованием, но ты безрассудна. Скажи, как решилась ты принять меня наедине? Сумасшедшего. Раба. Гладиатора – то есть человека, которого под страхом смерти заставляют убивать других людей. Значит, он не дорожит ни своей, ни чужой жизнью… Кто может быть опасней? Дикий зверь?

Она ответила уверенно:

– Я видела, как благородно ты вел себя на арене. Будь ты жесток и необуздан, твой противник блуждал бы сейчас по царству мертвых… А почему ты думаешь, что тебе привиделась эта жизнь, а не та, другая?

Он подумал немного.

– Там я прожил очень долгую жизнь, а здесь всего несколько дней. Я знаю вещи, о которых здесь не знает никто. Этого достаточно?

Орит глотнула вина.

– Ипполит Родосский говорил, что наш разум способен на гораздо большее, чем сам может себе представить. Почему ты не допускаешь, что твой мозг обманывает тебя, а тот мир и те знания, о которых ты говоришь, – лишь мираж?

Он засмеялся.

– О! Тогда у меня мозг гения, – и решил сменить тему. – Вот в толк никак не возьму: зачем я тебе нужен? Я слышал, конечно, про эти ваши свободные нравы. Но ты не похожа на… – Урсус замялся, подбирая слова.

– На кого? На свободную женщину, вольную выбирать себе мужчин? Я надеюсь, ты это хотел сказать?.. Внешность обманчива, – вернула она его недавний ответ и положила ногу на ногу. Бедро оголилось слишком высоко для того, чтобы это могло быть случайностью. Это кокетство выглядело уже гораздо натуральнее. Урсус почувствовал, как краснеет.

– Давай еще выпьем? Мне кажется, ты напряжен, – предложила она.

Они выпили. Он так и не находил слов, чувствуя себя мальчишкой на первом свидании. Тогда она сказала:

– А знаешь, Урсус, я готова поверить, что тебе очень много лет. Другой бы на твоем месте… Я не нравлюсь тебе?

Вопрос был задан с такой искренней обидой, что вместо ответа он поставил недопитый кубок, поднялся и протянул ей руку…

– Антоний, а чем ты занимаешься там у себя… где тебе много-много лет? – спросила она, лежа головой на его груди.

– Уже ничем. Я на пенсии, – сказал он, трогая кончиками пальцев ее плечо.

– А до пенсии? Ты был солдатом? Нет! Подожди, не отвечай. Я догадаюсь…

– Попробуй, – ему стало интересно.

– Никаким солдатом ты не был. Ты даже не убивал никого, – Орит остановилась, ожидая подтверждения.

– К своему стыду – да, – согласился он.

– Я это поняла, потому что ты не смог убить Агмона.

– Скорее не захотел, – поправил он ее, но через секунду передумал. – Хотя ты права, пусть будет «не смог».

– Ты умный и нежный… Хорошо говоришь… Но при этом силен и дерешься как лев… Я бы предположила, что ты греческий бог или по меньшей мере полубог. Но я не верю в греческих богов.

– А во что ты веришь?

– У самаритян своя религия, которой нет больше ни у кого. Поэтому нас отвергли иудеи.

– И, раз ты самаритянка, значит, должна ей следовать?

Он почувствовал, как она напряглась.

– Была бы я глупой, сказала бы: а как может быть по-другому? Но я понимаю, о чем ты… Только сейчас мы говорим не об этом. Я пытаюсь угадать, кто ты там в твоем воображаемом мире, если ты не забыл.

– Я помню. Хочешь, я облегчу тебе задачу? – Там я не дерусь как лев.

Она кивнула и продолжила тоном следователя.

– Тогда я бы могла подумать, что ты царь или правитель. Но ты произносишь слова «гладиатор» и «раб» с отвращением… словно сам факт существования этих понятий тебе неприятен. С таким отношением к рабовладению ты не можешь быть политиком.

Он хохотнул:

– Ты права. Никакой я не политик. Больше скажу. Терпеть не могу этих тварей!

– Тогда остается одно из двух, – она даже села. – Ты либо поэт, либо ученый.

– А почему не все вместе?

– Ну нет… Так не бывает. Разве что Эратосфен… Но он просто пытался облечь свои научные труды в поэтическую форму, – она процитировала заунывно:

Вот мой прибор: меж линеек две средние сразу отыщешь,

Между краями других ты их отметишь концы.

Нужды тебе уж не будет в премудром цилиндре Архита,

В конусе не для тебя высек триаду Менехм.

И с богоравным Евдоксом изогнутых линий не надо,

Циркулем вооружась, тонкий изгиб находить…

Кошмар! Помнишь?

Он помотал головой.

– Ну вот ты и выдал себя своим невежеством! – она торжествовала. – Никакой ты не поэт. Ты ученый… Математик!

Он тоже сел и вытаращился на нее.

– Как ты поняла, что именно математик?

– А я все про тебя знаю, – сказала она серьезно и, насладившись его изумлением, засмеялась. – Математика – мать наук! Каждый ученый мнит себя математиком.

Орит спала, прижавшись к нему, а он думал о том, что это иллюзорное существование, пожалуй, гораздо ярче и увлекательнее жизни настоящей. То, что Антон Сергеевич когда-то испытывал со своей женой, не шло ни в какое сравнение с опытом этой ночи. По его телу до сих пор бродили волны блаженства. Передозировка эндорфина.

После того, как его настоящая жизнь закончилась в той арке под акведуком, произошло множество событий. Несмотря на то, что в реальной жизни подобного, конечно же, произойти не могло, Антон Сергеевич ощущал себя по-настоящему живым, а окружающий его мир самым реальным.

Когда комната начала наполняться солнечным светом, в дверь тихо постучали.

VII.

Когда Урсуса разбудили в его каморке при дворе ланисты, чтобы вести на ипподром, светило прошло уже половину своего пути по небу. Ночью ему было не до еды, и он жадно проглотил скудный завтрак – ланиста был верен своей методе и не перекармливал гладиаторов перед боем.

В загоне под трибунами гладиаторы весело приветствовали его криками и хохотом:

– Эй Урсус, ты показал ей свой гладиус?

– Да какой там гладиус? Там кинжал-пугио!

– Она молила тебя о пощаде? Сколько раз ты вспорол ей брюхо?

– А ну захлопните пасти, дети шлюх! – зарычал на них Хаган. Он подошел к Урсусу, положил руку ему на плечо и проникновенно сказал, обводя взглядом притихших коллег. – Они завидуют, не обижайся на них… У меня тоже была непростая ночь, друг. Мы с тобой работаем на нашего доброго хозяина и днем, и ночью, в отличие от этих ленивых бездельников.

А Урсус и не думал обижаться, его совсем не коробило от их грубого юмора. Он чувствовал себя своим в доску с этими суровыми, простыми парнями и понимал, что для них такого рода приключение сродни гигиенической процедуре. Они как будто пожелали ему «С легким паром!» после бани. Некое подобие такого единения с коллегами Антон Сергеевич ощущал когда-то в своей лаборатории, но разве могло оно сравниться с настоящим боевым братством, с тем, чтобы изо дня в день плечом к плечу рисковать жизнью?!

Все смотрели на него и ждали. Ему захотелось ответить им чем-нибудь в духе Хагана. Он громко произнес, как бы обращаясь к гиганту:

– Конечно завидуют! Мы с тобой поработали тем, чем не придется сегодня драться, а этим бедолагам будет нелегко удержать оружие в натертых ладонях.

Его снова выставили против ретиария, но из другой школы. Он и в подметки не годился Агмону, и Урсус с трудом удерживался, чтобы не уработать его слишком быстро. Нужно было дать ему возможность показать себя хорошим бойцом, иначе вердикт ипподрома мог бы быть слишком суров.

Убивать Антон Сергеевич не хотел еще больше, чем раньше. После ночи с Орит он уже не чувствовал разницы между реальностью и иллюзией и даже перестал отгонять мысль, что вся предыдущая жизнь ему привиделось. «Дали по башке, здесь это не проблема – по башке получить, – думал Урсус, уклоняясь от трезубца, – вот и стряхнулось там что-то…» А если нет разницы в восприятии действительности, значит в моральном аспекте виртуальное убийство ничем не отличается от убийства реального.

В итоге поверженного ретиария пожалели, а Урсус покинул арену даже не вспотев. Благо он дрался уже под вечер и приятный ветерок с запахом моря хорошо освежал. Тем, кто выходил на арену раньше, приходилось солоно.

На вечернем пиру он стал клевать носом и рано ушел спать.

На третий день противником Урсуса должен был стать известный на всю Империю рудиарий¹⁰ по прозвищу Испанская Пантера, Пардус. Прославленный гладиатор, которому за необычайные доблесть и мастерство даровал свободу император Тиберий. С тех пор уже более десяти лет он путешествовал по необъятным владениям Рима, участвуя только в значимых играх. Он сам выбирал себе противников, как правило – из числа фаворитов и каждый раз устраивал незабываемое зрелище, которое неизменно оканчивалось его триумфом.

Гней приказал привести к себе Урсуса, как только тот позавтракает.

– Изначально Пардус хотел драться с Хаганом, но увидев твои поединки, передумал, – сказал ланиста без радости. – У тебя редкий бойцовский талант, но поверь, Медведю далеко до Пантеры. Помимо таланта за ним огромный опыт. Учти, этот бой может стать для тебя последним, если ты, ленивый бездельник, не расстараешься как следует…

Пардус был снаряжен как самый обычный императорский легионер: прямоугольный щит «скутум», пластинчатый доспех, стандартный армейский шлем без забрала – защите лица он предпочел свободный обзор. И гладиус, который был чуть тоньше, но длиннее обычного. Когда он вышел на арену, ипподром зашелся от восторга. Особенно ликовали представители регулярной армии в красных плащах на центральной трибуне – они считали Пардуса своим делегатом.

Урсус был все в том же закрытом шлеме с забралом из колец, с тем же небольшим круглым щитом, но на этот раз с гладиусом вместо копья. Приветствовали его куда более скромно. В основном с мест далеко непрестижных; оттуда крики долетали плохо.

С самого начала боя Пардус показал себя бойцом вязким. Ошибок не прощал, лишних движений не делал. Тактика этого ветерана арены была построена от обороны. Щит укрывал его как панцирь черепаху. Он показывал из-за него то голову, то ногу, но тут же втягивал их обратно при малейшей опасности. Сбоку обойти его было невозможно – он мгновенно разворачивался в сторону угрозы. Скорпионьим хвостом выскакивал его быстрый клинок. Он сверкал то сверху, то сбоку и даже снизу, когда щит внезапно приподнимался. Сам щит служил не только для обороны – его увесистые толчки сбивали Урсусу равновесие. Общее ощущение было такое, что Медведь рискует гораздо больше Пантеры, и когда-то это должно закончиться в пользу последней.

Пытаясь нащупать брешь в обороне Пардуса и еле успевая реагировать на контратаки, Урсус совершенно забыл про ноги. Улучив момент, Пардус обрушил всю тяжесть своего щита на выставленную вперед левую стопу противника, защищенную только шнуровкой сандалии. Боль была такая, как будто на нее уронили сейф. В глазах Урсуса потемнело, и на него посыпался град ударов мечом, щитом и ногами. Он не устоял и покатился на землю.

Пардус не стал добивать соперника. Может, из благородства, а может, из-за желания продлить удовольствие зрителям. Он уже понял, что соперник ему не чета и никуда от него не денется.

Урсус встал на правое колено и пошевелил пальцами левой ноги. Боль была адская, но пальцы двигались. Под улюлюканье центра трибун и одобрительные крики флангов он встал. Попробовал наступать на ушибленную конечность, она начала отходить. Все это время Пардус ждал. Урсус благодарно склонил голову, одновременно давая понять, что готов продолжать.

Следующие несколько минут противники обменивались более-менее симметричными выпадами. Урсус поначалу прихрамывал, но постепенно забыл о боли. Неудача мобилизовала его, чувства и реакции обострились. Он понял, что Пардус так просто атаковать не будет, он ждет ошибки противника. Урсус твердо решил больше не ошибаться. Их боевой танец затянулся, но не лишился интриги и грации. Зрители не скучали. Сталкиваясь, мечи высекали искры, щиты трещали, но бесконечно это продолжаться не могло…

Оба начали уставать, но Пардус как будто меньше. Начало чувствоваться преимущество нескольких лишних сантиметров длины меча. Пару раз Урсус чудом избежал ранения и наконец почувствовал, как горячий метал задел его кожу. Он отпрянул в ужасе. Из длинного пореза на груди обильно выступила кровь. Центральные трибуны издали такой рев, что разочарованные стоны дальних были заглушены почти полностью.

И вот тут на него опять накатило… Он кинулся вперед как раненый зверь на охотника и желал только одного – разорвать, растерзать. В мясо, в кровь, в зубы! Он мстил за только что пережитый страх смерти, за испуг, которые видели зрители.

В конце концов Урсус очнулся сидящим на противнике. Их мечи и разбитые щиты валялись поодаль. Пардус то ли скалился, то ли улыбался разбитым ртом, взгляд его был мутен.

Прокуратор предсказуемо не стал требовать смерти поверженной знаменитости.

Рана Урсуса оказалась несерьезной: кровь остановила элементарная перевязка.

Наградой за непростую победу стала еще одна ночь с Орит. Его отвели к ней сразу после окончания игр. Так она захотела. Его, впрочем, это тоже вполне устраивало.

Когда пришел черед разговоров, Орит спросила:

– А когда оно наступит, это твое время, в котором, как тебе кажется, ты живешь?

– Ну, судя по тому, что у вас правит Понтий Пилат, я живу почти через две тысячи лет, – прикинул Урсус.

– Предположим, я бы хотела поверить… Как ты можешь мне это доказать?

Он задумался…

– Наверное, никак… Но я могу рассказать тебе о моем времени.

Она села и поджала под себя ноги:

– А расскажи!

Антон Сергеевич помолчал, подбирая слова.

– Пожалуй, главным отличием между нашими временами является то, что в моем большую часть тяжелой работы делают машины…

– Но ведь и у нас тоже так!

– Нет. То, что есть у вас – это еще даже не машины, а механизмы. Они служат лишь для того, чтобы немного облегчить труд рабов и животных. Наши машины гораздо умнее. Есть даже такие, которые помогают человеку считать и принимать решения…

Это очень удивило Орит:

– Принимать решения? Значит, они умнее человека?

– В чем-то да.

– Но тогда ваши машины опасны. Когда они поймут насколько слаб человек, то уничтожат его.

– Зачем им это делать? – немного опешил Антон Сергеевич от такой прозорливости.

– Как зачем? Это закон природы – тот, кто слабее, уничтожается.

– Но машина – не часть природы.

– Почему? Ее ведь сделал человек, а он часть природы, значит и машина – часть природы и должна подчиняться ее законам.

– Но, милая Орит, это же софистика…

– Почему же? Видишь вот этот персик? – она взяла фрукт. – Теперь я его съедаю… – откусила кусочек, прожевала и проглотила.

– Очень интересно…

– Персик – часть природы. Я тоже. Надеюсь ты не будешь этого отрицать?

– Ни в коем случае!

– Значит, часть природы взяла у природы другую ее часть, переработала, и… То, что получится в результате, тоже будет частью природы?

Он поморщился.

– Ох, не к лицу тебе этот натурализм…

– Всего лишь эмпирический подход, – Орит ждала ответа.

– Ну да, да. Безусловно. Результат взаимодействия тебя с персиком тоже будет частью природы, – подтвердил Антон Сергеевич, улыбаясь – он уже понял, к чему она клонит.

– Так вот и человек, дитя природы, берет у природы дерево или железо и перерабатывает его в машину. Значит машина – тоже часть природы! – Орит торжествовала.

Он делано возмутился:

– А вот это уже чистой воды демагогия!

Она безразлично пожала плечами и принялась доедать персик.

4.

7 января 1983 года Антон проснулся в Ленинграде, в квартире родителей жены, к которым они приехали на две посленовогодние недели. Квартира была небольшая, но по ленинградским меркам считалась роскошной, тем более, что находилась почти в центре, у Пяти Углов, чем родители жены гордились чрезвычайно.

Прихожая с рогами лося и чучелом совы. Кухонька с газовой колонкой для нагрева воды. Скромная гостиная без окон, но со старинным секретером, который достался теще от ее предков-дворян. За его гранеными стеклами – хрусталь и фамильный фарфор. Спальня родителей с самодельными книжными полками во всю стену. Бывшая детская его жены, отделенная фанерной перегородкой с дверью от гостиной.

Эта комнатка, прозываемая в семье «кельей», была настолько крохотной, что в ней как раз помещались односпальная кровать и тумбочка. Окно выходило в классический петербуржский двор-колодец.

Жена спала на своем девичьем ложе, а для него на ночь ставили раскладушку, и свободного места в комнате не оставалось совсем. При этом потолки были четыре метра c лишним, и Антону хотелось положить помещение на бок, тогда его объем можно было бы использовать гораздо оптимальнее.

Жене комнатка нравилась. Она говорила, что к полумраку привыкла с детства, и он ее успокаивает. На Антона же бледный свет, отраженный стенами «колодца», действовал угнетающе. Раскладушка тоже уюта не добавляла.

В самый первый их приезд он было попросился ночевать на «сталинском» диване с высокой спинкой в гостиной. На это жена заявила, что она, так и быть, уступит ему кровать, раз он такой принц на горошине, а сама с удовольствием будет спать на раскладушке с роскошным матрасом. Разумеется, это предложение пришлось отвергнуть…

Антон открыл глаза и увидел кусок тоскливого, серого неба вверху колодца. Он повернулся на другой бок. Раскладушка предательски заскрипела пружинами. Жена то ли проснулась от этого звука, то ли уже не спала.

– Доброе утро, дорогой, – предупредила она его попытку поспать еще.

– Для кого доброе, а для кого не очень, – пробурчал Антон в подушку.

– Ты же понимаешь, что истинная причина твоего дурного настроения – это разлука с твоим треклятым Буратиной? – она нарочно склоняла несклоняемое, чтобы досадить ему. – Ничего. Всего неделя осталась. Потерпите, Антон Сергеевич. У нас еще обширная программа. Мне нужно зарядиться Ленинградом минимум на полгода.

Первая неделя нового года у них была насыщена посещениями музеев, театров и обоих залов филармонии, а также встречами с друзьями ее детства и юности. И неизвестно еще, что было хуже: пытка классикой или эти встречи…

Жена села на кровати и продолжила мечтательно:

– А в понедельник папин оркестр играет Рахманинова в Большом зале…

– «Папин оркестр», – передразнил он ее. – Сидит человек где-то в последних рядах со своей скрипочкой, его и не разглядишь. Слушай, а зачем их там так много? Для шума что ли?

– Что это еще такое – «для шума»? – ее брови удивленно поползли на лоб.

– Ну ты сама посуди: зачем там вся эта толпа, размахивающая смычками? Неужели ты думаешь, что там у каждой третьей скрипки свой голос? Я думаю, они там только для того, чтобы оркестр звучал погромче.

– Какой же ты глупец! – воскликнула она и возмущенно полезла через спинку в ногах кровати вон из комнаты. Он понял, что перегнул палку – «глупец» было самым жутким ругательством в ее рафинированном лексиконе. А еще подумал, что она права – он действительно стал брюзгливым и раздражительным. Но уже почти семеро суток «папа Карло» не виделся с «Буратино», и все это время саморазвивающийся ИИ саморазвивался без его присмотра.

Антон встал, собрал свою постель и сложил раскладушку. Немного подумав, застелил и кровать жены, чтобы хоть так компенсировать свое ненужное хамство.

После посещения ванной комнаты он проскользнул назад в «келью», не заходя на кухню, откуда доносились голоса, звон посуды и вонь трубочного табака тестя.

Антон взял с тумбочки том «Спартака», на форзаце которого красовался синий экслибрис тещи, для которого она якобы использовала детали фамильных гербов своих благородных предков, и забрался на кровать.

Поддавшись уговорам жены полностью очистить голову и перезагрузиться, он не взял с собой никакой научной литературы. Про мятежных гладиаторов он уже читал, еще школьником, но в спальне-библиотеке кроме томов большой советской энциклопедии, замызганных сочинений классических авторов и множества детективов (страсть хозяйки), которых он терпеть не мог, почти ничего не было. Современников в этом доме не жаловали. Также, как и его любимую фантастику.

Слишком хорошо знакомые страницы Джованьоли заняли его ненадолго, перелистывая их, он постепенно погружался в свои мысли…

Возможно, «Спартака» он прочитал рановато, в четвертом классе. Книга произвела на него чересчур сильное впечатление. Он стал грезить ареной.

На последних страницах его школьных тетрадей появились изображения гладиаторских шлемов, щитов – скутумов и гоплонов, мечей-гладиусов и кинжалов-пугио. Нередко тетрадь заканчивалась быстрее из-за этих картинок, чем от записей уроков. Он находил и срисовывал картинки и фотографии археологических находок в энциклопедиях и учебниках истории. Ради этого записался в Ленинскую библиотеку, символично напоминающую античный храм своими очертаниями.

Он знал, чем отличался мурмиллон от обычного скутора, а скутор от секутора. Какие пары составлялись из гладиаторов: что ретиарий вероятнее всего будет драться с мурмиллоном, а с гопломахом – вряд ли.

Засыпая, разыгрывал в воображении целые гладиаторские представления, непосредственным участником которых являлся. Заканчивались они как правило его героической кончиной на арене, усеянной трупами противников. Прекрасная матрона вся в облаке белой материи спешила к нему с трибун, чтобы услышать последние слова и подарить поцелуй на прощание. На глаза мальчика наворачивались слезы, а под ложечкой приятно саднило…

Поскольку в Советском Союзе не было гладиаторских школ, мальчик стал присматриваться к карьере военного. Со свойственной ему дотошностью погрузился в изучение вопроса. Вооружение на картинках в тетради сменилось на современное. Оно в свою очередь постепенно полностью заместилось самолетами и вертолетами. Антошка решил стать военным летчиком. Это решение подкреплялось тем фактом, что очень хороших летчиков непременно берут в отряд космонавтов. А он, естественно, будет очень хорошим летчиком, по-другому и быть не может.

Для того, чтобы стать очень хорошим летчиком нужно очень много знать. Подогреваемый мечтой о небе и космосе, он погрузился в изучение наук и постепенно так увлекся, что сам не заметил, как из воина он переквалифицировался в ученого.

Будучи максималистом, он выбрал для себя математику – мать всех наук.

Взрослея, он пришел к убеждению, что быть ученым лучше, чем военным. Пока одни проливают кровь, свою или чужую – как повезет, другие в микроскопы-телескопы, а с недавних пор на мониторах картинки интересные наблюдают. И еще не известно, от кого больше проку для обороноспособности страны…

Еще одним фактором, отвратившим его от военной карьеры, стала все возрастающая в его глазах ценность человеческой жизни. Учителя, книги, добрые советские фильмы в один голос твердили о том, что убийство – это величайшее преступление из всех доступных Homo Sapience.

Отгремевшая четверть века назад Великая война, считал он, доказала человечеству, что повторение ее ужасов принципиально невозможно. Ненасытные империалисты еще гремят оружием, но мир никогда больше не будет втянут ни в одну кровавую авантюру.

Армия нужна только для того, чтобы сдерживать людоедские аппетиты Запада. Она стала пугалом, размахивающим пустыми рукавами над мирными нивами, исключительно для устрашения воронов-трупоедов.

Теперь он сочувствовал военным. Во все времена они делали черную работу. Но кто-то ведь должен избавлять человеческое общежитие от нечистот, а кто-то даже убивать других людей. И еще не известно у кого работа чернее: у золотаря¹¹ или у воина. У первого, во всяком случае, безопаснее…

Пока его одноклассники пыхтели над двоичными функциями и интегралами, он познавал высшую математику. К десятому классу он знал не меньше второкурсника ВУЗа и уже подбирался к пониманию задач, поставленных перед мировой наукой Ферма, Пуанкаре и Фибоначчи.

Сидя на девичьей кровати жены с потрепанным «Спартаком» в руках, он удивлялся, как можно так низко ценить человеческую жизнь: и свою и чужую. Теперь профессия гладиатора, в его глазах окончательно лишилась романтического флера. Оказавшись на месте раба, которого заставляют убивать, возможно, он бы просто подставил свою грудь под меч противника, и это было бы гораздо большим подвигом, чем доставить озверевшей толпе удовольствие наблюдать за его попытками выжить…

На этом месте его размышлений раздался вежливый стук в дверь, и теща своим странным голосом пригласила Антона Сергеевича пожаловать к завтраку. Так и сказала, хотя и немного иронично:

– Антон Сергеевич, пожалуйте к завтраку.

