Жизнь – сложная штука
Рассказы
Чихнов

© Чихнов, 2024

ISBN 978-5-0062-3442-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Рассказы

Пряник

На нем была грязная, порванная под мышками кожаная зеленая куртка; ботинки – не лучше. Из-под мятой рыжей кепки выбивались давно не чесанные, с проседью, ломкие волосы. Худой, бледный, небритый – бомж, пропойца. Но ни тем, ни другим он не был. Он выпивал, но не напивался; было жилье – комната в секции.

Он уже третий год не работал, побирался. Конечно, жизнью это назвать нельзя – выживание. Он не унывал. «На хлеб есть, вода бесплатно», – говорил он себе, шутил. Через год на пенсию. Чего еще надо? Неплохо устроился, сэр. Бывает хуже. А что может быть хуже? Можно сломать себе шею, остаться без руки, ноги…

Он шел, понуро опустив голову, смотрел под ноги, искал деньги, мелочь; находил он и зажигалки, ручки… было и съестное. Была осень. Жухлый лист еще трепыхался на ветру. До магазина «Садко», где он сидел побирался, было не далеко. Он не торопился. Да и куда было торопиться? Его место у дверей всегда было свободно. Магазин только открылся, посетителей было мало. День только начинался, и все было впереди – и мелочь, деньги, и кусок хлеба.

Не думал он, что вот так придется стоять с протянутой рукой. Ну ладно бы калека, а то руки-ноги целы – и милостыня. Он раньше не понимал, как это можно – стоять с протянутой рукой, всеми презираемым. И вот сам теперь побирался. А ведь была семья, работа… Жить бы да жить, а оно вон как все обернулось. А началось все с того, болезнь это была или что, что он охладел к жене, не надо стало женщину. Жена была на десять лет моложе. Ей надо было мужика, а он не мог. Если раз в неделю получалось – хорошо. Жена заскучала, стала выпивать, задерживаться на работе. Скоро совсем потеряла всякий стыд. Раз он пришел с работы – в квартире любовник. Он ушел из дома. Это было в феврале. Мороз. Как так можно при живом муже… Нет, он бы так не смог. Можно было сказать, по-хорошему разойтись, подать на развод… Зачем так делать?.. По-скотски! Это чудовищно. Жена-чудовище… Сказать: уходи, ты мне не нужен! Раньше был нужен, а сейчас не нужен! Как вещь какая. Он пошел в парк, потом – на вокзал, опять в парк, вышел к дому – на кухне горел свет. Был второй час ночи. Жена, наверное, с любовником в свое удовольствие проводила время. Он не мог жене этого простить. «Все! Все кончено!» – заговорил он сам с собой. Раньше он сам с собой не разговаривал. Дома нечего делать. Все! Все! Он опять пошел в парк. Впереди целая ночь. Было холодно. Надо было что-то делать. Можно было переночевать у сестры, но он не хотел лишних разговоров. Можно было сказать, что поругался, но он не хотел обманывать. Он не хотел на кого-то перекладывать свои проблемы. Он должен их решать сам. Сам! Сам!

Он уже час ходил. Устал. Не молодой. А еще только полтретьего. До утра далеко. Он пошел на вокзал, больше ничего не оставалось делать. В зале ожидания было человек десять. Он прошел в конец зала, забился в угол. Дома он рано ложился спать.

Он никак не мог согреться и мелко дрожал всем телом. Это были нервы. Внешне он был спокоен. Пришла электричка, и зал ожидания на две трети опустел. С час он просидел на вокзале, сна не было, вышел на перрон. На улице все так же было холодно. Тянуло домой. Дома на кухне света уже не было. «Хорошо», – опять заговорил он сам с собой. «Что хорошо?» – не понял он. «Хорошо – и все!» Он опять кружил по городу – до аптеки и обратно – измучился, вернулся на вокзал. До утра он три раза вот так ходил в город – возвращался на вокзал. В девять тридцать пошел домой: жена в девять уходила на работу. Дома никого не было. Он, не раздеваясь, в пальто, прошел на кухню. На столе стояла недопитая бутылка вина, в кастрюле – закуска, винегрет. В холодильнике были сосиски, рыба. Он ничего не взял, хотя и был голодный. Потом он прошел в спальню – кровать была наспех заправлена, на полу – пепел… Он опять пошел на кухню, потом в комнату, на кухню.

Он никак не мог согреться с улицы: тогда он снял пальто, надел теплый джемпер, свитер, пальто, и только тогда стал согреваться. «Собирайся! Вечером поезд», – приказывал он себе. Он достал из шкафа в прихожей чемодан и стал быстро заполнять его бельем. Набив чемодан, он сунул в карман пальто кусок хлеба и вышел на улицу. На вокзал! На вокзале он положил багаж в автоматическую камеру – и бегом на завод рассчитываться. После завода побежал в город, снял со сберкнижки все свои сбережения, 105 тысяч рублей, потом опять на завод за трудовой книжкой, на вокзал, взял билет до Серны, девять часов езды. Почему до Серны? Он часто там был по работе. Аккуратный городок. Есть щебеночный завод, кирпичный.

В Серну он приехал утром, только начинало светать. В дороге он не сомкнул глаз, не мог уснуть. Это была его вторая бессонная ночь. Он думал снять комнату, устроиться на работу, а там видно будет. Такие были планы. Он полгорода обегал в поисках комнаты, но ничего подходящего не нашел. Какой-то Юдашкин Н. Н. продавал комнату в секции. Недорого. Он пошел к Юдашкину. В секции его не было. Он пришел только вечером. Это был молодой человек с одутловатым, испитым лицом. Комната была маленькая, невзрачная, с ободранными обоями. Ни ванны. Ни кухни. И он купил ее за 97 тысяч. К вечеру он валился с ног от усталости. Не раздеваясь, он прямо в пальто лег на пол, парень сразу всю свою мебель свез, и уснул. Ночью он несколько раз просыпался и опять засыпал; во сне куда-то ехал, был в поезде. Проснулся он в пять часов вечера. В комнате было темно. За стеной играла, плакала музыка. Он опять уснул. Проснулся в четыре утра. Он лежал на полу и думал, что дальше делать. А делать ничего не хотелось: так бы лежал и лежал… Было чувство, что одна жизнь прожита, другая не начиналась. Должен быть какой-то переход из одной жизни в другую… А какой? Он хотел есть. Он, наверное, съел бы целую буханку хлеба, без ничего, и то мало было бы. Аппетит был зверский. Он еще лежал бы, но голод поднял. Он вышел на улицу и на все оставшиеся деньги набрал продуктов. Надо было искать работу: на что-то надо было жить, платить за комнату, а ничего не хотелось делать. Он поел и опять уснул. Неделю он пролежал, проспал дома. А когда кончились продукты и опять стало голодно, продал костюм, свитер, пальто и ходил в зеленой куртке, брошенной кем-то у подъезда. Кровать он нашел на свалке, там же и стол, две табуретки. Он так и не работал. В столовых, кафе собирал остатки со столов, тем и жил. Скоро настали черные дни: в столовую его не пускали, из кафе гнали. Он стал побираться, часами сидел на улице у магазина. На хлеб хватало. Иногда он и мясо брал. Летом все было проще – ягоды, грибы. Зимой он страшно мерз, и летом мелко дрожал всем телом, как тогда на вокзале, когда ушел из дома. Кажется, все это – с вокзалом – было давно. Он был другой человек, и жизнь была другая.

