Ольга Никулина
Добренькая, или Замаскированный урод

Глава 1

Благополучные люди Лелю не интересовали – она их вообще не замечала. Добродушные пенсионеры, мамочки с колясками, влюбленные парочки, красивые девушки – всех их будто и не существовало для нее. А вот бомжи, немощные старики, опустившиеся люди так и приковывали ее внимание, заставляя душу дрожать из-за невыносимой жалости и муки. Такие люди, как ей казалось, выходят за рамки привычного мира и погружаются в нечто настоящее. Именно в них Леля видела саму себя. Вот и сегодня, когда она увидела грязного, в раздрызганных зимних ботинках бомжа, еле-еле передвигающего ноги, то почувствовала в его неприкаянности что-то родственное самой себе. А разве нет? Разве она в своей душе не такой же бомж, бредущий в одиночестве посреди благополучных, но совершенно чужих ей людей? Она живет в этом мире бесприютная и потерянная, и все идут мимо, и никто не остановится, чтобы ей помочь, а ведь ей так плохо и одиноко!

Леля судорожно стала рыться в сумке. Вытащила кошелек, достала сто рублей и ринулась за бомжом, который, пока она с состраданием смотрела на него, успел прошаркать на довольно значительное расстояние. Несчастный даже не подозревал, что кто-то хочет дать ему денег. Ему привычнее было видеть, как люди брезгливо шарахаются от него. Леля всем сердцем чувствовала, как ему плохо сейчас, потому что, в сущности, сама была таким же неприкаянным бомжом. Да, у нее квартира, работа, но в самом центре ее души всегда была эта бомжатская неприкаянность, неприспособленность к миру людей. И вот она устремилась к бомжу, и ей казалось, что устремилась она к самой себе, чтобы отогреть добрым словом, подбодрить, дать немного денег.

Бомж, услышав позади себя шаги, обернулся и, увидев несущуюся прямо на него какую-то мадам, ускорил шаг, свернул с проезжей части во дворы девятиэтажек и скрылся за углом дома. Леля успела увидеть на его лице испуг. Чего он перепугался? Она ведь хочет помочь! Надо поскорее догнать его, сунуть ему сто рублей, чтоб он успокоился и обрадовался. Леля перешла на бег, забежала во двор, но бомжа не было видно. Дети играли на детской площадке под надзором мамочек, у подъездов сидели пожилые женщины, а бомж как сквозь землю провалился. Леля пробежалась по двору, заглядывая за цветущие кусты сирени, за стволы разросшихся тополей – все закоулки обошла, даже в подвальные окна, откуда воняло тухлятиной, не поленилась посмотреть, но бомжа нигде не было.

Разочарованная она пошла домой. И чего этот бомж испугался? Чего он убежал? Разве она такая страшная, чтоб от нее шарахаться? В стеклах припаркованных машин Леля рассматривала свой силуэт и ничего такого страшного в себе не находила. Стройная девушка в приталенном платье, выглядит на тридцать – не больше, и никто не догадается, что ей уже тридцать девять.

Леля комплексовала из-за своего возраста. Ей казалось, что время летит очень быстро, она просто не успевала за ним. В душе она чувствовала себя совсем юной, и ей не верилось, что скоро ей будет все сорок. Может, если бы у нее были дети, то она чувствовала бы свой возраст, сравнивая себя с ними. Но ни детей, ни мужа у нее не было. По этому поводу она тоже очень комплексовала.

У нее вообще полно было комплексов. Она стыдилась, когда люди принимали ее за совсем молодую девушку. Вместо того, чтобы радоваться, спешила раскрыть им глаза, что она не такая уж и молодая. И еще по поводу внешности комплексовала. Вот посмотрит на нее с симпатией какой-нибудь мужчина, а она шарахается от него, потому что точно знает, что без косметики он бы на нее и не взглянул. Это накрашенная она красавица с большими миндалевидными глазами и миленьким личиком, а так, без краски на лице – совершенно невзрачная. И вообще она – замаскированный урод. Голова у нее слишком маленькая, попа слишком большая, талия чересчур узкая. Чтобы увеличить объем своей маленькой головы, она постоянно ходила с распущенными по плечам волосами, а свою толстую, как она считала попу, прятала под трапециевидными юбками или черными брючками.

Проходя сквером в тени деревьев, Леля горько вздохнула. Что за жизнь у нее? Ну, работает в садике – это да, это ее. Деток она очень сильно любит. Но вот только что ж она такая одинокая? Почему в ее жизни никогда не было любви? А ведь она так страстно желала ее с самой юности! Но любви этой все не было и не было. И, наверное, уже не будет. Сколько ее можно ждать, эту любовь?

Ей вспомнилось, как в годы студенчества они с подружкой гадали на своих суженых во время святок. Бумажки жгли и все старались увидеть в пепле какие-то фигурки.

– Да что ж такое! – возмущалась Леля, завидуя Наташке, своей подруге, которая много чего видела в своей бесформенной кучке пепла. – Ничего я не вижу здесь! А так хочется уже узнать кто мой суженный. Скоро пора будет замуж выходить, а жениха нет, и даже гадание ничего не показывает…

– А давай объявления в знакомства дадим! – предложила ей Наташка. Леля сначала испугалась, а потом с надеждой уцепилась за это предложение.

Через некоторое время они действительно пришли в редакцию местной газеты, и им там помогли составить объявления. Они с Наташкой хихикали, как дуры, стеснялись и никак не могли придумать, какие качества должны быть у их потенциальных женихов. Но объявления все же были составлены и совсем скоро опубликованы. Леля потом с большой надеждой ждала, что на ее объявление откликнется мужчина ее мечты. Она замучила работников почты просьбами посмотреть ее абонентский ящик. Но почему-то ей долго никто не писал. Зато Наташке письма приходили пачками. Подруга уж и встречаться начала… Правда, ни с кем у нее так ничего и не получилось.

А Леле письма стали приходить только через месяц после выхода газеты. Но не все письма пришлись ей по душе. Леле хотелось чего-то возвышенного, сокровенного и глубокого, но через письма она улавливала примитивность парней, и ей становилось скучно.

– Да что ты, в самом деле? – удивлялась Наташка. – По письмам разве узнаешь человека? С парнем надо встретиться, посмотреть на него, вживую пообщаться. А то ведь, знаешь, как бывает – человек хороший, а писать не умеет.

И тогда Леля начала встречаться, не со всеми подряд, конечно, а с теми, с кем она какое-то время переписывалась.

Первым, с кем она встретилась, был Олег. Высокий, худенький и симпатичный. Леля с первого взгляда определила, что парень он хороший, серьезный, но она его никогда не полюбит. Сердце ее молчало. Они пошли гулять по городу, и Леля чувствовала, что личность Олега подавляет ее личность. Ей было некомфортно, но она чувствовала себя обязанной поддерживать разговор, улыбаться. Почему-то страх возник, что она может не понравиться ему. Леля чувствовала себя не в своей тарелке. Она смеялась, шутила и вообще вела себя так, как в обычной жизни никогда не вела. Она видела перед собой Олега и старалась угодить ему, понравиться. Олег с симпатией смотрел на нее, но Лелю его симпатия смущала, ведь она знала про себя, что она замаскированный урод.

Вообще Леля верила, что ее можно полюбить, даже такую вот замаскированную под красотку, а на самом деле уродку. Она верила, что есть на свете человек, которому нужна именно она. Но это был не Олег. В то же время Леля чувствовала себя так, словно она в плену у него, и знала, если тот позовет ее замуж – она пойдет. Ее воля была парализована, скованна и направлена только на то, чтобы произвести впечатление, чтобы понравиться. После первой встречи Олег больше никак не давал о себе знать, и Лелю это уязвило, хотя она и почувствовала облегчение. Потом у нее были встречи и с другими парнями, но и там сердце ее молчало, а сама она при общении с ними превращалась в зомби, в марионетку, полностью подавляемую другим человеком.

У нее, как и у подруги Наташки, ни с кем не завязался роман, ни с кем не сложились теплые, задушевные отношения. Правда, Наташка через несколько лет вышла замуж, как она говорила, по большой любви. Леля верила, что у подруги действительно настоящая любовь, достаточно было несколько минут понаблюдать за ней и ее мужем. Там и теплота во взглядах была и понимание без слов… А Леля чувствовала и радость за подругу и одновременно боль от того, что у нее самой всего этого нет.

В течение жизни у Лели появлялись ухажеры, она даже замужем побывала, правда, совсем недолго, но после каждого разрыва она понимала, что лучше ей все-таки быть одной. Одной легко, не надо притворятся, строить из себя кого-то, видеть симпатию и знать, что на самом деле она недостойна этой симпатии, ведь она замаскированный урод.

И все-таки любви очень хотелось. Леля не раз задавалась вопросом, когда же это желание в ней пропадет? Вот ей скоро сорок, а она все ждет кого-то необыкновенного. Принца, наверное. Интересно, а в пятьдесят она перестанет ждать или нет? Или и в шестьдесят будет хотеться любви? Но зачем? Как было бы хорошо, если б можно было просто жить и не думать ни о чем таком.

Деревья тихо шелестели листвой, а над их верхушками голубело небо. Леля шла по аллее сквера и вдыхала запах цветущей сирени. Но вдруг она смутилась и даже покраснела. Ей навстречу шел сухощавый мужчина. Леля узнала в нем того самого человека, за которым не раз наблюдала в бинокль со своего девятого этажа. Этот мужчина жил в доме напротив и тоже на девятом этаже. Их окна смотрели друг на друга. А Леля была большая любительница ночных окон. Она могла часами стоять на своей лоджии с биноклем и вглядываться в окна соседних домов. Ей очень нравилось наблюдать за чужой жизнью.

Леля приосанилась, расправила плечи и, желая произвести впечатление на мужчину, пошла навстречу ему походкой манекенщицы. Она будто видела себя со стороны. Стройная, в платье до колен, скрывающим ее толстую попу, с пышной копной волос, скрывающей ее маленькую головку на тонкой шейке. Обычно мужчины на нее всегда обращали внимание. Вот она идет такая вся замаскированная под красотку, и мужики глаз с нее не сводят. Молодые и старые – все на нее глазели. И этот мужчина, для которого она сейчас старалась, тоже поднял на нее глаза. Леля от его взгляда еще больше покраснела, но вид при этом ее был гордый и независимый, вот только от волнения поджилки у нее задрожали и ноги стали какими-то ватными. Она вдруг споткнулась и полетела вперед, неловко взмахнув сумкой и пакетом. Мужчина быстро сориентировался, подхватил ее за раскинутые в полете руки, и она удержалась на ногах.

– Тихо-тихо! – приговаривал он, а Леля с ужасом подумала, что выглядит она сейчас просто невыносимо страшно. Красное лицо, перепуганные глаза. Какой кошмар! И это он еще не знает, что вся ее идеальная внешность стройной девушки, лишь только маскировка, под которой на самом деле скрывается несуразная тетя среднего возраста.

Похоже, мужчина, и правда, не разглядел в ней ничего несуразного, потому что смотрел на нее теплым взором, и Леля чуть не задохнулась от голубизны его глаз в обрамлении светлых ресниц. Сколько ему лет? Сорок? Сорок пять? Интересно, а есть ли у него жена? В окно она всегда видела только его одного, никакой женщины возле него не было. Но кто знает, вдруг все же он несвободен? Она бросила взгляд на его пальцы – никакого кольца не было.

– Спасибо, – неловко поблагодарила Леля своего спасителя, поправляя подол платья.

– Пожалуйста, – кивнул тот, приветливо улыбнулся и, оставив ее, пошел своей дорогой.

Леля разочарованно смотрела ему в спину. Так не хотелось, чтоб он уходил! Она бы так и смотрела в его голубые глаза! А он… он с таким теплым участием глядел на нее, и какой он красивый! Светлые волосы, а глаза! Раньше она никогда не видела его глаза так близко. Во дворе, когда они проходили мимо друг друга, между ними было достаточно расстояния, и она не могла насладиться подробностями его лица. А в бинокль и подавно не разглядеть ничего такого… Но разве на нее он сейчас смотрел? Он смотрел на образ, который она создала из своей внешности. Леля глубоко вздохнула и тронулась с места. Ничего. Жила она всю жизнь одна, и дальше проживет. Подумаешь! Глаза у него… И плечи… А еще высокий такой… Ему бы артистом быть. И все у него настоящее – красота самая настоящая, не то что у нее…

Леша опять крутился возле Лели и немного раздражал ее. Не успела она сесть на скамейку, как он тут же пристроился рядом. Другие дети весело играли на участке, и Леля устало вздыхала, наблюдая за ними. Столько всего сегодня было! Она с ног сбилась с самого утра, готовясь к открытому занятию. А когда проводила его, то так разволновалась, что в груди колоть начало. Прямо посреди занятия колет и колет – дышать больно. И Вася еще, как всегда, под стол залез. Он постоянно во время занятий под столом сидит. Ну сидит и сидит – лишь бы не мешал, но сегодня, когда собрались все воспитатели из других групп, пришли заведующая с методистом – Вася под столом выглядел очень странно. Леля пыталась выманить его оттуда, но нет – он так и просидел там все занятие. Причем, как ни странно, умудрился опять сделать свою работу лучше других детей, сидящих как положено, за столами.

– Ольга Сергеевна, – обратилась к ней после методист, – занятие вы провели замечательно, но вот с Васей справиться не смогли. Другие дети, глядя на него, тоже под стол полезли, но им вы не разрешили. А Васе что за привилегии такие? Вы бы строже с ним.

– Хорошо, – кивнула Леля, а сама подумала, что никогда у нее не получиться быть строже с Васей. Этот русоволосый мальчишка был большим оригиналом, и Леля его обожала. Кто его не знал, тому могло показаться, что Вася умственно отсталый, потому что у него был замедленный темп речи и корявые движения рук и ног. Но Леля знала, какой на самом деле Вася умница. Он и читал лучше других детей и на занятиях все схватывал на лету, хотя и сидел при этом под столом. Леля сначала тратила много усилий, чтобы его оттуда выудить, но ничего не помогало. Наверное, она слишком мягка с ним, ведь ее сменщица быстро пресекала попытки Васи залезть под стол. Как гаркнет на него и тот за столом сидит, как все нормальные дети. А у Лели так не получалось. Она питала слабость к этому хорошенькому и такому необычному мальчику. Иногда даже думала о том, что если бы их садик был детским домом, то она бы обязательно усыновила Васю. Но их садик не был детским домом, и у Васи были и папа, и мама, и старшая сестра.

А вот Леша, который сидел сейчас возле нее, напротив вызывал в ней чувство неприятия. Нет, она хорошо к нему относилась, но он так напоминал ей ее саму в детстве! Она одновременно и сочувствовала ему и тяготилась им.

Дети носились по детской площадке, висли на перекладинах, по очереди катались на качелях, а Леша сидел с ней на скамейке, нервно моргал глазами и будто чего-то ждал от нее. Леля осторожно покосилась на него: такой маленький, всего 6 лет, а уже с нервным тиком – вон как глазами сильно моргает. Опять, поди, отец у них напился и гонял всю семью.

– Леша, а ты что с детками не играешь? – ласково спросила она ребенка. Мальчик снова сильно моргнул и посмотрел на нее с какой-то заискивающей и в то же время скорбной улыбкой.

– Вчера папка опять пьяный пришел, и спать нам не давал всю ночь…

– Ты хочешь спать? Тебе было страшно? Ты устал? – Леля забыла о неприязни – теперь только сострадание было в ее душе. – Скоро мы пойдем обедать, а потом тихий час – ты сможешь поспать.

– Мама с ним ругалась, а он табуреткой в нее кидался и зонтиком, и кастрюлей… – заискивающая жалкая улыбка сползла с его губ, глаза опять сильно моргнули.

У Лели вся душа перевернулась. Зачем? Зачем этот мальчик все это рассказывает ей? Она так расстраивается после всех этих разговоров! На душе потом мрак. И это чувство бессилия… Что она может сделать? Ничего. Все эти разговоры только расстраивают ее, напоминают ей самой о ее детстве, о пьяном отце, таскающим за волосы маму и разбивающим ей, маленькой, в кровь губы. Она так боялась пьяного отца, что желала ему смерти. Часто ей приходила в голову мысль, что если бы ей пришлось выбирать между мертвым, лежащим в гробу, или живым, но пьяным папой, то она выбрала бы мертвого.

На лице Леши снова появилась эта заискивающая унизительная улыбка. В порыве Леля обняла его, погладила по голове. Если бы она как-то могла помочь ему, но что она может? Хорошо, что у нее самой все это позади. Отец умер давно, а вся издерганная невротичная мама ушла в мир иной совсем недавно. Теперь, когда их не было, Леля думала о них порою даже хорошо, без ненависти, которую питала к ним при их жизни. Вот только от презрения к родителям она, наверное, никогда не избавится. Ну не могла она уважать этих людей и все тут. Хотя разве сама она лучше их? Такая же неприкаянная, такая же закомплексованная, тревожная, перепуганная… Хотя, в отличии от матери, ей хватило ума не связывать свою жизнь с каким-нибудь алкашом и не заводить детей, которых бы потом этот алкаш до смерти пугал. Правда, она и за хорошего человека замуж не вышла, и живет теперь одна, но уж лучше жить одной, чем так, как жили отец с матерью.