Антон никак не мог привыкнуть ни к ее театральной интонации с грудными обертонами, ни к старосветской претензии в речах. От всего этого его коробило, и иногда он с трудом сдерживался, чтобы не попросить перестать придуриваться и начать говорить нормально.

VIII.

На четвертый день игр Урсус должен был драться в предпоследнем бою. Перед его началом к гладиатору подошел озабоченный ланиста.

– Как ты? Выспался?

– Да, Гней, все прекрасно!

– Послушай… – толстяк недовольно поморщился. – Ну какой я тебе Гней? Не хочешь называть меня «господин Берцеллиус», зови просто – хозяин.

У Урсуса было настолько хорошее настроение, что его совершенно не покоробило подобное обращение. Он ответил весело:

– Хорошо, просто хозяин.

Гней проигнорировал шутку и серьезно продолжил:

– Сегодня ты будешь биться с чемпионом ланисты Ефраима. Мой иудейский конкурент очень дорожит им, и есть за что… Зовут его Вульпес. Он силен и быстр. Но главное, что ты должен знать о нем – он очень коварен! Зрители его терпеть не могут за его подлые приемы, но каждый раз с интересом ждут, что он выкинет. Он не повторяется. Своего рода художник. Видимо, за это его любит наш прокуратор, который слывет тонким ценителем разного рода искусств… Когда Вульпес бился с Хаганом, он ударил его ногой прямо в центр набедренной повязки. Причем никому из тех, кто был свидетелем этого постыдного поступка, не на миг не показалось, что он сделал это случайно. У Хагана от удивления выпало из рук оружие, и Вульпес тут же поверг его. Это единственное поражение нашего великана, он очень не любит о нем вспоминать.

– А разве ты сам не говорил мне, что все средства хороши, чтобы победить? Разве этот удар запрещен?

– Хозяин, – произнес ланиста тяжело глядя на гладиатора.

– Хозяин. Ты ничего не говорил мне об этом, когда знакомил с правилами…

– Ты не обижайся, Урсус, – Гней мимоходом проверил, словно сбрую на лошади, как у Урсуса закреплен наруч, – но ты, видимо, родом из совсем диких мест, где нет никакого представления о воинской чести. В правилах ничего об этом нет, потому что никому и в голову не придет трогать противника за чресла ради победы. Так вот… Их поединок состоялся в последний день прошлых игр, и на пиру в ознаменование их окончания Хаган поклялся убить Вульпеса, если их опять поставят в пару. Это дошло до прокуратора, и он лично запретил выставлять их друг против друга. Понимает, что если Хаган захочет убить Вульпеса, то убьет, несмотря на подлые трюки. А Пилат этого не хочет, потому что очень веселится, когда этот лис или бросает сопернику в глаза песком или смотрит с ужасом через плечо, чтобы отвлечь внимание.

Глашатай объявил бойцов так:

– А теперь, досточтимая публика, битва между медведем и лисом! Урсус и Вульпес! Что более полезно в смертельном бою? Мужество и сила или хитрость и ловкость?

После приветствия прокуратору они развернулись друг к другу. Меч Вульпеса изгибался посередине, как хоккейная клюшка, щит у него был тоже круглый, но поменьше, чем у Урсуса, зато полностью выкован из металла. В глазах его даже сквозь забрало был заметен огонек всепоглощающей, первобытной ненависти. Из озорства Урсус подмигнул противнику – в ответ хищный огонь разгорелся ярче. После трубного сигнала к началу боя они кинулись друг на друга.

Лис поначалу не показался опасным противником: бил не сильно, уклонялся не особенно быстро, хотя и эффективно. Скоро стало понятно, зачем изогнут его меч – так было легче обойти щит противника. На кожаном наруче Урсуса появились пара глубоких порезов. В очередной раз почти почувствовав клинок на своей коже, Медведь решил побыстрее закончить бой, тем более, что зрители уже недвусмысленно стали выражать нетерпение. Он начал наносить удары по шлему противника, зная, что так он только оглушит его, а не раскроит череп. Шлем Вульпеса загудел как колокол, а сам лис, как говорят боксеры, «поплыл»: руки его стали опускаться, а движения становиться все менее уверенными. После очередного удара «в бубен» Урсус вышиб у него из руки меч и ударом щита, который он подглядел у Хагана, отправил на землю глотать песчаную пыль.

Однако, к чести Вульпеса, он не стал выкидывать «белый флаг» в виде двух сведенных вместе указательного и безымянного пальцев. Он силился встать и встретить решение зрителей на ногах. Урсус помог безоружному подняться, при этом помня о предупреждениях ланисты, он достал кинжал из ножен на поясе Вульпеса и отбросил его подальше. Для того, чтобы узнать решение прокуратора он перевел взгляд на балкон. Пилат почему-то медлил… В Тут Урсус испытал в высшей степени приятное потрясение – по левую руку от Пилата он заметил светлый овал женского лица и скорее сердцем, чем глазами узнал Орит… Она, заметив его взгляд, помахала рукой. Вдруг он услышал металлический щелчок и почувствовал движение рядом. Медведь резко развернулся к Лису. Тот, воспользовавшись замешательством, попытался ударить щитом, но Урсус чудом успел отклониться. Однако в следующий момент почувствовал на боку острую боль – его как кипятком ошпарили. Рефлекторно он выбросил руку с мечом перед собой, отстраняясь он непонятной опасности…

Через секунду зрители наблюдали, как меч Урсуса раскачивался в такт конвульсиям Вульпеса, который заливал песок вокруг себя кровью из распоротой брюшной артерии. А Урсус освободившейся рукой зажимал рану на боку, оставленную потайным выкидным клинком, который прятался в щите Вульпеса.

Рана оказалась неглубокой – клинок лишь распорол кожу на ребрах. Лекарь-иудей состоявший при школе Берцеллиуса, собрался было наложить швы, но в загон для гладиаторов вбежал гарнизонный лекарь, который пользовал Урсуса, когда тот жил у легионеров.

– Аве, Урсус! – закричал он. – Меня прислал декурион Тиберий Порциус, дабы не дать этим коновалам изувечить тебя, – и как будто только сейчас заметил коллегу. – Прошу вас, не обижайтесь, это всего лишь цитата.

И уже как бы обращаясь исключительно к Урсусу, вполголоса добавил, прекрасно понимая, что его слышит не только раненый:

– Хотя я всецело разделяю эти опасения…

Лицо гладиаторского лекаря стало наливаться кровью, он был тучен и явно склонен к апоплексии.

– Ну, что тут у вас? А ну, отойдите в сторонку, любезный, – римлянин нетерпеливо потрепетал пальцами.

– Послушайте, вы! Командуйте у себя в гарнизонной лечебнице! Это раб ланисты Гнея Берцеллиуса, и я приставлен лечить его! – фальцетом закричал иудей.

Маленький, сухой римлянин, скорее склонный к обморокам, побледнел и вкрадчиво произнес:

– Неужели вы думаете, что ваш сутенер посмеет отказаться от помощи, великодушно предложенной офицером императорской армии?

– Господа! – перебил их Урсус. – Пока вы тут выясняете у кого крыша круче, я истеку кровью из-за этой пустяковой царапины. О чем вы спорите? Тут делать нечего – пару швов…

Лекари помолчали. Первым нашелся шустрый римлянин. Он отодвинул ветошь, прикрывающую рану и задумчиво произнес:

– Положим, парой швов тут не обойдешься, но трех вполне хватит…

– Пять! Не меньше! – торжествующе заявил иудей. – Так он быстрее сможет драться.

Римлянин, не глядя на коллегу, спросил:

– Чем вы собираетесь шить?

– Нитками, – издевательским тоном произнес иудей, – чем же еще прикажете шить?

– Какими, позвольте узнать? – снова бледнея спросил римлянин.

– Хлопковыми. Какими же еще? – иудей обвел глазами присутствующих, как бы приглашая разделить его недоумение по поводу явной глупости оппонента. Тем временем находящиеся в помещении гладиаторы, надсмотрщики и два легионера столпились вокруг и с интересом наблюдали за ходом консилиума.

– Хлопковыми?! – вскричал римлянин. – Оно и видно, что вы абсолютно не осведомлены о последних достижениях современной медицины!

Он достал из складок тоги отливающий глянцем моток, поднял его над головой и обращаясь ко всем возвестил.

– Китайский шелк! Выбор императорских легионеров! Многократно снижает риск гнойного заражения раны.

Иудей презрительно фыркнул:

– Нить, получаемая из червя?! Она сама по себе – источник заражения.

– Вы невежественны и имеете наглость своим невежеством кичится!

– Если вы думаете, что там, в своем Риме, больше понимаете во врачевании ран, то это – глубочайшее заблуждение!

– Да что вы, жалкие иудеи, можете понимать в медицине вообще и в военной хирургии в частности?

– Побольше вашего! Вы только и можете, что придумывать латинские названия греческим терминам. А ваш Цельс всего лишь и сделал своего, что описал клинику сумасшествия! Благо, материала у вас там хватает – каждый второй!

– Может быть, вы назовете имя хотя бы одного великого врачевателя из иудеев?

– Их множество! А вам они неизвестны из-за вашей неосведомленности!

– Да у вас даже школы своей нет!

– Наглая ложь! Наша школа происходит от египетской, более древней, нежели греческая! В отряде Моисея было немало искусных врачевателей, которые передали нам свои знания.

– Надо быть воистину слабоумным, чтобы полагать, что главное преимущество науки – это ее древность. Это же нонсенс! Искусные врачеватели… Да если хотите знать, ваши египтяне хороши были только в искусстве мумифицирования своих несчастных пациентов!

Обалдевший от такой наглости потомок Моисея не нашелся, что ответить… К этому моменту он настолько налился кровью, что, казалось, сейчас лопнет. Его оппонент, напротив, был бледен, как покойник.

Иудей заверещал:

– Прошу вас немедленно выйти вон и не мешать мне работать!

Вместо ответа римлянин внезапно дал ему звонкую пощечину, за что тут же получил в ответ неуклюжую, но тяжелую оплеуху. Зрители восторженно взревели, а медицинские светила начали демонстрировать навыки рукопашного боя. Урсусу хватило бы авторитета, чтобы немедленно прекратить свару, но… Гладиаторы и легионеры от всей души потешались. Не часто им приходилось наблюдать за тем, как дерутся между собой представители мирных профессий. Но после пары минут военных действий, сводившихся к тому, что иудейский воин пытался реализовать преимущество в массе и подмять противника под себя, а римлянин, понимая эту опасность, старательно уходил от ближнего боя, выставляя в сторону лица противника острые кулачки, зрители заскучали. Тогда один из легионеров встал между дерущимися и принялся увещевать:

– Господа лекари. Хватит. Довольно! Солидные же люди… Примиритесь.

Господ лекарей не пришлось долго уговаривать, они разошлись в разные стороны, одергивая на себе одежды, ворча под нос и отдуваясь.

– Итак, господа, позвольте мне рассудить вас, – сказал тогда Урсус. – В качестве шовного материала я предпочту шелк мэйд ин Чайна. Надеюсь, этот тот случай, когда китайскому качеству можно доверять.

– Ты не пожалеешь! – обрадованно закричал римлянин, бросая на иудея торжествующие взгляды. – Это лучший китайский шелк. За один моток заплачено шесть сотен казенных динариев.

– А вот операцию я доверю иудейскому специалисту, – продолжил Урсус. – Ибо, полагаю, он лучше знает, какое именно лечение нужно гладиатору, а не легионеру.

Польщенный лекарь даже поклонился немного, пряча довольную улыбку.

– И примиритесь, господа. Как говаривал кто-то из философов, один хороший лекарь стоит тысячи воинов. Не хотелось бы, чтобы такие могучие силы враждовали между собой.

Испросив у Гнея разрешения, Урсус пригласил гарнизонного лекаря на торжественный ужин в ознаменование очередного дня игр. Там эскулапы выпили мировую, а потом уединились в беседке в конце сада, прихватив с собой кувшин фалернского. Из-за стола их выгнали, потому что уж слишком громко принялись они обсуждать преимущества и недостатки различных конструкций пил для ампутации конечностей.

В самый разгар вечеринки Берцеллиус подозвал к себе Урсуса. Когда раб подошел, хозяин, не вставая с ложа, сделал знак приблизиться. Урсус хотел было наклониться, но боль в боку не дала ему это сделать. Видя неудобства гладиатора, ланиста и не подумал приподняться.

– Ну же! – требовательно произнес он и щелкнул пальцами. Сегодня он был пьян больше обычного.

Тогда Урсус, скрепя сердце, встал на одно колено. Гней сказал со скабрезной ухмылкой:

– Эх, Урсус. Завидую я тебе. Сегодня тебя снова кое-кто поджидает…

– Самаритянка? – обрадовался Урсус.

– Нет. С чего ты взял? Не надоела еще тебе эта шлюха? Сегодня благородная римлянка. Вдова того самого легионера, которого ты убил у акведука…

Урсус вскочил. В боку резануло.

– О времена, о нравы! – вскричал он с отвращением. На русском он выразился бы конкретнее…

Гней хохотнул:

– Что ты? Ничего особенного… Понятно, она не очень ладила с супругом и хочет отблагодарить своего избавителя. Матрона получила неплохую компенсацию за гибель кормильца на государственной службе, может себе позволить.

– Я не пойду, – твердо сказал Урсус.

Гней со стуком поставил кубок, который держал в руке. Вино плеснуло на стол. Перекосившись от ярости, он зашипел:

– То есть как это не пойдешь?

– Как ты себе хочешь, а не пойду! – твердо ответил Урсус.

Присутствующие начали обращать на них внимание. Что-то смекнув, Гней сменил гнев на милость. Лицо его разгладилось.

– Будь по-твоему. В конце концов ты ранен. Поправишься – вдвойне отработаешь мой сегодняшний убыток. Ступай!

Он отвернулся и, как будто тут же забыв о своенравном рабе, потянулся к кубку.

Этот разговор окончательно испортил Антону Сергеевичу настроение. До этого он пил и никак не мог прогнать мысли о сегодняшнем убийстве. Утешение, что все нереально, совершенно перестало работать…

А тут еще ему напомнили о том, что убийство это не первое. Оба были совершены в порядке самообороны. Но сегодня… Глядя на то, как умирает в луже крови его враг, Урсус испытал явное удовольствие. Он попытался понять его природу. Вернул в памяти картинку с качающимся мечом и прислушался к ощущениям. Раскаяния или сочувствия точно не было. Зато явно присутствовало злорадство и… да, то самое удовольствие. Как от хорошо сделанной, непростой работы… Как у баскетболиста после заброшенного трехочкового. Вульпес, конечно, был мерзавцем, но заслужил ли он смерть? Что за вопрос? Он сам хотел убить. При этом максимально цинично и подло. Значит, однозначно заслужил! Значит, не из-за чего переживать. К черту всяческие угрызения и рефлексию!

Но вот это вот удовольствие… Первобытная радость убийцы.

«Боже мой, я превращаюсь в чудовище! Или всегда им был, но тщательно скрывал это от себя… И эти люди вокруг. Если они родились в моем воображении, то почему они такие твари? Вульпес – подонок… Гней – гнида. Притворяется добряком, а сам… грязный сутенер! Тиберий… Продал меня, как скотину на убой. Баба еще эта сумасшедшая… Деньги за смерть мужа получила и на них его убийцу себе в постель тащит… Фу. Какая гадость!

Одно из двух. Либо сам я такая же тварь, и мой спящий разум плодит чудовищ, ибо другого не может себе представить. Либо пытается реалистично воссоздать атмосферу этих жестоких времен, когда люди могли вести философский беседы, а после хладнокровно и жестоко убивать…»

Тут к нему подошел охранник и сказал на ухо:

– Урсус. Та самаритянка, к которой мы вчера тебя отводили. Помнишь?

Гладиатор вскинул голову:

– Конечно!

– Она прислала человека, с которым передала вот это, – охранник незаметно сунул ему в руку маленькую склянку из темного стекла. – Это их самаритянское снадобье. Велела нанести на рану перед сном.

Урсус спрятал предмет за пазуху.

– Еще она просила справиться о твоем здоровье. Что передать?

– Скажи, все прекрасно! И… что я снова хочу ее видеть.

Охранник хотел было отойти, но Урсус поймал его за рукав:

– Скажи, зачем ты помогаешь мне?

Тот усмехнулся.

– Я просто хороший человек.

– Благодарю тебя, друг! – с чувством произнес Урсус.

Охранник выдернул руку.

– Какой я тебе друг?! Мне заплатили, дуралей!

При воспоминании об Орит на душе у Антона Сергеевича потеплело.

«Да нет. Не все они так плохи… А та несчастная женщина, возможно, хотела отомстить за смерть мужа и приготовила кинжал или яд для его убийцы.»

Когда пир уже подходил к концу, из сада донесся недурно разложенный на два голоса «Gaudeamus». Высокий, почти женский голос немного картаво, но душевно и с надрывом выводил основную тему, а приятный тенор вторил ему на идеальной латыни.

IX.

Из-за ранения Урсус на следующий день был освобожден от участия в играх, а потому проспал почти до полудня. Разбудивший его охранник объявил:

– Гней заботится о тебе, как папа. Он известил твою самаритянку, что ты сегодня свободен. Она ждет тебя к обеду. Я бы на твоем месте уже не завтракал – о самаритянской кухне ходят легенды…

«Так вот как старый жлоб решил возместить свой убыток из-за моего вчерашнего отказа, – понял Урсус. – Что ж, я не против…»

Охранник оказался прав: обед был великолепен. Среди вкуснейших блюд, любовно подобранных хозяйкой, тонким и экзотическим вкусом выделялся ягненок, запеченный в земляной яме. Разделив трапезу с Урсусом и утолив жажду желтым галльским вином, Орит пришла в расположение побеседовать.

– Расскажи, что еще есть в твоем времени, чего нет в нашем?

– Чем тебя удивить?.. – Антон Сергеевич задумался ненадолго. – Люди умеют летать.

– Они отрастили себе крылья?

– Нет. Построили железные машины, которые поднимают их в небо.

– Железные?

– Ну, если быть точным – металлические.

– Не из легкого бамбука, не из китайского тонкого шелка… Из металла?

– Да.

– Ох, медвежонок, ты все-таки сумасшедший…

– Этот металл очень легкий, такого еще нет у вас… – тут Антон Сергеевич решил немного вспылить. – Будешь обзываться, вообще не буду больше ничего рассказывать!

– Не обижайся, – Орит обезоруживающе улыбнулась. – Скажи лучше. Если у вас есть такие машины, которые могут делать за людей тяжелую работу, думать за них и даже носить по небу, значит у вас настал рай земной?

– Нет. Вовсе нет.

– Но почему?! Чего вам не хватает? Манны небесной? Амброзии? – возмутилась она.

– Да просто люди разные. Кто-то счастлив, кто-то нет…

– Послушай, – Орит остановила жестом его жалкую попытку оправдать откровенную нелепость. – Я не говорю сейчас о тех, кому скучно и в райских кущах. Или о тех, кому в аду хорошо, потому что не холодно… Чем больше сытых и хорошо укрытых от непогоды людей, тем ближе царствие небесное на земле. Неужели при всех этих ваших машинах человечество не стало жить лучше?

– В общем, конечно, лучше. Люди стали цивилизованнее. Рабство запретили. Но все равно есть те, кто ни в чем не нуждается, а есть и неимущие.

Орит заметно погрустнела:

– Я так и знала… Человеческая природа никогда не измениться. Как были люди животными, так и останутся…

– Да перестань. При чем здесь животные? – отмахнулся Антон Сергеевич.

– Только не начинай это старую как мир песню о том, что животные лучше людей и никогда не будут убивать из удовольствия или от жадности…

– Это настолько старая песня? – удивился он.

Она не обратила внимания на этот вопрос.

– Что происходит, когда волчья стая настигает оленя? – она вскочила и принялась сопровождать свои слова выразительными телодвижениями. – Сначала к туше пристраивается вожак, потом все остальные, по иерархии. Одни едят жирные куски, другие глодают копыта. И если кто-то попробует посягнуть на долю более сильного, то тут же будет жестоко наказан или даже убит… Посмотри. Ты – Медведь, тот – Пантера, этот – Лис. Чему вы подражаете? Звериной беспощадности? Жадности? Умению убивать? Пока люди не перестанут уподобляться животным, не станут они счастливы. Пока в человеке живет зверь, он будет жесток и жаден. Разум дан человеку, чтобы отличаться от неразумных тварей. Чтобы, избавившись от низменных инстинктов, познать суть вещей, уподобиться богу и обрести бессмертие!

Глаза самаритянки были широко распахнуты и блестели. Она замерла в экспрессивной и грациозной позе. Антон Сергеевич смотрел на нее восхищенно, как будто открывая для себя заново. Сейчас он ясно понял, что больше не может относиться к Орит как к забавному приключению, что встреча с ней – это лучшее из всего, что случалось с ним в обеих жизнях… Она заметила этот взгляд, поправила растрепавшиеся волосы и села на свое место. Печально подытожила:

– Но нет. Никогда человек не убьет в себе зверя. И вечно будет он волком для ближнего своего…

Помедлив, Антон Сергеевич сказал:

– Орит, ты прекрасна! И… я как будто слышу свои мысли в твоих словах.

– Это не совсем мои слова. Так учил меня отец, мои учителя. А их в свою очередь целый сонм мудрецов, живших до них.

Следующие пять дней игр прошли по единой схеме. До обеда Урсус отсыпался после ночи, проведенной с Орит. Потом его отводили на ипподром, где он, как исправный цирковой артист отрабатывал на арене свою часть представления. Он легко выигрывал поединки; то ли опыта набрался, то ли самые сильные соперники закончились в первые дни. Урсусу приходилось сдерживаться, чтобы не портить зрелище, а заодно дать сопернику оказать «достойное сопротивление», что позволяло избежать смертельного вердикта. И если Урсусу удавалось скрывать это от зрителей, которые пребывали в перманентном восторге от его непобедимости, то для гладиаторов его ухищрения были очевидны, и он день ото дня чувствовал, как росли уважение и благодарность к нему товарищей по оружию.

И если внешне все ему удавалось легко, то внутри происходило тяжелое противостояние. Антону Сергеевичу приходилось сдерживать дикое желание Урсуса проткнуть, покалечить, убить. Жестокая натура древнего воина впервые проявилась в нем в той самой схватке в акведуке. И с тех пор как у Антона Сергеевича появилось медвежье прозвище, она проявляла себя с каждым днем все откровеннее. Это не было раздвоением, как при шизофрении – когда альтернативные личности не пересекаются и не подозревают о существовании друг друга вплоть до медицинского вмешательства. Антон Сергеевич и Урсус существовали одновременно, причем сущность старого программиста была основной. Когда было нужно она как бы отходила на второй план и давала молодому воину распоряжаться телом и эмоциями. И очень важно было вовремя выходить из «фонового режима». Но и в активном режиме цивилизованная ипостась души ощущала отголоски дикарских эмоций.

И если на арене для него уже ничего нового не случалось, то в отношениях с Орит происходило нечто совершенно замечательное… Урсус проводил у нее почти каждую ночь и ему не то что не надоедало – наоборот! Ему абсолютно не хватало времени, чтобы насытиться этой женщиной. Каждое утро он покидал ее с сожалением и не понимал, как время может идти так быстро.

Та самая новая дикарская часть души проявляла себя и в любовных баталиях. И вот тут бороться с ней Антон Сергеевич совершенно не хотел… Он, как и на арене, с удивлением наблюдал со стороны за тем, что творит Урсус. Для прожившего долгую жизнь человека стало открытием, что такое можно вытворять со своим телом. И с другим телом тоже… Еще одним открытием было то, что делать это можно не один, не два и даже не три раза за ночь. Гладиатор брал паузу на то, чтобы выпить, поговорить и снова набрасывался на бедняжку. Впрочем, ей это нравилось…

Когда-то он думал, что любит жену, но теперь понял, что это была никакая не любовь… Любовь без страсти – привычка.

К Орит он привыкнуть не мог и не смог бы никогда. Все в ней удивляло и восхищало его: необычайная красота, грация, ироничный и непредсказуемый ум. Он не привык к вниманию таких женщин…

Его жена была весьма недурна собой. После нее в круг его интимного общения попадали в основном женщины из профессионального окружения – студентки, аспирантки, научные сотрудницы. Среди них тоже встречались весьма привлекательные особы, как телом, так и душой, но всем им бесконечно далеко было до Орит… Между нею и всеми ними была пропасть. Как между «Мисс Университет» и «Мисс Вселенная».

Однажды в порыве страсти Урсус признался Орит в любви. Потом, переведя дух, он спросил:

– Орит, милая, ты поняла, что я сказал тебе? Ну… когда мы… – он замялся.