Прошло два года как он побирался, нигде не работал. Жил он один – этаким бирюком, знакомых не было. Жил он одним днем: прошел – и ладно.

Старуха по прозвищу Шапокляк с вещевым мешком за спиной, в окружении трех собак, с палкой, уже собирала бутылки. Шапокляк еще не было 50, но вид ее был ужасный – худая, под глазами – синь, бледная… Она рано всегда ходила. Он не любил Шапокляк, хотя был не лучше, тоже побирался. Шапокляк сильно пила. Он до спиртного был не охотник. Выходил он из дома человеком, подходил к магазину – букашка, тля… ничего не значил. Но, идя до магазина, он был человеком, хотя и вид был неважный, одет был плохо, небрит. Но всякое в жизни случается. Бывает и хуже. Он только на время становился букашкой; дома – опять человек. Перловая каша на завтрак уже давно в желудке переварилась. Но голода не было. Он привык обходиться малым. Случалось, целый день во рту крошки не было. Вчера он вышел из дома – навстречу женщина с полным ведром помоев для скотины. И чего только не было в этом ведре: и свекла, и жир, и куски белого хлеба. Целое ведро жирных помоев.

Старушки в магазине все больше давали хлеб, яблоко, конфет. Он тут же и ел сразу, утолял голод. Но были и так называемые постные дни, когда денег на хлеб не было; люди, словно сговорившись, ничего не давали. Он не понимал, отчего такая скупость. Он не обижался. На их месте он тоже ничего бы не дал. У «Садко» пенсионерки уже сбывали излишки с огорода. Одна женщина была толстая, другая – худая. У худой была картошка. У толстой – еще и морковь, свекла. Вход в магазин был через веранду, небольшой коридор. В этом коридоре он и сидел на ящике, побирался. Дверь в магазин была открыта. Он крадучись прошел в коридор. Пахло ванилином, рыбой. Специфический запах. Он сел на ящик в углу, рядом положил кепку для монет. Все! Тля, букашка, инфузория… Ни семьи, ни работы, ни хорошей одежды, обуви… Тля!

Вчера женщина в кожаном дорогом пальто положила одиннадцать рублей, и мелочи было много… Вчера везло. Он сидел, не поднимал головы. В магазин прошел мужчина с полными и холеными руками. Начальник, работник умственного труда. Средних лет женщина вышла из магазина с полной сумкой продуктов. Труженица. Жилистые, натруженные руки. Она, может, и бросила бы мелочь, но не было лишних денег, каждая копейка на счету. Мужчина в дорогих импортных ботинках встал в коридоре. Он стоял, глубоко засунув руки в карманы брюк, красуясь. Не из бедных.

– Что, дед, сидишь? – заговорил мужчина с кавказским акцентом. – На жалость бьешь? Работать не хочешь? Знаем мы вас. Чего молчишь? Немой?

Букашка не говорит. Он чуть пригнулся. Вот так же однажды мужчина остановился, потом последовал удар чем-то тяжелым по голове. Он потерял сознание. Очнулся на улице – ни кепки. ни денег. Голова пробита. Он три дня тогда провалялся дома в кровати. На четвертый день пошел в магазин, есть что-то надо было.

Мужчина с кавказским акцентом прошел в магазин.

Погода налаживалась. Было солнце. Он вышел из пристройки, сел у двери. Он не любил коридор, хотя в коридоре, он заметил, лучше было с деньгами, люди были щедрее, чем на улице, на свету. Он хотел вернуться в пристройку, но солнце сманило. Верка, кошка, выбежала из магазина. Шерсть ее лоснилась. Любимица магазина. Она ела только колбасу, на рыбу не смотрела. Он забыл, когда брал рыбу.

Было тепло, как летом. Он же мелко дрожал всем телом, мерз, как тогда на вокзале, когда ушел из дома. У фонаря в траве лежал надкушенный пряник. Он давно на него смотрел. С чаем

Проходимец

Прошло две недели как Наталья Петровна подала заявку в «Рембытехнику» на ремонт холодильника, мастер все не приходил. Сколько можно ждать?! И в четверг Сергей Сергеевич, супруг, сам пошел в «Рембыттехнику» разбираться. На следующий день пришел мастер, точнее двое.

– Мы вас так ждали, так ждали… – обрадовалась Наталья Петровна

– Николай, – назвался молодой человек.

– Наталья Петровна.

– Извините, у нас много заказов было. Вот освободился – сразу к вам. Я не один: с другом. Игорь. Мы вдвоем быстро сделаем холодильник.

Игорь слова не проронил, как немой.

– Проходите.

– Я немного… выпивши… – вдруг признался Николай.

Наталья Петровна это заметила, но отправлять мастера обратно – столько ждали

– У меня вчера был день рождения, – спохватился Николай.

– Ну тогда вам простительно. Садитесь, – показала Наталья Петровна на диван. – Сколько вам?

– 32. Старый.

– Старый… Все впереди. Вы женаты?

– Нет.

– Тогда все девчонки ваши.

– Я был женат, – потупился Николай. – Жена ушла к другому, сейчас хочет вернуться. Жена была бы – я вчера бы не напился.

Наталья Петровна хотела после работы, когда с холодильником уже будет закончено, накрыть на стол, специально для этого купила водку.

– Наталья Петровна… зачем… – не находил Николай нужных слов, – не надо. Мне…

Наталья Петровна по глазам Николая видела, что надо.

– Ну какие мы гости, – продолжал отказываться Николай. – Наталья Петровна, вы с нами выпьете?

– Я не пью.

Наталья Петровна накрыла на стол, села на диван, предупредила:

– Вы на меня не обращайте внимания.

– За ваше здоровье, Наталья Петровна.

– Вы, Николай, не отчаивайтесь, найдете себе хорошую женщину, женитесь.