Она снова посмотрела на прижавшегося к ней Лешу. Он наблюдал за резвящимися детьми, а с губ его так и не сходила жалкая, заискивающая улыбка.

«Паршивые родители! – зло подумала Леля. – Зачем они рожают детей? Отец алкаш, но о чем думала его мать, когда спала с таким? Бедный Леша! И почему во мне нет такой силы, чтобы держать в страхе таких ублюдков, как его отец? Я бы тогда всех их в железном кулаке держала! Вот где бы они все у меня были! Попробовал бы тогда какой-нибудь урод напугать собственного ребенка! Но не Бог ли должен заниматься всем этим? Куда Он вообще смотрит? Детям калечат души, они вырастают в зашуганных, не имеющих достоинства людей, вроде меня, а Он только знай, взыскивает с них за грехи! Какой все-таки жестокий этот мир!»

– Ольга Сергеевна! Ольга Сергеевна! Мы воробушка маленького нашли! Идемте, мы вам покажем! – к Леле подбежали две девочки и потянули ее за руки. Та, нехотя оставила Лешу и пошла смотреть воробушка.

– Он маленький! Еще птенчик! Давайте его с собой в группу возьмем! – галдели девочки. – Вот он! Смотрите!

Леля увидела в траве возле дорожки трясущегося птенца. Крылышки его были широко расставлены, глазки закрыты, и весь его вид был помятым. Наверное, он сильно ударился, когда упал из гнезда. Малыш был обречен – воробьиных птенцов выкормить в неволе невозможно. Леля это точно знала. Она несколько раз, еще девчонкой, брала таких несчастных к себе домой, пыталась выкормить, но те не открывали рот, и только сидели тихо в углу клетки, пока не умирали. Вот у сороки птенцы постоянно орут, открыв рот, и их запросто можно выкормить, а воробушки обречены. Леля всем сердцем почувствовала обреченность птенца, его страх, боль, голод… Жестокий мир! Почему Бог придумал такой жестокий мир? Столько птенцов умирает каждый год, сколько детей страдает…

– Ольга Сергеевна! Ну давайте возьмем его в группу!

– Да, давайте возьмем!

– Его тут кошки могут съесть!

– Мы его будем кормить!

Дети трясли Лелю со всех сторон, а Вася так вообще полез на нее как на пальму.

– Да Вася! Что ты делаешь! – засмеялась Леля, стаскивая с себя ребенка.

Вася смотрел на нее озорными глазами из-под темных пушистых ресниц.

– Ольга Сергеевна, мы возьмем воробушка или нет? – спросил он, снова пытаясь вскарабкаться на нее. Леля от его усилий чуть не упала, но настроение ее как-то сразу поднялось. Нет, этот мир не так жесток, ведь в нем есть такие чудненькие, в хорошем смысле, Васи, которые пытаются залезть на нее, как на дерево.

– Васька! – засмеялась она. – А если бы я упала?! Нет, ты просто неисправимый оригинал!

Она приобняла его рукой, а остальные дети сразу же уловили ее веселое настроение и всем скопом повисли на ней. Леля весело смеялась, и ее смех вдохновил детей на еще большее – некоторые из них стали, как Вася, карабкаться по ней. И это Леле уже не понравилось, она подумала, что от такой тяжести у нее что-нибудь лопнет внутри.

– Так! Все! – освобождаясь от детей, крикнула она. – Все идем в группу! Быстро!

– А как же воробушек? – обеспокоено спросила ее Наденька, хорошенькая, всегда улыбчивая девочка с косичками.

– Мы его тут оставим, – посмотрела в глаза девочке Леля. – Его мама будет прилетать к нему и кормить. Червячков принесет ему, букашек…

– И комаров и мух, – подхватила Наденька.

Веселая гурьба детей устремилась в садик, а Леля грустно посмотрела на маленького, беспомощного, трясущегося воробушка. Его страх, боль, обреченность снова пронзили ее. Она чувствовала их как свои собственные. Воробушек ждал защиты и помощи, но их не будет, и выход из всего этого кошмара – только смерть.

Вздохнув, Леля пошла вслед за детьми и увидела, как позади всех с опущенными плечами, все с той же заискивающей жалкой улыбкой на лице плетется Леша. Леля взяла его за руку, и они вместе вошли в помещение.

– Ольга Сергеевна! – уже после обеда подбежала к Леле с вытаращенными глазами одна из девочек. – А там Вася в Матрешку написал!

– Молодец! – констатировала Леля, выравнивая стульчики с развешанной на них детской одеждой. – Если все будут писать в матрешек, то у нас в группе будет такая вонища!

– Ольга Сергеевна! – выскочила из спальни другая девочка. – А там Вася написал в Матрешку и вылил все за батарею!

– Так! Пойдемте! – строго произнесла Леля и решительно направилась в спальню, где уже половина детей лежала в кроватках. Вася, весело скачущий на своей кровати у батареи, лукаво смотрел на нее. В глазах его прыгали смешинки. Да и у всех детей в группе на лицах было написано несказанное веселье. Как же им мало надо для счастья! Один дурачок надул в Матрешку, а все радуются. Даже у Леши с лица исчезла заискивающая улыбка – мальчишка радовался вместе со всеми.

– Матрешка там! – метнулась под кровать одна из девочек и тут же вылезла оттуда с видом победительницы, держа в одной руке ярко расписанную нижнюю часть от деревянной Матрешки.

– А там ничего нету! А все я вылил вон туда! – радостно скакал Вася по кровати.

Леля глянула на скрытую мелкой решеткой батарею. И не помоешь ведь ничего из-за этой решетки!

– Ну что, Вася! – громко сказала она. – Молодец! Прямо возле себя, возле своей кроватки, налил мочу и радуется! То-то теперь тебе вонять будет! И ведь не уберешь ничего! Не помоешь – как туда подлезть? Никак. Так теперь и будет вонять у тебя под носом. А вот еще осень придет, наступят холода, нам включат отопление. Знаешь, как тебе вонять будет, когда батарея нагреется? Молодец! Сам себе устроил вонючую жизнь!

Леля развернулась и пошла в туалет, мыть половинку от Матрешки, успев при этом заметить, как вытянулось лицо у озорника Васи. Другие дети весело захихикали над ним. Даже Леша захихикал к великому удовольствию Лели – хоть в садике ребенок немного расслабится душой.

Нянечка в мойке мыла после обеда тарелки, но Леля ничего ей не сказала о Васиной проделке. Все равно та не сможет добраться до батареи и помыть ее, а вот ворчать наверняка будет.

Духота в маршрутке была невыносимой, а тут еще пробка эта. Леля даже пожалела, что вместо того, чтобы идти после смены домой отправилась за покупками в центр. Маршрутка время от времени дергалась, и тогда Леля стукалась головой об окно и просыпалась. В очередной раз, стукнувшись и проснувшись, она посмотрела в окно и увидела под придорожным деревом бомжа, тупо смотрящего перед собой. Это был совсем опустившийся мужик неопределенного возраста. Худой, заросший, с мешками под глазами на морщинистом одутловатом лице.

Для Лели тут же весь мир сконцентрировался на этом алкаше. По тротуару шли красивые девушки, влюбленные парочки, мамочки с колясками, бабушки с котомками, но Леля их не видела, не замечала. Вся душа ее сжалась от отвращения и страха. Хотя чего ей бояться? Она сидит в маршрутке, и алкаш не доберется до нее, но дело было даже не в физическом животном страхе, а в моральном ужасе. Алкоголик очень напоминал ей ее собственного пьяного отца. Пьяный отец был ужасен, и от него некуда было деться. Он словно злой бес выламывал запертые двери, он смотрел нагло и зло, он размахивался и бил наотмашь, если ему что-то не нравилось, и, главное, часами ходил то за ней, то за матерью, нависал над ними, если те садились и вопил, вопил… Мать не молчала и тоже вопила, а Леля в такие моменты отчетливо понимала, как она ненавидит шумные разборки и как любит благословенные покой и тишину.

Она подумала, что алкоголики – это те люди, которых ей никогда не будет жалко. Вот тот бомж, который испугался ее, когда она бежала за ним со сторублевкой, не алкоголик. Такого жалко. Такому можно и помочь. Старикам несчастным тоже, а вот алкашам всяким – нет.

Маршрутка тронулась, оставляя позади себя пьяницу, а Леля задумалась о своей жизни. Она вспомнила, как когда ей было лет пять-шесть, она, возглавив группу мальчишек, дразнила немую бабушку из соседнего дома. Бабушка не могла говорить, мычала, и Леля тоже мычала и хохотала, а маленькие мальчишки, которыми она верховодила, повторяли все за ней. Это было такое веселье! Леля до сих пор помнила, заросли высокой травы у дома, сверчание сверчков и эту бабушку в длинной юбке, в платочке, беспомощно жестикулирующую и мычащую.

– Мама! – в восторге прибежала Леля в тот вечер домой. – Мы с мальчишками видели сегодня бабушку, которая знаешь, как говорит? Эээээ, мээээ, ай-яй-яй! Яяяяй! Мы бегали за ней и смеялись! У нас животы от смеха заболели!

Она вовсю жестикулировала, завывала, изображая немую, и громко и весело смеялась. Мама пришла в ужас:

– Да ты что? Она же больная! А если бы ты не могла говорить? Все бы понимала, а сказать не могла? А дети бы бегали за тобой, дразнили и смеялись, а ты бы ничего не могла поделать?! Бедная бабушка! Таким, как она, наоборот, помогать надо, а не смеяться над ними. Она и так говорить не может, так еще злые дети над нею потешаются. Никогда, доченька, никогда не обижай таких, как она. Наоборот, помогай им.

Леля помнила, как после маминых слов ей стало ужасно стыдно. Всю ночь потом она ворочалась с боку на бок, вспоминала несчастную бабушку и не понимала, как она могла так издеваться над ней. Ни с одним животным она бы так не поступила. Никогда. Кошечки-собачки, жучки и червячки – эти создания казались ей такими уязвимыми, всех она хотела забрать домой, защитить, обогреть. А почему-то бабушкиных страданий не увидела, не поняла, и если бы мама ей ничего не сказала, то она бы уснула сегодня в хорошем настроении, вспоминая, как весело повеселилась с друзьями. Какой кошмар! Она вспомнила только-только открывшего глазки котенка, прячущегося под деревянным столом у них во дворе. Он был совсем крошечный, хвостик, словно щеточка, торчал вверх, а Леля, как увидела его, почувствовала сильнейшее умиление. Такой хорошенький! Она не расставалась с ним на улице, выпросила у мамы молочной кашки для него, а когда стемнело, и мама позвала ее домой, она потащила котенка с собой в коммуналку.

– Нет-нет! – запротестовал мама, увидев пушистый комочек в руках у дочки. – Мы не можем взять его! Он будет кругом какать и писать, а соседки наши будут ругаться!

Леля испугалась, услышав о соседках. Она очень боялась этих двух громогласных, вечно чем-то недовольных теток, занимающих две комнаты их трехкомнатной коммуналки. Мама по сравнению с этими бабами была маленькой, худенькой и тихой, а те, как заорут – в ушах звенит.

– Тогда дай ему какой-нибудь еды хотя бы и еще тряпочку какую-нибудь, а то вдруг он замерзнет, – грустным голосом попросила Леля. А потом она отнесла котенка на улицу, покормила его, постелила ему тряпочку под столом и пошла домой. Но котенок не отпускал ее, он бежал за ней, жалобно мяукал, и Леля не знала, что ей делать. Вся в слезах, совершенно расстроенная она вернулась домой.

– Лелечка, дочка, ну что ты? – кинулась к ней мама.

– Котеночка жалко! – всхлипывая произнесла Леля. – Вдруг ему будет холодно или собаки большие на него нападут!

– Ничего подобного! – уверенно сказала мама. – У котенка пушистая шубка – ему не может быть холодно! Кошки очень живучие. У них есть когти, зубы, теплая шерсть. Они умеют лазать по деревьям, ловить мышей.

– Это большие кошки, а мой котенок еще маленький!

– Ну и что? Он умеет прятаться. Сама видела, как он все время возле стола держится и чуть что, сразу прячется там под досками.

Но Леля все равно не могла тогда успокоиться, и утром пошла во двор к котенку. Но его там не было. Она искала его, звала, но так и не нашла. Больше она его никогда не видела.

– Наверное, его кто-то взял к себе домой! – успокаивала ее мама, и Леле хотелось в это верить.

Да, животных она всегда жалела, беспокоилась о них, а вот с людьми почему-то у нее так не получалось. Мама постоянно раскрывала ей глаза на всякого рода несчастных, которым надо помогать. Особенно она делала акцент на старых людях, и скоро Леля уже не могла пройти спокойно мимо какой-нибудь старенькой бабушки или согбенного дедушки. Сердце ее сжималось при виде их немощи, хотелось им как-то помочь, вот только чем? От старости лекарства нет.

В первом классе Леля снова отличилась – пришла домой веселая до невозможности:

– Мама! У нас в классе есть девочка – она страшная! И глупая! И противная! Она постоянно на всех ругается! А сегодня на физкультуре она вместе с шортами сняла и трусы! Мы так смеялись! Все в классе чуть не умерли от смеха! У меня до сих пор живот болит!

– Дочка, да разве можно смеяться над человеком? Ты представляешь, как ей было плохо, когда весь класс смеялся над ней? – не разделила ее веселье мама.

– Ну да! Эта страхолюдина плакала! И она злая! Так ей и надо! – Леле очень хотелось доказать маме, что она правильно смеялась над злой, некрасивой и глупой девочкой. Ну как мама не понимает, что та сама виновата, что над ней все смеялись?

– Она все время на всех сама ругается, а на уроках ничего не понимает! Тупая! Страшная! Злая!

– Ну и что? Может быть, она вырастет и будет еще красавицей, и поумнеет, а то, что она злая, так это она защищается! Как ей себя защитить, если над ней все смеются, считают ее некрасивой? Представляю, как переживает ее мама! Ее дочку все обижают, смеются над ней. Я бы, например, с ума сошла, если бы над тобой издевался весь класс.

Леле на это нечего было сказать. Она замолчала, а со следующего дня начала опекать страшную одноклассницу. У Алены, так звали эту грубую девочку, оказывается, еще и изо рта гнильем воняло, а из носа козюльки зеленые торчали. Еще эта девочка страдала энурезом, и от нее постоянно исходил запах мочи. Если честно, Леле была неприятна Алена. Ей все не нравилось в этой крупной, неповоротливой, дурно пахнущей девчонке, но ведь мама сказала, что Алена вырастет и, может быть, даже станет красивой. А маме Леля очень верила. Но самым главным аргументом в пользу Алены, чтобы начать ее опекать была Аленина мама. Леля всего один раз видела эту маму, и очень удивилась, что это симпатичная и вполне приятная женщина – не то что ее дочь… И эта мама переживает, наверняка, за свою ужасную Алену.

Именно с Алены Леля начала опекать всех униженных и оскорбленных в классе. И уже к концу начальной школы все считали ее не только умной и веселой, но еще и доброй. Несмотря на то, что Леля постоянно общалась и опекала всех, кого в классе не любили, ее саму никто никогда не дразнил и не обижал. Леля чувствовала в самой себе одно – она нормальная. Вот Алена, толстый Сережа, Дима, за которым вечно мамочка бегает – они все ненормальные. Учатся плохо, дружбы у них ни с кем не получается, и вообще какие-то они забитые, зашуганные, закомплексованные, на физкультуре ничего делать не умеют. А вот она, Леля, и умная, и на физкультуре все умеет и красивая. В детстве Леля еще была довольна своей внешностью. Худенькая, шустренькая, с большими глазами. В общем она знала о себе, что она нормальная, что в классе ее все уважают и чувствовала себя уверено. Она защищала всех несчастненьких и гордилась этим.

В средних классах ситуация немного изменилась. Нет, она продолжала опекать всех, кто в этом нуждался, но все уже было не так. Во-первых, с приходом подросткового возраста одноклассники стали какими-то другими. Девчонки стали краситься, мальчишки курить. Начались заигрывания, переглядывания. И вот тут Леля поняла, что она не такая какая-то. Краситься ей не хотелось, заигрывать она не умела. Любовь ей казалась чем-то таким высоким, что она никак не могла увязать ее с реальностью.

Во-вторых, в тот период в ней произошел какой-то надлом. Отец дома все чаще стал выпивать и скандалить, и для Лели все это было невыносимо. Именно тогда она поняла, что может ненавидеть родителей, и ей от этого становилось страшно. Бывали дни, когда она была совсем беспомощна и не знала, куда ей идти. Дома был ад из воплей и побоев, и она, боясь идти домой, блуждала по улицам города, а ночью сидела в подъезде.