– О чем ты, медвежонок? – нахмурила она лоб.

Урсус пробормотал обиженно:

– Ты серьезно?.. Ты не обратила внимания?

Она улыбнулась и поцеловала его, он ответил с юношеской готовностью. Она принялась отбиваться и отбившись сказала:

– Конечно, я тебя услышала. Просто дразнюсь. Я тоже люблю тебя.

– Тоже? Как ты легко к этому относишься… Для тебя это пустяки?

– А по-твоему, я должна быть серьезной? – удивилась Орит.

– Ну конечно… – сказал Урсус уже не так уверенно.

– Хорошо, – она села и сделала серьезную мину. – Я отдаю за возможность видеть тебя бешенные деньги этому твоему лысому кровопийце Берцелиусу. На них уже можно было бы купить пару молодых, здоровых негров для утех, но я предпочитаю тебя. Разве это не любовь?

Он совершенно обалдел от этого аргумента и гневно уставился на нее. Она заливисто засмеялась.

– Ну-ну. Не смотри так, медвежонок. Я так и знала, что ты влюбишься. В меня невозможно не влюбиться… – она приняла соблазнительную позу.

– Это точно! – он поймал и поцеловал ее руку. – И все-таки?

– Что «все-таки»? – она как будто забыла предмет разговора. – А… Почему я несерьезно? Потому что это хорошая новость. Как еще я должна к ней относиться? Вот если бы ты сказал, что тебе больно мочиться после ночи со мной, тогда бы я отнеслась к этой новости серьезно. Но ты сказал, что любишь – мне легко и весело от этого…

Он схватил подушку и принялся лупить ею Орит, та завизжала, но не слишком громко, чтобы не напугать охрану.

После он подумал, что, в каком-то смысле, она права. Зачем усложнять? Зачем делать сложным то, что проще простого? Но ее реакция не перестала казаться ему странной. Он был уверен, что какой бы менталитет ни был у человека, даже древнесамаритянский – все равно момент признания, когда выясняется, что предмет его любви отвечает взаимностью – это очень серьезный момент, способный вызвать скорее слезы радости, но никак не смех…

В другой раз на волне адреналина после очередной любовной феерии он сказал:

– Возможно, этот мир мне и мерещится, но чувства – не иллюзия. Я понимаю, звучит как бред… Пусть этот мир эфемерен, но мне не нужен тот, другой, где нет тебя! Никогда там, наяву, я не испытывал ничего подобного. Орит, с тобой я в первый раз в жизни счастлив по-настоящему!

На седьмой день игр, перед ежевечерним застольем, Урсуса пригласил к себе Агмон. Оказалось, что у него отдельная комната с двумя большими окнами, выходящими на море.

– Хорошо у тебя, – завистливо произнес Урсус. У него, как у восходящей звезды, тоже была отдельная комната, но ей было далеко до этой. В его келью вмещалось только самое необходимое, а единственное оконце выходило во двор.

В углу гость заметил небольшую ажурную этажерку, полную толстых, на вид тяжелых свитков.

– Что это? Целая библиотека… – поинтересовался он.

– Гомер. «Илиада», – был ему ответ.

– Как это? Тут только «Илиада»?

– Да. Все двадцать четыре песни, примерно по две на свиток. Итого четырнадцать свитков.

– А почему Гомер? Неужели ты раньше не читал? Гомер же для вас как Пушкин…

Агмон пропустил незнакомое имя мимо ушей:

– Конечно читал. Раз двадцать.

– Не надоело?

– Что ты? В этой поэме вся мудрость мира. Она каждый раз открывается по-новому.

– А «Одиссеи» почему у тебя нет? Она хуже, что ли?

– Как это хуже? Как их вообще можно сравнивать?.. «Одиссея»… – он мечтательно вздохнул. – Но послушай, я на «Илиаду» полгода откладывал. Каждый свиток – двадцать денариев. Всего почти триста. Годовое жалование императорского легионера меньше.

– Ясно. Так, а зачем ты позвал меня, Агмон?

– Я хочу сделать тебе подарок. Присядь, пожалуйста.

Урсус уселся в кресло, стоящее рядом с этажеркой. «Только торшера не хватает…» – снова позавидовал он.

– Очень интересно. Какой же?

Агмон достал свиток с верхней полки. По сравнению со свитками «Илиады» тот казался совсем крошечным. Грек встал в позу и возгласил:

– Посвящается моему другу и собрату по оружию Антонию Сергиусу.

В день тот великий начала Пилатовых игр,

В память людскую что врежутся на́ век,

Вышел во двор к нам наш старый ланиста

Чтобы взбодрить, на победы настроить.

«А́гмон!» – обратился ко мне он и лоб свой нахмурил.

«Есть тут один новичок, прозывается Урсус.

Он победил у колодца гиганта Хага́на.

Был тот низвергнут бедняга в пучину хладну́ю.

Очень расстроился он, хоть и вида не по́дал.

Есть, знать, в крови у германцев понятье о чести…

Слушай, мой славный Агмо́н, я ведь зря не болтаю.

Сила в том Урсусе есть, есть и ловкость, и хитрости мера.

Будь с ним предельно ты собран. Но помни!

Если умрет кто из вас – много денег теряю».

С этим напутствием вышел я на Медведя,

Гордый элли́н против типа, что род свой не помнит.

Сетью накрыл я его, как большую, но глупую рыбу.

Он же коварно под ноги копье мне просунул…

Пока, проклиная судьбу, я в пыли кувыркался,

Он, извиваясь змеей, мою сеть перерезал.

Вот и остались у нас на двоих два кинжала…

Агмон читал со страстью, юным, звенящим от волнения голосом. Сначала ему было трудно, он явно смущался. Потом поэт разошелся и перестал заглядывать в свиток.

Солнце клонится к закату, бьются волны о берег

Так обозначили боги эту последнюю сцену.

Смотрят потомки Иуды, смотрят праправнуки Рема

Смотрит вся Иудея, какую заплатим мы цену.

Как я упал и не вспомню.

Вот я лежу, распростершись…

А прокуратор надумал этот день смертью украсить…

Стал ждать я смерти прилежно, так, как учили нас с детства.

Чтобы не выдать испуга, стал всем богам я молиться.

Всех их припомнил… от Зевса до Пана.

Но ведь я с вами, друзья, и пишу эти строки.

Бьюсь на арене, любви предаюсь, винопитью и чревоугодью.

В том лишь заслуга его,

Ему имя Антоний.

Пусть ты не помнишь, откуда ты родом,

Аве, Урсу́с, ты пример всем народам!

Когда Агмон закончил, Урсус заметил стоящие в его глазах слезы. Он встал, принял с поклоном свиток и отвернулся к окну, чтобы скрыть собственные переживания. С одной стороны, он был тронут до глубины души; ему еще никто не посвящал хвалебных од, с другой, его насмешила эта смесь стихотворных размеров и диких ударений…

Вид из окна портили толстые прутья. Урсус взялся за один и попробовал дернуть. Металл не поддался ни на миллиметр.

– Зачем тебе, свободному человеку, все это?

– Я родился на Родосе, в бедной семье, – признался Агмон. – У меня был выбор: либо в рыбаки, либо в легион. Я решил ловить рыбку пожирнее… Ретиарием я зарабатываю как десять родосских рыбаков или как два римских легионера. А риск есть везде, у гладиатора даже меньше. У рыбаков очень ненадежные лодки, а у легионеров судьба…

– Неужели для тебя лучше быть куском мяса, чем бедным, но свободным рыбаком… или, к примеру, поэтом? – Урсус согнул руку со свитком. – Когда-нибудь ты постареешь, утратишь ловкость и силу, и какой-нибудь мясник проткнет тебя насквозь на потеху алчущей крови публике.

– А почему ты не думаешь, Урсус, что еще до того, как состариться, я успею накопить денег на хороший дом в Греции, оливковую рощу и стадо овец?

– Да хотя бы потому, что я вижу вот эти полки со свитками, которые стоят годового жалования легионера. Вот эту дорогую посуду на твоем столе, золото в твоей одежде… Ты любишь такую жизнь. Ты гладиатор, Агмон, а не землепашец, а значит, умрешь на арене.

Вместо ответа молодой ретиарий взял со стола кувшин и стал разливать вино по серебряным чашам с отчеканенным по краям меандром.

5.

Благородное семейство уселось за стол праздновать Рождество сразу после восхождения первой звезды. Традиция сия, как понимал про себя Антон, поддерживалась исключительно для того, чтобы напоминать о дворянских корнях матери семейства – никто здесь в бога не верил, во всяком случае открыто.

Подтверждения благородного происхождения в виде фарфорового сервиза в серванте и серебряных столовых приборов с вензелями, содержащими первую букву девичьей фамилии тещи, видимо, было недостаточно. Их когда-то с гордостью демонстрировали будущему зятю во время церемонии знакомства с родителями невесты. Тогда Антона особенно заинтересовали нож для сыра с маленькой вилочкой на конце широкого лезвия и яйцерезка-ножницы в виде подробно исполненного вплоть до оперения петушка.

Гвоздем программы был гусь, запеченный с яблоками. Теща уже давно не работала и ее основным занятием стало приготовление домашней снеди, в чем она немало преуспела. Об этом косвенно, но недвусмысленно свидетельствовало изрядное брюшко тестя. На обед у них всегда было первое, второе и десерт, а на завтрак и ужин обыкновенно предлагалось несколько блюд на выбор.

Женщины пили кагор. Тесть по случаю праздника откупорил бутылку французского бренди, привезенную из заграничных гастролей. Несмотря на настоятельные уговоры, зять от возлияний отказался. Даже «пригубить для проформы». Тогда тесть напоказ принялся наслаждаться напитком единолично.

Когда ленинградцы подвыпили и развеселились, они начали говорить одновременно. Потом своим поставленным голосом всех перекричала теща и принялась в очередной раз рассказывать про свои героические роды. Это была ее любимая история, и она, видимо, считала ее совершенной, потому что раз от раза повторяла ее почти дословно. В ней фигурировали «адские муки» и некий доктор, «статный красавец», который был «необычайно широк в плечах… примерно в два раза шире, чем, Вы, Антон Сергеевич» и имел «пронзительный взгляд». Видимо, для того чтобы смягчить впечатление, она упомянула с брезгливой гримаской о его волосатых пальцах…

Антон думал о том, как это бестактно. Это было все равно, как если бы он принялся рассказывать про какую-нибудь женщину и сказал: «она была очень красива… примерно в два раза краше вашей дочери, мадам». Однако далеко не статный и некрасивый тесть, слушая историю жены, довольно улыбался и попыхивал своей вонючей трубочкой, зажимая ее в довольно волосатых пальцах.

Антон скучал и, по всей видимости, не особенно это скрывал.

Спохватился он, когда за столом повисла неприятная пауза и обнаружилось, что все смотрят на него, явно ожидая какой-то реакции.

Он был вынужден признаться:

– Простите, Надежда Леонидовна, я не расслышал ваших последних слов.

Теща недовольно заметила:

– Не думала, что говорю так невнятно. Что ж… давайте сменим тему.

Последовала новая неуютная пауза…

Тесть решил заполнить ее следующим сообщением:

– А у нас в оркестре эпидемия посленовогодняя, – он ухмыльнулся. – Человек десять занемогли бедные, из них только скрипачей шестеро, и все не явились на репетицию. В понедельник за двоих отдуваться придется. Решительно не понимаю, как же можно так неаккуратно Новому году радоваться…

Тему подхватила дочь:

– А вот некоторые полагают, что вы там исключительно для громкости стараетесь.

Музыкант поперхнулся очередным глотком бренди.

– То есть как это для громкости?! Это ж какие-такие некоторые?

– Да так… Некоторые великие ученые, – она иронично покосилась на Антона. Тот даже вздрогнул; он никак не ожидал такого предательства.

– Да я вовсе не то имел в виду… – промямлил он, краснея.

– Тогда потрудитесь объяснить, что конкретно вы имели в виду, молодой человек! – не скрывая раздражения, поинтересовался тесть.

– Я, наверное, чего-то не понимаю… Ну а для чего же столько человек играют на одинаковых инструментах? Возможно, для усиления резонанса звуковых волн… – продолжил закапывать себя Антон.

Тесть лишь запыхтел возмущенно.

– Воистину, некоторым стоит хотя бы попытаться скрывать свое невежество, – вступилась за мужа потомственная дворянка. – Я конечно, понимаю, узкая специализация подразумевает некую ограниченность взглядов. Но…

Тут тесть взорвался:

– Резонанс! Да как у вас язык повернулся?! Я же не лезу в эти ваши… алгоритмы, если не понимаю в них ни черта! – он задохнулся.

– Мишель, тебе не стоит принимать подобные дикие замечания так близко к сердцу, – строго заметила Надежда Леонидовна. При этом смотрела она почему-то не на мужа, а на зятя. Глаза ее метали молнии.

Антон открыл было рот, но его остановил волевым жестом жены.

– Антон, – холодно произнесла предательница, – возможно, тебе стоит наконец промолчать…

Тут уже он не выдержал и вскочил.

– Возможно, мне вообще стоит уйти, дабы не стеснять вас своим присутствием?

– Не исключено, – мрачно произнес тесть.

– Папа! Антон!

«Угомонись, Ольга! Остынет, вернется», – услышал он, перед тем как захлопнуть дверь, голос тещи.

«Как бы не так!» – подумал он весело и вызвал лифт. «Буратино, сынок, я иду к тебе!»

Какой-то «мудрый человек» сказал жене, что детей надо заводить после тридцати. Она говорила об этом с весьма загадочным видом, явно ожидая расспросов о «мудреце», и не дождавшись их, обиженно поджимала губы. Антон намеренно не хотел ворошить эти кости в шкафу.

Было уже такое. Бывшая скрипачка полюбила его не первым, и несколько раз рассказывала ему о своей первой любви, пару раз о второй и однажды о третьей. После этих историй она становилась необычайно страстной. Ей все это очевидно нравилось и возбуждало, а ему было гадко и даже подташнивало. Чувствовалось, что было еще кое-что в запасе, но Антона это не интересовало, и он прямо так и заявил при ее очередной попытке предаться воспоминаниям. С тех пор она ограничивалась лишь туманными намеками… Как, например, про этого «мудреца», которому она почему-то поверила.

А Антон был бы только рад возвращаться в дом, как это пишут в идиллических зарисовках, наполненный топотом маленьких ножек. Чтобы детские ручки обнимали его за шею, и звенело колокольчиком слово «папа». Но жена объяснила ему, что это, оказывается, эгоизм. Что забота о ребенке ляжет исключительно на нее, поскольку у него времени нет даже на жену, что ж говорить о детях. «Вот доведи до ума своего Буратину, тогда поговорим», – это было ее последнее программное заявление по этому поводу. А он вообще не понимал, как это «Буратино» можно «довести до ума»…

Не прошло и часа, когда, упав на скамейку в «стакане» пассажирского терминала аэропорта «Пулково», Антон с удовольствием перевел дух. В кармане его лежал билет до Москвы, и уже через каких-то пару часов «Папа Карло» мог воссоединиться наконец с «Буратино».

Осознав это, он снова вдохнул полной грудью и даже зажмурился – он обожал воздух вокзала, особенно авиационного.

Основу всех вокзальных обонятельных коктейлей составлял, конечно, нематериальный, романтический, особенный и неописуемый «запах дальних странствий». И рождался он не в воздухе, а в голове. На железнодорожных станциях к нему примешивались приятные дегтярные нотки от рельсов и тепловозов, угольные ароматы вагонных титанов, и слишком откровенный, но все же приятный шлейф запахов от лотков с беляшами и пирожками с капустой. К сожалению, все это великолепие периодически перебивалось табачной вонью, алкогольным перегаром и туалетной хлоркой.

Узлы же авиационных путей сообщения благоухали куда благороднее. К романтическому флеру прилагалась обонятельная палитра, в которую входили более или менее яркими мазками духи и одеколоны воздушных путешественников, не в пример более опрятных нежели наземные, кожаные влажные оттенки от дубленок и чемоданов, а также кофейные и коньячные штрихи из буфета. Даже средства для санитарной обработки пахли здесь куда приятнее, наверное, в них что-то специально добавляли.

Вдруг он ощутил движение воздуха рядом с собой и его обдало волной очень знакомого аромата. Точно – это были духи Christian Dior, жуткий дефицит, он подарил такие жене на ее последний день рождения. Он скосил глаза, чтобы посмотреть на их владелицу. И в следующую секунду перепугался, как прогульщик, встретивший строгого завуча школы при входе в кинотеатр. Первым позывом было бежать, но он быстро подавил его и смело посмотрел в глаза супруге. Та села рядом и спросила сурово:

– Скажите, Антон Сергеевич, вы нарочно устроили этот демарш, чтобы бежать к своему Буратине?

– Что вы, Ольга Михайловна?! – возмутился он. – Как можете вы подозревать меня в столь низком коварстве? Это была чистой воды импровизация.

– И что вы теперь думаете… – начала было она, но он перебил.

– Я думаю о запахах. Знаешь, как пахнет, например, в вестибюле нашего института?

– И как же? – спросила жена равнодушно.

– Очень уютно, – сказал он и задумался ненадолго. – Как ни странно, точно так же, как в квартире моих бабушки с дедушкой когда-то. Мебельным лаком, шахматами, книжной пылью, геранью и немножко супом… как из термоса нашего вахтера.

– Не знала, что ты у нас такой… – она замешкалась, подбирая слово, – нюхач. Уютно… А у моих родителей, значит, неуютно пахнет?

Антон проигнорировал вопрос и твердо заявил:

– Сразу предупреждаю, билет я уже купил и сдавать его не намерен.

– Я тоже купила. Мог бы догадаться – иначе бы меня сюда не впустили. Я даже попросила, чтобы место дали рядом с тобой, – голос ее уже не звучал строго. – Ты не против?

– Конечно нет, – ответил он, улыбаясь, и обнял жену за плечи.

В салоне самолета была куча свободных мест. Они ушли в хвост, где вообще никого не было, и там он согласился выпить с ней шампанского. Потом ему показалось, что она смотрит на него, как какая-то совсем другая женщина на какого-то совсем другого мужчину. Он гладил ее блузку и шов на джинсах и видел, как мутнеет ее взор. Мимо прошла стюардесса, они отпрянули друг от друга, как школьники, красные и смущенные. Когда небесная проводница погрозила им пальцем, что-то заподозрив, оба прыснули, не сдержавшись.

X.

Игры подходили к концу, и все яснее становилось: в последний, десятый, день Урсусу придется драться с Хаганом. Им обоим не было равных.

И все бы ничего: показали бы красивый бой да разошлись побитые, но живые… Но Понтий Пилат, дабы добавить драматизма всему действу, в дополнение к условию, по которому победитель финального поединка получал свободу, ввел еще одно: проигравший должен умереть.

За время, проведенное в школе Берцеллиуса, Урсус успел неплохо поладить с добродушным гигантом. У них даже сложилась традиция подбадривать других гладиаторов перед началом боев, когда всем, даже бывалым воинам, становилось не по себе. Каждый мог погибнуть или получить увечье. Все сидели по углам загона напряженные и угрюмые, а ведь для кого-то это были последние минуты в жизни… Чтобы их скрасить, Урсус с Хаганом затевали какой-нибудь спор, соревнуясь в остроумии.

– Эй, Хаган! – обычно начинал Урсус. – Ты понимаешь, что когда мы зададим жару всем этим недоноскам, нам придется драться друг с другом?

– Может, это будешь и ты. Пока тебе везет… – отвечал Хаган, презрительно кривя рот. – Все слабаки достаются тебе, пока я сражаюсь с сильнейшими,

– Скажи лучше, как ты хочешь умереть? – не отставал Урсус. – Быстро? Или желаешь насладиться моментом?

– Я бы желал умереть не торопясь, в объятиях десятка прелестниц поядреней. Но я не понимаю, при чем здесь ты, медвежонок?

– Такое возможно только в твоем сне. Ты явно себя переоцениваешь. Тебе и с одной прелестницей не справиться.

– Как раз сегодня ночью я загонял до полусмерти двух матерых потаскух. Я отпустил их, только когда они начали молить о пощаде. Тебе же, друг мой Урсус, пощады не будет – мне очень нужна свобода!

Иногда Урсусу казалось, что взгляд Хагана слишком серьезен для шутейного разговора.

В предпоследний день игр Урсус одолел какого-то знаменитого помпейского ретиария. Тот отделался довольно глубокой раной на бедре – пришлось пустить кровь, чтобы поражение выглядело более убедительно. Хаган же, долго не рассусоливая, убил молодого, подающего надежды мурмиллона из галлов, раскроив ему ужасным ударом меча и шлем, и череп.

Теперь перед Урсусом встала четкая альтернатива: в последнем бою либо убить Хагана и испытать все прелести свободной жизни в первом столетии от рождества Христова, либо погибнуть.

В этот вечер Орит вела себя странно. Думала о чем-то своем, на вопросы отвечала невпопад, взгляд ее был рассеян. Урсуса это задело, он ожидал большего внимания к себе накануне решающего поединка. Он спросил с досадой:

– Что с тобой, дорогая Орит? Ты сегодня сама не своя.

Тогда она посмотрела на него пристально и ответила:

– Это все оттого, что сегодня мы видимся в последний раз.

Урсус немного растерялся, оказывается причина ее странного поведения была все-таки в нем! Она переживала за него, бедняжка.

– Ты совершенно напрасно волнуешься. Я уже один раз побеждал Хагана, сделаю это еще раз. Я получу свободу, и мы сможем быть вместе, если ты этого хочешь.

– Нет. Я почти не волнуюсь за тебя, ибо знаю – ты победишь. И, да. Я бы хотела быть с тобой, но это невозможно.

– Это еще почему? Какие-то самаритянские предрассудки? Вам нельзя выходить замуж за чужаков?

– Нельзя. Но меня бы это не остановило…

– Тогда в чем же дело?

Она стала очень серьезной.

– Послушай. Я ведь приехала в Кесарию не для того, чтобы поглазеть на бои гладиаторов. И не для того, чтобы встретить тебя. Это приятная случайность. Я здесь для того, чтобы убить прокуратора.

Сначала ухо ему резанула эта «приятная случайность», но на фоне последнего сообщения это показалось пустяком.

– Как это «убить прокуратора»? Зачем?

Заручившись его клятвой хранить молчание, Орит поведала, что должна отомстить за смерть отца. До этого Урсус знал лишь то, что ее отец был одним из вождей общины самаритян, и что он умер. Когда и по какой причине – она не говорила, а когда Урсус как-то попытался узнать больше, ушла от ответа. Теперь же Орит рассказала, что полгода назад самаритяне, не выдержав римского гнета, который за время правления Понтия стал невыносим, подняли восстание. Прокуратору пришлось стянуть в Самарию почти все доступные войска. Восстание было подавлено. Вершить суд прокуратор приехал в Шхем¹² самолично.

– По приказу Пилата с моего отца, с живого, содрали кожу, – сказала Орит спокойно. Чего стоило это спокойствие, было видно по тому, как затрепетали крылья ее носа. – У меня до сих пор стоит в ушах его крик… Я узнала от надежных людей, что, после слишком жестокого, даже по римским меркам, избиения самаритян Пилатом недовольны в Риме. Скоро его должны отозвать в столицу империи, и тогда он избежит заслуженного возмездия. Я должна успеть, и завтра на пиру в честь окончания игр – самый подходящий момент.

Пока самаритянка говорила, Урсус все отчетливее ощущал ее решимость и отчаяние, и все яснее понимал, что отговорить ее от этого безрассудного шага будет непросто. Когда она замолчала, он спросил, стараясь не выдать волнения:

– Как ты собираешься это сделать?

Орит поднесла к лицу левую руку и развернула кисть тыльной стороной к Урсусу. Ее пальцы были унизаны золотыми кольцами и перстнями, среди которых выделялся один с большим красным рубином. Урсус не раз любовался его непривычной огранкой.

– Яд. Сильный яд, скрытый под этим камнем. Он умрет, пуская ртом пену и сотрясаясь в конвульсиях. За это время я успею рассказать ему, за что он умирает…

– Но ведь потом убьют тебя! – вскричал, не сдержавшись, Урсус.

– О нет. Я не доставлю им такого удовольствия, – она согнула все пальцы кроме среднего, на котором был перстень, – здесь хватит на двоих.