– Я не верю женщинам. У Игоря жена никогда такое не сделала бы

Наталья Петровна была готова поверить, что Игорь немой, но нет:

– Давай, Коля, смотреть холодильник. В гости, что ли, пришли.

Николай встал, пошли на кухню, Наталья Петровна – следом.

– Я неделю проболел, – рассказывал Николай. – В командировке заболел, температура 39. Игорь, надо сначала камеру посмотреть, накладки снять. Они мешают. Галя, приемщица, тут мне звонит: ты проходимец, когда мне деньги отдашь? Занимал я у нее 20 рублей. Вместе работаем – и так сказать. Понимаете, до слез обидно. За что? – голос Николая дрогнул.

– Люди всякие есть, – вздохнула Наталья Петровна.

– Вы меня извините, – Николай больше говорил, чем работал. – Вы такая добрая, как моя мама.

– Жену вам надо хорошую.

– Я женщинам больше не доверяю.

– Но не все женщины плохие.

– А вы найдете мне хорошую женщину?

– И найду! Есть тут у меня на примете одна девушка. Терапевт. Скромная, самостоятельная.

– Ладно. Хорошо.

Наталья Петровна хотела сегодня постирать, но, кажется, не получится, уже четвертый час.

– Вы не волнуйтесь, мы сделаем холодильник.

– Без холодильника плохо, – давала Наталья Петровна понять, что сегодня надо сделать холодильник.

– Еще минут десять – и все.

Десять минут – не час, не два, можно и подождать.

– Включаю, – и Николай действительно воткнул штепсельную вилку в розетку.

Холодильник заработал, Наталья Петровна облегченно вздохнула.

– Если сейчас холодильник отключится, значит все нормально. Наталья Петровна, можно, если холодильник отключится, не подумайте что плохого, поцеловать вас из уважения к вам?

Холодильник отключился, и был обещанный поцелуй. В бутылке еще оставалась водка. Николай с Игорем выпили. Игорь ушел. Николай сидел рассказывал, как жена ушла, просилась обратно. Он не знал – принимать, ее не принимать. А еще Николай окончил железнодорожный техникум, мог бы работать заместителем начальника станции. Наталья Петровна сидела, все прислушивалась, как холодильник работал. На улице уже было темно. Скоро должен прийти с работы Сергей. Николай дремал.

– Можно я лягу? – попросил он и лег на диван.

Тихо переключался холодильник. Сергей пришел с работы, растолкал Николая, выставил за дверь.

Через три дня холодильник перестал морозить. Николай рассчитался, не работал уже в «Рембыттехнике». В пятницу пришла Галя, приемщица, проходить в комнату наотрез отказалась.

– Три дня я его искала, не могла найти, – рассказывала она. – Он ведь самоучка, нигде на мастера холодильных установок не учился.

Наталья Петровна не держала зла на Николая, но сказала:

– Верните хоть деньги.

– Конечно. Я постараюсь Николая найти. Деньги я принесу. Галя принесла деньги. Наталья Петровна хотела спросить про Николая – нашелся, не нашелся, – но не стала спрашивать.

Простота

Он ждал выходные – съездить к брату, да и устал, не молодой. В воскресенье тянуло на работу, в коллектив, в промасленный цех. Он лег раньше обычного, долго не мог уснуть: слушал, как ругались за стенкой соседи, громко лаяла на улице собака.

Будильник прозвенел. «Вставай!» – не давал спать внутренний голос. Мог ли он проигнорировать? Теоретически да, практически не выйти на работу без уважительной причины было исключено. Человек он был правильный, аккуратный. Он встал, ничего не оставалось делать, оделся, поставил кофе, позавтракал.

И завтра, послезавтра – будет звонить будильник, будет кофе… Все дни, кажется, как один; собрать бы их, подравнять, сложить аккуратно стопкой, как готовые детали у станка.

15 минут восьмого – пора выходить. Свежий морозный воздух перехватил дыхание, он закашлялся. «На работу, на работу», – скрипел под ногами снег. Сзади кто-то догонял, обгонял. И этот кто-то был свой, заводской. Он по походке, или это было наитие, легко узнавал в прохожем своего брата работягу. Большинство, кто в этот ранний час были на ногах, заводчане. Еще осталось пройти квартал, стадион – и завод, второй дом, если не больше. Он замедлил шаг и, увлекаемый людским потоком, пошел вместе со всеми, в ногу. Вот и так называемый второй дом – цех, длинное кирпичное здание. Он переоделся в рабочее, прошел внутрь. Станки, станки… большие и маленькие, не разбуженные умелой рукой человека, отдыхали, набирались сил. До разнарядки было 10 минут. Он закурил: какая сегодня будет работа – хорошая, плохая? С работой повезло, работы было много, не на одну смену; мелкая же, на полсмены работа только отвлекала, дробила настроение. До 9 часов он размечал, потом сверлил. 9:30 – перекур и опять работа. До обеда он еще два раза курил. После обеда опять размечал. Мужики у ножниц спорили, Колька все доказывал. Он не выдержал, подошел.

– …25 тысяч выиграли в «Спортлото»! – не мог Колька никак поверить. – Это пять легковых машин! Если бы я выиграл, я бы устроился сторожем… Нет, страшно… Работал бы где-нибудь за 40 рублей и жил в свое удовольствие. Они что-то там подсчитали, разделили карточки на всех…

Васька встрял:

– Я тоже одних знаю, они выиграли 10 тысяч.

– Вот видишь! – обрадовался Колька. – Главное, пораскинуть умишком, не бояться. А мы тут ишачим.

– Пойду зарабатывать 32 тысячи, – усмехнулся Васька.

Колька пошел варить. Он стоял, смотрел как Колька варит… 32 тысячи – сумасшедшие деньги. За 30 лет работы он, может, и заработал 32 тысячи, но чтобы вот так держать подобную сумму – фантастика. Когда он отвернулся от сварки, слезы брызнули из глаз. Проморгавшись, он встал за станок. Хотел ли он оказаться на месте счастливчиков, выиграть 25 тысяч рублей? Наверное, хотел. А почему бы нет? Можно было бы тратить деньги без оглядки. Он выключил станок, было не до работы. Можно купить машину, родным дать денег, поделиться. 25 тысяч – можно не работать. Нет, работать надо. Маленькая стрелка на наручных часах приближалась к четырем – конец смены и еще не конец. Он уже не работал. Как все просто: купил билет и выиграл. Он как-то брал лотерейные билеты, но ни разу не выиграл. Почему бы не выиграть? Это так просто – купил лотерейный билет и выиграл. Купи и выиграй.