Вся ее веселость и уверенность в себе ушли без следа. В голове постоянно были мысли о том, как изменить создавшуюся ситуацию. Страх за жизнь матери не покидал ее ни на секунду. Она не знала, обнаружит ли мать живой, когда вернется после скандала домой. Мама, как ни странно, всегда оставалась живой, и радовалась, что дочь уходит к подруге (так объясняла Леля свои уходы из дома). Если бы мама только знала, где на самом деле проводит время ее дочь!

– Лелечка, ты только подружкам своим не говори, что у нас тут творится, – просила ее мама, совершенно не зная, что у Лели никаких подруг нет. Они были, но к шестому-седьмому классу перестали быть подругами. В этом возрасте и Леля, и ее подруги так изменились, что им стало не по пути. Леля чувствовала, что постоянно оказывается в стороне от всего класса. Она продолжала опекать отверженных, но теперь уже ясно понимала, что именно с ними ей на самом деле комфортно и хорошо. Обычные подростки отталкивали ее наглостью и вульгарностью. Она не могла выносить их развратных речей, трехэтажного мата и вечных заигрываний пацанов с девчонками. Леля неожиданно для себя попала в разряд скромниц. С мальчиками не встречалась, не курила, матом не ругалась, на дни рождения, где происходили жуткие попойки не ходила. Она смотрела на своих одноклассников и удивлялась, откуда в них взялось все это? Были же все нормальные, и вдруг, как с катушек съехали.

Ей казалось, что она сама стала одной из тех, кого опекала недавно. В классе теперь ей было неуютно, а порою и страшно. Мальчишки могли в любой момент предложить что-то непристойное, или просто нагло облапать, а девчонки не понимали ее наивности. Только с самыми зашуганными она могла общаться, но не чувствовала от этого никакого удовлетворения, потому что не могла с ними поделиться тем, что у нее на душе. Она чувствовала вакуум вокруг себя.

– Лель, ты середняк! – сказал ей как-то сосед по парте Димка. Это был красивый, но очень высокомерный мальчик. Леля всегда удивлялась длине его загнутых ресниц и безупречно красивому лицу. Но никто из девочек в классе не замечал его красоты, никто не влюблялся в него. Уж больно он был высокомерен. Как будто он барчук какой, а все остальные простое быдло.

– Чего? – испугалась Леля. Она теперь постоянно всего пугалась, ожидая какого-то подвоха.

– Ну смотри, ты учишься средне – не отличница и не троечница, в классе ты не из лидеров, но и не из забитых, ну и по внешности тоже… средненькая…

Леля посмотрела в его красивое лицо:

– Ты всех нас тут что ли поделил по классовому неравенству?

– Ну а что? Вот Мышкина, – кивнул он в сторону некрасивой и тупой Алены, – из низов. Светка тоже, Пупов – тоже низы. Ты и тебе подобные середняки, а вот Надя, Любка, Виталька и им подобные – это верхи.

– Себя ты тоже в верхи определил?

– Конечно, – самоуверенно кивнул Димка.

Леле хотелось плюнуть в его самодовольную красивую рожу, но она, конечно, не сделала этого. Димка и до этого был неприятен ей, но после его откровений о классовых неравенствах совсем стал противен. Но, видимо, не ей одной был противен этот вальяжный, самоуверенный пацан. В девятом классе мальчишки не выдержали его высокомерного вида и так сильно избили, что он долго потом на больничном сидел, а мама его бегала в школу, жаловалась директору, плакала… Леле было жалко его маму, жалко и избитого Димку, но в глубине душе она чувствовала большое удовлетворение. Димка получил по заслугам. Причем били его те, кого он считал верхами.

Глава 2

Темнело. В доме напротив загорались окна. Ага, вон и то самое окошечко зажглось! С биноклем у глаз Леля сидела на своей лоджии и с любопытством вглядывалась в окна в доме напротив. Так, на кухне опять, ужинать собрался. Чего это у него там? Из кастрюли на плите чего-то длинное вытаскивает. Спагетти!

Леля тихо засмеялась, глядя, как светловолосый мужчина снова и снова вилкой достает из кастрюли длинные спагетти и накладывает их себе в тарелку. И руку-то как высоко поднимает, будто спагетти у него километровые! Умора!

Мужчина с тарелкой еды вышел из кухни, свет там погас и почти тут же загорелся в соседнем окне. В зал зашел, прошел с тарелкой, глядя куда-то в угол, а потом сел, и Леля перестала его видеть. Ну вот. Опять перед телевизором уселся. Ну и ладно!

Она пошарила по другим окнам этого дома. Ух ты, какие страсти! Какая-то толстая тетка в окне на третьем этаже яростно орала на своего тщедушного мужа. И тот вон тоже орет, аж покраснел от воплей. А тетка не выдержала и сковородкой его, сковородкой! О нет!

Леля убрала бинокль от глаз. Нет, такие сцены не для ее нежной психики. И зачем люди живут друг с другом, если у них такие отношения? Хотя, если квартирный вопрос не решен, то и будешь жить вот так: ненавидя, мучаясь, ругаясь…

Тут она испуганно подумала о том, что эти двое могли дойти до смертоубийства. Ей тут же представилось, как она дает показания у следователя, как рассказывает о том, как сидела вечером на табуретке у себя на лоджии, как шарила по чужим окнам биноклем и как увидела сцену убийства. Нет уж! Никуда она не пойдет ни к какому следователю!

Она снова навела бинокль на окно третьего этажа. Толстая баба и тощий мужик смирно сидели за столом и ели. Ничего себе! А она-то уже не знай чего себе напридумывала. Хотя кто знает? Сковородкой ведь и, правда, убить можно.

Леля перевела бинокль на заветное окно на девятом этаже. Нет, светловолосого мужчины так и не было видно. Ну и ладно. Она тоже пойдет смотреть телевизор.

Улегшись в зале на диван, Леля нажала кнопку на пульте, пощелкала по каналам и нашла фильм «Поющие в терновнике». Девочка Мегги полюбила католического священника Ральфа. Она мечтает, что когда вырастет, то выйдет за него замуж. Но тот объясняет ей, что он, хоть и любит ее, но Бога всегда будет любить больше. Они всю жизнь любили друг друга до старости, но Ральф не снял с себя сан, не женился на Мэгги, потому что Бога любил больше. В конце жизни он признался, что минуты единения с Богом были в его жизни очень редки, в основном им двигало тщеславие, благодаря которому он стал кардиналом, уважаемым человеком. Мэгги всю жизнь была несчастна.

Фильм закончился, Леля выключила телевизор. Она лежала в полной темноте, смотрела на тонкий серп месяца за окном и думала… Почему у людей так складывается жизнь? Почему они, имея все для счастья, почему-то отказываются от него. Какая-то любовь к Богу… Что это такое? Как можно любить того, кого никогда не видел? Непонятно, как вообще должна выражаться эта любовь к Богу. В молитве? В посте? В делах добра?

Порою Леля чувствовала что-то такое высокое в своей душе, такое возвышенно-неземное. Это происходило с ней на природе, или в моменты сильных душевных переживаний. Какое-то умиротворение нисходило на нее, и она всей душой понимала, что весь мир – ненастоящий. Он просто не может быть настоящим. Это какое-то временное пребывание в телах, которые рано или поздно умирают, а жизнь, вышедшая из тела, остается жить, но в каком-то другом измерении. Все это Леля чувствовала, понимала еще в детстве. Смертность всего живого была непонятна ей и даже противна. Она просто не принимала, не могла принять то, что все, что она видит, умирает, оставляя на освободившемся месте свое потомство. Позднее ей стало казаться, что жизнь на земле похожа на компьютерную игру. И неважно, как ты здесь живешь, хорошо или плохо, главное – конец игры, где ты понимаешь выиграл ты или проиграл.

В церкви Леля всегда чувствовала себя неуютно. Здесь нужно было вести себя определенным образом. И Леле это все казалось противоестественным. Храм напоминал ей театр, где каждый играл свою роль. Священники играли роль посредников между людьми и Богом, мужчины и женщины специфического вида тихо молились, а хор все это действо озвучивал.

Леля не понимала, почему именно в храме она чувствует себя так несуразно. На работе, в других общественных местах она чувствовала себя пусть и не всегда уверенно, но вполне прилично, а в церкви ей казалось, что она какая-то недотепа, вечно попадающая в какие-то неловкие ситуации. Вот и сегодня она просто шла поставить свечку к кресту, а ей почему-то наперерез пошел батюшка с кадилом. И вот он идет на нее, а она и не знает, куда ей деться. Заметалась туда и сюда, а священник идет прямо на нее и смотрит так, будто она исчадие ада, помешавшая священному действу. Леле показалось, будто она попала на сцену во время представления и мешает игре актеров. Священник и Леля глаза в глаза смотрели друг на друга, при этом Леля металась, а священник решительно шел по своему маршруту. Леля уже почувствовала панику, но тут какая-то бабуля схватила ее за локоть и оттащила в сторону.

– Куда ты прешь? – зло зашипела старуха, пока священник проходил мимо. – Не видишь? Батюшка идет!

Леля застыла возле бабули, как вкопанная. А бабка время от времени бросала на нее неодобрительные взгляды. В глазах у Лели защипало, захотелось плакать. И зачем она здесь? Какие-то священники в похожих на длинные черные платья рясах, какие-то бабки. Зачем все это? Неужели Богу все это надо? Вся эта искусственность, ограниченность, рамки… Как будто у них тут монополия на Бога. Да как же! Будет Бог сидеть в этом расписанном убежище с напыщенными пузатыми священниками и сварливыми бабками!

Ей вспомнилась фраза одного из героев фильма «Поющие в терновнике»: «Скопище баб в черных передниках», – это он говорил о священниках. Леля улыбнулась при этом воспоминании, а бабка не то, что неодобрительно, а прямо-таки злобно глянула на нее. Ой, ну и пусть! Злобьтесь тут сколько хотите! Да она бы сюда вообще не пришла, если бы ей не надо было заказать сорокоуст. Мама каждый год за сорок дней до дня смерти отца заказывала сорокоусты, а когда умирала, то просила и Лелю заказывать сорокоусты и за отца, и за нее саму. И Леля исправно исполняла последнюю волю матери. Это же не сложно. Просто не надо ей было сегодня через весь храм со свечкой идти. Вон чего из этого получилось – одна сплошная неловкость.

Леле надоело стоять здесь. Сорокоуст за отца она уже заказала, что ей тут делать? И вообще, в следующий раз она придет сюда, когда службы не будет, чтобы свободно перемещаться по храму.

Она повернулась, чтобы уйти, но бабка вцепилась в нее мертвой хваткой:

– Стой! Евангелие читают!

Леля беспомощно повернула голову и посмотрела в сторону выхода. За свечным ящиком продавщица тоже застыла, как вкопанная, несмотря на длинную очередь. Люди терпеливо ждали, когда продавщица, наслушавшись Евангелия, снова начнет продавать.

– Не крутись! – толкнула в бок Лелю бабка. – Слушай!

Леля прислушалась, но ничего не поняла. Священник ловко читал по церковно-славянски, но делал это крайне неразборчиво. С дикцией, наверное, у него проблемы. Ничего разобрать невозможно. Захочешь, ничего не поймешь. А зачем тогда такое чтение? Стой, слушай не пойми чего. Что за западня такая? И зачем ей понадобилось с этой свечкой по храму шастать? Дошасталась! Вот сколько этот гугнивый будет еще гундосить?

Леля нетерпеливо снова повернула голову в сторону выхода. Бабка бдительно цыкнула на нее.

– Я пойду! – решительно заявила Леля. – Все равно я ни слова не понимаю в этом бормотании.

– Ты не понимаешь, а душа понимает и очищается! – бабка, словно клещами, вцепилась в ее локоть.

Караул! У Лели и впрямь началась паника. Показалось, что она вечно будет стоять рядом с этой кошмарной низкой бабкой и слушать гугнивого священника. И как это другие люди здесь стоят? Разве кто-то из них что-то понимает в этом неразборчивом чтении? Или все верят, что, даже не понимая мозгами, их душа каким-то образом все схватывает и очищается? Вот ее душе сейчас совсем не до чистки. Хочется свободы, воздуха, солнышка, понятных слов, нормальных людей! Когда же священник перестанет бубнить? Леля смотрела на смиренно опустивших головы прихожан, и ей казалось, что она попала в какую-то отторгающую ее среду. Все здесь на своем месте, все спасены, а она одна вся грешная такая, ничего не понимающая, погубленная душа…

Неожиданно у нее закружилась голова, в глазах появились желтые пятна. Неужели она упадет в обморок? Еще этого не хватало… Лелю бросило в жар от страха за саму себя. Только не обморок! Только не это!

В это время священник закончил бубнить, но Леля уже ничего не соображала, она щипала себя за руки, чтобы предобморочное состояние оставило ее. На лбу выступила испарина, она пошатнулась, толкнула бабку, и упала бы, если бы рядом стоящие люди не подхватили ее. Словно в тумане, она слышала голоса, кто-то под руки повел ее к скамейке. «Это Бог ее наказал!» – донеслись до ее слуха чьи-то слова. Наверное, бабкины. «Хватит вам! Ей просто плохо стало! Здесь очень душно», – возразил приятный голос молодой женщины.

Лелю усадили у самого выхода на скамейку, прислонили спиной к стене, кто-то принес воды. Слабость отступила, в глазах прояснилось. Леля снова почувствовала себя уверенно. Она посмотрела в сторону свечного ящика, там активно шла торговля. Сердобольные женщины, увидев, что ей полегчало, оставили ее.

Торопиться с уходом Леля не стала. Ей хотелось окончательно прийти в себя. Она сидела, слушала хор, вдыхала запах ладана и больше не чувствовала себя в западне.

Хор перестал петь, а на амвоне появился священник. Он громко и четко начал говорить проповедь. Не услышать его было невозможно, и Леля невольно слушала его. Он обличал людей в равнодушии друг к другу.

– Что толку от ваших молитв и постов, если вы едите друг друга поедом?! – вопрошал он. – Вы ненавидите друг друга, не замечаете тех, кому нужна ваша помощь. Человек упал с сердечным приступом, и все мимо идут, думают пьяный, и тот умирает. А сколько детей без родителей растет по детским домам? А бомжей сколько на улицах? Все предпочитают спокойно жить, не замечая страданий людей вокруг себя…

«Неправда! – подумала Леля. – Я всегда замечаю всех несчастных и чем могу помогаю».

– Разве мы имеем здесь что-то свое? Ничего у нас нет! Все наши вещи, дома, машины – все это во временном пользовании! – продолжал священник. – А мы жалеем все это временное для несчастных. Если хотя бы некоторые из нас усыновили по сиротке, то у нас совсем не было бы детских домов. Если бы мы помогали бомжам, то и бомжей бы у нас не было! А животные? Бедных собак иные лучше расстреляют, да потравят вместо того, чтобы простерилизовать божью тварь. Мы все живем животной жизнью. Пьем, едим, смотрим телевизор, балуем себя лакомствами, и не хотим выходить из этой духовной спячки, предпочитаем не замечать ничего вокруг. А вокруг многие, очень многие нуждаются в помощи.

У Лели в душе росло возмущение. Почему этот священник обличает тут всех подряд в черствости? Как будто все вокруг злые, черствые и равнодушные. Совсем нет! Она видела много людей в своей жизни, которые не могли пройти мимо несчастных. Этой зимой, например, она собственными глазами видела, как парень с девушкой вызвали скорую помощь одному парню, который перебрал на Новый год и валялся прямо на снегу. Леля до сих пор помнила эту красивую молодую пару, не поленившуюся ждать на морозе приезда скорой.

А однажды в подземном переходе она встретила мужчину, который потерял память и не знал кто он, откуда, куда идет. Леля накормила его пирожками, а другие люди вызвались отвезти его в больницу.

И вообще, добрых людей много, да хотя бы взять ее, Лелю. Ее даже в последних классах школы Добренькой называли. С сарказмом называли, но Леля гордилась своим прозвищем. Да, она Добренькая, она стремится помочь всем. Все изгои класса, все несчастные животные и птички, а также бабушки и дедушки находили в ней доброе участие, поддержку, опеку. Тут и мамино воспитание сказалось, и ее личная чувствительность. Чужие страдания она воспринимала как свои собственные. Помогая кому-то, она чувствовала, что помогает самой себе. Вот только ей самой все же было всегда одиноко и холодно в этом мире. Любви в ее жизни не было, да и не будет уж теперь. Остается только одно – помогать несчастным людям и животным. И она помогала, и только это, наверное, и держало ее наплаву, не давало окончательно раскиснуть, потому что она без всех этих несчастных сама по себе ничего не стоила. Доброта – вот все, что у нее было, за что она цеплялась, что наполняло ее жизнь смыслом и ценностью. И Леля всегда гордилась тем, что она такая сердобольная. Каждый день утром она кормила голубей и воробьев возле мусорки, собакам и кошкам носила объедки со стола. Этому пузатому священнику и не снилось, сколько килограммов крупы и буханок хлеба она скормила птицам…

– Но, братья и сестры, – продолжал священник, – если вы все-таки делаете добрые дела, то должны помнить, что на этом пути вас может поджидать духовная гордость. Поэтому, если делаете добро, то делайте его втайне. Не надейтесь, на свои добрые дела, не хвалитесь ими…

Леля подумала, что она напоказ свое добро вроде не выставляла. Перед кем ей хвалиться? Только если перед самой собой…

– Добро, оно само по себе несет творящему его колоссальное утешение. Добрый человек видит радость в прежде потухших глазах и его сердце наполняется весельем.