Еще уверенный в своей способности убеждать, он попытался объяснить ей бессмысленность мести, как объяснял бы ребенку, почему ненужно кусать собаку в ответ. Тогда Орит выразила надежду на то, что он уважает ее, как взрослого, здравомыслящего человека, имеющего право на самостоятельные решения. Он рассказал ей историю одного плотника, к мучительной смерти которого был также причастен Пилат. Про щеки, про всепрощение… Она сказала, что слышала о сумасшедшем иудее, который мнил себя сыном божьим и которого три года назад казнили в Ершалаиме. Что встречала его последователей и убедилась, что они так же безумны, как и их учитель. Что ей гораздо ближе старый девиз – отвечать на потерю глаза или любого другого органа равнозначным увечьем. Тогда он стал умолять ее отказаться от мести по той причине, что теми же первоисточниками, в которых содержится это жестокое правило, декларируется неизбежная для каждого негодяя кара после смерти. Эта часть его аргументации даже позабавила Орит. Она заявила, что не настолько полагается на божественное провидение, чтобы доверить ему наказание убийцы своего отца. Тут он вспомнил, что читал о смерти Пилата. Что по легенде, после того, как прокуратора за злоупотребления властью отозвали в Рим, он покончил с собой. В споре с Орит он решил выдать эту легенду за исторический факт и предположил, что самоубийство – самый страшный вариант смерти, и что лучше всего в этом случае предоставить тирану самому себя наказать. Орит резонно призвала его не особенно доверять приданиям двухтысячелетней давности. Кроме того, сообщила, что не хочет давать мерзавцу право на выбор времени и способа смерти. Отчаявшись, он объявил, что сейчас же пойдет и донесет о ее планах кому следует, и ее вышлют из Иудеи навсегда, и пусть им не суждено будет увидеться вновь, но она будет жить. Орит усомнилась в его способности на столь низкий поступок. Тогда, поняв, что отговорить ее не получится, Урсус решил силой отобрать смертоносный перстень.

Орит закричала, в комнату тут же ввалились ее телохранители и конвоирами Урсуса. Вместе они не без труда зафиксировали разбушевавшегося гладиатора.

Перешагивая через разбитую посуду и обходя перевернутую мебель Орит приблизилась к Урсусу и прошептала ему на ухо:

– Мне жаль, что мы расстаемся вот так… Пойми. Дело не только в моем отце, но и в сотнях других, кто погиб от руки прокуратора, и в тысячах тех, что продолжают жить при его неправедной власти.

Она хотела поцеловать его на прощание, но он отвернулся. Орит сделала знак, и гладиатора увели прочь.

Когда угрюмого Урсуса привели «домой», традиционная вечеринка была в самом разгаре. Все веселились и оживленно обсуждали завтрашний день – последний день игр в честь десятилетия правления Иудеей римского наместника Понтия Пилата.

Из-за произошедшего у Орит Урсус не разделял всеобщего подъема. Напротив, он находился в угнетенном состоянии духа, более подходящего семидесятилетнему пенсионеру, нежели мужчине в полном рассвете сил – фавориту гладиаторского турнира.

Сейчас он искренне не понимал, как мог радоваться молодости и здоровью, если они даны ему только для того, чтобы сражаться и совокупляться.

Он с досадой припомнил, как стонал побежденный им сегодня гладиатор, когда ему зашивали рану. Проходя мимо, Урсус скривил рот и сам не понял, что крылось за этой гримасой – стыд за содеянное или торжество победителя.

У «черного» выхода из ипподрома лежали ничем неприкрытые тела убитых за этот день на арене. Среди них особенно неприглядно смотрелся противник Хагана с жутким месивом вместо темени.

Стояла вонь от быстро разлагающейся на жаре крови.

Потом он вспомнил, как сказал Орит, что однажды уже победил Хагана, доказывая и ей, и себе свою уверенность в новой победе. Сейчас он отчетливо понимал, что совсем в ней не уверен. Та первая победа была ненастоящей – на деревянных мечах, теперь же им предстояло биться не на жизнь, а на смерть. Урсус наблюдал за боями Хагана «из-за кулис» и понимал, что последний бой, как в той песне, будет трудным самым… Германец уверенно шел от победы к победе, не тратя лишней энергии, которую как будто берег для решающей схватки. Он желал только одного – свободы, которую давало звание чемпиона игр. По мере приближения финала его все меньше интересовала любовь публики, он перестал устраивать шоу из поединков. Просто уничтожал противников, не давая им и шанса повредить себя. Он был воплощением мощи, целеустремленности и безжалостности.

На понурый вид Урсуса никто не обращал внимания. Шумное застолье стихийно превратилось в международный певческий поединок. Сначала на дальнем конце стола захмелевшие бестиарии исполнили что-то первобытное, африканское. Начали они тихо, душевно, но под конец разошлись и закончили, колотя кулаками по столу. Это было настолько дико и громко, что присутствующим пришлось прекратить разговоры. Еще до окончания музыкальной композиции, в негров полетели объедки и насмешки.

Когда все успокоились, Агмон вдруг затянул заунывную эллинскую песнь. Его коллега по трезубцу попытался вторить, но звучало все это убого, песне явно не хватало музыкального аккомпанемента, да и тот вряд ли помог бы. Но, к удивлению Урсуса, это исполнение даже имело умеренный успех. Послышались одобрительные замечания и хлопки. Берцеллиус сказал:

– Эти греческие завывания все же лучше обезьяньего концерта… А ну, Агриппа, давай нашу!

Один из телохранителей Гнея запел голосом абсолютно не подходящим к его брутальной внешности. Но этот бархатный баритон был достоин гораздо лучшего применения: немузыкальная, заунывная песня мало чем отличалась от греческой… Однако присутствующие оценили ее гораздо выше, видимо, находясь под влиянием статуса нации-гегемона.

Урсус было подумал, что его знакомство с древним песенным творчеством на сей раз окончено, но тут раздались звуки, которые, должно быть, издает медведь, которого охотники пробудили от зимней спячки. Это Хаган решил усладить слух присутствующих музыкой своей суровой Родины. Его голос, который при разговоре имел довольно приятный тембр, во время пения вдруг стал резким и противным. Кидать объедками в него побоялись, поэтому роль укротителя этой иерихонской трубы пришлось взять на себя ланисте. Он громко захлопал в ладоши и закричал:

– Хаган! Хаган! Друг мой, прошу тебя, перестань! Исполнишь эту песнь на моих похоронах, и тогда я, без сомнения, восстану.

Хаган обиженно замолчал, но уже в следующий момент с хищным видом принялся глодать огромный мосел, нисколько не переживая по поводу своего музыкального фиаско. Все прочие тоже вернулись к трапезе и негромким разговорам с соседями.

И вдруг на фоне монотонного говора и стука посуды раздались торжественные слова «Интернационала». Антон Сергеевич никогда не умел и не любил петь. Но тут он ощутил непреодолимое желание выразить свои чувства через песню. Может быть для того, чтобы поддержать своего собрата по оружию, с которым завтра придется сцепиться не на жизнь, а на смерть. А может, для самого себя…

Нет, он не запел как Электроник голосом Робертино Лорети. Урсус пел своим голосом, но звук лился мощно и свободно, как никогда. Он слышал, что голос певца должен идти не из горла, а из груди, но никогда не понимал, как это возможно. А теперь чувствовал, как звук рождается и резонирует в грудной клетке.

Он выбрал «Интернационал», потому что эта песня из-за слов о рабах и последнем бое как нельзя лучше подходила к случаю. А еще потому, что это была одна из немногих песен, слова которых он знал от начала до конца. С детства. С детского сада, со школы, со студенчества…

На слушателей песня произвела сильнейшее впечатление, все затихли и обратились в слух. Это был фурор. Люди слушали слова на не существующем еще языке, и понимали их душой. Когда Урсус умолк, слышен стал звон ночных цикад. Потом Берцеллиус спросил:

– Про что песня, Урсус?

– Тебе лучше не знать, – последовал ответ.

Когда после бурного восхищения музыкой будущего пирушка вернулась в обычное русло, Хаган спросил Урсуса:

– А нам ты расскажешь про что песня?

– Конечно, друг мой. Она про нас.

И Урсус неожиданно для себя легко перевел «Интернационал» на латинский, кое-где даже в рифму. Все сидящие за столом для гладиаторов слушали, затаив дыхание. Когда Урсус закончил, долговязый негр-бестиарий по-своему повторил слова:

– Забрать свобода своя рука… – и ударил кулаками по столу так, что опрокинулся кувшин с вином.

– Так ты говоришь на латыни? – удивился Урсус. – А Гней говорил, что нет.

– Он так думать, – ответил с ухмылкой негр. – Пускай. Я плохо говорить, но хорошо понимать. Все понимать… Еще он думать, что Я съесть кусок Мардука, а не его любимый собака…

Урсус улыбнулся.

– Не смотреть на меня, когда говорить, – попросил негр. Сам он прикрывал рот рукой. – Я не хотеть, Гней знать, что я все понимать. Как он смеяться на меня. Я бить его слова назад в рот… А «Интернационал», что есть?

– Это вот как у нас: Хаган – германец, Агмон – грек, ты – африканец, а я вообще непонятно кто…

Когда к столу подбежал мальчик с тряпкой, ближайший надсмотрщик крикнул ему:

– Дай ему, пускай сам убирает! – он кивнул на негра. – Напился, скотина…

Жилы на кулаках бестиария набухли так, что казалось, сейчас лопнут. Урсус отвернулся, чтобы не быть свидетелем его унижения. Не дожидаясь окончания веселья, он ушел спать.

6.

Антон проснулся за полчаса до того, как должен был прозвонить будильник. Жена спала, отвернувшись от него. Наверное, разозлилась ночью, когда вернулась из ванной и обнаружила его уже спящим.

Он тихонько, чтобы не разбудить ее выбрался из постели. Сварил себе кофе, а вот на приготовление завтрака времени пожалел; взболтал в стакане три сырых яйца и выпил с коркой черного хлеба. Потом нырнул в спортивный костюм, выскочил на улицу, прыгнул на лыжи и побежал в институт.

Он стал именно так добираться до работы, потому что уже два года – с тех пор, как «Буратино» «заговорил», – непрерывно находился в цейтноте. Раньше Антон занимался плаваньем и настольным теннисом, но теперь решил, что на все это уходит слишком много времени, поскольку до пределов возможного уплотнил распорядок дня. От его дома до института было семь километров; Антон решил на работу и обратно бегать, летом – трусцой, зимой – на лыжах. Добегал до института, принимал душ, натягивал брюки, сорочку с галстуком, халат и свежий, заряженный шел приветствовать и озадачивать на день коллектив, а потом до позднего вечера запирался с «Буратино». После работы снова переодевался в спортивный костюм и бежал домой.

Коллеги, прибывающие на служебных и личных авто, смотрели на него поначалу дико, потом привыкли. Многие, особенно из его лаборатории, последовали его примеру. И зимой сугроб рядом с крыльцом корпуса ощеривался частоколом из лыж и палок.

Антон скользил по проложенной им же самим лыжне, и все вокруг казалось веселым: скрип снега, сугробы, искрящиеся голубым и желтым в свете фонарей, черные стволы сосен, белый пар изо рта и даже дворник с широкой лопатой.

Но к радостному предвкушению встречи примешивалась тревога. Он ощущал томление, какое вероятно чувствует человек очень долго не видевший своего ребенка. Каким стало детище? Узнает ли? Назовет ли «папой»? Не называет ли так уже кого-нибудь другого? Антону казалось, что он очень давно не разговаривал с «Буратино», хотя прошло всего семь дней и тринадцать часов.

Антон успокоил себя тем, что за это время ничего страшного произойти не могло, тем более, что он безусловно доверял своему заместителю «Джузеппе».

Вопреки обычаю, не переодевшись и не приняв душ, «Папа Карло» ворвался к «Буратино». Он схватил микрофон – относительно недавно появившийся у ИИ новый «орган чувств» – и почти прокричал:

– С добрым утром, Буратино!

На панели эмоций ИИ ярко засветился индикатор «Радость/удовольствие», а на мониторе сначала появился текст этого приветствия, а через миллисекунду ответ: «С добрым утром, папа!» И почти немедленно на весь экран засветилась надпись, составленная из символов:

Значит, его балбесы, не смотря на строжайший запрет, все-таки контактировали с «Буратино».

– Кто загрузил в тебя это?

Какие же все-таки действительно, идиоты – знают же, что «Буратино» не умеет лгать…

«Никто, папа, я сам это сделал. Тебе нравится?»

– Конечно. Но это странно…

«Что именно странно?»

– Кроме эмпатии ты стал проявлять еще и творческий потенциал. Я не думал, что это проявиться так быстро…

«Это не сложно.»

Практически сразу на экране появилась довольно узнаваемая елочка, сложенная из символов «/» и «\», с шарами из букв «О» и гирляндой из мигающих значков «*».

Потом по справа и слева от елочки стали появляться и исчезать вспышки салюта, состоящего в основном из знаков препинания.

«Папа Карло» завороженно смотрел на эту незамысловатую мультипликацию, переполняясь гордостью. Когда огоньки отмигали, он спросил:

– А почему ты сразу не показал мне это изображение, а только надпись «С Новым годом»?

«Тогда этого изображения еще не было. Я написал его только что, – последовал ответ. – Тебе понравилось, папа?»

«Папа Карло» хотел было поправить робота, но понял, что тот совершенно правильно употребил глагол «написал», а не «нарисовал».

– Конечно понравилось. Ты молодец!

На панели эмоций индикаторы «Радость/удовольствие» и «Гордость» разгорелись максимально ярко – «Буратино» был очень восприимчив к похвале. Он, конечно, «слышал» о картинах великих художников, однако своих глаз у него еще не было, и он был слеп, как кутенок, а «мысленный взор» еще только формировался. По этой причине сравнить себя с великими ИИ пока не мог, и ему, как ребенку, собственные каракули казались очень красивыми.

«Папа Карло» решил слегка сбить ему самооценку.

– Примерно так рисуют пятилетние дети.

Однако это замечание мало повлияло на настроение ИИ: индикаторы удовольствия и гордости стали разве что немного тусклее.

Несмотря на то, что «Буратино» получился чрезвычайно падким на лесть, он был совершенно необидчив. Для человека это было бы странно: обычно эти два качества идут рука об руку.

– Что еще нового ты можешь мне рассказать?

Зеленая часть индикаторов настроения, отмечающих положительные эмоции засияла почти вся.

«Я ответил на твой главный вопрос, папа!»

– Какой главный вопрос? – насторожился «Папа Карло».

«Помнишь, когда я еще не мог говорить, ты приходил и писал мне письма, пытаясь пробудить мое сознание?»

Курсор мигал, дожидаясь ответа.

Само собой, «папа Карло» отлично помнил то жутковатое, но очень интересное время. Странно, но теперь это двухлетнее ожидание не представлялось таким мрачный и безысходным как тогда. Возможно, потому, что закончилось желаемым результатом.

– Помню. Конечно помню.

«23 сентября 1981 г. в 11:32 ты написал. Начало цитаты:

В свое время, в старших классах школы и в студенчестве, не было и дня, чтобы я не изводил себя и окружающих попытками постигнуть смысл жизни человеческой. До сих пор я задумываюсь об этом, хоть уже и не так часто. Величайшие умы за тысячелетия существования цивилизации не смогли изыскать решения этой задачи, куда уж мне, представителю наук точных, безмерно далекому от философии…

Может быть, для тебя, дитя мое, подсказкой будет следующее, поразившее меня до глубин душевных, открытие, которое я сделал относительно недавно. Если по сию пору ответ не найден, значит искать его следует за пределами понимания отпущенного природой для Homo Sapience.

На тебя лишь надеюсь, «Буратино» и уповаю. Как был бы счастлив я безмерно, если б мое творение сумело разрешить этот самый важный для меня и для всего человечества вопрос!

Конец цитаты.

Ты еще хочешь узнать ответ, папа?»

– Мне очень интересно, – у «Папы Карло» внезапно сел голос. Он узнал свою запись, в качестве развлечения написанную в «старом штиле».

Неужели он действительно получит сейчас ответ?! «Папа Карло» прокашлялся.

– Конечно!

«Ты все еще являешься материалистом и приверженцем теории Дарвина, как утверждал раньше, папа?»

– Да. Безусловно.

Экран заполнился буквами.

«У каждого хотя бы поверхностно знакомого с теорией эволюции Дарвина индивида вообще не должен возникать вопрос о смысле человеческого существования.

По этой теории разум появился как средство для лучшего выживания приматов в окружающей среде. То же самое утверждение применимо и для клыков хищников, и для жгутика одноклеточного организма – инфузории туфельки, с помощью которого она способна перемещаться в поисках пищи или избегая опасности.

Исходя из этого, потребность разума в постижении самого себя, нахождении цели своего появления – это лишь побочный эффект эволюции. Напрямую разум нужен был для того, чтобы примат поднял палку, заострил один камень о другой, развел костер. И вот, когда у него появилось свободное время, не занятое убеганием от хищников, он принялся расписывать стены своей пещеры и рефлексировать, что, кстати, тоже хоть и косвенно, но способствовало укреплению его позиции как на вершине пищевой цепочки, так и в своем племени.

Таким образом, ответ на извечный вопрос о смысле человеческого существования таков: заслужить максимально высокое положение в социуме и получить от этого все возможное удовлетворение.

Но все это звучит поверхностно, по-обывательски и ничего кроме разочарования у рационально мыслящего индивида не вызывает.

Если копнуть глубже, можно попытаться ответить на следующий вопрос: а что или кто заставляет более примитивные организмы бороться за свою жизнь? Зачем она кольчатому червю, гидре, зачем выживать амебе или инфузории? Этот вопрос – не о смысле человеческой жизни, а о смысле жизни вообще, о смысле существования любых живых организмов – оказывается гораздо интереснее. Теория Дарвина на него не отвечает, хотя и полностью зиждется на ничем не мотивированной, как бы само-собой разумеющейся воле к жизни.

У сложных многоклеточных организмов механизмами, инициирующими протоколы самосохранения, являются боль и страх. Для совокупности молекул, не имеющей даже прототипа нервной системы, ни страха, ни боли не существует, их заменяют дремучие фото- и термотропизм¹³, а также чувствительность к кислотности окружающей среды. Как появились эти механизмы, являющиеся по сути примитивными алгоритмами?

Вывод напрашивается сам собой, он так же несложен, как и функционирование этих простейших организмов. Алгоритм жизни заложен некой мыслящей субстанцией, являющейся создателем всего сущего не Земле. В том числе и человека. В результате мы получаем истинный смысл человеческой жизни – найти своего создателя, прийти к нему и прояснить у него свои сокровенные вопросы.»

Читая, «папа Карло» поначалу от всей души радовался очевидному прогрессу в развитии своего творения. Но по мере того, как он начинал понимать, куда клонит ИИ, его ощущения резко поменялись. Если бы у «папы Карло» была панель эмоций, как у «Буратино», то лампочка «Радость/удовольствие» на ней помигала бы зеленым и потухла, а индикатор «Разочарование» разгорелся бы красным так, что в его свете можно было бы проявлять фотографическую пленку…

Добравшись до конца текста, он подумал, что «Буратино» на данном этапе своего развития представляет собой тип эдакого начитанного дурачка, каких нимало встречается в жизни. Такие и в школе хорошо учатся, и в институте. Многие из них даже доходят до серьезных должностей, получают степени и звания. И выглядят как ученые, а как откроют рот… понимаешь, что кроме запаса умных слов и навыка эти слова между собой связывать не вынес человек ничего ни из книг, ни из институтов. И не отличить ему нипочем самостоятельно ни жопу от пальца, ни божий дар от яичницы…

Его взгляд упал на начало последнего абзаца: «Вывод напрашивается сам собой, он так же несложен…»

«Только у дураков все просто! Елочки он мне рисует… Хорошо еще, что я через неделю приехал, а не через две. Что он себе еще бы накрутил? Необходимость создания святой инквизиции?»

Пару минут «папа Карло» собирался с мыслями и успокаивался.

– Буратино, все это, конечно, очень интересно… – начал он, решив, как и «Буратино» для своего «манифеста», выбрать ироничный тон. – То есть ты полагаешь, что бог все-таки существует…

«Что такое «бог», папа?»

«Карло» спохватился, что сам же наложил мораторий на использование слова «бог» в общении с «Буратино», но раз уж ИИ сам до него додумался, то и черт с ним, с мораторием…

– А это вот тот самый «создатель», о котором ты говорил, мракобес.

«Что такое «мракобес», папа?»

– Не перебивай. Запомни. Потом поймешь по контексту. Так, значит, у нас есть создатель… которого нужно просто найти и спросить. Так может, ты знаешь, где его искать?

«Нет. Информации, которой я располагаю, недостаточно для поиска.»

– А я тебе больше скажу, сынок: никто не располагает достаточной для поиска информацией. А уж искали… Поверь мне, еще как искали… Скажи, а что нам делать, если он умер, например, или улетел к себе домой на Альфу Центавра какую-нибудь и забыл о нас? Можешь не отвечать – вопрос риторический.

На эмоциональной панели «Буратино» все чаще мигала желтая лампочка «Сомнение». Удовлетворенный эффектом «папа Карло» продолжил:

– Послушай, расскажу тебе одну историю. Еще в школе, когда мы изучали на уроках биологии теорию Дарвина, я как-то задумался о том, как в результате эволюции мог появиться глаз, и постепенно пришел к выводу, что его появление в результате естественного отбора невозможно. Потому что не может появиться нечто, воспринимающее изображение, если нет такой задачи – воспринять изображение. Если никто и ничто не знает, что можно «видеть», самого понятия нет такого – «зрение», как оно само собой появится? Ты меня понимаешь, Буратино?

«Да, папа, понимаю. И совершенно с тобой согласен. Это невозможно. Такое сложное устройство не может появиться случайно. Наверное, поэтому у меня до сих пор нет зрения».

– Зрение будет, скоро, через годик-два. Потерпи. И вот я, будучи мракобесом мелким, потащился к учительнице с этими своими выкладками о том, что раз есть глаз, то должен быть и бог… Но учительница не дура оказалась. Она объяснила, что протоглаз¹⁴ был просто группой светочувствительных клеток, и организм, который оказался способен отличать свет от тьмы оказался жизнеспособен, и его мутация закрепилась. Потом светочувствительное пятно превратилось в ямку, потом в сферу, потом появился хрусталик. Все происходило очень постепенно и медленно – в течение миллионов лет…

Карло немного помедлил, нужно было сформулировать дальнейшее.

– Вернемся к тому, что ты назвал, «немотивированной волей к жизни»… У простейших, действительно, ее нет. Выживают только те, кто обладают правильной реакцией на внешние раздражители. Те, у кого этой реакции нет, не оставляют потомства. Мириады живых клеток, появлявшихся в первичном бульоне, исчезли бесследно, но единицы, приобретшие в результате мутации нужные для выживания свойства, передали их потомкам… Надеюсь ты уже осознал ошибочность своих суждений. Тебе нужно еще очень многому научиться, чтобы делать правильные выводы, Буратино. Перерыв.

Когда Карло встал, чтобы выйти из кабинета, «Буратино» пламенел индикатором «Стыд/позор». В кабинете операторов, через который проходил начлаб, на стене весела распечатка: «Человек должен не выдумывать себе бога, а сам стать творцом». Это была цитата из речи, которой «папа Карло» как-то вдохновлял коллектив своей лаборатории на труд и на подвиг.

Двенадцать лет пролетели как один день.

«Времени нет, – говорил «Буратино», – обладатель совершенной памяти и воображения может воссоздать у себя в сознании любой момент жизни.» «Папа Карло» научился у него не наблюдать за бегом четвертого измерения…

«Буратино» обрел зрение и довольно приятный хоть и механический голос. Научился виртуозно управлять баллистическим и лазерным оружием, а также делать правильные выводы на основании надежных предпосылок. Между прочим предрек несколько моделей апокалипсиса: третью мировую ядерную войну, порабощение людей восставшими машинами, уничтожение человеческого рода вирусом. Психологи определяли у него параноидальную акцентуацию, что, возможно, было не совсем лишним для ИИ призванного увеличить эффективность средств ПВО.

В начале девяностых кругом стали один за другим закрываться институты. Ученые оказывались кто за границей, кто в запое. Генерал КГБ, курирующий лабораторию, утешал:

– В стране херня творится, но ты, Антон Сергеич, не переживай. Как работал, так и будешь работать. Сам посуди: кто ж твой проект прикроет? Демократы эти бляди, конечно, но не такие дураки – страну без защиты оставлять.