Снег, точно мошкара, кружил вокруг фонарей. Такая же тихая, безветренная погода была в прошлом году на Новый год.

Где-то за рынком играла музыка. Киоск «Союзпечать» был сразу за гастрономом. Он купил пять карточек и пошел домой. Должна быть какая-то система в разгадывании номеров, но в голову ничего не приходило. До 8 часов он промучился с разгадыванием чисел. Система вроде как проглядывала, но надо было очень много карточек, зарплаты не хватит. А деньги бы, конечно, не помешали, хотя, как говорится, не в деньгах счастье. Он стал одеваться. Он всегда, это уже вошло в привычку, когда что-нибудь не ладилось или были вопросы, решал их на свежем воздухе в движении, на ходу.

Снег уже не кружил. Денег вроде как хватало, но хотелось большего, чтобы каждый день на столе были цветы, фрукты… Должно быть решение. Надо искать! Искать!

– Федор!

Татьяна, крановщица, он задумался, не заметил.

– Куда пошел?

– Да вот… Татьяна, у меня к тебе такой… провоцирующий вопрос. Тебе не хотелось, скажем, быть известной, богатой, чтобы все было? Работа крановщика – она… Зарплата небольшая.

– Кем я только, Федор, не хотела быть – и нянечкой, и стюардессой… Но что поделаешь. Не всем же быть известным.

С этим нельзя было не согласиться.

– А ты что спрашиваешь? Разочаровался в работе? У тебя золотые руки, тебя ценят. Ты умница. Я ведь в тебя была влюблена. Жениться тебе надо, хватит одному болтаться.

– Я тебя и сейчас люблю, – не против был он наладить отношения, ну и что, если замужем.

– Опоздал, Федор.

И опять Татьяна была права: опоздал…

– Вот я и пришла. До свидания.

– До свидания.

Не всем же быть богатым. Как все просто. Да и ни к чему всем быть богатым, да это и невозможно.

Простой

Раньше часто на слуху было: простой народ, простой человек, последние 6—7 лет как-то не слышно. А вот простого человеческого счастья еще желают. Простой человек, непростой – было в этом что-то дискриминационное. А простое человеческое счастье? А непростое человеческое счастье разве есть? Раз простое счастье есть, значит есть и непростое. Мудрено все как-то. Простой человек, непростой… Человек – это высшая материя, субъект мироздания, социум… и простой, непростой человек. Не вязалось как-то. Простой человек – от слова «просто». Значит, все в нем должно быть просто. И одеваться он должен просто, костюм на пять лет и недорогой; и питаться просто, без излишеств – черной и красной икры; и говорить просто, без обиняков; и машина должна быть простая, «жигули»; и думать должен просто – о простом; и работать простым токарем. Все это, конечно, примитивно, но важное, суть схвачена. Так-то оно так… Но ведь живой человек, может захотеться чего-нибудь такого… икры, к примеру, а то – «тойоту». Как здесь быть? А вот еще: он – простой, а супруга – женщина непростая. Какая будет семья – простая, непростая? Простыми рождаются или становятся? Тоже вопрос непростой. А может ли простой человек стать губернатором? И может ли губернатор стать простым человеком?

Это большая редкость, власть портит человека. Идиот – простой человек, непростой? Вопросов много. Простой человек и непростой – как умный и дурак, хороший и плохой, жадный и добрый, бедный и богатый. Что еще можно сказать тут? Он раньше как-то не задумывался: простой, непростой человек. Человек – и ладно. Каков он все-таки, этот простой человек? Высокий, среднего роста? В очках, без очков? Наверное, выше среднего роста. Очки роли не играют. Недурен собой.

Витька, брат, тоже среднего роста. Прост в общении. Не красавец, но и не урод. Непритязателен, ничего ему не надо, было бы пиво или что покрепче. Соседи говорят, что жена его, Клавдия, веревки из него вьет. Очень уж Витька бесхарактерный. Может, он и есть этот загадочный простой человек? Чего смеяться-то, уж больно много в нем этой самой простоты. Сама простота. Тоже нехорошо. Должна быть во всем мера, а меры Витька не знал.

Теща – простая, веселая женщина. Деньги любит больше, чем себя. А кто их не любит? На пенсии, все еще работает. Живет одна. На днях мужика променяла на кота. Был сожитель, деньги все просил на «Виагру». Теще это не понравилось, и она указала ему на дверь, теперь ходит выносить мусор с котом на плече.

Соседка – далеко не простая женщина.

Сергей – простой человек и непростой. Чего больше? Если больше простого – значит, простой. Похоже, поровну. Надо ж такому случиться. Все равно чего-то больше. А если сегодня простой, а завтра непростой, или утром простой, а вечером, после работы, непростой. По настроению, что ли? Хотя бы так. Двуличный какой-то. Нехорошо. Получается, что еще поискать надо простого человека. А сам? Он рано пошел работать. Был женат. Двое детей. Были сбережения, немного, на черный день. Не судим. Был выходной костюм, даже галстук. Галстук забыл, когда и завязывал. Одевался просто. Жил по средствам. Все вроде как сходилось – все просто. Все просто, да не просто. Он тоже хотел бы «мицубиси» или яхту, остров, как у Полонского или Абрамовича. Э… Чего захотел. Тогда конечно, какая простота. Может, нет простого человека, никогда не было? Как нет?

Раз есть непростой, он же и большой человек, не в смысле роста, веса, а социального положения, материальной обеспеченности, у большого человека всего больше, значит, есть и маленький человек, рост опять же здесь ни при чем. Маленький человек – он и есть маленький, у него всего мало. Он в тени, в нужде. Вон Гришка тоже все ходит, деньги занимает. Бедолага. Ругается матерно. Простой человек – он не станет ругаться… он прост в общении, взгляд на вещи простой. Может, он и не курит? Может, и не курит. Не пьет? Выпивает. Кто тогда пьет? Один Витька. Вконец запутавшись с простым человеком, он закурил и в чем был – футболка, шорты – вышел из дома. Голова как чугунная. Во дворе простые «жигули» в окружении «рено», «вольво», «БМВ». Женщина просто одетая, платье в горошек, груди точно булки. Городская достопримечательность – мужчина лет сорока в красном пиджаке. Вот уж пять лет его не снимает. «Люблю тебя! Извини» – краской было намалевано на тротуаре. Рваный черный пакет прибило ветром к автобусной остановке. Пакет на этом не успокоился, приподнялся, надулся, лететь передумал.