Вот с этим Леля была полностью согласна. Уж она-то знала, как хорошо бывает только от того, что кому-то помог, что кому-то стало легче.

Из храма она вышла в полной готовности к новым подвигам добра. Она шла домой и думала о том, чтобы ей еще такого сделать добренького? К деткам-отказникам что ли пойти, поухаживать за ними? Или организовать кормежку бомжам, обосновавшимся в гаражах? Или подбирать бездомных собак и кошек, мыть их, стерилизовать и снова выпускать? Но сколько ж это денег надо на корм этот, на стерилизацию? Нет, такое она не осилит. И так уже, сколько она тратит на пшено и на хлеб для птиц. Может сиротку усыновить или удочерить? Но ведь у нее мужа нет, зарплата маленькая – кто ей даст ребенка? Да и сама она не уверена, что сможет справиться. Она много лет в садике работает и знает, что как бы хорошо к детям не относился, но бывают такие дети, к которым душа совсем не лежит. Уж лучше совсем ребенка не брать, чтобы потом и самой не мучиться и ребенка не мучить. Вот если бы ей такой ребенок, как Вася попался, то она бы полюбила его, а если нет?

Получалось, что по своим финансовым возможностям и моральным качествам она может только кормить, и то изредка, бомжей в гаражах, да продолжать подкармливать птиц возле контейнеров с мусором. Ну и еще продолжать носить объедки бездомным собакам и кошкам.

Как же все-таки хорошо жить на девятом этаже! Сверху все видно. Сколько уж лет Леля жила здесь, а все не могла нарадоваться. Детство ее прошло в коммуналке на втором этаже, и из окна не было никакого вида – ветки деревьев закрывали всю панораму. Не то, что здесь! Да тут часами можно стоять и смотреть в прогал между домами на дальние просторы, простирающиеся до самого горизонта, на лесистые холмы, овраги… Красота! И хорошо, что она живет не в шумном центре, а на окраине города.

Леля посмотрела на окна соседней девятиэтажки. Так, а вон и светловолосый красавец на свою лоджию вышел. Тоже, наверное, решил в выходной день полюбоваться окрестностями.

Она навела бинокль на мужчину и замерла от неожиданности: тот смотрел прямо на нее. Ей почудилось, что она даже голубизну его глаз разглядела. Казалось, что он смотрит ей прямо в глаза. Смотрит серьезно, несколько нагло, будто говорит: «Чего тебе надо? Что ты хочешь? Неужели непонятно, что ты вторгаешься в мою частную жизнь?»

Не в силах больше выдерживать все это, она опустила бинокль. Мужчина продолжал смотреть в ее сторону. Неужели его действительно разозлило то, что она пялится на него в бинокль? Наверное, это неприятно. Ей самой совсем бы не понравилось, если бы за ней кто-то наблюдал. Хотя, если бы наблюдал такой мужчина, как этот, то и пусть, она бы даже обрадовалась. Это говорило бы только о том, что она ему интересна. Но вот только в данной ситуации мужчина не рад, что на него смотрят, а это значит, что Леля его не интересует.

Тяжело вздохнув, Леля перестала смотреть на мужчину и уставилась в сторону, на бесконечную степь, заканчивающуюся далеко-далеко лесистыми холмами на горизонте. Она горько подумала о том, что ей никогда не везло в любви. Даже не то, что не везло – любви вообще не было. Никогда. Она жаждала ее, ждала, но ее не было и все тут. И бывшего мужа своего она никогда не любила. Сначала, правда, ей показалось, что к ней пришла настоящая любовь. Женя, ее бывший муж, казался ей таким необыкновенным, таким красивым!

Впервые она увидела его во дворе детского садика, где он прилежно ухаживал за розами, и ей показалось, что она видит ангела. Ей самой тогда было 23 года, и ее уже тогда очень мучил тот факт, что у нее нет любви. Одноклассницы почти все замуж повыходили, детей понарожали, а она воспитывала чужих детей в детском саду, и никакой личной жизни у нее не было.

Было утро, она встречала родителей с детьми на уличной площадке и с изумлением смотрела на незнакомого парня среди цветущих роз.

– Кто это? – спросила она воспитательницу из соседней группы.

– А, это Женя. Наш новый садовник, – спокойно ответила та.

– А дядя Коля где?

– Уволился. Он же старенький уже.

Леля не сводила глаз с нового садовника, и воспитательница заметила это:

– Что, красивый? Нравится тебе?

Леля пока еще не поняла, нравится он ей или нет, но в душе почувствовала почему-то нежность к этому парню. Он был такой тонкий, словно эльф, и эти розы вокруг него… Откуда он такой взялся?

– Хороший парень, – между тем, констатировала воспитательница. – Окончил аграрный университет и пошел работать в садовники. К нам по утрам приходит, а потом уходит куда-то еще работать. Смотри, как розы у него пышно цветут – никогда такого здесь еще не было, а я в этом садике уже много лет работаю.

Садовник Женя вышел из розария и, проходя мимо них, с улыбкой поздоровался. И вот когда Леля увидела его нежную улыбку, увидела его глубокие синие глаза, его длинные черные ресницы, всей душой поняла, что готова отдать за него жизнь.

То лето показалось ей какой-то сказкой. На клумбах детского сада цвели розы, петунии, маки, бегонии, и каждое утро красивый садовник Женя приходил ухаживать за всей этой красотой. На его лице всегда готова была расцвести улыбка ангела. И Леля задыхалась от нежности при виде этой улыбки. Вся ее жизнь свелась от одного утра до другого, когда она могла видеть Женю. Она страдала, когда ей приходилось выходить во вторую смену, ведь в те дни она не могла полюбоваться на него. Женя всегда расплывался в улыбке, когда видел ее, а во время работы постоянно бросал на нее взгляды. Но Леля не верила, что она может заинтересовать такого красавца, как Женя. Он, хоть и тонкий, но сложен просто идеально, а как красив на лицо! Смуглая кожа, черные волосы и синие глаза. Сногсшибательное сочетание! Никогда еще она не видела ни у кого таких синих глаз. Не человек, а сплошная поэзия среди цветов. И разве может такой красавец обратить внимание на нее?

Леле иногда даже было странно, что такой красивый человек, как Женя просто живет среди других людей, ходит на работу, покупает что-то в магазине. Казалось, что при виде его красоты все должны замирать. Девушки и женщины должны были влюбляться в него без ума. Но Женя просто жил обычной жизнью, без всяких там бурных страстей, и, как ходили слухи среди воспитательниц, у него не было ни жены, ни девушки. Он жил с родителями, занимался садами, и все было тихо и спокойно в его существовании.

Окончательно Леле сорвало крышу, когда ей удалось поговорить с Женей. В то утро она, как всегда, встречала детей на улице и украдкой постоянно бросала взгляды на поливающего цветы Женю. Все было тихо, спокойно, размеренно. Родители приводили одного за другим своих детей, и те тихо играли кто в траве, кто в песочнице. А потом привели Вику, и с ее приходом о покое пришлось забыть. Вика пристала к Жене, умоляя дать ей полить хоть что-нибудь из шланга.

– Вика, отстань от человека! – строго сказала ей Леля. – Не мешай работать!

– Ну, Ольга Сергеевна! Чего он мне не даст полить? Я ж не просто так! Я ж помочь хочу!

Леля вздохнула. Начинается! Так хорошо было, пока Вика не ходила в садик! Без нее был рай, а теперь опять начнется. Всю группу на уши поднимет эта толстая девочка. И надо же было уродиться такой некрасивой и с таким жутким характером! Начнет опять всю группу баламутить, только успевай теперь выуживать детей из-за дальних веранд и сараев, куда их Вика таскать начнет.

– Да дайте мне полить-то! – вцепилась в шланг Вика, и мягкий и улыбчивый садовник уступил ей. Толстая Вика в платье ниже колен, принялась усердно заполнять водой лунки вокруг роз. Вид ее при этом был серьезный, и была она похожа на хозяйственную бабу из деревни, а не на маленькую детсадовскую девочку.

– Вика, нельзя себя так вести! – строго сказала Леля, подходя к ней.

– Ничего страшного, она хорошо поливает, – миролюбиво отозвался Женя и улыбнулся своей лучезарной улыбкой. Леля в ответ так и расцвела.

– Вы любите цветы? – осмелев, спросила она.

– Да, – снова улыбнулся Женя.

А Леля как-то сразу уловила всю его суть. Он – ребенок. Большой ребенок. В нем не было чего-то завершающего, какой-то уверенности и деловитости, какие бывают у взрослых людей. Женя витает в каком-то нереальном мире, где цветочки, бабочки. Нет, он прекрасно выполняет свою работу, но душа его слишком проста и бесхитростна для взрослого мира. Женя человек не от мира сего, это она ясно почувствовала. Он не вписывается в обычные рамки. Он необычный. И она как-то сразу поняла, что ему неуютно в этом мире, что он страдает, но именно к таким ее и тянуло. Ну, может, и не тянуло, но именно с такими странными она привыкла общаться еще со школы. Даже не то что общаться, а опекать их. Хотя по Жене не было видно, что он страдает. В тот период он выглядел вполне благополучно. С такой-то красотой! Но, видимо, душа ее привыкла улавливать в людях неустроенность.

– Вообще-то, я хотел жить в лесу, – доверчиво сказал Женя. – Даже домик там построил, но в него потом бомжи заселились…

– Жить в лесу?! – обрадовалась Леля. – Я тоже хотела жить в лесу! Даже на лесной факультет собиралась поступить, но мне мама не разрешила!

– А я как раз окончил такой факультет.

– Лесной факультет?! Как хорошо! Романтика!

– Ну да. Только там никакой такой романтики нет, – Женя помог Вике перенести шлаг на клумбу с петуньями. – Мы, конечно, ездили на практику в лесхоз, жили в общаге, но лес изучали только с хозяйственной точки зрения. Мне же хотелось вообще жить там, а не смотреть на лес, как на источник древесины…

– А я в детстве в поселке жила, и у нас там лес совсем рядом был. Мне там так нравилось! Нас целая гурьба детей собиралась, и мы играли на лесных полянках недалеко от поселка. Целые дни там проводили! А потом нам здесь квартиру дали, но я уже взрослая была…

– А я до семи лет у дедушки с бабушкой жил в деревне. Там тоже лес рядом был, и мне было очень хорошо. А потом родители меня в город забрали, я пошел в первый класс, и все сразу плохо стало. Город я никогда не любил. Здесь можно жить либо на окраине, либо возясь, как я, с цветами.

Женя серьезно посмотрел на нее своими синими глазами. И в этот момент Леля почувствовала вдруг саму себя. Нет, она и раньше осознавала, что живет, дышит, ест, но глубины какой-то не было. Не было чего-то настоящего. Спячка какая-то была, а теперь она в одно мгновение проснулась и осознала вообще все. Весь мир, саму себя… Ее душа в тот момент показалась ей кладезем целой гаммы эмоций, чувств и разнообразных ощущений. Она никогда еще такого в себе не чувствовала. Это было прекрасно и ни на что не похоже. «Я наконец-то полюбила! – с восторгом думала она. – Я люблю его!» Ей казалось, что ооооочень долго ждала она этой любви. И вот наконец-то дождалась!!!

После этого дня, Женя сам стал подходить к Леле. Он использовал каждую свободную минутку, чтобы поговорить с ней. Леля ликовала. Эйфория возносила ее под облака, все ее чувства обострились до предела, и она чувствовала ВЕЧНОСТЬ. Как будто расширились границы бытия, и стало видно настоящую сущность всего мира. Фейерверк чувств так потряс Лелю, что она вошла в состояние не то душевного блаженства, не то муки. Она никак не могла успокоиться и даже в отсутствии Жени продолжала находиться в состоянии повышенного эмоционального тонуса. Она носилась как угорелая по садику, по своей квартире, по улицам города и напоминала неугомонную динамо-машину, из которой во все стороны летят искры.

С Женей происходило то же самое. Он был по уши влюблен в Лелю, а та, осознавая это, была на седьмом небе от счастья. Ее не пугало даже то, что от Жени постоянно воняет несвежей одеждой и потом. Она была очень чувствительна к запахам, но тут с ней что-то такое произошло, что она, хоть и чувствовала вонищу, но как-то не замечала ее. Женины глаза, его угловатая фигура сводили ее с ума, а на запахе она не концентрировалась.

На первое свое свидание вне садика, они, конечно же, пошли в лес. И вот именно тогда Леля впервые усомнилась, что любит Женю.

Они бродили по лесным тропинкам, разговаривали, и счастье просто хлестало через край. Лелино сердце было полно любви, и девушка упивалась этим чувством, радовалась, что оно упало на нее с неба и озарило всю ее жизнь. Вместе с Женей они не сводили глаз друг с друга и говорили о таких вещах, о которых никому другому не смогли бы рассказать.

– Знаешь, а я ведь не такой хороший, как тебе кажусь, – признался Женя, когда они присели на бревно на опушке. – Я был трудным подростком – пил, курил и даже токсикоманил.

– Что?!!

– Да. Я скандалил с отцом, мать из-за меня настрадалась, а бабушка с дедушкой, для которых я был всегда светлым лучом, когда узнали обо всем, то один за другим ушли на тот свет.

– А сейчас? Сейчас ты завязал со всем этим? – Леля почувствовала, как что-то неприятное зашевелилось в ее душе. Ее отец был алкоголиком, и она еще в детстве пообещала самой себе, что никогда не выйдет замуж за алкоголика. А Женя токсикоман! Да это же то же самое!

– Все это в прошлом. Родители приложили массу усилий, чтобы вытащить меня из того болота.

– Но когда? В каком возрасте с тобой все это было?

– Да малолетка я был совсем… В тринадцать лет курить стал, потом водкой стал баловаться. У одного моего дружка родители алкаши были, ну мы у них и таскали спиртное. А лет в четырнадцать начал растворителем дышать. Хорошо, что нас застукали… Меня вылечили, а Славка, мой друг, так и токсикоманит до сих пор – совсем плохой стал. А я и школу окончил, и университет…

– И что? И никаких последствий?

– Да вроде все нормально. Недавно даже с учета у психиатра сняли.

– Оооо!

– Да. Это все благодаря родителям. Если бы не они, то даже страшно подумать, что бы со мной стало.

– У меня отец был алкоголиком, – после недолгого молчания призналась Леля, – и я очень сильно реагирую на алкашей, наркоманов… Я их ненавижу, боюсь… У меня в душе что-то такое истеричное появляется, когда мне приходится с ними вступать в контакт. Меня прямо трясет всю при их виде. И такое чувство отчаяния, безысходности, как будто я никуда не могу от них деться, сбежать, уйти. Это все из детства идет, когда отец бил мать, орал и ничего невозможно было поделать. Он умер совсем недавно, и ты не представляешь, какое это облегчение для нас с мамой! Я никогда! Никогда не выйду замуж за такого, как мой отец! Но ты ведь не такой?! Не такой?!

Леля с надеждой и страхом посмотрела в красивые глаза Жени.

– Конечно, нет! – уверенно ответил тот. – Это я подростком был дурачком. Мне теперь кажется, что тогда я был совсем другим человеком, особенно, когда напивался. Я тогда на себя не был похож. Скандалил, орал – все так же, как твой отец. Трезвый-то я совсем другой.

– Мой отец трезвый тоже был хороший. Лучше и не надо, но пьяный… Он превращался в грязного, разнузданного нелюдя.

– Вот-вот, и я также…

– О нет…

– Но все прошло. Меня теперь никто и ничто не заставит начать пить, не говоря уже о том, чтобы дышать какой-нибудь гадостью. Так что ты смело можешь выходить за меня замуж.

Но Леля ничего не ответила, потому что не слышала его последних слов. Ей показалось, что весь ужас детства и юности вновь вернулся. Еще год назад отец был жив, и они с матерью существовали на самом дне. Леля ни днем ни ночью не расставалась с ножом, боясь нападений пьяного отца. Лет с пятнадцати она боялась, что отец сделает с ней что-то непристойное, потому что улавливала в его пьяном мутном взгляде что-то такое похотливо-грязное. И она боялась, боялась, боялась!!! Ночью под подушку она клала нож, чтоб в случае чего защитить саму себя.