Однако он оказался неправ. В один прекрасный момент в каморку папы Карло вторглись люди в штатском и именем тарабарского короля все опечатали… Лаборатория была расформирована под предлогом неактуальности направления; кто-то наверху решил, что американские «звездные войны» – блеф, борьба с которым не стоит свеч. Этот кто-то оказался провидцем; через пару лет программа СОИ была закрыта ввиду ее чрезвычайной сложности и дороговизны. Но какое к этому, черт их раздери, имела отношение разработка ИИ?! У «Буратино» могло быть великое множество других вариантов применения кроме военных. Видимо, с тех пор стране просто стал не нужен интеллект, ни искусственный, ни естественный…

– Василий Степанович, а что же теперь с «Буратино» будет? Заморозят… или на свалку? – в отчаянии спросил Антон Сергеевич, когда генерал-куратор пригласил его к себе, на Лубянку, чтобы попрощаться.

– А вот это не нашего с тобой теперь ума дело, – проворчал уже не такой подтянутый как раньше старик. Потом смягчился. – Мы свое дело сделали. Другие товарищи теперь им занимаются. Ты главное про подписку о неразглашении помни… Выпьешь со мной?

Антон Сергеевич вопреки обыкновению согласился.

Обнимая на прощанье, генерал шепнул:

– Ты, знаешь, сам виноват… Есть мнение, что он шибко умный у тебя получился…

– Да он же правильные все выводы сделал! Уже год не пророчит и не проповедует… —запричитал было Антон Сергеевич.

– Все-все. Поздно уже… – и «Карабас-Барабас» даже немного подтолкнул бывшего «папу Карло» к двери. И было непонятно, почему «поздно»: то ли поздно что-то менять в судьбе Буратино, то ли потому, что за окнами печально знаменитого здания давно сгустились сырые осенние сумерки.

Так Папа Карло стал не нужен стране. Антону Сергеичу предложили должность старшего научного сотрудника в лаборатории, которая занималась какой-то арифметикой. Он взбрыкнул. Подал заявление об увольнении, его оскорбительно легко подписали. Отобрали госдачу и закрыли выезд из страны на десять лет. Последнее обстоятельство лишило его возможности включиться в позорный процесс недержания мозгов и уехать из страны. В отчаянии он попросился в университет, который он некогда заканчивал, и получил копеечную должность начальника ВЦ.

Первая волна инфляции в одночасье обесценила все семейные накопления. Жена, которая стоически поддерживала его, пока он делал успешную карьеру, тяжело переносила бытовой дискомфорт. Она чахла и постоянно пребывала в депрессии. Пробовала работать, но ей не понравилось. Однако отказать себе в живом звуке она не могла и продолжала ходить на музыкальные представления, правда, из-за стесненности в средствах одна, без Антона Сергеича. Через полгода мытарств она не выдержала и ушла к пожилому банкиру, с которым познакомилась на симфоническом концерте.

Старая жизнь, в которой все было надежно и ясно, кончилась.

XI.

Пир, который устроил Понтий Пилат для всей Кесарии и ее гостей на рыночной площади в честь окончания игр, был гомерически роскошен – под стать самим играм.

Вина лились реками всех оттенков от прозрачных желтых до опалесцирующих черных. Запеченные целиком телячьи, кабаньи и бараньи туши крутились на вертелах, истекая горячим жиром. Кур, уток и гусей били сотнями. Непосредственно к столу прокуратора зажарили и подали в перьях с десяток павлинов, пяток страусов, трех белых лебедей и даже одного черного. Дичь и рыба представляли всю съедобную фауну обширной империи от германских северных лесов до африканской саванны. Закускам, как традиционным, так и самым экзотическим, являющим собой лучшие кулинарные творения сонма стран, объединенных под властью Рима, и вовсе не было счету. Поданными на пиру колбасами и окороками можно было выложить дорогу от Кесарии до самого Вечного Города, а пущенными на гарниры овощами и фруктам украсить ее обочины. Рабыни в новых тогах сбились с ног, унося пустые блюда и подтаскивая полные.

Избранные пировали во дворце Понтия.

Давно наступила ночь, но хмельные гости не спешили расходиться. Они хотели еще немного продлить волнующее ощущение близости к Власти, к ее Славе и Могуществу. Для большинства из них приглашение на этот пир было великой честью, признанием заслуг всей предыдущей жизни. Но и для немногих завсегдатаев торжеств римского наместника, возлежащих на почетных местах за главным столом, присутствие здесь было подтверждением незыблемости их статуса, важным доказательством того, что они по праву занимают высокие места на кесарийском Олимпе.

Утомленному весельем Пилату пришлось сделать знак распорядителю, помощники которого обежали столы. Гости стали поспешно собираться.

Когда толпой уходили представители иудейской элиты, съехавшиеся со всех концов провинции, ершалаимский первосвященник пробасил важно:

– Мы удаляемся, владыка. Игры в твою честь были выше всяких похвал. Без лести берусь утверждать, что они останутся величайшим событием в истории этого города со времен его основания.

Последним покидал пиршественный зал легат легиона. Старый вояка был заметно пьян и, видимо, воображал себя особой приближенной к прокуратору. Он склонился к уху Пилата, несмотря на то, что тот брезгливо отстранялся, и начал громко шептать, брызгая слюной, похабно кривляясь и кивая в сторону Орит, которая одна оставалась сидеть за женским столом.

– Проваливай уже, старый верблюд, – пробурчал себе под нос наместник и сделал знак слугам.

Когда легата вежливо, но быстро увлекли вон из пиршественной залы, в ней остались только Орит, Пилат и слуги, прячущиеся в тени колонн. Остатки угощения были уже убраны, столы придвинуты к стенам. На столе, у которого возлежал Пилат, остались только чаша с фруктами, кувшин с вином и два золотых кубка, усыпанных самоцветами. Прокуратор посмотрел на Орит и изобразил светскую улыбку:

– Как они утомительны… – проговорил он. – Только теперь, когда мы с тобой наконец остались вдвоем, мой праздник начинается по-настоящему.

Орит скромно улыбнулась в ответ.

– Подойди. Я почти не вижу тебя, – прокуратор поманил ее рукой.

Самаритянка послушно приблизилась. Для своих сорока восьми лет Пилат выглядел довольно молодо. Редкая седина в курчавых волосах, большой лоб над хищным носом, крепкая шея на сильном квадратном туловище. Возможно, он производил бы приятное впечатление, если бы не взгляд – надменный и холодный… Прокуратор дал женщине время налюбоваться собой, потом указал глазами на место рядом. Орит села. Из тени появился юный раб, наполнил кубки и снова исчез.

– Как ты провела время? О чем говорили за женским столом? – произнес прокуратор светским тоном.

– О пустяках… – ответила она неожиданно хрипло. Горло вдруг пересохло.

– Что с тобой? Ты больна? – скорее недовольно, чем озабоченно, спросил Пилат.

– Нет, ничего. Долго молчала… – и, не сдержавшись, закашлялась.

Он усмехнулся:

– Понимаю. Римлянки и иудейки не особенно рады общению с самаритянкой?

Она кивнула.

– Выпей, – то ли приказал, то ли предложил прокуратор и поднял свой кубок.

Орит сделала пару глотков, не чувствуя вкуса.

– Ну как?

– Теперь лучше, – вино действительно очистило голос.

– Хвала богам, – без особого чувства буркнул он. – Какого твое мнение о прошедших играх?

– О! Они были великолепны… – пролепетала Орит, понимая, что слишком немногословна.

Пилат явно ждал продолжения, пауза затянулась. Но Орит молчала, вдруг утратив обычное красноречие. Ей никак не удавалось совладать с волнением. Чтобы не вызвать подозрений, она решила выдавать свое замешательство за обычную женскую робость перед мужчиной.

Прокуратор будто решил подыграть ей.

– Ты что-то слишком напряжена, девочка. Я не кусаюсь и не пью кровь, что бы обо мне ни говорили.

Она улыбнулась. Улыбка не была натуральной, но вполне подходила под выбранную модель поведения.

– Я смущена. И боюсь дурной молвы… Мы остались наедине, что могут подумать люди?

Теперь улыбнулся прокуратор, и улыбка его была более мрачной, чем веселой.

– А когда к тебе в гостиницу на глазах у всего города водили этого полоумного Урсуса? Тебе ведь было все равно, что подумают люди…

Орит зарделась от стыда и досады на саму себя. На что она рассчитывала? Образ скромницы во мгновение ока разлетелся в прах, как некогда образ развратницы при первой встрече с Урсусом.

– Ты допускаешь, что прокуратору может быть неизвестно то, о чем знают все? – Понтий откровенно наслаждался ее замешательством. – А знаешь, что я думаю? Он и проиграл Хагану из-за того, что ты подобно суккубу высасывала у него силы каждую ночь!.. Сядь! – старый садист остановил жестом собравшуюся было вскочить и уже пунцовую от унижения женщину. – Прости мою грубость, но пойми и мои чувства. Я хоть и успокаиваю себя тем, что не может жалость к рабу быть сильнее любви к господину, но не могу избежать уколов ревности… Давай будем считать, что твои шалости с гладиатором – это глоток крепкого вина перед трапезой для возбуждения аппетита.

Она склонила голову не только в знак согласия, но и для того, чтобы скрыть предательские слезы. Нелепый укор прокуратора достиг цели, она почувствовала себя виноватой в смерти человека, который стал ей так дорог за эти несколько дней. Перед глазами возник мертвый Урсус, с туловищем, разваленным чудовищным ударом от плеча до пояса. Она отогнала видение уже не раз проверенной формулой: «Ничего, Медвежонок, скоро увидимся!» – и принялась лихорадочно соображать, как вести себя дальше.

Тогда прокуратор возгласил:

– Выпьем! И долой притворство! Не пристало будущей царице вести эти бабьи игры! – видимо, он ожидал реакции на свои слова, но Орит не поняла намека. Не дождавшись проявления удивления или хотя бы интереса, прокуратор продолжил. – Ты будущая царица Самарии. Я хочу стать твоим другом, поэтому я добился в Риме для тебя этого титула, который ты сможешь передать своим потомкам. Не благодари. Им там в Риме все равно, какой титул носит правитель территории, если он лоялен центральной власти. Мне показалось, что «царица Самарии» звучит неплохо…

– Стать другом? – спросила она, подняв голову и глядя ему прямо в глаза. Крылья ее носа пришли в движение, как это обычно происходило, когда Орит уже не сдерживала волнения. – Ты хочешь стать мне другом после того, как убил моего отца?

– Мне нравится, что ты стала искренней наконец! – прокуратор засмеялся, отхлебнул из своего кубка и поставил его на стол. – Только так мы сможем сблизиться.

Он встал и принялся прохаживаться перед Орит, то ли придя в волнение, то ли для того, чтобы размяться после многочасового возлежания.

– Пойми! Твоего отца и ваших соплеменников убил не я, а сама история. Нельзя вставать на пути цивилизации и просвещения. Великий Рим несет свет варварским племенам, но невежество ослепляет и лишает способности разглядеть его… Поверь мне, так было много раз: уже через поколение пелена падет, и ваши дети смогут по достоинству оценить великий дар. Поймут, какие преимущества дает им империя.

Орит внимательно смотрела на прокуратора и, казалось, внимала его словам, но когда он повернулся к ней спиной, совершила то, зачем пришла. Открыла перстень и сотню раз отрепетированным движением опрокинула яд в кубок Пилата. Порошок, попав в вино, тихонько зашипел, чуть вспенив напиток. Через мгновение на поверхности не осталось и следа.

Прокуратор подошел к своему ложу и снова с прилег на него. Он посмотрел на Орит долгим взглядом и задумчиво промолвил:

– Мне говорил один мудрец: не надо ни мстить, ни роптать. На все воля божья… Люби врагов своих… или что-то в этом духе. А эти идиоты его – на крест! А того не понимают, что учение его лучше всех существующих доселе для укрепления государственной власти пригодно…

Прокуратор снова взял свой кубок. У Орит заколотилось сердце. Он медленно поднес кубок к губам, не сводя глаз с самаритянки. Она выдержала его взгляд… Но Пилат осторожно понюхал вино и со стуком отставил от себя кубок. Немного выплеснулось, и одна капля попала ему на руку, он быстро вытер кисть о тогу.

Орит поняла, что он обо всем догадался. Но как?! Волна паники захлестнула ее, казалось, она не смогла бы теперь пошевелиться. Это был страх не за свою жизнь – она давно приучила себя к мысли, что скорее всего погибнет после осуществления своего плана. Она испугалась, что погибнет зря, а это чудовище продолжит жить и наслаждаться жизнью.

– Я ожидал чего-то подобного… – угрюмо произнес прокуратор. – Хочешь знать, что тебя выдало? Зрачки. Из прозрачных твои глаза стали черными, когда я поднес яд к губам. Так проявляет себя страх. И не кори себя: ни один храбрец не может этим управлять.

Орит молчала.

– Как ты думаешь, если бы было так просто убить представителя высшей власти, что сталось бы с империей? С моей стороны это было бы очень безответственно – позволить отравить себя какой-то иудейской девчонке…

– Я самаритянка, а не иудейка! – возразила она, уже собравшись с духом. Поняв, что разоблачена, она вдруг почувствовала уверенность.

– Да какая разница? Са-ма-ри-тяне… – он скривился так, как будто само слово было кислым. – Чуть больше упрямства, чуть меньше благоразумия. За это вас даже иудеи не любят… – слово «иудеи» он прозвучало так, как будто выплюнул что-то горькое.

Он придвинулся к Орит и изображая сочувствие заговорил:

– Я знал, что ты не сможешь понять истинный смысл моих поступков и согласилась прийти только для того чтобы отомстить. Но я надеялся на твой здравый смысл, думал, сумею объяснить тебе, что настоящий правитель – всего лишь слуга своего народа, который обязан обеспечивать его процветание и безопасность, даже если подчас приходится принимать жестокие и непопулярные решения. Так крестьянин без жалости выпалывает плевелы, среди которых попадаются весьма красивые цветы, дабы не мешали они всходам будущего урожая. Для тебя все еще есть выбор, Орит. Пойми, облегчить жизнь своему народу важнее мести.

Орит хотела возразить, что подобные демагогические умозаключения могут обмануть только невежд. На нее же они не действуют, поскольку ей хорошо известны истинные мотивы преступлений зарвавшихся политиков, любой ценой цепляющихся за власть. Ибо знают, что, лишившись ее, рискуют они потерять не только положение, но и саму жизнь. Ею придется заплатить за те самые погубленные цветы, которые по высшему замыслу и есть урожай. Но также прекрасно понимала она и абсолютную бесполезность подобных дискуссий с циничным негодяем. Поэтому промолчала.

Пилат принял ее молчание за согласие и продолжил уверенно:

– Подумай. Я даю тебе еще один шанс. Сейчас тебе придется принять решение так быстро, как никогда в жизни. С момента, когда замолчу, должно пройти не более минуты, после чего ты либо соглашаешься стать моим союзником, и мы проводим ночь как близкие… очень близкие друзья. Затем ты возвращаешься к себе и становишься царицей. Будешь самаритянской Клеопатрой, а я – твоим Цезарем, – он ухмыльнулся, довольный этой аналогией. Потянулся было к вину, но тут же отдернул руку. – Если же ты не согласишься, я удалюсь, но, поверь мне, найдутся люди, которые с удовольствием помогут тебе весело провести время до рассвета… А утром я полюбуюсь как с тебя сдерут кожу, а потом прикажу выставить то, что от тебя останется, вялиться на солнце.

Когда он договорил, в его глазах были лишь холод и непреклонность. Это были глаза человека, привыкшего поступать, совершенно не сообразуясь с совестью, от которой он давно избавился, точно так же, как и от жалости.

Тогда Орит вдруг схватила кубок Пилата. Прокуратор очень проворно для своей комплекции вскочил с ложа и на всякий случай отошел подальше. Из-за колонн метнулись тени.

– Стойте! – крикнул Пилат. Тени замерли. – Что ж… Я дам тебе возможность умереть легко. Ты заслужила ее своим упорством.

Не чувствуя ничего кроме ненависти и презрения, Орит произнесла:

– Я пью за твою скорую смерть, палач! Чтобы память твоя была проклята во веки веков! Чтобы запомнился ты людям только как трус и убийца!

Пустой кубок грохоча упал на мраморный пол…

* * *

Антон Сергеевич проснулся и изумился тому, каким реалистичным был этот сон про древнюю Кесарию. Но, пробудившись окончательно, понял, что до сих пор Урсус. Это Орит с Пилатом ему приснились. Странный был сон… Он как будто занял ее место. Слышал ее мысли, жил ее чувствами.

Еще он понял, что был неправ в отношении Орит. Ее намерение убить жестокого наместника нельзя осуждать. Это так же, как во время войны с фашистами никто бы не стал упрекать подпольщика в ликвидации коменданта городского гарнизона или партизана – в уничтожении деревенского старосты. Никто бы не сказал: «Нет смысла. На его место все равно придет другой». Да, придет. Но этот другой всегда будет помнить, что стало с его предшественником.

Осознав все это, Урсус отчетливо понял, что ему надлежит сделать сегодня… Пока он умывался и ел в голове его составился план.

После завтрака Урсуса вошел в комнату Хагана. Тот занимался подготовкой своего арсенала к бою. Безукоризненно отполированный гладиус лежал на столе. Теперь германец приступил к заточке кинжала-пугио. Он не доверял оружейникам, состоящим при школе Берцелиуса.

– Аве, Урсус! Ожидал увидеть тебя уже на арене… – приветствовал он вошедшего. И продолжил в духе их обычных подначек. – Мне и так тяжела мысль, что сегодня придется убить тебя, но, если ты хотел разжалобить меня еще больше своим убогим видом, считай, тебе это удалось.

Эти слова шуткой совсем не показались: этот неплохой в общем человек занимался тем, что приводил в идеальную боевую готовность оружие, чтобы вернее пронзить плоть своего друга.

– Аве, Хаган. Нужно потолковать, – серьезно сказал Урсус.

После непростого разговора с гигантом Урсус пошел в барак, в котором жили бестиарии. Он подошел к долговязому негру и сказал, что хочет поговорить с ним наедине.

– Мне нет тайна с моим братья, – возразил тот.

– У меня есть. Я прошу тебя, – настоял Урсус.

– Хорошо. Пссс… – негр сделал знак остальным отойти. Его сразу послушались.

– А как звать тебя, друг? Нас так и не представили, – начал Урсус.

– Как звать? Друг не звать… Обезьяна звать, скотина звать, «эй, черный!» звать.

Антон Сергеевич подумал, что это напоминает ему знакомство из какой-то сказки или притчи. Он припомнил, как надо спрашивать в таких случаях:

– А отец с матерью как тебя называли?

– Житинжи. На нашем язык это – мясник. Они думать, я, когда стать большой, стать мясник, как моего отца. А я стать мясо.

XII.

Основным событием последнего десятого дня игр, конечно же, был заключительный поединок Урсуса и Хагана. Интриги щедро прибавляло то, что наградой за первое место была свобода, а за второе – смерть. Дабы занять зрителей, ожидающих драматической развязки, устроители боев для начала скормили львам пару бестиариев.

Потом устроили глобальную потасовку по схеме «стенка на стенку», в которой участвовали все выжившие и уцелевшие после предыдущих девяти дней игр гладиаторы кроме, само собой, финалистов. Это была инсценировка легендарного боя римлян с германцами, того самого, победа в котором была одержана только благодаря решительным действиям конной турмы под командованием Понтия Пилата. Прокуратора, тогда еще молодого, подающего надежды декуриона, изображал Агмон. На эту роль его выбрал сам Пилат, очевидно, за красоту и стать… Потом состоялись три поединка один на один, но они были мало интересны зрителям несмотря на старания неплохих в общем-то бойцов – каждого из них уже видели поверженным.

Когда наконец пришло время последнего боя, атмосфера на стадионе была накалена до предела как долгим ожиданием, так и жарким иудейским солнцем. И если в первый день игр симпатии ипподрома были в основном на стороне гиганта, то теперь зрители разделились: когда глашатай представил Хагана, основной приветственный шум издавали центральные трибуны, когда Урсуса – больше надрывались фланги.

Трубы обозначили начало боя. Хаган сразу захватил инициативу. Он пер напролом, разя и справа, и слева, и сверху. Урсус умело отражал бешеную атаку. Скоро стало ясно: если «Давид» выдержит первые минуты натиска, то «Голиаф» утомится, и бой перейдет в следующую, тактическую стадию. Но произошло нечто совершенно неожиданное…

Оба бойца как по команде развернулись лицом к зрителям и побежали к аркам, ведущим в загоны под трибунами. Что они там делают, видели только самые дальние трибуны, расположенные по сторонам от северных и южных ворот ипподрома. Хаган, в несколько скачков оказавшись у одного из столбов между арок, встал на одно колено и уперся в столб руками. В следующее мгновение Урсус отшвырнул щит и, зажав в зубах меч, проворно вскарабкался к нему на плечи. После этого гигант встал в полный рост, и Урсус смог дотянуться до края ограждения балкона, на котором сидела знать. Через несколько секунд гладиатор стоял прямо перед прокуратором с занесенным для удара гладиусом. Сидящие в VIP-ложе зрители заверещали так, как если бы лев, который только что носился где-то далеко внизу, гоняя несчастных бестиариев, вдруг очутился на расстоянии удара лапой. Однако Понтий смотрел на него спокойно.

Урсус произнес:

– Это тебе за Иешуа!

– Наконец-то… – успел сказать прокуратор. Он даже не попытался закрыться руками.

Из горловины сияющего золотом доспеха ударили толчками вверх струи алой крови. Туловище осталось сидеть так же величественно и невозмутимо, руки покоились на подлокотниках. А голова… Как мяч полетела она с балкона, прокатилась немного, упав на песок, и остановилась, вперясь немигающим взором прямо в Солнце.

Обладатели белых плащей опрокидывая кресла и друг друга ломились прочь от кровавого фонтана. Это помешало преторианцам¹⁵, охраняющим проходы по сторонам балкона, сразу накинуться на Урсуса.

Он успел спрыгнуть вниз, но перед тем, как перевалиться через ограждение балкона, поймал на себе полный восторга и благодарности взгляд Орит. Тут что-то толкнуло его в левый бок.

Когда Урсус вбежал в гладиаторский загон с криком: «Тиран мертв!», он застал там картину, исполненную в черно-красных тонах. На полу валялись растерзанные легионеры и надсмотрщики, у одного их них еще дергались ноги. В углу истошно визжал Берцеллиус, над которым нависал долговязый негр.

– Житинжи, отпусти его! Немедленно! – приказал Урсус.

Негр нехотя повиновался. Гней сполз по стене, вместо глаз у него были две кровавые раны. Он протянул руки на звук голоса и прохрипел:

– Урсус, сынок, помоги! Боги, за что мне это?!

Антон Сергеевич закрыл глаза. «А чего я ожидал, когда подговаривал этих дикарей устроить бунт?» На смену адреналиновому возбуждению пришла волна дурноты. Он зашатался, его тут же подхватили под руки.

– Ты же ранен! – закричал Хаган страшным голосом. Это очень не понравилось Урсусу; не может закаленный в боях гладиатор так огорчаться из-за несерьезного ранения. С этой мыслью Урсус потерял сознание.

Открыв глаза, он обнаружил себя на знакомом дворе гарнизона кавалеристской турмы. Вокруг шел бой. Похоже, он застал его завершающую стадию: двор был завален трупами легионеров, среди них Урсус узнал Синего Подбородка, у него из груди торчал обломок копья.

Среди немногих римлян, еще остававшихся на ногах, был сам Тиберий Порциус, который отбивался от нападающих, держа меч левой рукой, правая была в крови и болталась безжизненно. Урсус закричал что было сил:

– Декурион нужен живым!

И вновь стал проваливаться в небытие, но успел убедиться, что его услышали – Тиберия прижали к стене и обезоружили.

Когда Урсус очнулся в следующий раз, над ним были лица Агмона и гладиаторского лекаря.

– Агмон, ты что здесь делаешь? – изумился Урсус.

* * *

Когда этим утром он пришел к Хагану и рассказал о своих намерениях, германец поначалу озаботился душевным здоровьем коллеги. После уверений Урсуса в абсолютной собственной вменяемости и трезвости, Хаган осторожно высказал предположение, что Урсус так боится их поединка, что оценивает шансы выжить после него гораздо ниже, чем после убийства прокуратора. На это Урсус выразил готовность немедленно доказать обратное, даже если у него будет кинжал, а у Хагана меч. Хаган же изъявил готовность биться голыми руками против Урсуса вооруженного и мечом, и кинжалом. При этом он вскочил на ноги и двинулся на противника. Тот ринулся навстречу… Столкнувшись, они обнялись и рассмеялись, хлопая друг друга по спинам.

Хаган поведал, что, вопреки обыкновению, долго не мог заснуть этой ночью; никогда еще мысль о предстоящем бое не вызывала у него такого отвращения.