Программа

Он вынес с веранды старое – мать говорила, что дед еще в нем сидел, – кресло и поставил у сарая, где вчера сидел загорал – в синих в мелкую клетку, до колен трусах, в солнцезащитных очках… И сегодня то же – в синих в мелкую клетку, до колен трусах, в солнцезащитных очках… Все как вчера и не как вчера, вчера была переменная облачность с прояснением, сегодня – тоже облачность, но небольшая – островки. Недалеко, за универсамом, метров в трехстах, проходила федеральная трасса. Поток снующих машин не прерывался ни на минуту. Колька, сосед, слушал рок, и не один, очень уж громко. Прогорланил петух. Собака залаяла.

Вчера он тоже вот так сидел, ласточка все под карниз веранды залетит – и обратно. Что ей там надо было? Что она там забыла? Птенцы уже летали. Сегодня оса все под карниз норовит. Гнезда как такового еще не было, так – серое пятно. Оса то прилетит, то улетит. Он, она? Он почему-то хотел, чтобы это была хозяйка. Он ничего про ос не знал; про пчел слышал, что есть рабочая пчела, трутни… Все как у людей.

Наутро под карнизом веранды уже висел серого цвета кокон, размером с яйцо, чуть приплюснутый, с отверстием. Он уходил – ничего такого не было, вероятно, оса ночь захватила, работала. И, похоже это было не все, был еще один кокон, только больше размером. Кокон в коконе! Два в одном! И, что интересно, все ровно сделано, словно по чертежам. Птица тоже строит гнездо – веточка к веточке. Аккуратно. Что птица – бобер, тигр… Без своего угла, без крыши над головой нельзя.

Пекло. Он не стал ждать, когда оса опять прилетит, – ушел. На следующий день все так же было тепло – быть грозе не сегодня, так завтра. Еще один кокон намечался. Три в одном! Нет, оса не стала достраивать. Видимо, так надо. Не гнездо, а китайский фонарик. И все было сделано по памяти. Программа, наверное, заложена. Чип. Иначе как все объяснить? Все ровно. Старалась. Для себя делала.

Оса залетела в гнездо и все никак не вылетала… Быть дождю. Вчера громыхало. Задуло.

– Загораешь? – подошла Катька, соседка.

«Что, не заметно?» – подумал он, не сказал. Катька была в футболке, джинсах, баба в теле, в темных, но не солнцезащитных очках: так сразу было и не понять, куда смотрит. Жила Катька одна. Был сын. Взрослый. Говорили, молодая Катька была отчаянной, выпить любила, погулять. Катька поздно вышла замуж. Генка, супруг ее, был худощавый. Год они не прожили, Генка угнал машину и получил срок, дали ему два года и три месяца. Говорили, что Катька его после отсидки прогнала. Кто говорил, что Генка, освободившись, уехал, пропал, как в воду канул. Разное говорили. Катька так одна и осталась, не вышла больше замуж. Наверное, одной спокойней.

– Смотри, – показал он на осиное гнездо.

– Фу! Убери эту гадость.

– Пусть живет, – а ведь он хотел убрать.

– Дети тут… Ужалит.

Катька стояла какая-то поникшая, и эти не от солнца очки совсем ее состарили.

«Второй кокон, наверное, теплоизоляция…»

– Катька, посмотри, как все ровно. Красиво. Надо уметь. Программа

– Какая такая программа?

– Как в компьютере. Так и здесь… Заложена программа. Оса никаких курсов не проходила. Вон как все ровно. Это и есть программа. У всех она есть, программа.

– И у меня?

– И у тебя, и у меня. Беременность, роды… Это тоже своего рода программа

– А у тебя программа – детей делать? А мне рожать. Иди ты со своей программой. Перегрелся.

И Катька ушла. Баба ничего, в теле, только женственности ни на грош. Грубиянка.

Комар с длинными, как проволока, ногами залетал.

– Иди ты! – отмахнулся он.

Комар не унимался.

– Ладно…

У сарая стояла бочка. Комар сел на нее и больше не летал – одни ноги остались. У бочки паук плел паутину, вчера ничего не было. Тоже надо уметь сплести, натянуть, закрепить паутину. Он порвал крепеж, паутину заболтало на ветру. Паук забегал. Эквилибрист.

Признаться

Силаево – есть такой город в Тульской области, или, как его еще называют, Шавкино. Население – пять тысяч с небольшим. Собак, по данным городского статистического отделения, 3 тысячи; на пять человек одна-две собаки, в прошлом году была одна собака. В шесть часов утра, даже раньше, горожане, все больше женщины, выгуливали собак – это были немецкие овчарки, боксеры, сенбернары, болонки, шавки… Много было бездомных собак. Они все больше собирались у мусорных бачков в поисках хоть какой-нибудь еды. Признаться, он был не в восторге: не пройти – собаки, а то разляжется на пешеходной дорожке – и не тронь ее. Он всех бы стерилизовал. Тут как-то он шел с работы, торопился, навстречу мужчина с собакой. Собака на поводке, но без намордника. Когда собака без намордника, он обычно спрашивал, собака злая, нет, а тут забыл, не спросил. Все произошло мгновенно, он не успел среагировать – штанина оказалась разорванной, нога прокушенной до крови. За что? Он ничего плохого не сделал, ладно бы он шел размахивал руками, а то ведь ничем не провоцировал собаку. Хозяин собаки, Григорий, как он назвался, извинился. Собака никогда не кидалась, что с ней – Григорий не мог объяснить. Все пожимал плечами. Утром собака, правда, почти ничего не ела. Может, заболела. Непонятно. Он хотел привлечь Григория к ответственности за выгуливание собаки без намордника, за прокушенную ногу – в больнице, куда он сразу обратился, на рану наложили шесть швов, – да и за моральный ущерб нелишне было бы взять. Это пока присудят… Он не хотел, не любил ждать. Где-то через неделю он, прихрамывая, шел той же дорогой – Григорий с собакой. На собаке уже был намордник. Григорий взял собаку за ошейник, принялся трясти: «Стой, дрянь ты этакая! Стой!» Потом Григорий спросил, как нога. Заживала.

Признаться, он тоже как-то хотел завести собаку и, как Григорий, с умным лицом выгуливал бы ее сейчас. Одну собаку отпускать тоже нельзя: или украдут, если дорогая, породистая; или покалечат, сколько их таких, бедолаг, хромает – и все на заднюю правую ногу. Собака, хоть и не говорит, да все понимает, как человек. У Троепольского «Белый Бим Черное Ухо»… Сколько пес всего натерпелся, пока хозяина своего не нашел. Вот это верный друг. А в войну собаки-санитары… Сколько раненых вынесли с поля боя, скольким спасли жизнь. В полиции – как без собаки? Кто возьмет след?