– Лель! Ты че не слышишь? Ау! – позвал ее Женя.

Она посмотрела на него взглядом, в котором ясно читались отчаяние и безысходность.

– Ты пойдешь за меня замуж? – в его глазах было столько нежности и любви, он держал ее за руку, и все Лелины страхи сразу отошли на второй план, стали не такими яркими.

– Что?

– Я просто не перенесу, если ты мне откажешь…

Леля с ответной нежностью посмотрела в его глаза. Если б он только знал, что она только и мечтала о том, чтобы посвятить ему жизнь! Она бы все для него делала! Она бы…

– Ну что же ты молчишь? Ты выйдешь за меня?

– Да! – выдохнула она, почувствовав, что сейчас расплачется от нахлынувших чувств.

Женя наклонился к ней и поцеловал ее в губы. От него исходил запах несвежего тела, губы его показались Леле мокрыми, и тут он ей засунул в рот язык.

– Ой! – Леля вскрикнула и оттолкнула его. – Что ты делаешь?

– А что такое?

Леля брезгливо вытерла губы и даже плюнула.

– Чего ты мне язык в рот… Это противно!

– Тебе не понравилось? Но ты привыкнешь. Просто ты еще не созрела…

Леля смотрела на Женю, не понимая, что с ней происходит. Этот запах от него, эти его тонкие мокрые губы – они такие неприятные… Как это раньше она не замечала? А на носу у него поры с черными точками… Что происходит? Эйфория любви сменилась замешательством.

Женя, все это время держащий ее за руку, уловил перемену в ней и выпустил ее руку из своей. Леля заметила, что он как-то весь сник, съежился. Если бы он настаивал, убеждал, но он вот так как-то сразу сдулся, будто из него силы вышли. И Леля испугалась, что та сказка, в которой она жила благодаря любви, уйдет, закончится, и все тогда. Никакой любви, ничего…

– Женя, я тебя обидела? – со всей страстью спросила она. У нее даже голос задрожал, а на глазах выступили слезы.

– Ой, Леля, что ты! – тут же отозвался Женя и обнял ее за плечи.

– Но мне показалось…

– Нам много чего кажется, – он смотрел на нее с такой нежностью, с такой признательностью, что в душу ее снова вернулось что-то такое теплое и родное.

Однако с того дня Леля уже не могла с полной уверенностью признаться себе, что действительно любит Женю. Сомнение в истинности ее чувств очень мучило ее. Ей хотелось любви, хотелось самой любить, но любит ли она Женю – неизвестно.

Его родители были интеллигентными людьми. Отец физик, мать библиотекарь. А Леля при первом же знакомстве с ними сразу поняла в кого Женя такой красивый, а в кого вонючий. Красивым он был в мать, а вот запах ему от отца достался. Тот тоже распространял вокруг себя облако далеко не благоухающих запахов. И как это с ним его жена живет? Леля уже представляла, что как только они поженятся с Женей, так она сразу же перестирает все его рубашки, а его самого заставит пользоваться дезодорантом.

Женина мама вежливо общалась с Лелей, но Леля чувствовала, что та с трудом переносит ее. Леля возле этой женщины вдруг почувствовала себя последней гадостью, которой брезгуют, воротят от нее нос, но ради приличия терпят, поджимая при этом тонкие губы. Леля еще никогда ничего подобно к себе ни от кого не испытывала. Наоборот, с самого детства, где бы она ни появилась, с кем бы ни общалась, всегда чувствовала к себе симпатию. Она с детского сада считала себя хорошей девочкой, в школе многие мамаши хотели, чтобы их сынки сидели за одной партой именно с ней. Особенно мамаши всяких обиженных и зашуганных мальчишек… А вот Жениной мамаше она чего-то не понравилась. Странно.

– Ой, удивила! – воскликнула на Лелины жалобы ее собственная мать. – Это ж будущая свекровь! Какая бы ты не была распрекрасная, все равно бы ей не угодила! Все свекрови ревнуют своих сыновей к невесткам.

– Но почему? Чего ей ревновать? Она ж не одна его растила, у нее муж есть. Это когда женщина одна растит сына, то у нее вся жизнь на нем сосредоточена, а так-то что?

– А ты не сравнивай сына и мужа. У всех женщин мужья на вторых ролях, а вот сын – это сын. За сына любая мать готова жизнь отдать, а вот за мужа вряд ли.

После свадьбы они поселились в квартире оставшейся Жене от бабушки и дедушки. Леля сразу же принялась стирать Женины рубашки, снабдила его дезодорантом, заставила новоиспеченного мужа каждый день принимать душ. Женя послушно выполнял ее просьбы. Но странное дело! От него все равно исходил неприятный запах. Леля недоумевала, как такое может быть? Ни дезодорант не помогал, ни частое мытье под душем. Что за напасть такая?

– Это мужик такой! – поделилась своими познаниями подруга Наташка, когда Леля рассказала ей обо всем этом. – Ничего тут поделать невозможно!

– Но как же так? – никак не могла успокоиться Леля. – Он так старается для меня! И моется, и дезодорантом мажется, и туалетной водой поливается, а все равно воняет, и не пойму откуда.

– Наверное, от него всего. Может, это его естественный запашок. Хотя… знаешь, если у него запоры… Он как в туалет ходит? Каждый день?

– Откуда я знаю?!

– Ну так узнай! Может ему слабительное нужно. Знаешь, когда прямая кишка забита каловыми массами, то у человека и изо рта, и отовсюду воняет.

– Так, ну все! Хватит! – возмутилась Леля. – И изо рта у него не воняет.

А еще Леля поняла, что совсем не склонна к интимной жизни с мужем. Ей было неприятно заниматься сексом, и это еще мягко сказано.

– Ты еще молодая, не созрела, – говорил ей Женя, но Леля не думала, что все дело только в ее неопытности и молодости. Она считала себя достаточно взрослым человеком. Да и вообще, она всегда, с самой ранней юности была уверенна, что ни опытность, ни зрелость не помогут, если нет любви. Конечно, можно знать технику секса, можно знать, как себя вести в постели, но нельзя заставить себя полюбить. Леля не сразу поняла, что не любит Женю. Уж слишком яркими, сильными были чувства к нему в начале их отношений, и она никак не могла поверить, что вся эта потрясающая красота ее любви, вовсе не любовь, а просто ошибка. И на окончательное понимание этого ей понадобилось целых четыре года. Она пыталась удержать очарование влюбленности, она искала во взгляде Жени, в его нежных словах доказательства любви. И в самой себе она искала те самые чувства, которые бы окрыляли ее, наполняли теплом, полной самоотдачей… Все было напрасно. Идеальный эльф, за которого принимала Женю Леля, просто не существовал. Эльф оказался скунсом. А точнее скунсом-ипохондриком, потому что как только начиналась осень и заканчивались работы в саду, он тут же принимался болеть. Даже не болеть, а чахнуть. То насморк к нему какой-то длительный прицепится, то тонзиллит хронический, то зуб от холодной воды ломит…

– Представляешь, – сообщил он как-то Леле в первый год супружества после очередного похода в поликлинику, – у меня в носу стрептококки, а в горле стафилококки.

Леля в это время сидела перед телевизором, с аппетитом ела картофельные драники с чесноком и чуть не подавилась, услышав про всех этих кокков.

– Откуда ты знаешь? – откашлявшись, спросила она.

– Мазки сдал.

– Фуууу! Какая гадость! И что делать?

– Вот, мне тут кучу лекарств выписали, антибиотики. Ты мне дашь денег?

– А куда я денусь? – но Леле не хотелось тратиться на безработного в холодное время года мужа.

– Слушай, – как-то не выдержала она, – мне кажется у тебя просто ипохондрия от безделья. Летом ты ведь ничем не болел. Думаю, это от того, что летом ты был занят делом, а зимой работы нет, и ты чахнешь. Может, тебе какую-нибудь работу на зиму найти? Будешь хоть на люди выходить, общаться, что-то делать.

– Нет, не поможет, – уверенно возразил Женя. – Я с детства вечно зимой болею. Как наступают холода, так и все…

В первый год их брака Леля усердно всю зиму пыталась вернуть мужу утраченный иммунитет. Травяные сборы давала ему, заставляла промывать нос и полоскать горло целебными отварами. Несколько месяцев подряд она неотступно лечила его, и это дало результат – Женя перестал болеть постоянными простудами.

– Мама, у меня не жена, а клад! – похвалился Женя в очередной приход его матери. – Она спасла меня от стафилококков и стрептококков!

Он оживленно рассказывал матери о Лелиных целебных отварах, о ее настойчивости:

– Я не знал, куда деться от ее приставаний, когда она заставляла меня по сто раз в день полоскать горло, а потом чувствую – мне становится все лучше и лучше! И я перестал болеть! Но я не поленился, сходил за направлением, сдал мазки, и у меня ничего не нашли! Ни-че-го! И это при том, что лечение прошло без антибиотиков! А ты знаешь, что у меня от антибиотиков потом дисбактериоз…

– Леля, дорогая, я хочу, чтобы ты еще ему и грибки на ногтях вылечила, – вдохновленная рассказом сына заявила свекровь. – Сейчас мазь продают, я тебе запишу ее название, так вот говорят – она очень хорошо помогает от ногтевого грибка.

Она смотрела при этом на Лелю синими глазами в обрамлении черных загнутых ресниц и была уверенна, что та так сильно любит ее сына, что готова на разные подвиги ради него. Например, такие, как борьба с напавшими на дорогого Женечку стрептококками-стафилококками и ногтевыми грибками. Леля глядела в ее красивые, такие же, как у Жени глаза, и недоумевала. Неужели эта тетка не понимает, что вся эта инфекционно-грибковая гадость просто омерзительна? Неужели она не понимает, что вырастила недоделанного, недолеченного сына, которого подсунула, спихнула со всеми его бяками ей, молодой и мечтающей о романтике девушке?

После ухода свекрови Леля не могла смотреть на Женю. Ей просто противно было на него смотреть. А тот под впечатлением материнских разговоров снял свои вонючие носки и продемонстрировал Леле изъеденные грибком ногти.

– Фу! – вскрикнула Леля. – Не суй мне свою гадость!

– У меня болезнь, а ты гадость… – обиженно сказал тот, а Леля посмотрела в его глаза, и ее покоробило от того, что эти глаза совсем такие же, как у его матери. Муж смотрел на нее глазами свекрови. Фу!

Никакие грибки Леля ему лечить не стала – это было уже выше ее сил. Она просто купила Жене мазь, тот положил ее в ящик стола и благополучно забыл о ней. Нет, сначала он, правда, пару раз помазал свои искореженные ногти, при этом он их ничем не заклеивал и каждый раз пачкал постель. Леля возмутилась, и он перестал лечиться. Сам он не в состоянии был позаботиться о себе, а Леля не находила в себе сил заниматься его отвратительными ногтями. Она чувствовала, что ее красивый муж становится для нее все отвратительней. Его красивая внешность больше не привлекала ее. Секс с ним вызывал в ней чувство гадливости. Но она почему-то терпела, чего-то ждала, на что-то надеялась, жалела его, цеплялась за иллюзию каких-то чувств и удивлялась, что сам Женя совершенно ничего не замечает и уверен, что у них все хорошо. И когда она все-таки через четыре года их брака ушла от него, он долго потом надоедал ей своими просьбами вернуться к нему: «ведь они же так замечательно жили вместе!»

Вздохнув, Леля украдкой, скосив глаза, посмотрела на окна соседнего дома на девятом этаже. Мужчины там уже не было. Леля расслабилась и тут же с досадой подумала, что снова она на какого-то красавца запала. А ведь никто не знает, что там скрывается за этой красивой оболочкой. Никто не знает, что у него за душой. Хотя, зачем ей все это? Одно напряжение от этих мужчин. Вот ушел он со своей лоджии, и она сразу расслабилась и может спокойно любоваться закатом. Красота! Фантастическое зрелище! И никто у нее этого не отнимет.

Перед сном, уже лежа в постели, и погружаясь в сладостное оцепенение, она почувствовала, что к ней приближается что-то блаженное, такое, чего она хочет больше всего на свете. Но что это? Чего она так сильно жаждет? Любви? Любви – да, но это желание все же вторично, а больше всего ей хотелось увидеть, познать, принять ту фантастическую Истину, которая ТО САМОЕ, САМОЕ ТО. Она всегда, с самого рождения ощущала, что вся жизнь земная, это что-то НЕ ТО. Вот НЕ ТО и все тут. Какая-то компьютерная игра, у которой есть свой конец. Но ведь есть же что-то другое, есть что-то бесконечное и более осмысленное, чем все тут на земле! И вот это самое БЕСКОНЕЧНОЕ и ОСМЫСЛЕННОЕ она и хотела познать. Может быть, это Бог, Высший Разум, Сверхсмысл – она не знала точно. Но как это познать? Как быть с ТЕМ САМЫМ, которое ей всего дороже? Неизвестно.

Ей вспомнились слова священника из утренней проповеди о том, что всем кругом надо помогать. И она подумала, что раз уж она появилась в этом ненастоящем мире, то свое появление оправдает хотя бы тем, что будет всем помогать.

Глава 3

Голуби и воробушки целым скопом накинулись на принесенное Лелей угощение. Что-то их стало совсем много. Когда только она начинала кормить, птиц было гораздо меньше, а сейчас их было так много, что они прыгали друг другу на спины, чтобы добраться до еды. Да и корма им раньше намного меньше нужно было, а сейчас килограммы требовались, чтобы прокормить всю эту ораву. Прорва какая-то. Но Леля наложила лимит на кормежку: килограмм пшена и буханка хлеба в день. Все. Больше увеличивать объем корма она не собиралась.

Птиц что-то напугало, и они взлетели все сразу вверх, взметая за собой целое облако пыли. Леля прикрыла лицо руками. Еще не хватало надышаться пылью возле помойки. Раньше-то она кормила голубей прямо на перилах своей лоджии, но голуби и ее лоджию всю загадили, и те, что были ниже. Соседи стали возмущаться, и Леля место кормежки переместила на улицу, во двор дома, прямо рядом с подъездом. Тут уж стали возмущаться бабки с лавочек.

– Все эти птицы заразные! – накидывались они на Лелю. – А у нас тут дети!

И тогда Леля стала кормить птиц возле мусорных баков. Теперь никто не возмущался, а голуби тут очень хорошо обосновались. Крупные и гладкие, разъевшиеся на Лелиных харчах, они сидели целыми днями возле мусорных баков, купались в пыли, танцевали свои брачные танцы, спаривались и активно размножались. Ну и воробьи здесь же отирались, только их, маленьких, не так было заметно среди больших голубей. В общем, хорошо птичкам было. Тем более что со временем нашлись и другие сердобольные добренькие тети, которые не прочь были накормить эту птичью ораву.

Леле очень нравилось смотреть на огромное количество голубей и воробьев, прикормленных ею и другими женщинами. «Как в Троице-Сергиевой Лавре», – с величайшим удовлетворением думала она, глядя как голуби жадно заглатывают куски хлеба. Ей и вправду все это скопище птиц напоминало такое же скопище голубей у ворот Троице-Сергиевой Лавры, куда она ездила с матерью. Мама с возрастом стала очень набожной. Так вот у Лавры, голубей было несчетное количество! Блаженного вида прихожане считали своим долгом высыпать пакет с крупой этим кротким существам.

– Птички молятся! – заявила какая-то блаженная, когда увидела, что Леля кормит гулек прямо из рук. – Если у вас кто-то умер, то кормите голубей, и они помолятся об упокоении души усопшего.

Мама тогда очень глубоко восприняла слова блаженной и стала зимой подкармливать синичек салом, веря, что синички помолятся за всех ее усопших сродников, а самое главное за ее усопшего мужа, Лелиного отца. Леля не верила, что глупенькие птички будут, каким-то образом молиться Богу, но когда умерла мама, то сама стала кормить птиц. Она верила, что маминой душе это нравится, да и самой ей нравилось видеть перед собой такое же множество голубей, как и у ворот Лавры. И хотя Леля не была искренне верующей православной христианкой, но Троице-Сергиева Лавра произвела на нее неизгладимое впечатление. Она почувствовала там что-то такое древне-духовное, правдивое без искажений, как будто ее поставили лицом к лицу с Правдой. Намоленное место, место, где присутствие Высшего Существа ощущается всей душой…

Голуби суетливо клевали, воробушки подбирались к еде по их спинам, а Леле казалось, что здесь, в городе, благодаря птицам, она имеет свой кусочек Лавры. Но сегодня у нее по плану была не только кормежка гулек и воробушков, но еще и кормежка бомжей.

Идя гаражами, она зябко ежилась, но не от холода, а от волнения.