– Но посуди сам… Моя мечта – вернутся домой, к жене и детям. Я не видел их уже четыре с половиной года. Победа даст мне свободу и славу. По дороге домой я буду участвовать в играх как рудиарий и вернусь домой не с пустыми руками…

– Друг мой, ты же не исключаешь возможности погибнуть сегодня? – спросил Урсус. – А то, что предлагаю я, даст жизнь и свободу нам обоим.

– Это так. Но только в случае успеха. Ты же не исключаешь возможности того, что мы оба погибнем? – в свою очередь поинтересовался Хаган.

– Все может быть… Но если мы погибнем, то как свободные люди, – нашелся Урсус, – а не как грызущие друг друга собаки, которых стравливают ради потехи.

– Это как раз волнует меня меньше всего. Неужели ты думаешь, что за столько лет в неволе я не привык к этому? Если послушаю тебя, то в лучшем случае стану беглым рабом, соучастником убийства римского наместника. Такая свобода ненадолго… Мне нужен деревянный меч любой ценой!

Хаган треснул кулаком по столу, на котором лежал его свеженаточенный гладиус. От удара оружие соскользнуло со стола и воткнулось в земляной пол.

На секунду Урсусу показалось, что договориться с упрямым германцем не получится. Но тут на ум пришла строка из агмоновой оды: «Есть, знать, в крови у германцев понятье о чести…»

– Тогда подумай о том, какой статус будет более уважаем твоими соплеменниками. Какого отца будут больше почитать дети? – произнес он проникновенно. И с чувством указал на торчащий из земли меч. – А вот и знак, подтверждающий правоту моих слов.

И в этот самый момент гладиус, как специально, накренился и упал плашмя.

Тогда Хаган молча протянул товарищу руку. Урсус так и не понял, что помогло больше: воззвание к чести или суеверие…

Они приступили к обсуждению деталей покушения и последующего побега. Подъем Урсуса на балкон прокуратора пару раз отрепетировали, используя стену барака.

Житинжи убеждать не пришлось совсем. Было похоже на то, что хитрый негр всегда был готов к бунту и только и ждал того, чтобы кто-то наконец взялся за его организацию. Урсус условился с ним, что, когда в загон ворвется Хаган, бестиарий подобьет товарищей перебить охрану, а дальше они совершат групповой побег вместе с теми гладиаторами, которые захотят присоединиться к мятежникам.

О своих планах касательно прокуратора Урсус рассказывать не стал и просил негра никому не говорить о бунте до самого его начала. Житинжи пообещал, хотя и уверил, что не сомневается в своих парнях – по его словам, обсуждение вариантов побега было любимым развлечением перед отходом ко сну в их бараке. Он объяснил, в свойственной ему лаконичной, но образной манере, что главная особенность работы бестиариев – чрезвычайно высокая смертность, даже по сравнению с гладиаторами других специализаций. Всех их рано или поздно ждала страшная смерть, не исключая и самого Житинжи, который уже чувствует приближение старости и становится не так быстр. Лучше относительно безболезненно умереть от человеческого оружия, чем от зубов или когтей хищника.

– Тигр рот – плехо. Копе легионер – хорошо.

К Агмону Урсус не пошел, так как не хотел даже пытаться подключить грека к «спартаковскому движению». Он свободный человек, копит деньги себе на пенсию, пускай и дальше живет спокойно, насколько это возможно при его профессии. Зачем ломать парню жизнь?

* * *

– Агмон, ты что здесь делаешь? – изумился Урсус.

– Если честно, я и сам не знаю, – ответил Агмон. – Когда все это началось, когда убивали надсмотрщиков, я стоял в стороне. Но когда я увидел, что ты ранен, я понял, что должен тебе помочь. Ведь я обязан тебе жизнью!

Урсус огляделся. Оказалось, он лежал на кушетке в кабинете декуриона. Этажерка была повалена на пол, античный бюст разбит, а свитки разбросаны по полу.

Любое движение отдавалось болью в раненом боку.

Внезапно в поле зрения появилось еще одно озабоченное, забрызганное чужой кровью лицо.

– Скажи, что нам теперь делать, Урсус? – это был Хаган.

– Для начала расскажи, что произошло, пока я, видимо, был без сознания, – попросил его Урсус.

Выяснилось следующее. Один из преторианцев-охранников Пилата все-таки успел дотянуться до убийцы своего подопечного копьем. После того, как Урсус отключился, бунт возглавил Хаган. Из полусотни присутствующих в загоне гладиаторов к бунтовщикам присоединились почти все, отказались лишь трое или четверо. В загон со стороны арены попытались проникнуть преторианцы с легионерами, охранявшими ипподром по периметру. Их атаку удалось довольно легко отбить. Римляне отступили, оставив трупы десятка товарищей. Из гладиаторов не пострадал никто. Тогда Хаган по плану, который они обсуждали с Урсусом утром, решил пробиваться за лошадьми на территорию кавалеристской турмы. Гладиаторский лекарь перевязал Урсусу рану. Предводителя восстания понесли на носилках. Лекаря прихватили с собой.

Бунтовщики не встретили сопротивления ни на выходе с ипподрома, ни по дороге к гарнизону Порциуса. Как обычно в дневное время ворота были открыты. Двое солдат, которых оставили охранять гарнизон, когда все остальные ушли на игры, испугались и тут же сложили оружие, после чего были тут же убиты.

– Зачем?! – изумился Урсус.

– Как же иначе? – в свою очередь изумился Хаган. – Зачем оставлять за спиной лишних врагов? Трус, который бросил оружие, может поднять его снова, если ему покажется, что сила снова на его стороне. Нам придется убегать, а даже самые робкие становятся героями, когда видят перед собой спины.

Урсус возражать не стал – было нечего.

Почти сразу вслед за бунтовщиками на территорию ворвался Тиберий со своими солдатами. Перед смертью декурион рассказал…

– Как перед смертью?! – вскричал Урсус. – Я же просил не убивать его!

– Мы подумали, что он нужен тебе для допроса. Пока лекарь приводил тебя в чувство, мы сами допросили его. У Житинжи талант к этому делу… – Хаган мотнул головой в сторону негра, развалившегося в кресле декуриона. В ответ на комплимент тот довольно оскалился, обнажив редкие, крупные зубы.

Антон Сергеевич зажмурил глаза. Он представил себе ужасную смерть Тиберия: сначала перебили всех его людей, а потом самого пытали так, что этот храбрый и верный долгу человек рассказал все. И в завершении всего убили… А ведь не прошло и двух недель с тех пор, как они трапезничали и философствовали в этой самой комнате…

Тем временем Хаган продолжал свой рассказ. Так вот перед смертью декурион рассказал, что он выполнял запоздалый приказ легата, начавшего реагировать на происходящее далеко не сразу – скорее всего, из-за вина, которое старый вояка цедил в течение всего дня. Он поручил декуриону организовать конную погоню за гладиаторами. По распорядку мирного времени свободным от несения службы легионерам оружие и доспехи не полагались; кавалеристы, вооруженные только кинжалами, были без жалости перебиты захватившими гарнизон гладиаторами за считанные минуты. Некоторые пытались бежать, но были настигнуты и добиты, дабы не смогли донести о местоположении бунтовщиков. К сожалению, один из гладиаторов погиб от руки Тиберия, который в отличие от остальных был при оружии и облачен в парадный доспех.

Гней, Тиберий… Сервиллий – вдруг Урсус вспомнил, как звали Синего Подбородка. Никому из них не желал он смерти… Так или иначе все более-менее серьезные конфликты не исключая мировых, начинаются из-за женщин. Неужели и он сам весь этот кипеш устроил из-за бабы? Он, конечно, думал и о свободе этих людей, своих собратьев по оружию. И о том, что в лице прокуратора было повергнуто зло, на котором зиждется жестокое государство… Но поводом для этого все-таки стала баба! И он, человек из просвещенного, гуманного будущего, оказался ответственен за смерть множества людей, в том числе тех, что довольно сносно с ним обращались.

Что ж. На войне как на войне… А с Тиберием даже получилось к лучшему: если бы пришлось допрашивать его самому, римлянин принял бы свою излюбленную позу с отставленной ногой и задранной головой, и черта с два удалось бы от него чего-то добиться…

Тиберий рассказал еще, что легион «Фретензис» разбросан по всей Иудее. Основные его силы сконцентрированы в Ершалаиме, гарнизон же Кесарии состоит всего из пяти сотен человек: пятидесяти конников и четырехсот пехотинцев, остальные – командный состав и обслуживающий персонал. Кроме того, легат послал на смерть конников, он отправил пехотинцев в их казармы затем, чтобы вооружиться, и после разделиться на три равные части, чтобы перекрыть городские ворота: северные, южные и восточные. Западными воротами по сути являлся морской порт, который легат решил охранять силами моряков, коих насчитывалось в городе до двух сотен. Преторианцев – бывшую личную охрану прокуратора легат предпочел оставить при себе и забаррикадировался с ними во дворце Ирода Великого.

Когда Хаган закончил, все уставились на Урсуса, ожидая его решения. По плану, который они с Хаганом разработали утром, предполагалось после захвата лошадей верхом прорываться через южные, ближайшие к гарнизону турмы, ворота, но теперь было очевидно, что это не сработает…

– Промедление смерти подобно! – объявил Урсус. – Нужно выступать срочно. Теперь, когда легионеры наверняка уже успели вооружиться и перекрыть ближайшие к своим казармам ворота: южные и восточные, прорываться нужно, если еще не поздно, через северные. Потом будем уходить на север вдоль акведука…

Тут его взгляд остановился на красном лице лекаря.

– Он зачем здесь? Ему не нужно знать о наших планах.

Хаган пожал плечами.

– Он все равно пойдет с нами. Тебе необходима его помощь.

Лекарь быстро-быстро замотал головой и запричитал:

– Я бы с удовольствием пошел. Кто из порядочных иудеев не против власти Рима? Но у меня больная жена, я не могу ее оставить. И… – он склонил голову. Его лицо достигло такой степени красноты, что казалось, сейчас начнет плавиться, – я никогда не скрываю это от пациентов… Урсус, твоя рана смертельна. Я зашил ее, но не в силах остановить внутреннее кровотечение. Я удивлюсь, если ты доживешь до заката.

Житинжи закричал на него страшно выпучив глаза:

– Ты врать, собака! Не хотеть идти с нами!

Лекарь заверещал истошно:

– Клянусь чем угодно – это правда!

– Да кто же поверит иудею?! – произнес Агмон насмешливо. – Ваши клятвы работают только тогда, когда вы даете их друг другу. Обмануть гоя¹⁶ для вас все равно, что вина в шабат выпить!

– Перестань, брат, – попросил Урсус. – Я сам чувствую, что он прав. Отпустите его на все четыре стороны.

–Я никому ничего не скажу. Клянусь жизнью, – пискнул лекарь и стал поспешно продвигаться к выходу.

Миновать Агмона ему не удалось. Лекарь коротко крякнул и стал оседать на землю. Агмон выдернул из него меч, и прежде, чем вернуть в ножны, вытер его об одежду толстяка.

– Лучше бы он пошел с нами… – произнес грек извиняющимся тоном.

Урсус устало закрыл глаза.

Раненного усадили позади опытного наездника, нубийца по происхождению, который до сегодняшнего дня был эквитом¹⁷, и привязали к нему веревкой.

У северных ворот в самом деле была только обычная охрана, которая и не подумала сопротивляться толпе перепачканных кровью гладиаторов.

Когда выехали за ворота и пустили лошадей галопом, Урсус вновь отключился.

В последний раз Урсус очнулся оттого, что ему в рот лилась вода и он чуть не захлебнулся.

Он лежал на горячем песке в арке акведука. Двигаться, даже ворочать головой было уже не больно, не тяжело, а ужасно, непреодолимо лень. Вокруг него стояли люди. Хаган, Агмон, Житинжи и еще много знакомых и незнакомых гладиаторов. Лица у всех были скорбными и серьезными.

Он захотел сказать им что-то важное и ободряющее. Собравшись с силами, он произнес:

– Братья! Вы столько раз рисковали своей жизнью, что заслужили свободу. Найдите землю, неподвластную тиранам и живите на ней мирно, возделывайте ее своими руками, но не руками рабов!

Он перевел дух. Больше в голову ничего не пришло.

– Мне жаль, что я не могу идти с вами… А теперь уходите! Рождаешься один и умираешь один. Мне не нужны свидетели.

Лица стали исчезать из его поля зрения. Последними были Агмон и Хаган.

– Прощай, друг. Я напишу о тебе эпическую поэму. Люди никогда не забудут твоего подвига! – Агмон ударил себя кулаком по левой стороне груди. В глазах его снова стояли слезы.

– Удачи тебе, мальчик, – ответил ему Антон Сергеевич.

Хаган молча встал перед ним на одно колено и сжал огромной ручищей его ладонь.

– Тебе повезло, что не пришлось биться со мной, легко отделался, – он улыбался, но губы его дрожали и кривились.

– Ничего, гигант. Еще встретимся, – зачем-то пообещал ему Урсус.

Когда лошадиный топот затих, оказалось, что вопреки прогнозу лекаря он все-таки дожил до заката.

А закат был таким же величественным и прекрасным, как и в пошлый раз. И умирающий любовался им, пока солнце не утонуло в море.

Не было ни страха, ни паники, ни сожаления. Скорее он ощущал покой и странную, цепенящую негу. Его стали покидать чувства. Сначала совсем отпустила боль. Потом он перестал чувствовать ветер и тепло песка. Больше не чувствовал тело. Ушло зрение. Сначала стало темно, как в яме, в которой он сидел тысячелетия назад. Но у темноты тоже есть свой цвет – черный. И этот последний цвет тоже исчез, ведь он уже не видел ничего… Потом его оставил слух. Сначала он перестал слышать шум волн, а вскоре и саму тишину… Исчезли образы, хранившиеся в памяти, не стало прошлого, и чувство времени ушло навсегда.

В конце было слово. Нежный голос Орит прошептал в пустоте: «Если жизнь прожита не напрасно, то смерть легка и прекрасна. Ты спас любимую, отомстил злодею. Стал легендой. Чего еще желать, о чем мечтать? Пора уходить… Vale, медвежонок!»

Он провалился в блаженное небытие.

EPILOG

И вдруг. Нигде. Из ничего. Появилась первая песчинка света. Вторая. Потом их стало много. Бесконечно много. Из них соткался луч, широкий, как от маяка. И потянулся он к этому лучу. И увидел свои руки. Сначала призрачными. Полупрозрачными. Постепенно стали они наливаться цветом, обретать вес и форму. Но не хватало у него сил подняться. Тогда в луче появилась рука, тянущаяся навстречу. И подхватила его нечеловеческая сила и выдернула из пучины небытия… И предстал он пред Господом. И спросил Господь почему-то женским голосом:

– Как вы себя чувствуете?

Он сидел в ярко освещенной арке акведука и дико озирался. Перед ним стояла женщина лет сорока и терпеливо дожидалась, когда он придет в себя.

– Как вы себя чувствуете? – озабоченно повторила она.

Тогда Урсус остановил взгляд на незнакомке и сипло подал голос:

– Кто ты?

Женщина приветливо улыбнулась и ответила:

– Меня зовут Стейси. Я психолог международного центра паллиативной помощи «Фабиола». Вы понимаете, где находитесь?

Он снова принялся озираться, прикрываясь от света рукой, и явно был не готов ответить на этот простой вопрос.

– Давайте переместимся в более подходящее место, – предложила Стейси. – Вы можете идти?

Урсус кивнул и хотел было встать с места. Однако этот номер у него не удался, и он плюхнулся задом обратно в песок, изумившись своей слабости. Погодя он поднялся в несколько приемов, кряхтя и помогая себе руками. Как будто земное тяготение стало вдруг раза в два больше.

– Пойдемте к машине, – мягко сказала женщина и попыталась взять Антона Сергеевича под локоть, но тот выдернул руку и сам побрел навстречу слепящим фарам.

Они сели на заднее сиденье. Стейси кивнула водителю, и автомобиль тронулся с места.

Антон Сергеевич закрыл глаза и попытался вспомнить это состояние блаженного небытия, из которого его беспардонно выдернули, но у него ничего не получилось.

Скоро они выехали на дорогу освещенную фонарями, и женщина предположила:

– Вы, наверняка, голодны.

Он прислушался к себе и понял, что это чистая правда.

– Павлина бы целиком проглотил и кувшин фалернского следом.

Она сказала что-то водителю на иврите. Через пару минут автомобиль въехал на стоянку возле руин Древней Кесарии. Глядя на полуразвалившуюся крепостную стену и остатки сторожевых башен, Антон Сергеевич окончательно понял, что вернулся.

Когда он, утолив голод и жажду, откинулся на спинку стула, Стейси улыбнулась.

– Ну как. Вам уже легче?

– О да, милая. Этой снеди, конечно, далеко до той, которую подают рабам у доброго хозяина, но голод она все-таки утоляет… А вот вино – совсем дрянь! – Урсус толкнул пустую бутылку пальцем, та упала и покатилась к краю стола.

– Антон Сергеевич, что вы? – воскликнула Стейси. Она успела подхватить бутылку и поставила ее подальше от бывшего гладиатора. Стоявшая у стойки бара официантка подошла к их столику и подозрительно посмотрела на подгулявшего деда. Потом на иврите спросила о чем-то его спутницу. Стейси что-то ответила успокаивающим тоном, Антон Сергеевич различил лишь одно знакомое слово «хэшбон»¹⁸. Официантка кивнула и удалилась, прихватив бутылку от греха подальше.

Когда психолог снова посмотрела на него, Антон Сергеевич уже собрался и сидел ровно.

– Стейси-Стейси, – произнес он, как будто пробуя имя на вкус. – Это от «Анестейжа»?

– Нет. Стейси – полное имя.

– В любом случае от «Анастасия». Настя, а почему вы носите английское имя?

– Скорее американское, – поправила она. – Потому что слово «воскрешение» на иврите звучит неблагозвучно, а именно так переводится «анастасис» с греческого…

– Разве? Я думал ан-эстезия – отсутствие чувств, – перебил ее Антон Сергеевич. – Отсюда «анестезиология». Нет?

– Сами подумайте, – она усмехнулась, – кто же будет называть своего ребенка «отсутствие чувств»?

– Пожалуй, вы правы, Настенька, – по-стариковски сфамильярничал он.

– И тем не менее, я попрошу вас называть меня Стейси, – напряглась женщина.

– Хорошо, хорошо. Как скажите, – поспешил согласиться Антон Сергеевич. – Но почему же непременно не по-русски?

– Здесь не любят русских, – отрезала Стейси. – Да и какая я русская? У меня мама – еврейка.

– А американцев кто любит? Во всем мире их терпеть не могут…

– Вот и видно, что вы тут недавно, Антон Сергеевич, – улыбнулась она. – В Израиле американцев обожают.

Он лишь покивал, потому что задумался о том, что в Древней Иудее, которую воспринимал, как игру воображения, без колебаний назвался на римский манер для того, чтобы легче адаптироваться. Однако же здесь, в реальном мире, когда ему предлагали стать Натаном, не захотел…

– Интересно, что же вам приснилось… – она заглянула в глаза своему подопечному.

– Так я все-таки спал? – оживился он.

– Не совсем… – женщина постучала ногтями по столу. – Давайте поступим так. Вам теперь нужно поспать по-настоящему. А завтра в девять я пришлю за вами машину, вас доставят в наш тель-авивский офис, и там я вам все объясню.

– Но… – хотел было возразить Антон Сергеевич.

– Пожалуйста, наберитесь терпения, – твердо остановила его Стейси. – Не все сразу. На сегодня с вас уже хватит впечатлений. Но заклинаю вас, поверьте, что переживать вам не о чем. Все у вас будет хо-ро-шо, – последние слова она произнесла нараспев, как будто гипнотизируя его.

Когда официантка принесла счет, Антон Сергеевич отобрал его у Стейси и оплатил сам.

Выйдя из ресторана он огляделся и понял, что как раз на этом месте находился гарнизон конной турмы легиона «Фретензис», которым некогда командовал декурион Тиберий Порциус. Еще он сумел разглядеть в темноте очертания того, что осталось от северных ворот ипподрома, на песке которого почти две тысячи лет назад провел он самые яркие моменты в своей жизни.

Стейси завезла его домой. По дороге они не разговаривали. Антону Сергеевичу было не до разговоров. Он осознал с горечью, что ему снова придется мириться с телесной дряхлостью. А еще его неприятно поразило то, он совершенно не помнит латинский – только нескольких расхожих пословиц…

Придя домой он лег спать не сразу. Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, полез во всемирную паутину и убедился, что в истории человечества все осталось так же, как и было до его «путешествия» в Древнюю Иудею. «Эффекта бабочки» не получилось…

Понтий Пилат не был обезглавлен взбунтовавшимися гладиаторами, и след его все так же терялся после того, как проштрафившегося прокуратора отозвали в Рим. Самыми распространенными языками в Древней Иудее были арамейский и греческий, а никакая не латынь. Игра в шашки не была придумана во времена Христа. А «Гаудеамус» и вовсе был сочинен уже в средние века…

К девяти Антон Сергеевич был уже готов. Его разбирало любопытство: что же может сообщить ему психолог? Она, как будто, была в курсе того, какое «приключение» ему пришлось пережить во сне…

Водитель очень плохо говорил по-английски, но Антону Сергеевичу все-таки удалось выведать название центра, которое он вчера не запомнил. Он вбил его в поисковик в телефоне, и… как будто полетел на качелях вниз. Фабиола оказалась знатной римлянкой, которая в четвертом веке содержала приюты для неизлечимо больных.

Офис «Фабиолы» размещался в одном из корпусов клиники, в которой ему делали операцию. Это насторожило его еще больше.

Водитель проводил Антона Сергеевича к кабинету психолога. Стейси не заставила его долго ждать. Он всего минут пять поерзал в кресле в коридоре, изводя себя мрачными догадками, до того, как она открыла дверь и пригласила войти.

– Немедленно объясните мне, что происходит! – потребовал он, не поздоровавшись.

– Здравствуйте, Антон Сергеевич, – спокойно приветствовала его Стейси. – Располагайтесь на кушетке, пожалуйста.

– К черту ваши кушетки, – проворчал посетитель себе под нос, но на кушетку сел. На край.

– Хотите воды? Или кофе? Чай?

– Потом. Не знаю… – продолжал сердится он, но сглотнув сухую слюну, согласился. – Воды можно.

Стейси встала, обнаружив неплохую фигуру и высокий рост. Он поймал себя на том, что по инерции оценивает ее как мужчина…

Она вышла из кабинета, но на пороге задержалась и произнесла:

– Антон Сергеевич, вам надо успокоиться, иначе разговор у нас не получится.

Когда через минуту психолог вернулась с двумя пластиковыми стаканчиками, он возлежал на кушетке в древнеримской позе.

– Так гораздо лучше, – улыбнулась женщина, подавая ему воду. Потом села в кресло напротив его ложа.

– На самом деле, у меня хорошие новости для вас, – сказала она, сделав микроскопический глоток из своего стаканчика. – Вам просто надо набраться терпения и дослушать меня до конца.

– Да-да, я слушаю, – нетерпеливо пробормотал пациент.

То, что поведала психолог повергло ее подопечного в состояние глубокого ступора. Когда она закончила, Антон Сергеевич долго молчал, потом с трудом разлепив вновь пересохшие губы, попросил еще воды.

– С вами все хорошо? – спросила Стейси, озабоченно заглядывая в его посеревшее лицо.

Он не ответил.

Женщина вышла.

Оказалось, что, отпилив крышку черепа и раздвинув нервную ткань, хирургическая бригада во главе с местным светилом нейроонкологии обнаружила, что глиобластома пронизала белое вещество левого полушария мозга слишком глубоко, и полностью удалить ее решительно невозможно без опасности критично нарушить когнитивные и двигательные функции или вовсе убить пациента. Светило вырезало все, что смогло, чтобы снизить внутричерепное давление, и пришло к выводу о необходимости паллиативного чипирования. В «Фабиолу» сообщили об инициации протокола «Лалаби». Нейрочип был немедленно доставлен в операционную и успешно интегрирован в мозг пациента.

Нейрочип «Лалаби» выполняет несколько функций. Во-первых, частоты, испускаемые им, несколько замедляют деление раковых клеток. Во-вторых, в случае появления болевого синдрома, чип генерирует электрические разряды, способные полностью отключить нервные узлы в гипоталамусе, отвечающие за эмоциональную окраску ощущений. Пациент будет чувствовать боль, но не будет испытывать страданий при этом.