Для таксы, к примеру, намордник не обязателен. Но есть шавки, кидаются, как большая собака. Он знал одну такую.

Поводок купит, такой… с фиксатором, как рулетка, у многих он есть, захотел – отпустил на определенную длину, захотел – сделал поводок короче. Удобная штука. Хороший поводок. Собаке надо дать имя, если кобель, то Миша, сучка – Дуся. Почему Дуся? Ну Машка. Какая разница. Собаки – наши меньшие братья, сестры. Руководство по собаковедению хорошо бы купить. Утром – прогулка. Обязательно. Туалет. У женщины тут из дома напротив собака выйдет, скорее бежит к розовой «девятке», что у подъезда стоит, поливает на колесо. Хорошо хозяин машины не видит. А то раскорячится по-большому – хозяйка смотрит, смотрит, словно ни разу не видела… Экая невидаль. Собака гадит, где ей приспичит, – это может быть газон, пешеходная дорожка, детская площадка… Ей все равно. Ладно хоть убирать после собаки не надо. А то вон на Западе строго, хозяин собаки ходит за своим питомцем и убирает экс… кременты… говно в полиэтиленовый мешок.

…Собака, кобель, натягивает поводок, рвется. Держать собаку все время на поводке – тоже не дело; ей надо побегать, живое существо.

Мужчина отпускает собаку. Собака, довольная, лает, бежит. Навстречу ей большая собака, сучка, из бездомных.

Кобель тычется ей носом под хвост: все-то ему интересно. Мужчина стоит рядом, наблюдает. Он маленький, она – большая. Не пара. Попробовать если: кобель прыгает сзади на сучку, падает. Мужчина смеется. Сучка, задрав ногу, мочится на камень и демонстративно уходит. Кобель следует примеру, тоже мочится и убегает. Мужчина смотрит на часы, пора домой. Собака все не набегается. «Ко мне, Фрол! Домой!» – кричит мужчина. – Ко мне, придурок!» Фрол мочится— еще. Энурез какой-то. «Фрол, домой!» – не унимается мужчина. Собака дает себя поймать. Мужчина защелкивает поводок и выговаривает: «Тебе говорят: домой. Нет, побежал». Собака соглашается, смотрит в самые глаза, как человек. Мужчина с собакой идут домой. Мужчина то отпускает поводок, то делает его короче.

Раз, два, три, четыре – вот так сходить утром с собакой и войдет в привычку, без проблем. Он не хотел бы этой самой привычки. Привычка – несерьезно. Есть дела поважней собаки. Он хотел завести собаку и в то же время вроде как такой необходимости не было. Он не знал, что и делать. Не знал он, и какую собаку лучше взять – небольшую или овчарку. С большой собакой не страшно ходить по ночам. Признаться, он по ночам не ходил… но все равно. Ночь. Ни души. Хрустнула ветка, он с работы ходил через парк – и: «Мужик, гони мобильный». Голос был грубый, с хрипотцой. Признаться, он совсем драться не умел, не знал ни одного силового приема, подсечки. Один раз, правда, поднял руку на одноклассника, но тот уж достал… Потом он неделю не мог успокоиться, все казнил себя: как ты смог? Какое имел право? Кто ты такой, чтобы распускать руки? Ударить человека! …Оставалось проститься с телефоном… или, может, как-нибудь договориться. Договориться с бандитом? Как? Сказать: что ты делаешь, так не хорошо, ты не тронь меня? Я хороший. Бандит и слушать не станет, на то он и бандит: «Телефон, мужик, быстро!» И собака в этой ситуации была бы очень кстати. Витька, сосед, говорил, что бойцовской собаке надо мясо – и каждый день. А если взять гончую?

Он прошел столовую, котлетно-рыбный запах все не отпускал. Прошла Галька, соседка по старой квартире, с рыжей таксой. Галька тоже была рыжей, но посветлее. Галька потолстела, впрочем, она и не была худой. Генетически крупная женщина. Работала в РЖД. Диспетчером. Была замужем, развелась, есть дети, он ничего не знал, а ведь были соседи. Он заходил. Раз зашел, Галька была одна, в халате в мелкий цветочек, сидела смотрела телевизор. Он сел рядом, заинтересовался цветочками, но тут пришел Алексей Петрович, Галькин отец, кряжистый мужик, тоже рыжий, весь в крупных веснушках. Он ушел. Скоро родители разменяли квартиру на большую. Он познакомился с Настей, стало не до Гальки. Признаться, ничего такого с Галькой не было, так – недоразумение, баловство одно… Искра не пробежала.

Старики на автобусной остановке разговорились:

– Позавчера были похороны.

– Поздно он обратился в больницу.

– Андрей тоже ничего вроде… а потом инфаркт.

– Игнатию Петровичу 80, а все еще бегает на лыжах…

– Молодец!

За детской площадкой у собак был тихий час. Он прошел было – вернулся:

– И ты здесь.

Молодой кобель с оборванным ошейником поднял голову.

– Узнал.

В воскресенье он вышел из дома, двух шагов не сделал – этот кобель с оборванным ошейником захрипел. Он выбрал побольше камень, в понедельник рабочие клали тротуарную плитку – так камень остался. Кобель попятился, но не ушел. Он запустил в собаку камнем – не попал. Кобель побежал, оглядываясь. Он еще взял камень. Кобель с оборванным ошейником убежал. А тут… Позавчера он вышел на улицу Мира, пошел низом, и собака, сучка, видно, что дворняга, ноги кривые, зашлась лаем – и кидаться. «Фу-фу-фу!» Она, похоже, о такой команде и не слышала никогда. Признаться, он тогда испугался – скорее на дорогу. И только тогда сучка успокоилась. Была бы какая-нибудь породистая собака, с родословной, а то шавка. Обидно было! На следующий день он специально пошел низом, дав себе слово больше не бегать, – опять эта шавка, словно ждала. Он нагнулся якобы за камнем, как назло все было выметено, ни одного камешка, собака, поджав хвост, убежала, как будто ее не было. Он уже не боялся, ходил низом с высоко поднятой головой. С большой собакой этот фокус, конечно не пройдет, все сложнее. В лесу он наткнулся на одну такую, ростом с теленка будет и без намордника. Он зачастил: «Фу-фу-фу!» Объявившийся хозяин собаки: «Стой на месте, не двигайся». Какой там двигаться: он стоял ни живой ни мертвый, ладно схватила бы за ногу – зашьют, а если за это самое… Кому тогда нужен? «Она у меня еще молодая, играет», – подошел хозяин собаки с поводком через плечо.