«И чего это я так разволновалась? – недовольно думала она. – Что тут такого, что я бомжам поесть принесу? Хотя… Как они это все воспримут? Там же одни алкаши собрались…»

Зайдя за дом, она пошла вдоль длинных рядов гаражей. Так, вон труба от буржуйки торчит, значит это тут. Она подошла к гаражу с приоткрытой дверкой и тут же почувствовала специфический бомжатский запах. Леля заглянула в приоткрытую дверь, но ничего не успев там разглядеть, тут же отпрянула от невыносимой вони. Нет, наверное, человеческие существа самые вонючие из всех существ на свете, ну если не моются, конечно! Ни в одном свинарнике так не воняет, как в человеческом бомжатнике.

В замешательстве Леля застыла возле источающего миазмы гаража. Она чувствовала себя полной дурой со своей сумкой, в которой глухо позвякивали банки с едой. Нет, чтоб просто на работу идти, так она сюда приперлась, и стоит тут возле вонищи такая вся чистенькая и чего-то ждет, будто ей надо что-то от бомжей. Может, вытащить ей банки, оставить тут все и смыться пока не поздно? Что-то совсем не хочется общаться с этими вонючими и грязными бомжами. Да она вообще дура, что притащилась сюда со своими банками. Живут же тут бомжи годами и ничего – сами себе пропитание находят! Хотя, что же она теперь на попятную? Раз уж пришла, надо доводить дело до конца.

Пошарив вокруг глазами, она увидела широкую доску, прислоненную к одному из гаражей. Из этой доски и кирпичей она соорудила что-то наподобие стола. Потом вытащила одноразовые тарелки, ложки, стаканы, вытащила банки с едой и стала раскладывать еду по тарелкам. В это время на дороге меж гаражей появились три бородатых грязных бомжа. Они молча приближались, медленно переставляя ноги, а Леля, увидев их, метнулась взглядом туда и сюда в поисках какого-нибудь убежища. Но спрятаться в этом узком пространстве меж гаражей было негде, и потому она продолжила деловито раскладывать еду. Хотя раскладывать уже было нечего – все уже было разложено и разлито. И потому Леля просто суетливо переставляла тарелки, банки, одноразовые стаканчики с чаем.

Бомжи заметили ее, осклабились, а Леля в панике снова заметалась глазами в поисках какой-нибудь щели.

– Это что за курочка к нам забрела? – запекшимися синими губами произнес бомж маленького роста. – Да она нам поляну накрыла! Хавчик принесла!

Леля с ужасом поняла, что все трое бомжей то ли пьяные, то ли с похмелья. Где они деньги берут на выпивку?

– А че, в натуре, что ли жрать можно? – густым басом спросил здоровенный бомж с заплывшим синим глазом.

– Да, пожалуйста, угощайтесь! – каким-то неожиданно слабеньким голоском произнесла Леля. – Вот здесь макароны, сосиски, хлеб…

Она показывала на разложенную еду и почему-то чувствовала себя при этом Людмилой Прокофьевной из «Служебного романа», приглашающей за стол Новосельцева.

Бомжи, издавая какие-то нечленораздельные звуки, неловко накланялись, брали тарелки и принимались есть. Бомж маленького роста, уселся прямо на асфальт, здоровенный бомж ел стоя, а третий, самый тощий из троих, ушел со своей тарелкой внутрь гаража.

Леля содрогалась, глядя как оставшиеся двое едят, открывая свои щербатые рты с черными пеньками вместо зубов.

– А чай-то несладкий! – скривился бомж-громила.

Леля сконфузилась, будто она не приличная женщина, а какая-то прислуга, не угодившая высокородным господам.

В это время из гаража показались один за другим еще два бомжа. В одном из них Леля узнала того самого молодого, за которым недавно бежала, чтобы осчастливить его сторублевкой. У него одного из всех бомжей не было бороды. Второй бомж был пожилой и выглядел больным. Что-то интеллигентное было в его лице. Этот человек явно страдал, и Леля сразу поняла, что он не алкоголик, что он попал на улицу в результате какой-то беды.

Молодой бомж, с благодарностью взглянув на Лелю, кряхтя опустился, словно старик, на асфальт и принялся есть. А пожилой, пошатываясь, остановился, а потом прислонился к стене гаража и начал медленно сползать на землю.

– Э! Э! Ты не того давай! Не помри тут! – завопил басовитый бомж.

– Вам плохо? – кинулась к сползшему на землю бомжу Леля. Но тот ничего не отвечал. Он только смотрел на Лелю умными серыми глазами на побледневшем лице.

– Совсем занемог… – покорно констатировал молодой бомж.

– А я предлагал ему выпить! – пробасил громила. – Сейчас был бы как огурец, а он трезвенник-язвенник. Такие быстро загибаются!

– Ну и загнется, что ж… Может, и лучше было бы для него… – прошамкал бомж маленького роста. – Смерть – это свобода!

– Ему скорую помощь надо вызвать! – полезла в сумочку за телефоном Леля.

– Не, в больницу лучше зимой попадать, когда холодно! – изрек громила.

– Але! Скорая? Тут человеку плохо! Записывайте адрес…

Пока Леля вызывала неотложку, интеллигентному бомжу стало совсем невмоготу. Надежда в его умных глазах угасла, взгляд помутился, и он потерял сознание…

– Помер, – констатировал молодой бомж. – Отмучился бедолага.

– Ооой… – Леля испуганно прижала руки к сердцу. Неужели у нее на глазах только что умер человек? Она с ужасом смотрела, как бомж маленького роста упал перед умершим на колени, взял его руку и пощупал у того пульс.

– Не помер – пульс есть. Сознание просто потерял, – сообщил он. – Хиленький дедок.

– Да, хиловат, – пробасил громила. – Не успел на улицу попасть, как уже помирать собрался. Мы тут годами живем и ничего.

Леля убрала руки от сердца и посмотрела время на телефоне.

«А ведь мне нужно уже бежать на работу!» – в панике подумала она, понимая, что не может сейчас просто встать и бросить несчастного. Она посмотрела с надеждой на остальных бомжей. Смогут ли они встретить машину скорой помощи? В голове ее сразу же возникла картинка, где эти пьяные, с разбитыми лицами оборванцы, испускающие в атмосферу миазмы, вежливо встречают врача скорой помощи.

«Врач-то сбежит! – пронеслось в ее голове. – Но ведь я же опаздываю! Что делать?!»

– Так! Ладно! – громко, словно обращаясь к группе детей, сказала она. – Вы тут последите за ним, а я пойду к домам встречать скорую помощь!

Бомжи покорно закивали, и Леле в этот момент они действительно показались похожими на детсадовских детей. Стоят кучкой перед упавшим человеком притихшие такие, разномастные и кумекают, что теперь делать. Она шла к домам и представляла, какими эти грязные, отвратительные мужики были в детстве. Большой и басовитый бомж виделся ей этаким крупненьким щекастеньким мальчиком, который везде лезет, потому что ему все интересно. Малорослый бомж наверняка был гиперактивным ребенком, но в то же время приглядывался ко всему, делал глубокие выводы. А в молодом бомже она видела тихого прилежного мальчика. И на улице он оказался потому, что где-то не смог постоять за себя. А вот тот немолодой бомж, лежащий сейчас без сознания, был углубленным в себя, умным ребенком. Он видел то, что не видят другие, замечал такое, на что остальные дети обычно не обращают внимания. Чувствительный, ранимый мальчик…

Леля часто представляла взрослых людей детьми. А детей наоборот представляла взрослыми. Ей нравилось наблюдать за детьми, схватывать их суть, предполагать какими они вырастут. Она чувствовала каждого ребенка – его душу, личность. Дети для нее все без исключения входили в категорию особенных людей, то есть таких людей, которые ей интересны. С взрослыми у нее было по-другому. Во взрослых людях не было этой сказочной необыкновенности, которая завораживала ее в детях. Взрослые – это приземленные существа, для которых просто попрыгать, полазить и порадоваться какой-нибудь ерунде – глупость. И вообще, с взрослыми гораздо труднее общаться, чем с детками. Лелю очень радовало, что она работает с детьми. Детский коллектив – это просто чудесный коллектив. Дети они такие милые! И даже если взрослого человека представить ребенком, то сразу как-то к нему совсем по-другому начинаешь относиться…

Леля вышла к домам и посмотрела на время. Совсем опаздывает! Она должна была уже сейчас подходить к садику! Что делать?!

С облегчением она увидела скорую помощь, въезжающую в их двор. Она знаками показала водителю куда ехать. Скорая углубилась в гаражи, Леля побежала следом.

Вышедшие из машины два парня-медика лет тридцати, брезгливо посмотрели на лежащего бомжа, окруженного грязными собратьями, и стали облачаться в целлофановые плащи похожие на дождевики, на руки натянули резиновые перчатки.

Бомжи и запыхавшаяся Леля смотрели на все это в полном молчании.

Один из врачей пощупал пульс у больного, дал понюхать ему нашатырь. Больной открыл глаза, глубоко вздохнул и ничего не понимая, посмотрел по сторонам:

– Что со мной? Что происходит? Где я?

Никто не собирался ему отвечать, и потому Леля подала голос:

– Вам стало плохо, и мы вызвали скорую помощь.

Бомж пристально посмотрел ей в глаза. Такие ясные, такие умные глаза, как будто он видит ее насквозь, и лицо такое красивое, несмотря на резкие морщины. «Какой красивый старик, – подумала девушка. – И глаза! Какие умные у него глаза!». Теперь она еще больше была уверенна в том, что ребенком он был очень чувствительным и ранимым. Он видел что-то такое фантастически глубокое и прекрасное, и это что-то привлекало его больше, чем реальный мир. Или же он видел этот реальный мир через призму своего необыкновенного восприятия.

– Вы его увезете в больницу? – спросила Леля, глядя, как два медика поднимают под мышки больного. – А что с ним?

Оба врача посмотрели на Лелю с неприязнью.

– Девушка, вы, конечно, добренькая вся такая, но вшей и грязь на нас повесили, – ворчливо сказал тот, на носу которого была круглая бородавка. – Не удивляйтесь, если через два дня он снова будет сидеть в этих гаражах!

– Да? А почему? – Леля попыталась улыбнуться, но на лице вместо этого возникла какая-то жалкая, заискивающая гримаса. Но, собственно, чего это она тушуется? Разве она сделала что-то плохое? И потом, сами врачи ведь не домой к себе его везут, а в больницу.

Врачи, помогая бомжу залезть в машину, ничего ей не ответили, только посмотрели на нее весьма недоброжелательно.

– А кому мы нужны там? – прошамкал маленький бомж. – Таких, как мы, никто там не держит. Чуть оклемался – выписывают, и мы снова на улице тусуемся.

Леля проводила взглядом удаляющуюся машину скорой, а потом спохватилась, и помчалась скорее на работу.

– Ольга Сергеевна! Вам замечание! – Леля вся сжалась под взглядом заведующей. – Вы опоздали на полчаса!

– Простите, пожалуйста! – пробормотала Леля и прошмыгнула в свою группу.

– Ты где ходишь? – набросилась на нее сменщица, полная пожилая женщина. – Тут Галина Анатольевна к нам зашла, а тебя нет на месте.

– Ой, Людмила Дмитриевна! Тут такое дело! Человеку на улице плохо стало, и я скорую ему вызывала!

– Понятно, – отозвалась Людмила Дмитриевна и Леля заподозрила, что та ей не поверила. – В общем, заведующая сейчас у нас по шкафам полазила и очень ругалась, что мы с тобой бардак развели. Сказала, чтоб мы повыкидывали все ненужное и навели порядок.

– Когда? Сегодня что ли?

– Прямо сейчас.

– Ну ладно. Сейчас так сейчас. Главное, чтоб дети спали, а то пока мы тут будем со шкафами разбираться, они в спальне кавардак устроят.

– Давай сделаем так: я посижу с ними, пока они не уснут, а ты начинай… – Людмила Дмитриевна ретировалась в спальню, откуда доносился детский восторженный гвалт.

Леля представила, как ребятня сейчас резвиться в спальне и улыбнулась. Почему-то ей представилось, что они дубасят друг друга подушками. Не удержавшись, она на минутку заглянула в спальню и рассмеялась: все было так, как она и представляла. Ошалевшие без надзора дети в майках и трусах мутузили друг друга подушками и одеялами, а Вася в это время резво лазил под кроватями, переставляя сандалики.

– Тихоооо! – громко завопила Людмила Дмитриевна, и в спальне мгновенно воцарилась тишина. – Вася! Живо поставил обувь на свои места! Коля! Верни подушку Диме! Быстро все поправили свои кровати и легли спать!

Разгоряченные, потные дети послушно начали наводить порядок, а Леля прикрыла дверь спальни и пошла разбирать шкафы. Пока разбирала, все вспоминала сегодняшнее кормление бомжей, вызов скорой помощи, умные глаза больного бомжа… На сердце было тяжело. Она чувствовала себя так, будто сделала что-то плохое, нехорошее, но что? Что она сделала не так? Покормила всех этих бомжей, помогла больному человеку, чего же тогда ей так плохо? Может быть, это от того, что она вращалась среди всех этих грязных, мерзких, опустившихся людей? Как ей, вообще, пришло в голову связываться с ними? В храме проповедь услышала? Но и до проповеди она вечно кидалась на помощь всяким там несчастным, хотя раньше она почему-то чувствовала радость в душе, когда ей удавалось помочь какому-нибудь бедолаге, а сегодня радости никакой не было. Что-то мрачное нависло на душу, пригвоздило ее. Ей казалось, что она до сих пор чувствует смрад, исходящий от бомжей. Как же все-таки вонючи люди, когда они не моются… И что теперь? Не помогать им? Не кормить? Но ей действительно больше не хотелось идти к бомжам. Просто сил не было суетиться там возле них, вдыхать эту вонищу, смотреть в их мутные пьяные глаза… И где только они находят себе выпивку? Удивительно! Но ведь не все же они такие конченные! Молодой бомж совсем не был похож на алкоголика. Леле он показался трезвым. Просто он какой-то… Какой-то неадекватный что ли. Может быть, у него с психикой что-то? А тот интеллигентный мужчина, которому она вызвала скорую помощь, совсем на бомжа не похож, и глаза у него такие умные.

Леля вспомнила пронзительный взгляд несчастного и поежилась. Такой умный мужчина, но почему-то оказался на улице среди опустившихся алкашей… Но кто его знает, какой он на самом деле? Ее собственный отец не был конченым пропойцей. Он мог неделями не пить, читал умные книги, и был просто замечательным человеком, а потом вдруг как напьется и вместо умного и самого лучшего папы появлялся какой-то жуткий демон. Мама говорила, что в нем два человека сидят: один хороший, просто лучше некуда, а второй ужасный.

– И не верь потом в гороскопы, – рассуждала она, – но ведь все сходится! Папа твой по гороскопу Близнецы, то есть в нем одном сразу два человека сидят. Один такой, другой сякой, при чем диаметрально противоположные.

Леля с ней была абсолютно согласна. Трезвого папу она очень любила. В детстве он с ней ходил на пляж, возил в лес. Ее гордость переполняла, что он такой весь загорелый, подтянутый, широкоплечий. Она уважала его за начитанность, за глубокий взгляд на жизнь. Он сочетал в себе физическую развитость рабочего человека и энциклопедические познания. Все свободное время он читал умные книги – просто поглощал их и знал столько, что Леля смело могла обратиться к нему с любым вопросом, касайся он учебы или просто жизни. Трезвый он был такой хороший! Очень чувствительный, сентиментальный. Вот смотрит какой-нибудь душещипательный фильм и начинает плакать. Только ему стыдно было, что он плачет, и тогда он вскакивал и выходил из комнаты. Леле неловко было в такие моменты, и она делала вид, что ничего не замечает. Но когда отец напивался, то самый лучший папа на свете исчезал. В его тело будто вселялся совершенно другой человек. Наглый, тупой, злой, очень агрессивный и опасный. И лицо, и глаза – все сразу менялось. Походка, движения выдавали физически разнузданного, безжалостного человека. Леля в такие моменты желала ему смерти и, наверное, нисколечко бы не пожалела его, если бы он умер.

Благодаря отцу, она ненавидела алкоголиков, так чего же теперь, поперлась кормить этих ужасных людей? Зачем они ей? Как она могла приблизиться к ним? Ну да, не все они похожи на алкашей, но при чем тут она? Нет у нее сил заниматься этими грязными, опустившимися людьми. Нет сил и все тут. Пусть хоть с голоду перемрут, но она к ним больше не пойдет. Хотя живут же они годами в этих гаражах и не помирают, да еще и выпивку как-то достают. Ну вот и пусть, как хотят…

Подумав так, она испытала некоторое облегчение, но все равно до самого вечера на душе ее было тяжело и смрадно от одних только воспоминаний о той мерзости, в какой жили эти утратившие человеческий образ люди…

Через день после кормежки бомжей она встретила случайно возле магазина бомжа-громилу. Тот был пьян, и Леля наивно подумала, что он своими пропитыми мозгами ее не помнит. Но тот почему-то помнил:

– А когда ты нам опять покушать принесешь? – спросил он, в упор глядя на нее мутными глазами.