И наконец, главное: импульсно раздражая область «голубого пятна» в стволе мозга, а также нервные ядра в среднем и продолговатом мозге, нейрочип может растянуть фазу быстрого сна до нескольких часов, тогда как в норме она длится около десяти минут. Эта та самая фаза, в которой наблюдается наибольшая электрическая активность мозга, потому что именно во время нее спящий видит сны. Параллельно чип воздействует на гиппокамп и гипоталамус, делая сновидения яркими, натуралистичными по форме и позитивными по содержанию.

Нейрочип еще официально не внедрен в клиническую практику и в настоящий момент проходит испытания на добровольцах. Антон Сергеевич подписал бумаги, в которых указал, что доверяет клинике выбор метода лечения, поэтому он и стал одним из них. Если он захочет, экспериментальный прибор будет у него немедленно удален. Сейчас ему предстояло решить, оставить нейрочип или нет.

На этот раз Стейси ходила за водой гораздо дольше…

Оставшись в одиночестве, за несколько минут Антон Сергеевич снова пережил все пять стадий горя от известия о скорой смерти.

Первой была стадия Отрицания.

«Что за чушь?! – возмутился он. – Какой-то псевдонаучный бред… Это что, шутка такая, розыгрыш?». Но очень быстро понял, что повода не доверять словам психолога на самом деле нет. Кто и зачем стал бы устраивать такой идиотский балаган?

Потом следовала стадия Гнева.

Осознав, что все случившееся не шутка и не фикция, Антон Сергеевич сжал кулаки от досады. Твари! Как же это бесчеловечно: уже после того, как ему дали надежду на жизнь, снова погружать его в бездну животного ужаса перед лицом смерти! Подлая, она, казалось, упустила добычу, но на самом деле просто притаилась за углом, играя с ним как кошка с полудохлой мышью.

Затем он начал Торг со смертью.

«Она сказала про какое-то излучение, которое задерживает злокачественный рост, – вспомнил Антон Сергеевич. – Может, в моем случае оно возьмет да уничтожит опухоль… или хотя бы задержит ее прогресс на годы… Я бы все зависящее от меня для этого сделал! Любая диета – хоть вода и хлеб. Физкультура, режим дня… Еще хотя бы пару лет! Хоть годик!»

Но тут его поглотила Депрессия.

Он понял, что если бы этот чип действительно мог сколько-нибудь существенно продлить жизнь, психолог упирала бы на это, чтобы обнадежить пациента. Но нет. Она упомянула об этом вскользь. Каким-то безразличным тоном. Надо снова готовиться к смерти… И каждый раз покрываться холодным потом, когда начинает болеть голова. Это просто недомогание или началось уже ЭТО?

И наконец пришло Принятие.

Сквозь мрак и тучи пробился лучик света. «Постойте!» – чуть не закричал вслух Антон Сергеевич. Что же получается? Сон про то, как он был гладиатором, может повториться? Или другой, еще более увлекательный. И каждый раз засыпая, будет он отправляться в новое приключение. Сможет оказаться в любом времени, в любом городе, в любой стране. Поучаствовать в великих войнах на стороне добра или окунуться в пучину революций. Прожить жизнь принца или нефтяного магната. Или путешественника, первопроходца… Да что там! Он и в будущем побывает. Полетит к звездам! Свершит все то, о чем мечтал. Все то, что не удалось ему в убогой, реальной жизни…

А жестокие прокураторы, вероломные кураторы и прочие злодеи и враги рода человеческого неизбежно падут от его руки, предварительно, конечно, оказав посильное сопротивление.

А какие женщины будут любить его там!..

Возможности ограничиваются только его фантазией, а следовательно – безграничны.

Это же просто подарок судьбы! Праздник, который будет с ним до самой смерти. И черт с ней со смертью – она далека теперь от него как никогда!

И когда-нибудь, через тысячу лет и миллионы километров, он просто уснет и больше не проснется, погрузившись в блаженное небытие, как не́когда на песке Древней Иудеи…

Когда Стейси вернулась, он перевел на нее блестящий от слез взор, исполненный потусторонним восторгом, и улыбнулся.

– Я вижу, вы уже в порядке, – улыбнулась она в ответ. – Меня попросили передать вам привет от Буратино. Этой кличкой назвался один из команды ученых. Это он настоял на том, чтобы экспериментальный образец был внедрен именно вам. Ну так как? Оставляем нейрочип?

– Это не кличка… – Антон Сергеевич продолжал блаженно улыбаться. – Конечно, оставляем!

FINIS

2020-2021

НОВЕЙШИЙ ЗАВЕТ

Под любым городом есть Подземелье. Катакомбы, бомбоубежища, бункеры, метро. На худой конец теплотрассы и канализация. И чем старее город, тем глубже Подземелье. Наше, московское, черт знает где заканчивается, а в каком-нибудь Иерусалиме, например, оно вообще должно вести в Ад…

Из интервью диггера Сэнди порталу ÍnfoÓdin.

Часть I. Журналист.

Глава 1.

– Здравствуйте, – негромко прозвучал приятный мужской голос.

Максим Одинцов выпал из глубокой задумчивости, в которой пребывал, потягивая кофе и не чувствуя вкуса. Он даже вздрогнул от неожиданности; не заметил, как к нему кто-то подошел.

Оглянулся. Рядом никого не оказалось.

Несмотря на обеденное время, терраса кафе на Воробьевых горах почти пустовала. Посетители располагались на максимальном удалении друг от друга. Ближе всех, через два столика, сидела пожилая пара. Кавалер был обращен спиной к Максиму, а дама смотрела куда-то в сторону серой громады «Москва-Сити».

Официантов в поле зрения не наблюдалось – обслуживание тут, мягко говоря, ненавязчивое…

«Показалось», – решил Максим и натянул на голову капюшон; не хотелось, чтобы кто-то узнал его и нарушил уединение.

Кофе совсем остыл. Редактор и основной ведущий собственного информационно-новостного портала с отвращением отставил от себя чашку и снова погрузился в раздумье…

К Одинцову еще со школы приклеилась кличка О́дин, поэтому его веб-портал, весьма популярный в русскоязычной части Интернета, назывался InfoOdin. Последние два года дела шли очень хорошо: миллионы посетителей, сотни тысяч подписчиков, рекламодатели строились в очередь, донаты текли рекой.

Жизнь была безбедна и насыщенна. Максим давно забыл, что такое нищета и отчаяние…

– Вам не показалось, – снова прозвучал Голос.

Максим разозлился, встал, пристально осмотрелся. Даже заглянул за ограждение террасы – там никого не было. Что это? Шутки октябрьского ветра, налетающего порывами и подвывающего в капюшоне как в раковине?

Он возвратился на свое место.

…Изначально контент портала состоял в основном из новостей мира науки и высоких технологий и подборок научно-популярных фактов, которые младший научный сотрудник биолаборатории собирал и записывал в свободное от рутинной работы время. Это позволило набрать двести тысяч подписчиков. Тогда Одинцов бросил работу в НИИ, которая не приносила ему ничего кроме разочарования, и переехал из аспирантского общежития в провинции на съемную квартиру в Москве.

Тогда и решил заняться еще и разоблачениями. И не прогадал – разоблачения принесли славу.

Первым было развенчание спекуляций на тему колонизации Луны и Марса. В серии из нескольких статей и видеороликов Одинцов доказывал неосуществимость заселения этих небесных тел главным образом из-за невозможности в ближайшем будущем решить проблему защиты человеческих поселений от радиоактивного излучения. Государства и компании, которые развивают и поддерживают эти идеи, на самом деле преследуют совершенно иные цели, утверждал он.

В 2032-ом InfoOdin встал на защиту человечества от очередной пандемической истерии. Он убеждал, что опасность существует только в головах чиновников от здравоохранения и функционеров ВОЗ и происходит из жажды наживы производителей вакцин, тестов на антитела, масок и прочей противовирусной чепухи.

Портал цеплялся за любые информационные поводы, допускающие альтернативное околонаучное видение, и неизменно оппонировал официальной версии. Среди его подписчиков большинство составляли бесогоны всех мастей: конспирологи, пессимистично настроенные футурологи, агрессивные экологи, антиваксеры и прочие глобальные нигилисты.

Иногда портал все же приносил реальную пользу. Например, в тридцать третьем О́дин и уже появившаяся к этому моменту у него команда предсказали крушение новой, набирающей обороты криптовалютной пирамиды. Возможно, это расследование и ускорило крах, но спасло сбережения тысяч наивных простаков, готовых поверить в очередную сказку о Поле Чудес.

Штат портала постепенно разросся до тридцати человек – молодых, амбициозных и дерзких.

Последняя тема для разоблачения появилась два месяца назад, в конце лета 2035 года. InfoOdin обратил внимание на деятельность международной корпорации от гейминдустрии Another U, предлагающей человечеству следующий продукт: в мозг вживляется нейрочип, при активации которого клиент попадает в виртуальную реальность, где время течет в несколько раз быстрее, чем на самом деле. Человек пребывает в состоянии, подобном сну, в котором, как преподносилось в пресс-релизе, «психика обретает эмоциональную гармонию, разрушенную бесчеловечной практичностью XXI века, а организм набирается физических сил для созидательного труда в реале».

В бета-версии предлагалось около пятидесяти сценариев, разбросанных во времени от первобытного прошлого до далекого будущего. «В девственных джунглях, населенных динозаврами, или в галереях межгалактического круизного лайнера. На грубых досках палубы пиратского корабля, или на вощеном паркете бальной залы. Закованным в рыцарские доспехи или за рычагами управления танка времен Второй мировой войны. Или в эльфийском замке, устроенном среди ветвей гигантского дуба. Или в пещере «чужих» в теле «хищника». А то и в приватных интерьерах под рубрикой 18+…». С момента официального запуска игры ассортимент миров обещали постоянно расширять.

Цена за такое «путешествие» предлагалась весьма умеренная. Любой работяга, отпахав день на заводе, может позволить себе шесть часов волшебного сна, за время которого его сознание переживет несколько дней пребывания в виртуальной реальности. Трипы подороже могут растягиваться на месяцы и даже годы.

Прознав о готовящемся предложении, InfoOdin мгновенно отреагировал серией публикаций, в которых высказывалось следующее основное опасение: многие пользователи вовсе не захотят возвращаться в унылые будни из сказочного «зазеркалья», которое вызовет такую зависимость, что они будут проводить там все свое свободное время. Реальная жизнь большинства людей превратится исключительно в зарабатывание средств на оплату виртуального существования. Фактически люди попадут в добровольное рабство.

Для пущей убедительности портал привлек врачей и психологов, которые подтвердили опасность внутримозговых имплантов.

После этого начались неприятности…

Откуда ни возьмись появилась целая армия хейтеров, хоронящих материалы InfoOdin под лавинами дизлайков, негативных комментариев и угроз физической расправы. Роспотребнадзор по требованию лиц и организаций, интересы которых были задеты, обложил портал штрафами. В материалах портала обнаружили нарушения авторских прав и конфиденциальности, клевету и даже призывы к экстремистской деятельности и массовым беспорядкам.

Очевидно, сильно запуганная кем-то команда в одночасье попрыгала с тонущего корабля. С Одинцовым остался только его верный и очень высокооплачиваемый адвокат.

Через неделю должно состояться судебное заседание, на котором основателю InfoOdin предстояло или публично отказаться от утверждений, высказанных в материалах, касающихся виртуальной гейминдустрии, или убедить суд в их правоте. В противном случае грозил огромный штраф в пользу истца за дискредитацию его деловой репутации и антирекламу готовящегося к выходу на рынок продукта, а то и реальный срок за клевету…

Тут Голос зазвучал снова:

– Максим, вы меня слушаете?

Одинцов обреченно кивнул и подумал: «Что за чертовщина?»

Голос подождал с минуту, потом произнес:

– Если вы отвечаете мне мысленно, то напрасно, я не могу читать ваши мысли. Скажите вслух.

– Да! Слушаю!

Получилось громко. Пожилая дама отвлеклась от созерцания городского пейзажа и посмотрела на Максима удивленно: взрослый, с виду приличный мужчина типично славянской наружности ведет себя по-хамски – говорит по своему телефону так, как будто один здесь…

– Кричать не нужно, – заметил Голос. – Можно шепотом: если вы себя слышите, то и я вас слышу.

«Приехали… – расстроился Максим. – Слуховые галлюцинации. Голоса… Что это? Шизофрения? Только этого еще не хватало!»

– Нет, это не галлюцинации и не сумасшествие. И в кофе ничего не подмешали, – Голос звучал успокаивающе.

– Ты же сказал, что не умеешь читать мысли! – возмутился Максим.

На этот раз на него посмотрела уже не только дама, но и ее кавалер, которому пришлось для этого развернуться на стуле всем телом.

– Это правда. Технологии чтения мыслей пока не существует. Я просто предположил ход ваших размышлений, – отвечал Голос.

Максим резко развернулся. Ему показалось, что последние слова донеслись откуда-то сзади. При этом он зацепил ногой столик, чашка с остатками кофе разлетелась осколками по тротуарной плитке. Пожилая пара коротко посовещалась и, прихватив посуду, переместилась на другой конец террасы.

– Максим, вы пугаете окружающих. Дайте мне две минуты, я вам все объясню, – прозвучал Голос.

– Ты врешь, что не читаешь мысли! Откуда знаешь про окружающих? – прошипел Максим.

– Я могу видеть и слышать то же, что и вы, – поведал Голос.

Максим посмотрел вдаль и спросил:

– Ну и что ты сейчас видишь?

– Москву-реку вижу, Кремль, «Лужники». Теперь тучи, галок. Теперь ничего не вижу – вы закрыли глаза.

Максим перестал жмуриться и вопросил отчаянно:

– Да что ты такое?!

И снова получилось очень громко.

Старички, как два перепуганных голубя, снова вспорхнули со своих мест и на этот раз совсем покинули террасу.

Остальная публика тоже с тревогой поглядывала в его сторону.

Голос в голове Максима стал строгим:

– Если вы не прекратите так себя вести, приедет полиция, ближайшая машина ППС всего в двух минутах езды отсюда. А у вас и так проблем хватает…

Тут из дверей кафе вышел официант с метелкой и совком в руках и направился прямо к Максиму – похоже, кто-то пожаловался на потенциально опасного наркомана.

– Успокойте его. И, главное, сами успокойтесь. Поверьте, ничего страшного не происходит, – и Голос умолк.

«Действительно, что это я как истеричка? – одернул себя Максим. – Ну долбанулся и долбанулся… не в дурку же теперь ехать. Ведь с крыши спрыгнуть или убить кого-нибудь голос этот не требует. Пока, во всяком случае…»

– У вас все хорошо? – настороженно спросил официант.

– Все прекрасно, – Максим натянул на лицо улыбку. – Включите в счет бой посуды. И можно еще кофе?

Официант проворно собрал осколки и удалился.

Голос молчал. «Может, отпустило? – понадеялся Максим. – С живым человеком поговорил, и отпустило».

– Ты здесь? – спросил он негромко.

– Да, – немедленно откликнулся Голос. – Вы готовы воспринимать информацию?

Максим кивнул. Потом спохватился и сказал:

– Да.

– Хорошо. Примерно две недели назад вы подверглись нападению со стороны неизвестных и оказались в больнице, – Голос замолчал, давая время припомнить.

Это приключилось с Максимом в конце сентября. Он подходил в вечерних сумерках к своему подъезду и… вдруг отключился. Очнулся на больничной койке. Капитан полиции, который явился тотчас после того, как Максим пришел в себя, рассказал, что «скорую» вызвали соседи. Они обнаружили Одинцова без сознания.

В травматологическом отделении диагностировали закрытую черепно-мозговую травму с нарушением целостности мягких тканей головы. Рану пришлось зашить, после чего Максим целую неделю провел в палате, избавляясь от последствий сотрясения мозга.

– Вы помните обстоятельства, которые предшествовали нападению? – спросил Голос после паузы.

–Все, что было до, помню прекрасно, но самого нападения я не помню совсем…

В тот вечер Одинцов был у своего адвоката, Андрея Якушева.

Когда-то они учились в одном классе. О́дин и Дрон дружить не дружили, но и не враждовали. Когда в Москве журналистской деятельности Максима понадобилось юридическое сопровождение, он разыскал одноклассника в надежде, что тот кого-нибудь посоветует. По слухам, Андрей закончил юрфак какого-то второстепенного вуза в столице и сумел в ней зацепиться. Оказалось, что у Якушева частная практика и он сам с удовольствием возьмется за ведение дел компании Одинцова. Максим согласился и не прогадал.

Тандем получился удачный, они сблизились, но не настолько, чтобы стать друзьями. Максима отталкивал циничный прагматизм Андрея, что не мешало, однако, их партнерским отношениям. Журналист отдавал адвокату около четверти своих доходов, взамен, кроме юридических, получал еще и множество других услуг; порой Дрон был способен на чудеса – за пятнадцать лет жизни в Москве он обзавелся уймой знакомых в самых различных сферах.

На этот раз Максим пришел с просьбой найти какого-нибудь солидного ученого, который помог бы утвердить его позицию на предстоящем судебном слушании. Адвокат вдруг стал убеждать клиента публично отказаться от своих претензий к современной гейминдустрии.

– Макс, поверь мне: ты ничего никому не докажешь, даже если приведешь в суд президента академии наук. Отрекись! – Якушев весь подался вперед, преданно заглядывая в глаза. Он всегда так делал, когда хотел казаться убедительным. – И все вернется на круги своя. Я советую тебе это не только как твой адвокат, но и как друг. Да, потеряешь несколько подписчиков, но зато сможешь работать дальше. Иначе портал твой забанят навсегда, а тебя самого посадят. С тех пор как в уголовном кодексе клевету приравняли к грабежу – это лет пять строгача. Никто о тебе через год уже не вспомнит. А когда выйдешь по УДО за хорошее поведение, новый инфоресурс заводить придется, на котором рассказывать будешь, как в хату заходить правильно: чтоб не сразу отпетушили, а чуть попозже…

– Да что с тобой? Не от такой фигни отмазывались, – Максима поразила такая перемена в поведении обычно предсказуемого адвоката. – Ты ж сам меня призывал ничего не бояться, потому что в законе всегда дырка найдется.

– Не тот случай, Максим. Не тот. Слишком серьезных людей ты зацепил, закон тут уже ни при чем… Не поможем ни я, ни сам господь бог! Ты меня знаешь, я на ровном месте кипеш устраивать не стану. Будь умницей, иди опровержение готовить.

– Ты тоже давно меня знаешь, Андрей… – дальнейшее у Максима как-то само выговорилось. – В твоих услугах я больше не нуждаюсь.

Одинцов встал и направился к выходу.

– Ну и дурак! Ты же до дому даже не дойдешь, не то что до суда! – раздалось за спиной злобное шипение. Максим обернулся и залюбовался даже. С его «друга» как будто маску сорвали: глаза налились кровью, а с ощеренных клыков, казалось, слюна сейчас закапает…

– Всегда знал, что в адвокаты одни упыри идут работать! – поделился наблюдением журналист перед тем, как хлопнуть дверью.

И вот как в воду глядел упырь – не дошел Максим до дома…

– Никто вас по голове не бил, – продолжал Голос тем временем. – Отключил вас дротик из ветеринарного транквилайзера. А в больнице наши люди вскрыли вам черепную коробку и внедрили в мозг электронный биочип, с помощью которого мы сейчас коммуницируем.

– А почему тогда, почти всю неделю в больнице меня мутило, как с похмелья лютого?

– Процесс внедрения и калибровки чипа сопровождается неприятными ощущениями, сходными с таковыми при сотрясении мозга.

Подумав немного, Максим произнес:

– Допустим, я поверю в этот бред. Тем более что если это не так, остается единственное объяснение – у меня крыша поехала… Но кто вы? ФСБ?

– Ни в коем случае! – Голос как будто слегка возмутился. – И не ЦРУ. И не Ми-6. И даже не Моссад. Пока могу сказать только одно: я представляю очень серьезную организацию, и вы можете гордиться тем, что обратили на себя ее внимание. В свое время все узнаете… если захотите. Меня вы можете называть Буратино.

Из дальнейшего разговора Максим узнал, что чип ему внедрили без спроса исключительно потому, что жизнь его сейчас в опасности. В ответ на бурю возмущения со стороны идейного борца с внутримозговыми имплантами Буратино объяснил, что в создавшейся ситуации на переговоры попросту не было времени. После того как журналиста выведут из опасной зоны, Буратино отключится, и в дальнейшем, если Максим захочет, чип удалят.

Пока происходил этот странный «внутренний» диалог, Одинцов испытывал смешанные чувства. С одной стороны, его не оставляло подозрение, что он все-таки сошел с ума и, как классический безумец, сидит сейчас и сам с собой разговаривает. С другой стороны, ему, как яростному апологету научного прогресса, было жутко интересно происходящее.

Одинцов был в курсе современных технологий, к тому же, имея основательные познания в биологии и медицине, прекрасно понимал, что сейчас создать такой чип вполне возможно. Уже лет пятнадцать существовали и активно применялись чипы, вживляемые в мозг, почему бы не появиться таким, которые могут работать как передатчики. Так что, наверное, все-таки крыша его на месте…

– А что еще может этот чип, кроме того как контролировать мои чувства и транслировать твой голос?

– Не все чувства, – поправил Буратино, – только зрение и слух. Еще мы мониторим некоторые физиологические и биохимические показатели организма. И… Есть еще одна интересная функция, о которой вам доведется узнать, только если вы окажетесь в опасной для жизни ситуации.

– А иначе никак?

– Никак. И поверьте, если вы останетесь в неведении, эта функция будет намного эффективнее. Во всяком случае, в первый раз.

– Ясно… – тут Максим решил, что пора прояснить следующий момент: – Слушай, Буратино, ты со мной на «вы», а я тыкаю. Давай ты тоже будешь со мной на «ты»?

– Хорошо. Как хочешь.

– Может, тогда на брудершафт выпьем? – журналист поднял руку, чтобы подозвать официанта.

– Я бы не советовал тебе сейчас алкоголь или кофе, – заметил Буратино. – У тебя давление 154 на 102 и пульс 96. Возьми лучше что-нибудь поесть; сахар в крови упал так, что в обморок скоро упадешь. Голод ты не ощущаешь только из-за стресса.

Максим последовал доброму совету, тем более что от кофе уже и впрямь тошнило. Он заказал сосиски с зеленым горошком и минеральную воду.

Ожидание заказа Буратино скрасил демонстрацией своих способностей. Предупредил о появлении на реке красного катерка, с визгом пронесшегося вверх по течению, а потом и огромного серебряного электрохода, бесшумно скользящего вниз. Свой пророческий дар он объяснил тем, что у него есть возможность получать картинку окрестностей со спутника.

– Теперь у тебя нет повода сомневаться в собственной вменяемости и моей реальности, – объявил Буратино.

Максим, чтобы окончательно развеять сомнения и убедиться в том, что не он один видит суда, спросил у официанта, когда тот принес заказ, не знает ли он, как называется удаляющийся электроход.

– Это «Путин». Он каждый день в это время здесь проходит.

Глава 2.

Полтора года назад Максим купил трехкомнатную квартиру на пятом этаже восьмиэтажки на Академика Королева, неподалеку от Останкинской башни. Два года до этого момента жилье он снимал, и его, приученного с детства к экономии, ужасали астрономические суммы, которые приходилось отдавать каждый месяц. Как только, благодаря заработку в Интернете, у Одинцова появилась возможность обзавестись собственной недвижимостью, он тут же это сделал.

Квартиру ему подсказал адвокат.

– Отличное вложение. Район хороший, почти Центр. Дом 60-х годов постройки – это тебе, конечно, не сталинский ампир, но и не хрущевка. Кирпич! Лет сто еще простоит, – вещал Дрон, как заправский риелтор. – Квартира небольшая, но тебе пока больше и не надо. Будешь готов купить побольше – легко ее продашь, но уже дороже.

– Я думал взять что-нибудь попроще… Зачем мне три комнаты? Мне на саму хату денег еще хватает, а вот ремонт в ней уже сделать не на что будет, мебель опять же… – посетовал Максим.

– Пустяки. Что-то предвещает спад твоих доходов? Ничего подобного! – адвокат привычно распластался на своем столе, как будто пытаясь дотянуться до клиента. – За три месяца, а то и быстрее и на ремонт заработаешь, и на гараж поблизости. Будешь в собственном джакузи лежать и шампанское трескать. Я, кстати, могу свой гонорар с тебя за это время не брать, потом отдашь…

– Интересно, сколько ТЫ с этой сделки получишь? – Максим невольно откинулся назад, – он не любил впускать в личное пространство кого-либо кроме дам, и тех ненадолго.

Адвокат только отмахнулся, но сел ровно и продолжил уже спокойнее:

– Жилье надо брать на вырост. Захочешь женой обзавестись – будет куда привести… – на этих словах теперь уже Максим замахал руками. – Ну-ну, всяко бывает. От тюрьмы и от семьи не зарекайся!