Кобель с оборванным ошейником отбежал в сторону, встал. Он тоже не уходил, ждал, что будет дальше, как поведет себя собака в этой непростой ситуации. – Ждешь? – спросил он, не выдержал.

– Гав! Шел бы ты, мужик, своей дорогой.

– Поговори еще у меня.

– А что? Опять будешь кидаться?

– Узнаешь.

– Напугал, козел! Гав, гав!

– Сам козел.

Так стояли они друг против друга, переругиваясь. Неизвестно, сколько бы они так простояли, если бы у машины у дома не сработала сигнализация, она иногда сама включалась, и он не стал больше ждать пошел домой. А прогнать собаку, если бы он захотел, прогнал бы, без проблем. А так стоять, играть в гляделки – есть такая детская игра – не дело.

Прививка

Василий Григорьевич, худой, с 30-летним стажем работы токарь, стоял у станка, переминаясь с ноги на ногу, смотрел, как Пашка, «малец», работал, если только можно назвать это работой: он куда-то все отлучался, не стремился заработать, папа с мамой прокормят. Василий Григорьевич всем телом подался назад, качнулся точно пьяный, согнув ногу в колене, установил равновесие. Стружка из-под резца синела на глазах. Засунув руки в карманы, Василий Григорьевич походил возле станка: шаг, два – туда, шаг, два – обратно. Фомичев, мастер, молодой, после техникума, о чем-то говорил с Левушевым, рационализатором. Главный механик прошел в конторку мастеров. Засвистел резец у Витьки. Василий Григорьевич взял крючок, убрал с резца стружку и стоял, постукивая легонько крючком по ноге. Еще минут десять обдирки, черновая обработка, потом чистовая, резьба – здесь надо внимание. Василий Григорьевич спиной чувствовал начальство, но тут оплошал, не заметил, как подошел мастер.

– Василий Григорьевич, на прививку.

– На какую прививку?

– От оспы.

– Можно мне и не ходить. Человек я немолодой.

– Нет, Василий Григорьевич, надо. Медсестра в красном уголке ждет. Она уже третий цех обходит.

– Пусть обходит! – вспылил Василий Григорьевич.

– Надо, Василий Григорьевич. Это для вас же лучше. Не заболеете. Бабы вас будут любить.

– Мне своей старухи хватит. Прививка, между прочим, дело добровольное, – вспомнил Василий Григорьевич. – Тебе для галочки надо, мол, у меня в смене все сделали прививку, а я не хочу колоться.

– Трудно с вами разговаривать, Василий Григорьевич. Для вашей же пользы делается прививка. Пять минут. Без прививки я вас не допущу до работы

Фомичев ушел. С каким бы удовольствием хватил бы сейчас Василий Григорьевич крючком по станку, но станок не виноват. «Не допущу до работы… Что я – вещь какая, распоряжаться мной. – За работой хорошо думалось. – Я сам знаю: делать мне прививку, нет. Не допущу до работы… Сопляк! Молод еще учить меня!» Факт нарушения прав человека был налицо. Рассказать бы кому-нибудь, выговориться. Но кому? Таких в цехе, кому можно было довериться, не было. Говоров, фрезеровщик, уже пришел с прививки, работал. «Конечно, прививка – ничего страшного, пять минут – и все, – согласен был Василий Григорьевич. – Дело в том, что я не хочу делать прививку, и никто меня не может заставить, тем более приказать. Я не вещь какая, распоряжаться мной. Кадровый рабочий, не пацан! Имею свое мнение!»

– Кто здесь отказывается от прививки?

Василий Григорьевич вздрогнул, он не слышал, как подошла медсестра, лет 30, курносая. Василий Григорьевич выключил станок.

– Я! А что?!

– Зачем вы отказываетесь от прививки? Это совсем не больно. Царапинка. Вы один остались из цеха. Давайте сделаем вам прививочку. Не бойтесь.

Василий Григорьевич и не боялся, другая медсестра, наверное, ушла бы – эта уговаривала.

– Пойдемте.

Медсестра взяла под руку. Вежливая все:

– Садитесь, пожалуйста, вот сюда. Давайте вашу ручку. Не стесняйтесь. Не больно? А вы говорили.

– Я ничего не говорил.

У медсестры были крепкие икры.

– Ну вот, две минутки – и все. Теперь вам уже не страшна оспа. Пожалуйста.

– Спасибо, – вырвалось.

Недовольный Василий Григорьевич вышел из красного уголка: он не хотел делать прививку, нечестно. С валом работы еще осталось на два часа. «Малец» опять куда-то ушел, совсем не хотел работать. Василий Григорьевич включил станок, еще была черновая, саднило плечо, куда сделали прививку.

Портрет

Прошло восемь лет, как умерла мать. Он уже стал забывать, как это случилось. Мать долго болела, почки отказывали. Она три месяца пролежала дома, потом в больнице еще месяц. Она была плохая, не вставала, заговаривалась. Она была еще не старая. Ей было 52 года. Это случилось утром, в десятом часу. Выходной. Он был на даче. Сестра приехала в слезах. Он сразу все понял. Он не надеялся на лучшее – мать была в плохом состоянии. Все было решено. В жизни все имеет начало и конец. И конец неизбежен. Человек не вечен. Мать перед смертью хотела что-то сказать, тужилась, открывала рот; но сестра ничего не поняла: речь – невнятная, обрывки фраз. Он догадывался, что мать хотела сказать: живите дружно, не ссорьтесь. Мать никому не желала зла. Она со всеми была обходительна, никогда не повышала голоса. И люди ей платили тем же. И в последние свои минуты жизни она желала только добра. Он не понимал, как можно со всеми быть хорошей и не замечать зла кругом. В мире не так все хорошо. Хамство, серость, зависть, предательство – не редкость. Он был немолод, повидал всякое.

Он никак не мог дождаться, когда все это кончится: отпевание, погребение, поминки – не любил он все это. И вот давно уже прошли девять дней, сороковины. Время летит. И мать никогда уже не спросит: «Как дела, сынок?» А дела были таковы, что в сорок один год он остался один: семья распалась. Детей не было. На вопросы знакомых, кто виноват, он отвечал: оба. Кажется, будь он тогда повнимательней к жене – и семью, возможно, удалось бы сохранить. При желании, кажется, можно было избежать скандалов. Но это все сейчас так казалось, тогда было не до примирения: никто никому не хотел уступать. Скандалы, истерика – чуть ли не каждый день. Он устал от такой жизни. После работы он не торопился домой, ездил к сестре в Камышлово, два часа на автобусе. К сестре он не заходил, не хотел беспокоить, просто стоял у ее дома и мысленно представлял себе, как мать, будь она жива, сидела бы сейчас перед телевизором. Мать была большая любительница телевизионных передач. Без телевизора она не могла. Приезжал он из Камышлово поздно, где-то в первом часу ночи. Жена уже спала или ее не было дома, приходила она под утро выпивши. Он не спрашивал, где она была; и так все ясно было.