Леле на мгновенье показалось, что воскрес ее отец. У того, когда он пьянел, были такие же наглые мутные глаза.

– Никогда! – слишком громко, со злостью ответила Леля, и люди, по делам спешащие мимо, с любопытством посмотрели в ее сторону. Бомж попытался преградить ей дорогу, и Леля почувствовала, как внутри ее растет истерическая паника. Именно такую панику в душе она чувствовала, когда отец приходил домой пьяным. Чувство беззащитности, страх, отчаяние… Если бы бомж сказал ей еще хоть слово, то с ней произошло бы наверняка что-то кошмарное. Она уже чувствовала, как в глазах ее темнеет от отчаянного желания прекратить эту власть пьяного мужика. Хотелось разорвать этот плен! Но громила, по всей видимости, не был столь агрессивен, как ее пьяный отец, потому что больше настаивать не стал и просто растерянно развел руки и отошел в сторону, давая уйти дрожащей от отчаяния Леле.

Несчастная зашла в сквер, обогнула детскую площадку и забилась в заросли кустов, где дала волю слезам. Ее все еще трясло, она чувствовала, что никак, никак не может усмирить в себе эту истерику. Да что же это? Почему все так? Отца давно нет, а она до сих пор помнит все ужасы, связанные с ним. Помнит так, будто это было вчера. Это чувство беззащитности, когда ни в туалете, ни в ванной, ни в своей комнате невозможно было расслабиться. Отец в любую минуту мог вышибить дверь, начать орать, ударить, и нигде от него невозможно было укрыться, и никто не поможет, не спасет. Идти некуда, а у мамы на лице страдание и она кричит на отца, кричит и тот бьет ее, таскает за волосы…

Но ведь всего этого давно нет! Этого нет! Теперь она живет одна. В ее уютной квартирке тихо. Очень тихо. Наверное, до конца своих дней она не сможет насытиться тишиной. Тишина. Как она любит тишину! Даже, когда смотрит телевизор, звук включает на самый минимум.

Легкий ветерок шевелил листву, над крышами домов голубело небо. Леля судорожно вздохнула, успокаиваясь. Просто не надо ей было ходить к этим мерзким алкоголикам. А если уж так хочется помогать кому-то, то лучше уж старушкам, или собачкам и кошечкам.

Она вышла из-за кустов на дорогу и сразу же увидела светловолосого соседа, идущего ей навстречу. Ну вот, опять он… А у нее нос, наверное, красный, глаза распухли… Хотя ну его! Зачем он? Идет себе и пусть мимо идет. Сколько их уже мимо нее прошло и пусть! Пусть! Она ценит тишину, а все эти мужчины – от них один шум и гам. И потом, кто его знает, может быть, этот белобрысый тоже алкоголик.

Мужчина приближался, и Леля заметила, что он о чем-то думает, сосредоточенно глядя себе под ноги. Задумчивый и даже вроде печальный… Неужели тоже ипохондрик? Хотя, если вспомнить, каким злым был его взгляд, когда он заметил, что она наблюдает за ним в бинокль, то сразу мысли о его ипохондрии отпадают. Но разве ипохондрик не может разозлиться? Может.

Однако задумчиво-печальный вид светловолосого заинтриговал Лелю. Ее же всегда тянуло ко всякого рода несчастненьким. Правда, она впервые видела этого мужчину в таком духовно-опустошенном состоянии, до этого он вроде никогда не выглядел уныло, наоборот, такой весь красивый и бодрый ходил. В общем, обычный. Даже странно, что она на него внимание обратила. Ведь обычные люди, не вызывающие к себе жалости, ее не интересовали…

Мужчина был уже совсем близко от нее, когда вдруг поднял лицо. Голубые печальные глаза равнодушно скользнули по Леле и снова опустились вниз. Он ее не узнал. Он не понял, что это именно она смотрела на него в бинокль. Он вообще не обратил на нее внимания, будто она пустое место. Леля почувствовала досаду. Она наблюдает за ним, можно сказать влюбилась, а он просто не замечает ее. Какой противный. Ну и пусть. Фиг с ним.

Возле дома к ней под ноги кинулась мяукающая кошка. Тощая, испуганная. Леля вытащила из сумки творог и скормила несчастной почти целую пачку. Та ела с жадностью, время от времени испуганно замирая и прислушиваясь, а потом снова принималась за еду.

– Не бойся маленькая! Не бойся! – приговаривала Леля, подкладывая той новые порции творога.

Бабки, сидящие у подъезда на лавке, неодобрительно смотрели на нее.

– И чего вы кормите этих кошек? – сварливо подала голос одна из них. – Их в подвале знаете сколько? И все больные, лишаястые, блохастые. У людей вон, кто на первом этаже живет, блохи из подвала в квартиры запрыгивают и людей кусают!

– Да! – подхватила вторая бабка. – У меня внука еле-еле вылечили от стригущего лишая. Дите почти четыре месяца в школу не ходило! А все эти кошки!

– И что вы предлагаете? – раздраженно спросила Леля.

– А ничего! Просто кормить их не надо! Пусть дохнут лучше, чем заразу тут разводить! А если жалко, то домой берите их себе!

Но Леля не хотела брать домой никакое животное. У нее год назад умерла ее любимая собака, и боль от потери была такой острой, что она зареклась заводить еще хоть какое-то животное.

– Не буду я никого брать! – сумрачно заявила она. – А вот кормить буду, а кому тут сдохнуть надо, так это вам – все равно никому не нужны, только сидите тут, задницы расплющив о скамейку, и кости всем перемываете!

Она решительно прошла в подъезд мимо ошарашенных ее отповедью бабок. На душе вдруг сразу как-то полегчало. Наверное, это от того, что удалось выплеснуть негативные эмоции. Она ведь всегда такая сдержанная, такая вся правильная и добренькая, но так хочется иной раз врезать, пусть и словом, какому-нибудь зануде! Раньше с ней такое случалось крайне редко, но в последнее время все чаще. Прошлым летом, например, подобное было. Она тогда торопилась на работу и, перебегая дорогу, чуть не попала под колеса иномарки. Сама она быстро пришла в себя, и пока шофер, которому пришлось резко притормозить, оценивал обстановку, успела перебежать на другую сторону. До шофера (это был молодой парень в очках) в это время дошло, что по вине какой-то придурочной он чуть не стал виновником ДТП. Он выразил свое негодование длинным сигналом в спину Леле. Леля остановилась и вопросительно посмотрела на него: чего, мол, надо? Тот возмущенно жестикулировал одной рукой, а другой не переставая давил на сигнал. Люди кругом поостанавливались, чтобы посмотреть на это шоу с нерадивой тетей и психическим шофером. Сигнал орет, шофер жестикулирует и орет, люди рты пораскрывали, а Леля стоит и ей кажется, что она разорвется от этого шума, от этих любопытных взглядов. Она ведь так любит тишину! Тишину и одиночество. Шум от сигнала сводил ее с ума. И тогда в отчаянии она присела, схватившись за подол платья, словно собиралась делать реверанс, и скорчила страшную гримасу шоферу, высунув при этом язык.

И все. Наступила тишина. Шофер перестал сигналить и орать. А Леля почувствовала облегчение. Наконец-то стало тихо. Она развернулась и побежала что есть духу на работу. На душе у нее, от того, что она так быстро, одной только гримасой и высунутым языком смогла добиться тишины, было очень хорошо.

Когда стемнело, Леля вышла на лоджию с биноклем. В светлое время суток она предпочитала теперь обходиться без бинокля, чтобы сосед из соседнего дома не заподозрил, что она снова наблюдает за ним. Хотя зачем он ей сдался, если совсем не замечает ее? Леля решила, что будет смотреть на другие окна, а на его окно даже и не взглянет.

Тишина. Только собаки где-то лают вдали, да за домами слышен шум автострады.

Леля подняла бинокль к глазам и по привычке навела его на окна голубоглазого. Там было темно. Неужели мужчина спит? Леле стало скучно. Она пошарила биноклем по другим окнам, потом посмотрела вдаль, между домами, на светящиеся точки населенных пунктов, и снова взглянула на окна светловолосого. Ничего. Темно и никого движения. Конечно, время почти одиннадцать. Он, наверное, действительно спит уже. Ну и ладно. И вообще, этот мужик надоел. А может, он в отпуск уехал? Ну а что, сейчас лето, пора отпусков. Только когда же он успел? Она ж его видела на улице всего лишь несколько часов назад. Странно.

Леля вздохнула, и в последний раз окинув ночную панораму, зашла в комнату.

На следующий день в окнах соседа тоже было темно. В выходные Леля тщетно вглядывалась в эти окна, но там все было без признаков жизни. Окна были плотно закрыты и зашторены. Наверное, сосед действительно уехал куда-нибудь…

Еще несколько дней понаблюдав за заветными окнами, Леля совершенно успокоилась, и совсем забыла о светловолосом мужчине. Нет его и не надо. Она даже почувствовала какое-то облегчение. Стой теперь с биноклем, сколько хочешь, смотри, сколько влезет на все подряд, и никто больше не будет смущать.

Леля пыталась не обращать внимания на смутное разочарование в душе, и даже печаль. Чего ей печалиться? Она с этим человеком не общалась, не знает вообще, какой он на самом деле. Просто стояла и наблюдала за его жизнью, и привыкла это делать. А теперь от этой привычки приходилось избавляться.

Внезапно Леля с новой силой ощутила всю свою неприкаянность в этой жизни, даже несуразность. Ну что у нее за жизнь? Кормит голубей каждый день, собакам и кошкам частенько таскает еду, ходит на работу, воспитывает там чужих детей и все это вне ее. Там покормила, тут повоспитывала, а на душе так одиноко! И даже мужчина, маячивший еще недавно в окнах соседнего дома, куда-то испарился. Но разве ей нужен, вообще, какой-нибудь мужчина? Неужели нельзя просто жить, радоваться всем этим гулькам, которых она кормила, детям, которых воспитывала? Ну почему ей все время так плохо и одиноко? Мама ей что-то о Боге говорила, о любви к Нему. Но как можно любить Бога? Любовь к Богу слишком абстрактное понятие. И ей совершенно не хотелось вызывать в себе эту любовь осмысленно, путем молитвы и поста, как это делали святые. Не лучше ли любить кого-то конкретного, и через конкретную любовь наполнять свою душу? Люди умирают или предают, говорила мама, а Бог не предает и не умирает. Ну правильно. Как может предать или умереть тот, кто отсутствует, а если и присутствует, то абстрактен, невидим и эфемерен? Хотя Леля все-таки верила в существование Высшего разума, просто этот разум был слишком далек, непонятен и неконкретен для ее души. Загвоздка была в том, что и кого-то конкретного она не любила. Можно, конечно, вспомнить о детях в садике. Да, она их любит, но они все только ее работа, и по-настоящему никто из них ей никогда не принадлежал. Они принадлежали своим родителям, а она так, воспитательница только. Пришла, поработала, ушла. Временное явление в их жизнях. Сидит по вечерам на лоджии с биноклем, наблюдает за чужой жизнью, а своей жизни-то и нет. Одинокая, неприкаянная, никому не нужная, словно бомж. Внешность свою несуразную замаскировала под прической и одеждой, душу свою одинокую запрятала под личиной благополучия. А где оно благополучие? Нет его. И счастья нет. Может, пойти в волонтеры за отказниками поухаживать? Но к отказникам многие идут, а вот бомжами все брезгают. И она в том числе. Да и как ими не брезговать, если они почти все алкаши? А алкашами она не собирается заниматься, даже не то, что не собирается, а вообще не может. Не хочет. Вот с отказниками она бы позанималась, но ей непременно захочется присвоить какого-нибудь малыша, но страшно, что она не полюбит, не справится… Одно дело работать с детьми, весь день тютюшкаться с ними, а потом возвращаться в тишину своей квартирки и отдыхать. И совсем другое дело, когда отдых совершенно невозможен, потому что дите всегда с тобой. На работе дети, дома тоже… Нет, это уже слишком.

Она вспомнила подругу Наташку. Вот бы сейчас увидеться с ней, поделиться как в юности всем, что на душе. Но разве нужна она подруге? У той муж, взрослый сын. Недавно встретила ее, так та летела с сумками, вся такая хозяйственная домовитая. Вся такая при деле, а Леля что? Леля в это время тащила из магазина мослы, чтобы сварить варево дворовым собакам.

– Ой, Леля, Сережа в этом году школу оканчивает. ЕГЭ будет сдавать! Я так беспокоюсь! – поделилась Наташка, остановившись на минуточку.

– Как?! Уже ЕГЭ? – удивилась Леля, разглядывая подругу. Располнела Наташка и выглядит настоящей мамашей. – Так быстро? Он же вот только ко мне в садик ходил! Маленький такой…

– Ничего себе маленький! Восемнадцать лет парню! Время бежит быстро. Кажется, только-только нам с тобой по восемнадцать было.

– Да… Такими дурами мы были! Особенно я!

– Ну не знаю, мой Сережа очень умный мальчик. Сидит, к экзаменам целыми днями готовится, мечтает в медицинский поступить. Такой увлеченный, целеустремленный.

– Да, он еще в садике был очень серьезный, и выглядел даже старше других детей.

– Он и в школе такой был. Учительница нам не раз говорила, что Сережа мой самым взрослым кажется среди одноклассников.

Леля удовлетворенно подумала, что она правильно уловила много лет назад в Наташкином Сереже эту серьезность. И она не удивится, если этот мальчик после окончания университета пойдет еще дальше учиться, получит какую-нибудь ученую степень, займется наукой.

– Ну а ты как? – спросила Наташка. Лучше б не спрашивала. Чего ей Леля могла сказать? Что она тащит мослы для собак?

– Я? Все хорошо, – ответила Леля и сделала вид, что торопится. Они распрощались, и Наташка поспешила дальше по своим делам.

Леля, подумала, что, может быть, зря она тогда ушла от мужа. Ведь больше с тех пор у нее так и не получилось ни с кем. А так, может быть, дети были. Но нет у нее ни мужа, ни детей, ни вообще никого. Даже подруги нет, с которой можно было бы поделиться…

Глава 4

Похолодание все никак не отступало. Уже июнь начался, а ощущение было такое, будто на дворе осень. По серому небу быстро летели мрачные облака. Моросил дождь, холодный ветер пронизывал насквозь. Возвращаясь после утренней смены домой, Леля чувствовала, как порывы ветра продувают ее тоненький плащ. Она тщетно старалась спрятаться от ветра и дождя под зонтом. Что же она так легко оделась? Но кто мог подумать, что поднимется такой сильный ветер и пойдет дождь? Противная промозглая погода.

На лавке в сквере в промокшей насквозь рубашке сидел плотный парень и, обхватив себя руками, дрожал от холода. Спешившая домой в тепло Леля, все же замедлила шаг, приглядываясь к сидящему. Парню было лет тридцать – тридцать пять. Рубашка и брюки сильно изношенные. Бомж? Но от него не было характерного запаха. Парня трясло так, что скамейка дрожала под его телом. Он смотрел перед собой совершенно трезвыми, гноящимися глазами. Бедный, да у него уже воспаление какое-то внутри началось, раз глаза загноились! На улице семь градусов тепла, дождь, а он сидит тут в одной тонкой рубашечке.

– Что случилось? Почему вы тут сидите и мерзнете? – Леля спросила, чувствуя, что совершенно не в состоянии выносить страданий этого человека. Хотелось срочно как-то помочь ему, чтобы он согрелся, обрел приют.

– Д-девушка, ид-дите, и-дит-те… – махнул дрожащей рукой парень.

– А чего вы тут трясетесь? Почему домой не идете? – разве могла Леля спокойно идти мимо, когда тут такое. Да у него зуб на зуб не попадает! – Где вы живете? Вам помочь дойти? Может, позвонить родственникам?

– Н-не… – мотнул он отрицательно головой.

– Но как же? Хоть бы в магазин зашли, там тепло и сухо.

– Н-не м-мог-гу. Н-ног-ги от-тказ-зали…

– Ноги отказали? Какой ужас! Может вам скорую помощь вызвать?

– Д-да! С-кор-рую.

Леля тут же вытащила телефон и вызвала скорую помощь. А пока ждала ее, отдала свой зонт несчастному парню и сбегала в близлежащий ларек, купила там горячий чай и пирожок. Промерзший парень жадно стал пить горячий крепкий чай, не забывая при этом и про пирожок. Леля, пока он ел, самоотверженно держала над ним зонт.