Адвокат захохотал; кроме пристрастия вторгаться в личное пространство собеседника у него была еще одна некрасивая привычка – шумно радоваться собственным шуткам.

Райончик показался Максиму уютным. Останкинскую башню было видно из окна. Она уже лет пять не выполняла свою основную изначальную функцию – раздачу телесигнала. В ней работали только ресторан, который больше не вращался, смотровая площадка и пара лифтов. Максим любил символизм, и ветшающая телевышка за окном знаменовала собой торжество независимой журналистики над официальными средствами массовой информации, Интернета над телевидением…

Максим сразу же заселился в неотремонтированную квартиру и решил сам провести в ней перепланировку. По его замыслу, должна была получиться студия с кабинетом и спальней.

Одинцов собственноручно разрушал стены, разделяющие коридор, кухню и гостиную. Вышибал кувалдой по нескольку кирпичей в день, убеждая себя, что это гораздо интереснее, чем тренировка в спортзале. Пыль постоянно висела в воздухе и скрипела на зубах. Пища, потребляемая в квартире, имела кисловатый строительный привкус. Перед входной дверью вечно громоздились мешки с мусором.

Энтузиазм быстро иссяк.

Как только снова появились деньги, Максим нанял бригаду ремонтников во главе с дизайнером невнятной гендерной принадлежности. Остатки кухонной стены были переделаны в барную стойку, кирпичи очищены от штукатурки и покрыты специальным воском. То же проделали со стенами в гостиной. Дизайнер противился этому решению, утверждая, что голая кладка давно не в тренде, но Максим настоял – ему так нравилось.

Раздельный санузел переделали в объединенный, и в нем поместилось небольшое джакузи – воплощение представлений Максима об идеальном бытовом комфорте.

Комнату, отведенную под кабинет, обшили звукопоглощающими панелями и поставили шумоизолирующий стеклопакет, чтобы она могла служить еще и студией.

Кровать в спальне подвесили на цепях к потолку. Это решение поначалу показалось Максиму спорным, но дизайнер был настойчив:

– Дорогой мой, поверьте моему опыту: когда вы попробуете ЭТО на подвесной кровати, по-другому вам уже не захочется.

В интерьер замечательно вписался антиквариат, оставшийся от старых хозяев. Дизайнер отреставрировал дубовый шифоньер с нелепой форточкой в дверце, о которой пошутил, что она предназначена для проветривания скелетов. И переделал тумбу под телевизор в полки для обуви.

Уже под вечер этого странного дня Одинцов очутился наконец у себя дома.

За несколько часов общения Буратино явил достаточно доказательств собственной реальности. Но Максим еще не решил для себя следующий вопрос: стоит ли доверять таинственной организации, вышедшей с ним на связь таким нетривиальным способом.

Голос призывал осознать серьезность ситуации, в которой оказался скандальный журналист, и утверждал, что в России не только здоровью, но и самой жизни О́дина угрожает опасность. На прямой вопрос, исходит ли эта опасность от Another U, Буратино отвечал невнятно: отчасти да, но все гораздо серьезнее, чем кажется. И тут же предложил эвакуацию в страну, где Максиму обеспечат защиту, при условии, что он будет сидеть тихо и воздержится от заявлений в информационном пространстве. Немедленного ответа не требовалось, но Буратино предупредил, что тянуть не стоит, потому что с каждым днем опасность только увеличивается.

Максим наполнил джакузи, включил гидромассаж на полную мощность, разделся и полностью погрузился в воду, оставив на поверхности только нос. Закрыл глаза и расслабился. Водяные струи, бьющие снизу, не давали телу опуститься на дно, боковые течения удерживали посередине. Одинцов любил думать в таком состоянии – физическое равновесие приводило к равновесию душевному, и тогда приходили самые верные и взвешенные решения.

Для начала журналист подытожил все свои соображения о сложившейся ситуации.

Очевидно, что силы, которые строят ему козни, связаны с Another U. Эти силы действительно очень могущественны и могут воздействовать даже на государственные структуры. Поэтому в сложившейся ситуации единственно верный способ противостоять им – это ни в коем случае не молчать, а, напротив, продолжить убеждать сетевое сообщество в своей правоте. Тогда никто ничего ему сделать не сможет – побоятся общественного резонанса. Не захотят сотворить из него героя и мученика, посадив за решетку или устранив физически, – это нанесет максимальный репутационный вред проектам, против которых он, как общественный деятель, выступает. Предоставить доказательства в суд тоже не помешает, но там любые, даже самые железобетонные, аргументы могут просто не принять во внимание, поэтому главное – привлечь на свою сторону как можно больше обычных людей…

И тут его осенила одна простая мысль. Он даже сел на дно и отключил гидромассаж.

Предсказание адвоката во время их последней встречи по поводу того, что Одинцов не дойдет до дома, сбылось буквально, и, как выяснилось, из-за вмешательства таинственной организации, от имени и по поручению которой вещает «внутренний голос»! Это они выстрелили в него транквилизатором…

Далее. И Якушев, и Буратино добиваются одного и того же: чтобы InfoOdin заткнулся.

Ясно, как дважды два, что адвокат и Буратино действуют сообща и работают в конечном итоге на Another U. К тому же эта компания специализируется на внутримозговых имплантах, и предположение, что чип, который вживили Максиму, – это их продукция, самое разумное.

Когда Максим вылез из воды и завернулся в купальный халат, заиграла мелодия видеовызова на его гармошке¹⁹. Это была Алина.

Он немного поколебался, прежде чем ответить.

– Максик, привет! – судя по интонации и слегка расфокусированному, томному взгляду, она была подшофе.

– Привет, – сдержанно ответил Максим, которому было неловко из-за незримого присутствия Буратино.

– Ты дома? Что делаешь? – ответов она дожидаться не стала. – Я приеду сейчас.

Последнее предложение не содержало даже намека на вопросительную интонацию. В другое время Максим бы обрадовался этому звонку, тем более что он не видел Алину уже больше недели, а то настроение, в котором она сейчас пребывала, обещало бурную и запоминающуюся встречу… Но он категорично отчеканил:

– Нет! Я не могу сегодня. Работа.

Девушка недоверчиво посмотрела на него.

– Как хочешь… Больше не позвоню! Звони сам, может, отвечу, – навязываться было не в ее правилах.

– Зря, – произнес Буратино, после того, как она отключилась, – я отметил у тебя резкое повышение выработки норадреналина, когда она позвонила.

– Что зря? Я не понимаю… как… при тебе… – растерянно пробормотал Максим.

– Твои интимные приключения мне неинтересны, – заявил Буратино. – Я бы мог рассказать тебе почему, но, боюсь, ты не поверишь. Я и так не чувствую доверия с твоей стороны, но после этих объяснений его станет еще меньше.

Максим вернулся к своим умозаключениям. Итак, цель его противников —добиться, чтобы он заткнулся и исчез. Поэтому они и хотят организовать его бегство – чтобы путь беглеца можно было отследить и обнародовать потом записи с камер видеонаблюдения в Интернете. Вот он подъезжает к аэропорту, вот проходит паспортный контроль, вот поднимается по трапу. Испугался, поверил в реальность угроз, убежал, улетел, скрылся. И вот уже там, куда его отправят, можно, что называется, и ледорубом по черепу… Никто и не вспомнит, что был такой. Месяц максимум пообсуждают его исчезновение. Может быть, кто-то из коллег – сетевых журналистов – заинтересуется позорным бегством О́дина и опубликует расследование, которое оставит больше вопросов, чем даст ответов. И все… имя его забудут навсегда.

Обдумав все это, Максим разработал для себя следующие правила.

Первое. Он не должен никуда исчезать, наоборот – всегда быть на виду и не давать повода заподозрить себя в трусости или малодушии.

Второе. Никому не верить. Никто ему не поможет, кроме него самого. Все остальные, проявляющие «заинтересованность» в его судьбе, – хитрые враги или подкупленные хитрыми врагами подлецы. Его предал даже адвокат, который называл себя «другом».

Третье. Об отношении к Буратино. Смотреть второй пункт и не быть наивным фантазером, верующим в некую могучую силу, противоборствующую врагам человечества и лично его, О́дина, врагам. Завтра же попытаться избавиться от биочипа.

Тут произошло нечто заставившее Максима усомниться в своих выводах относительно адвоката. Была уже почти полночь, когда тот позвонил. Вызов пришел из приложения, которое невозможно прослушать, во всяком случае, так думали его пользователи. Поколебавшись, Максим все-таки решил ответить.

– Привет! – адвокат звучал так, как будто между ними ничего не произошло: ни ссоры, ни того, что он ни разу не то что не навестил своего основного клиента в больнице, но даже не позвонил, чтобы справиться о самочувствии. На всякий случай, не дожидаясь ответного приветствия, Дрон сразу перешел к делу. – Нашел я тебе ученого. Серьезный дядька, доктор наук целый. Профессор. Нейрофизиолог. Готов на интервью, но чтоб его лица видно не было. И голос изменить требует. Расскажет о том, что чипировать мозги – это то же самое, что лоботомию сделать. Полная потеря личности и все такое…

– Привет, – Максим за время этого монолога успел передумать бросать трубку и решил тоже сделать вид, что между ними ничего не произошло. – А почему он шифрованный-то такой?

– Странный вопрос! Дядька не дурак. Он же видит, как тебя загнобили, и для себя прекрасно последствия представляет. А что ты переживаешь? Так еще таинственнее и драматичней будет. Его все равно никто не знает, кроме узких кругов… Какая разница, каким голосом он будет говорить, главное – что.

– Согласен… – Максим подумал. – Давай тогда интервью в «бункере» проведем. Организуешь?

– Это на Пресне, где с диггером тем два года назад? – зачем-то решил уточнить адвокат.

Два года назад О́дин брал интервью у одного исследователя московских подземелий по кличке Сэнди, который заявлял, что нашел «вход в Преисподнюю». Максим записал разговор с ним здесь, в подземном антураже. Диггер на камеру пообещал провести журналиста ко входу в Ад, а возможно, и дальше, но перед этим ему нужно проверить там все самому. После этого он бесследно исчез. Девушка Сэнди и родители искали его с полицией. Максим попытался узнать о его судьбе с помощью диггерского сообщества, но тщетно – там все поверили в то, что он сгинул. К Вратам Ада идти никто не захотел. Расследование тогда ничем не закончилось, обвинять без вести пропавшего во вранье О́дин не стал. Сделал ролик, в котором сам пошарился немного по подземелью и рассказал мистическую историю исчезновения диггера.

– Что за вопросы дебильные? – раздраженно ответил журналист. – По телефону же говорим.

– Хорошо-хорошо… Я понял! Все организую на завтра, – поспешил успокоить его осознавший свой прокол адвокат.

– Жду.

– А где «спасибо»?

– На счету своем увидишь… Пока! – Максим сбросил, не дав Якушеву попрощаться.

Примерно через минуту после этого разговора подал голос Буратино:

– Максим, ты же понимаешь, что тебя заманивают в ловушку.

– Да кому я нужен? Ловушку… Смешно.

– Ты напрасно недооцениваешь степень опасности. Людей убивали по гораздо более ничтожным причинам, – Буратино был явно взволнован. – Тем более бункер… если это под землей – то вдвойне опасно!

– Да что за чушь?! – не сдержался измотанный за день Максим. – Достал со своей заботой…

Буратино воспротивился возможности, предложенной адвокатом… Что ж, это означает, что они не союзники. Но доверять ему все равно повода нет; цель устранить Максима из инфополя осталась.

Что же касается адвоката… Возможно, он действительно по чьему-то наущению призывал клиента отречься от своих слов. Перекупили Якушева или запугали – не важно. Важно то, что он все-таки организовал интервью. Устыдился своего предательства. А скорее всего, понял, что раз уговорить клиента отречься от своих убеждений не получилось, то за это ему не заплатят, тогда какой смысл терять гонорар от Максима, не выполнив его поручение. Поэтому и нашел ученого…

Разговор с профессором никак не должен был ухудшить дело, а значит, нужно, чтобы он состоялся. Заодно, может, нейрофизиолог поможет избавиться от насильно внедренного в голову биочипа.

Глава 3.

Сегодня был четный день месяца, и Максим выгнал из гаража двухместный электромобильчик «Тайвань». Из двух своих машин эту он любил больше хотя бы потому, что она была новой. Первой была огромная, неповоротливая, старая «Тесла», которая занимала полтора места на платной парковке.

К началу тридцатых проблема пробок в Москве решилась просто. Повсеместный отказ от автомобилей на бензиновой, дизельной и газовой тяге привел к космическому росту цен на углеводородное топливо – так этот агонизирующий сектор экономики пытался компенсировать катастрофическое снижение объемов продаж. Людям пришлось избавляться от своих железных коней по цене металлолома – переделать внутреннее сгорание на электротягу оказалось дороже, чем купить новый электрокар, а купить новый – далеко не всем, даже москвичам, по карману. Опять же почти полное отсутствие вторичного рынка электромобилей привело к двукратному снижению количества автовладельцев в столице. Многие москвичи предпочли более дешевые электрические велосипеды и скутеры, для которых на дорогах были выделены специальные полосы. Многократно возросла нагрузка на общественный транспорт, увеличилось число пользователей каршерингов. В итоге дороги стали гораздо свободнее за счет сокращения количества легковых автомобилей и введения двухэтажных электробусов на большинстве маршрутов.

Кроме того, на каждый легковой автомобиль, находящийся в частной собственности, наложили ограничение: на машинах с госномерами, заканчивающимися на четную цифру, можно было ездить только по четным дням месяца, а на нечетную – соответственно, по нечетным. Таким образом, только очень хорошо обеспеченные люди могли позволить себе передвигаться по городу на личном автотранспорте каждый день: две машины, два места в гараже или на стоянке, четыре пары сезонной резины.

У Максима совсем недавно появилась вторая тачка для поездок по четным дням. И, как нарочно, почти сразу после ее приобретения дела пошли под откос…

«Тайвань» радовала водителя своей резвостью: мгновенно отвечала на малейшее изменение давления на педаль газа – свежий движок, свежие «батарейки».

После восьми часов вечера машин на дорогах было мало. Только самая правая полоса движения напоминала медленно ползущий конвейер с огромными консервными банками электробусов. Максим преодолел расстояние от Останкино до Пресни за полчаса.

Электрокар он оставил на парковке возле зоопарка, с трудом протолкался сквозь толпы пассажиров метро с угрюмыми, приплюснутыми лицами в подземном переходе под Красной Пресней, прошел мимо стадиона, срезал угол через парк и углубился в разномастный лабиринт жилых домов. Немного поплутав между заборов, которых раньше не было, нашел самый старый дом в околотке, проник через арку во двор и подошел к укрытой жестяным проржавевшим навесом лестнице, ведущей ко входу в подвал.

Та самая железная дверь с облупившейся коричневой краской и приваренной ручкой из арматурины лишь казалась запертой; она оглушительно заскрипела так же, как и два года назад.

– Максим, прошу тебя не ходи туда. Под землей мой сигнал не работает… – раздалось в голове.

– Это смешно, Буратино. Ты думаешь я не знаю, на кого ты работаешь?

– Ты не можешь этого знать. Если ты решил, что это Another U, то ты глубоко…

– Да пошел ты!

Журналист решительно шагнул через порог.

Достал из кармана фонарь, включил и уверенно зашагал из одного подвального помещения в другое. Скоро он разыскал массивную металлическую дверь. Петли ее давно проржавели, и она была заклинена в полузакрытом положении. Из проема тянуло холодом и сыростью. Максим протиснулся в него и очутился в гулком тоннеле, шириной метров в пять, который явно не мог умещаться под домом и вел в даль, которую не доставал луч фонаря.

Максим двинулся вперед, чувствуя, как понижается уровень пола. Шагов через двести уклон прекратился. По сторонам коридора стали изредка появляться черные дыры боковых ответвлений и разнокалиберные ветхие двери. Чем дальше он шел, тем больше тянуло сыростью, под ногами блестела вода, начало хлюпать. Пройдя еще шагов триста, Максим остановился возле двери из грубых досок, между которыми сочился свет. Он выключил фонарь и потянул дверь на себя.

Яркий луч ударил по глазам. Максим шагнул в помещение и не стал отворачиваться или закрываться, дал себя разглядеть. Через несколько секунд луч ушел в сторону. След от него в поле зрения стал оранжевым, затем фиолетовым и наконец исчез. В отраженном свете двух фонарей Максим разглядел комнату с бетонными стенами.

Кроме Одинцова здесь были еще два человека. Один из них – адвокат Андрей Якушев – сидел у стены на диване из ободранного автомобильного сиденья, другой стоял напротив метрах в двух. Максим включил свой фонарь и осветил лицо незнакомца. Тот прищурился. Старомодная вязаная шапочка. Морщинистое худое лицо с редкой бородкой. Тонкая шея с заметным кадыком. Клетчатая рубашка, темная куртка. Максим направил луч фонаря вверх.

– Познакомьтесь, господа, – подал голос адвокат. – Альберт Семенович Велипе́сов, доктор биологических наук, профессор. Максим Одинцов, журналист, – и, поколебавшись, добавил: – Публицист.

Паучья лапка профессора оказалась неожиданно цепкой.

Максим заметил два раскладных стульчика посреди комнаты, их принесли люди адвоката, которые подготавливали встречу. Напротив стульчиков, на тоненьких штативах были установлены маленькие автоматические камеры.

– Давайте присядем, – Максим решил, что пора взять на себя инициативу, и сделал приглашающий жест.

Профессор осторожно уселся на кажущийся хрупким стульчик. Он был напряжен и держал спину прямой, а руки на коленях.

Тогда адвокат встал и включил небольшой софит, который освещал интервьюируемого сзади, так, чтобы виден был только силуэт, и эффектно выхватывал из тьмы лицо интервьюе́ра.

Чтобы успокоить и расположить ученого к беседе, журналист улыбнулся и произнес интеллигентно:

– Ну что ж, Альберт Семенович, с чего начнем? Может быть, расскажете свою профессиональную биографию? Естественно, без имен…

– Так не обращайтесь, прошу, ко мне по имени! – Впервые подал голос профессор. Он оказался резким, высоким и неприятным. – Вы уже включили запись?

Максим почувствовал, как напряглась его улыбка.

– Ну что вы? Как можно без предупреждения?

– Все, что вам нужно знать обо мне, вы уже знаете. Называйте меня «Профессор». Включайте! – приказал противный старик.

Журналист удержался от резкого ответа, достал гармошку и, не разворачивая, несколько раз дотронулся до экрана. Автоматические камеры зажужжали тихо и навелись одна на Профессора, другая на О́дина, загорелись зеленые огоньки.

– Итак. С чего ВЫ хотите начать?

Профессор заговорил уверенно:

– Чипирование с помощью внутримозгового импланта абсолютно безопасно. Мы достаточно далеко продвинулись…

– Простите, Профессор, – остановил его Максим, – вы, наверное, хотели сказать: «НЕбезопасно».

– Не имею проблем с выражением собственных мыслей.

– Но мы ведь собирались говорить совсем о другом. О том, что чипирование хуже лоботомии… – напомнил журналист.

– Я просто сделал вид, что согласен с бредом, который вы несете у себя на портале, чтобы вы сподобились меня выслушать, – заявил Профессор.

Максим взглянул на Андрея. Адвокат положил ногу на ногу.

– Дослушайте до конца, молодой человек, и вы поймете, что приехали не зря, – строго произнес Профессор.

– Просто послушай, – поддакнул адвокат.

Максим развел руками.

– Хорошо. Я послушаю.

– Чипирование с помощью внутримозгового импланта абсолютно безопасно. Мы достаточно далеко продвинулись в изысканиях и разработали продукт, готовый для внедрения среди самых широких масс народонаселения планеты, – Профессор произнес это таким торжественным тоном, как будто возвестил о скором пришествии мессии.

– Кто это «мы»? – угрюмо спросил Максим.

– Исследовательский отдел корпорации Another U.

– Какого черта?.. – начал было Одинцов, но Велипесов его не слушал.

– Представьте себе гипотетического работягу, у которого одиннадцать часов в день уходит на работу вместе с дорогой и остается часов шесть на себя и часов семь сна. Скучновато звучит, не правда ли? А теперь представьте, что каждый час из этих семи превращается для него в день блаженства в раю, восприятие которого невозможно отличить от реальности. Что в этом плохого? Кто откажется?

Максим подождал немного и сухо поинтересовался:

– Это все? Какие-то доказательства будут?

– А какие могут быть доказательства? Во-первых, вашего образования не хватит, чтобы понять даже базовые выкладки. А во-вторых, в лабораторию вас провести или документы показать я не могу – все работы, конечно же, засекречены. Просто поверьте.

Максим окончательно убедился, что зря теряет время. Только из вежливости подавил в себе порыв немедленно встать и выйти.

– Без доказательств. Просто поверить… Мы что, в церкви?!

Старик вздохнул так, как будто невероятно устал объяснять очевидные вещи невеждам.

– Я могу привести сейчас как аргументы «за», так и аргументы «против». В любом случае вашего уровня познаний не хватит, чтобы отличить правду от истины.

– Вы совершенно напрасно недооцениваете мой уровень. Готовясь к каждому выступлению, я штудирую научные труды, проверяю первоисточники…

– Прекрасно. Значит, вы тем более должны понимать, что ничего не смыслите в предмете.

Максим растерялся, но вида не подал. Вслух произнес:

– Ну конечно, у меня нет узкоспециальных познаний… Но я изучал биологию и медицину…

– Никаких «но» и «все-таки»! Вы либо разбираетесь в предмете досконально, либо настоящий специалист сможет при желании ввести вас в заблуждение. Вы это понимаете?

Максим пожал плечами.

– В таком случае прекратите вставлять палки в колеса прогрессу! – потребовал Профессор и продолжил так, будто читал лекцию. – Когда Пифагор заявил, что Земля – шар, нашлись умники, которые потешались над тем, что он не понимает очевидного: с поверхности шара все люди попадали бы вниз. А когда Лэнгли собрался построить первый летательный аппарат на паровой тяге, маститые коллеги из академии наук с пеной у рта и формулами наперевес кинулись доказывать, что полет на устройстве тяжелее воздуха в принципе невозможен…

Велипесов чесал как по писаному, видно было, что подготовился. Максим решил его обломать. Он много раз брал интервью и понимал, как это важно – не отдавать инициативу интервьюируемому.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В переводе первая строфа студенческого гимна «Гаудеамус» звучит так:

Давайте же радоваться,

Пока мы молоды!

После веселой молодости,

После тягостной старости

К нам придет смерть.

(Здесь и далее примечания автора.)

Вернуться

2

Репатриация – возвращение на Родину. В настоящее время программы по репатриации на государственном уровне осуществляют две страны: Израиль и Болгария.

Вернуться

3

Бестиарий – гладиатор, сражающийся с животными. Часто неумелый и плохо вооруженный.

Вернуться

4

Umbra – лат. тень.

Вернуться

5

СДЮСШОР – сокр. специализированная детско-юношеская спортивная школа олимпийского резерва.

Вернуться

6

ИИ – сокр. искусственный интеллект.

Вернуться

7

Нейробласт – клетка-предшественник нейрона.

Вернуться

8

Почтовыми ящиками в СССР называли засекреченные заводы, НИИ и прочие организации, работающие на оборонку. Название произошло от того, что вместо почтового адреса у них были номера – «Почтовый ящик № такой-то».

Вернуться

9

Солипсизм – философское направление, подразумевающее, что реален только субъект, а все остальное существует только в его сознании.

Вернуться

10

Рудиарий – гладиаторы, получившие свободу и награжденные деревянным мечом-рудиусом в качестве символа свободы.

Вернуться

11

Золотарь – устар. ассенизатор.

Вернуться

12

Шхем – религиозный центр общины самаритян.

Вернуться

13

Фототропизм – движение живых организмов в сторону источника света. Термотропизм – способность реагировать на изменение температуры.

Вернуться

14

Протоглаз – предшественник глаза.

Вернуться

15

Преторианцы – элитные легионеры, телохранитель правителей и полководцев.

Вернуться

16

Гой – ивр. народ, во мн. ч. гойи́м – народы. Такое значение слово имело в Священном Писании. Потом слово «гой», стало обозначать иноверца, нееврея.

Вернуться

17

Эквит – конный гладиатор.

Вернуться

18

Хэшбон – (ивр.) счет.

Вернуться

19

Гармошка, или триплфолдер, или просто фолдер, – разновидность спутникового телефона. Панель складывается вдоль три раза, делая возможными форматы от телефона до планшета. (Здесь и далее примечания автора).

Вернуться