– Д-девушка, с-спасиб-бо вам…– поблагодарил он Лелю. – Все м-мимо меня ш-шли, а в-вы ос-становились…

Леля же, пока держала над ним зонт, пристально разглядывала его. Плотный. Явно никогда не голодал. Нос приплюснутый, с горбинкой, наверное, был сломан когда-то. Волосы светло-русые. Телосложение крепкое. Красивый мужик, но явно что-то не так. Леля это «не так» чувствовала всем своим существом. Парень сейчас был трезв, но что-то говорило Леле, что он все-таки частенько злоупотребляет спиртным. Она не могла объяснить себе, почему считает его алкоголиком, но все ее нутро чувствовало это и отторгало этого парня. Может быть, из-за пьянства и ноги у него отказали. У алкоголиков такое бывает.

На дороге показалась машина скорой помощи, и Леля, оставив зонт парню, побежала встречать ее. Машина подъехала прямо к лавке больного и оттуда вышли те самые парни-врачи, которые совсем недавно забирали бомжа у гаражей. Леля сделала вид, что видит их впервые.

– У него ноги отказали, – сообщила она медикам. – Он совсем замерз, а уйти не может.

Врач, у которого была на носу бородавка, надел резиновые перчатки, осмотрел больного.

– Встать сможешь? До машины доковыляешь? Или носилки нужны? – спросил он у парня.

Леля уже хотела ответить за больного, что он не дойдет, что ему нужны носилки, но парень опередил ее:

– Н-не, я с-сам д-дойду!

Медики с двух сторон помогли встать больному, а потом повели его к машине, до которой и было-то всего два шага. Леля с изумлением увидела, как парень довольно живенько сделал эти два шага, а потом поднял ногу, тоже довольно резво, и залез в машину. Леля даже засомневалась, что у него ноги отказали. Неужели наврал? Но все равно больной он весь, глаза гноятся…

Медики, видимо, тоже заподозрили парня в обмане.

– Ты где живешь? По какому адресу? – спросил его медик без бородавки.

– Нигде, – отозвался больной, – я на улице живу.

– Понятно, – сердито кивнул тот, что с бородавкой и посмотрел на Лелю. – А я узнал вас. Вы прямо мать Тереза для бичей. Но говорю вам снова: пройдет дня два, и не удивляйтесь, если снова увидите этого бича на этой же лавке.

Леля виновато опустила глаза. А врач с бородавкой, уже залезая в скорую, обернулся и в упор спросил ее:

– У вас, наверняка, и мужа-то нет?

– Почему это? – возмутилась Леля. – Есть.

– Тогда лучше о нем позаботьтесь, а не об этих… А то сбежит от вас муж-то. Зачем вам бомжи? Это опустившиеся люди. Вы не поможете им – только время потратите. Наркологи и те не могут вылечить их, а вы кто такая? Лучше себе помогите. Другим помогаете, а на вас самой одежда болтается, лицо бледное. Сейчас столько косметики, блеск для губ… Честно скажу вам, мужики таких тощеньких и бледненьких не любят… А с бичами завязывайте. Еще какую заразу подцепите от них.

– Что ж теперь не помогать людям?! Мимо проходить?! Это же равнодушие! – Леля была задета, оскорблена словами врача, выставившего ее какой-то дурой, а ведь на самом деле она просто добрая!

– Помогать надо. Не спорю. Но вы не тот человек, который может помочь. Вам самой помощь нужна. У вас на лбу написано, что вы несчастны, а несчастный не может помочь другому несчастному. Займитесь собой, станьте счастливой, и тогда и другим сможете помочь. Я вижу, что вы цепляетесь за всех этих отверженных, как за спасательный круг, потому что если у вас это отнять, то ничего значимого в вашей жизни больше не останется. Вы пусты.

Врач еще раз с иронией взглянул на нее, а потом исчез в недрах скорой. Машина тронулась с места, а Леля смотрела ей вслед и чувствовала комок в горле. Только не плакать! Только не плакать! Но слезы уже подступили к горлу, перекрыли дыхание. Какое там не плакать! Горькое неумолимое рыдание уже рвалось из ее груди. Она прикрылась зонтом от нескромных взглядов редких прохожих и пошла, почти побежала домой, глотая слезы, подвывая от рыданий, душивших ее. Дождь и слезы – одна сплошная влага кругом и боль, и горечь – все это переполняло ее душу, заставляло жалеть саму себя. Неужели так видно со стороны, что она не замужем, что она одинока, что несчастна? Как этот врач узнал о ее несчастье, неприкаянности, потерянности? Как он уловил ее несуразную суть? Хотя, если честно, Леля ведь давно уже поняла о себе, что вся ее нормальность и благополучность только ширма. Давно уже не была она ни нормальной, ни благополучной. Она одна из лузеров, которых когда-то опекала в школе, одна из несчастненьких, которым всегда помогала. Но ей, ей никто и никогда не помогал! Почему так? Почему только она одна утешала всех словом, делом, а как же она сама? Почему никто никогда не видел, что ей плохо? Ни подруга Наташка, ни мама родная – никто никогда не понимал ее мук и страданий. Только она вечно всех выслушивала, утешала, давала вдохновляющие советы. А ей-то что ж никто не помогал никогда? Неужели теперь и со стороны видно, что она совсем уж одинока и неприкаянна? Неужели это так заметно?

Прохожие шарахались, увидев ее искаженное рыданием лицо, и Леле это было непонятно. Если бы она увидела кого-то плачущим, то кинулась бы на помощь, спросила бы, что случилось, чем можно помочь, а эти люди только шарахаются от нее, когда ей так плохо и одиноко. Ну хоть бы кто помог!

– Девушка, что с вами? – услышала она над ухом мужской голос. Какой-то дед решил помочь ей, но Леля дернулась от него в сторону, не желая никого видеть и слышать. Наверное, она сама виновата, что так одинока, потому что всегда, когда ей плохо, предпочитает забиться куда-нибудь и в одиночестве переживать свое горе. Так чего ж ей пенять на людскую черствость по отношению к себе самой? Никому не открывается, никого не впускает к себе в душу! Сама, все сама… Она же нормальная, не лузер какой… Хотя именно она и есть настоящий лузер по жизни…

Дома Леля упала в бессилии на кровать и долго рыдала, не в силах унять жалость к самой себе. Вся ее жизнь вставала перед ее глазами, и ничего не было в этой жизни стоящего. Ничего. Даже ее доброта, которой она так гордилась, и на что единственное опиралась, оказалась чем-то постыдным и ненужным. «Вы не тот человек, который может помочь. Вам самой нужна помощь», – вспоминала она слова врача. И ведь он прав! Он действительно прав! Она помогала другим, потому что видела в них саму себя, их боль была ее болью. И она помогала, пытаясь через других помочь самой себе. Но все эти попытки оказались тщетными. Ни себе не помогла, ни другим. Только голуби да воробьи на ее харчах год от года обильно размножаются и свой выводок приводят на знакомую помойку, где Леля и подобные ей тетки скармливают им килограммы круп и десятки буханок хлеба… Только вот если бы она перестала их всех кормить, то они и так не пропали бы, и даже, может, и стройнее стали, а то отираются на помойке такие все отяжелевшие, раскормленные, а она сама тощая, плащ болтается…

От новой волны жалости к себе Леля снова разрыдалась. И что она за человек такой? Что за человек? Почему все люди, как люди, а она какая-то вся не такая. Одним словом – дура.

Провалявшись до вечера на кровати, Леля, наконец, встала, поела без аппетита и вышла на лоджию. Окна светловолосого все так же были плотно закрыты. Она долго стояла и смотрела вдаль между домами на простирающиеся почти до горизонта степи, испещренные оврагами и холмами. Небо было все таким же серым и низким, иногда начинал накрапывать дождь. Ветер трепал Леле волосы, а она, ежась под его порывами, долго-долго смотрела на горизонт и постепенно успокаивалась. Слова врача уже не казались ей такими уж жесткими и правдивыми. Получалось, если верить ему, что никому помогать не надо, если тебе плохо самому. Но ведь она многие годы влачит одинокое существование, но именно это одиночество, именно переживания и помогают ей лучше понимать других людей. Если бы у нее были благополучное детство и юность без пьяных воплей отца и истерических доказываний своей правоты матери, то она бы никогда не узнала, как человек может переживать, страдать. Ну и конечно, самое главное, мама всегда ее учила помогать людям, сострадать им. И Леля была уверена, что это очень правильно. Людям всегда и везде надо помогать. Даже если сама ты несчастна. Вот только почему же так получается, что ей самой никогда не везло на добрых людей? Такое ощущение, что вокруг не люди, а стены. Или это она их так воспринимает? Ну а мужчины? Почему ей всегда попадались какие-то черствые, не понимающие ее душевных мук парни? Почему так? Что муж, что другие мужчины. Все они были какие-то типичные потребители со слабенькими душами. Их невозможно было уважать, на них нельзя было положиться, и их постоянно нужно было опекать, помогать им, вдохновлять…

Наверное, она сама привлекает к себе таких людей. Они чувствуют ее доброту, чувствуют, что она может поддержать и начинают опираться на нее, но она сама нуждается в опоре! Ей самой нужен сильный человек рядом. Но только такого она никогда не встречала. Одни слабенькие, ждущие поддержки мужики, да и то в далеком прошлом. Сколько лет она ни с кем не встречается? Лет семь, не меньше.

Леля снова посмотрела на окна светловолосого. Там было по-прежнему глухо, без всяких признаков жизни. Ну и ладно. Вздохнув, она зашла в тепло комнаты и стала готовиться ко сну.

На следующий день, идя на работу во вторую смену, Леля увидела у магазина смущенную старушку, протягивающую очень робко руку за подаянием. Молодые веселые и очень довольные собой парни, не замечая бабушку, оттеснили ее к стене и зашли в двери магазина, откуда тут же вышли симпатичные девочки-подростки. Последние тоже не заметили бабушку. А Леля еще издали заприметила робкую сутулую фигурку и тут же преисполнилась жалости. Она подходила все ближе к магазину и не сводила глаз с жалкой старческой фигурки. Мамы с колясками, мужчины и женщины – все шли по своим делам, и никто не замечал робкой протянутой руки старушки. Леля подумала, что старушка тоже не очень-то правильно просит. Разве так надо просить? Надо лезть всем на глаза, энергично совать руку всем под нос, а не так робко, что и не поймешь, просишь ты что-то или просто стоишь. Хотя вот она, Леля, почему-то все-таки заметила эту бабушку. Что ж другие-то не видят? Слепые что ли?

Леля вытащила кошелек и ринулась решительно к несчастненькой хрупкой старушке.

– Вот возьмите, пожалуйста! – протянула она в костлявую сморщенную ладонь сторублевку.

– Ой! Миленькая! – озарилось доброе лицо старушки радостью. – Вот спасибо! – бабушка вдруг поцеловала денежку, потом прижала ее к груди. – Спасибо! Вы такая добрая!

Леля от этих благодарных слов, хоть и почувствовала радость, но в то же время смутилась. Разве это помощь? Подумаешь, сторублевка! Бабушке этой нужно гораздо больше – уход, питание, врачебная помощь. Сунуть деньги – это самое легкое, это все равно, что отмахнуться. Правда, и этого почему-то кроме нее никто не сделал.

– Я вас еще издали увидела, как вы просить пытаетесь, а сами стесняетесь, – с доброй улыбкой сказала Леля. – Вам не надо стесняться просить. Добрых людей очень много. Энергичнее руку поднимайте за подаянием, а то непонятно, просите вы или просто стоите тут.

– Спасибо! Спасибо, миленькая! Вы тут самая добрая! Но у меня, вообще-то, пенсия, просто я только что из больницы. Все деньги на лекарства ушли. Я вон там живу, за мостом через овраг. Все утро по этому мосту шла сюда, чтоб рядом с домом не просить. Стыдно мне… Здесь знакомых нет, вот я и…

Леля посмотрела на время – ей уже нужно было бежать в садик. Она на прощанье еще раз улыбнулась старушке:

– Если нужна помощь, всегда нужно просить! Только энергичнее, чтоб было понятно, что вы просите! – она повернулась, чтоб уйти, а старушка только и повторяла:

– Спасибо, миленькая! Спасибо!

Леля прибежала на работу вовремя. Дети как раз сидели за столами и ели щи. Ее всегда забавляло, как они едят. Сидят такие сосредоточенные со своими ложками, с которых свисает капуста или вермишель. И почему им нравится, когда с ложки что-то свисает? Взрослые едят и едят, а эти дурачки играются. Пока едят, наиграются вдоволь. Не все, правда, играют с едой. Но очень многие. Некоторые, вон с каким аппетитом лопают – им не до игр. А плохие едоки вечно играть начинают.

Настроение у Лели после встречи с бабушкой было замечательным. Правда, немного беспокойство мучило за старушку, вдруг ей больше никто ничего не подаст? Может быть, надо было спросить, где она живет, чтоб ей еду носить или еще как-то помогать?

Когда дети улеглись спать, а сменщица вышла в соседнюю группу, Леля задумалась о своих словах, сказанных сегодня бабушке о том, что если хочешь, чтоб тебе помогали, то просить надо энергичнее. Ведь если тебе плохо, и ты нуждаешься, то как люди узнают об этом, если ты будешь скромно жаться где-то по углам? Но сама Леля никогда никого ни о чем не просила. Бабушке совет дала, но сама-то ведь так никогда не поступала. Хотя о чем ей просить? И кого? Она сыта, имеет работу, живет в уютной квартирке, а то, что одинока, то разве это повод обращаться к кому-то за помощью? Не будешь же кидаться к понравившемуся мужчине и просить его, чтоб он одарил любовью! Еще в психушку упекут…

После тихого часа на Лелю нашло вдохновение. На улице моросил дождь, и она организовала подвижные игры прямо в группе.

– Детки, садимся в паровозик! Все садимся в паровозик! – Леля поставила стульчики друг за другом в длинный ряд, чтобы получилось подобие поезда. – Сейчас мы с вами поедем по разным сказкам!

Дети, предчувствуя нечто интересненькое, быстренько уселись в импровизированный поезд.

– Внимание! Въезжаем в сказочный лес! Смотрите, как тут красиво! Какие большие и яркие цветы! Какие огромные деревья! А вот и избушка на курьих ножках! Вон в окошко на нас Баба Яга смотрит! Скорее все вылезайте, будем с ней играть!

Дети весело повскакали со стульчиков, а Леля притворилась спящей Бабой Ягой. Уселась на коврик, глаза закрыла, а дети всей гурьбой на цыпочках стали приближаться к ней и шептать:

– Баба Ягошка, выгляни в окошко! Баба Ягошка, выгляни в окошко! – сначала шепотом, потом в голос начали звать ее дети. – Баба Ягошка! Выгляни в окошко!

Леля притворялась, что просыпается – шевелилась, потягивалась, зевала, и тогда дети врассыпную с воплями начинали удирать, но она притворялась, что опять спит. Дети снова приближались. Но вот она вскакивала и начинала их ловить по-настоящему. Шум и гам стояли невообразимые. Кажется, она и вправду напоминала детям Бабу Ягу, потому что те уносились от нее, хоть и со смехом, но на лицах их читался восторженный страх.

Леля чувствовала воодушевление и полностью отдавалась игре. Она снова усаживала детей в «поезд», на котором они «ехали» в следующую сказку, где играли в жмурки или прятки с другими сказочными персонажами.

Раскрасневшиеся, с горящими глазами дети были в восторге. А когда начали приходить родители, то детки не хотели уходить домой. С удовлетворением Леля замечала, что даже самые стеснительные и робкие дети носились наравне с озорниками. Даже Дима Гобин, который долгое время был довольно закрытым ребенком, гонялся сейчас со всеми. Леле это очень нравилось. Ей нравилось, когда в ее группе всем детям хорошо, когда все веселы, общительны, и раскрепощены. Зажатые, зашуганные дети вызывали в ней сострадание, и она чувствовала удовлетворение, когда ей удавалось раскрепостить, освободить ребенка от всех сковывающих его зажатостей.

И сейчас, играя с детьми, она незаметно наблюдала за ними. Все были вовлечены в игру, все были довольны. И Леша из неблагополучной семьи разыгрался, бегал веселый со всеми, правда, глаза его время от времени сильно моргали, будто напоминая, что вот, хоть он и веселиться тут, но не все в его жизни гладко.

– Ольга Сергеевна! Неужели это мой Дима? – удивилась мама Димы Гобина, когда пришла его забирать. – Да он к воспитательницам сроду не подходил, а на вас просто виснет и не стесняется совершенно! Глазам своим не верю!

– Мама! Можно я еще чуть-чуть поиграю! – с восторгом запрыгал некогда стеснительный Дима возле мамы. – Ольга Сергеевна нас еще в теремок свозить обещала!

– Иди, детка! – разрешила мама, глядя, как ее ребенок, весело подпрыгивая, побежал играть дальше. – Нет, это чудо какое-то! Ольга Сергеевна, вы – чудо! Это уже третий садик, который мы сменили, но такого нигде не было!

Леля с благодарной улыбкой посмотрела на маму Димы. Ей так нужны были сейчас такие вот слова признания и одобрения! Так приятно было осознавать, что именно в ее садике, именно у нее в группе этот мальчик, наконец, раскрепостился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.