Как-то вечером сидел он в комнате, смотрел фотографии. На одной из них мать стояла у балконной двери, чуть заметно улыбаясь. Смотрела она с укором. Она как бы говорила: «Вот так-то, сынок, жизнь прожить – не поле перейти». Это была ее любимая поговорка. Он и сам знал, что жизнь пройти – не поле перейти. Не мальчик, манны с неба не ждал. Фотография матери была небольшая, примерно пять на семь сантиметров. Он сходил в ателье, увеличил фотографию, купил рамку и повесил портрет на видном месте.

В комнате было прохладно. Были открыты балкон, форточка. Ленка – так, знакомая – полуголая, развалившись, сидела на диване. Ей было не холодно. Он мерз. Он все хотел закрыть балкон, но не хотел вставать с дивана. Ленка пришла выпивши, добавила еще и сидела пьяная. Трезвой она не приходила. Она нигде не работала, хотела бы работать, но чтобы по желанию, по настроению, а так, чтобы каждый день ходить на работу, у нее не получалось: любила выпить. А с похмелья какая работа? Ленка по обыкновению приходила вечером. Она появлялась всегда неожиданно. Он на этот случай держал в холодильнике пельмени. Была также водка, сигареты. Ленка, как приходила, первым делом спрашивала про водку. Он почти не пил, так только разве – за компанию граммов 50—100, не больше. Ленка, случалось, напивалась до чертиков.

В последнее время она, правда, стала меньше пить, как говорится, взялась за ум. Он уже разменял пятый десяток. Ленке еще не было тридцати.

Сидели молча. Он не знал, о чем говорить: если бы Ленка была постарше, тема для разговора нашлась бы, а то девчонка.

– Это мама твоя? – кивнула Ленка на портрет на стене. – Она все видит, – имела в виду Ленка блуд.

Он ничего не ответил. Мать не могла видеть. Это всего лишь был портрет

Прошло восемь лет. Он сильно постарел. Ленка уже больше не приходила. Он был на пенсии, но продолжал еще работать. Портрет матери все так же висел в комнате на видном месте. Мать все так же смотрела с укором, снисходительно улыбаясь. Она все хорошо понимала: натерпелась в жизни. Росла она и воспитывалась в детском доме, в четырнадцать лет пошла работать, в семнадцать вышла замуж. Потом война. Похоронка на мужа. Повторное замужество – и неудачное: муж пил. Семья была большая. От первого мужа было двое детей и от второго – тоже двое. Жилось трудно.

Было десять часов вечера. Он никак не мог понять, как оказался в комнате, все сидели на кухне с Коляном, выпивали. Он ничего не понимал. Был включен телевизор. Может, захотел посмотреть телевизор?

– Колян, – обратился он за разъяснением к сидевшему рядом на диване собутыльнику. – Как мы здесь оказались? Сидели на кухне.

– Не знаю, – пожал плечами Колян.

– Как это не знаю? Странно. Давай разбегаться. Я спать хочу.

Колян пришел – было где-то около шести часов вечера; принес бутылку. Выпить было негде: на улице пить было холодно. Колян работал слесарем на водоканале. Ему было 50, а выглядел он на все 60. Лицо как у старика, все в глубоких морщинах. Колян рассказывал, как служил в армии, как женился, как изменял жене.

– Давай вставай!

– Встаю. Это жена твоя? – близко подошел Колян к портрету.

– Мать! Дурак!

Жена же сразу после развода вышла замуж, уехала. В мае приезжала, мать тут у нее жила.

Колян прошел в прихожую, попросил спички, закурил и вышел. Он закрыл дверь, встал в прихожей перед зеркалом.

– Стареешь, мужик. Вот уже мать стала женой, – он часто вот так вот вечерами перед зеркалом в прихожей разговаривал сам с собой. – Сдаешь, значит. Годы. Выпивать стал. Это нехорошо.

Он так и не женился, жил один. Может, привык уж один; сам себе хозяин, ни перед кем не надо отчитываться.

– Седой… На лицо, вроде, ничего еще. У Коляна все лицо в складках. Если бы не седина. Тьфу! Опять «если бы». Забудь это «если бы»! Есть то, что есть. Ты – старик. Это факт. Ну и морда.

Молодой он был далеко не красавец, а сейчас и говорить нечего. На работе сильно уставал, считал дни до выходных. Работал он электриком. Работа так вроде не тяжелая, но целый день на ногах. Немолодой уже. Утром ступить больно. Днем – ничего.

– Пьяная морда. Хорош. В пору портрет писать. Прогуляться не хочешь? А раньше любил погулять, молодой был. Кровь играла. Сейчас спать. Выпил – и спать. Забыться. Забыть, кто ты есть; ничего не видеть и не слышать. Завтра новый день, как новая жизнь.

Тут он как-то давал объявление в газету насчет знакомства. Он тогда получил 21 письмо от одиноких женщин. С одной женщиной из Сочи он переписывался около года, и когда надо было ехать в Сочи на встречу, он не поехал. Поленился.

Время не стоит на месте. Скоро уже 70. Он редко уже выходил на улицу, больше сидел дома за телевизором. Раньше времени не хватало, теперь – в избытке. Он почти не читал из-за плохого зрения.

Он прошел в комнату, повалился на диван. Так оно лучше будет. Сходил в магазин и уже устал, а что дальше будет? Он не хотел об этом думать. Уже конец июня, а погода как осенью. Впереди июль, август. Будет еще тепло.

– Вставай! А ты кто такой, чтобы приказывать? – заговорил он сам с собой. – Хочу – и буду лежать. Нет, не будешь. Встаю.

Мать на портрете по годам теперь как дочь была. Он встал, принес из кухни табуретку, снял портрет со стены.

Передовик

*

– Андрей, пошли домой, – выкинув вперед руку, показывал Гусев на дверь. – Ближе к пенсии, – это для себя уже говорил он.

Гусев работал слесарем, через три года на пенсию. Мелкими шажками проследовал к выходу Аркаша с полевой сумкой через плечо, старше Гусева на год. Невысокого роста. Разнорабочий.

Первая смена закончила работу, вторая – еще не приступала. Работал, шумел радиально-сверлильный станок. Андрей выполнял срочный заказ, рассверливал отверстия на шестерне на краны под втулки. Работа несложная, Андрей думал за три часа управиться, а может и раньше.

– Остаешься? – спросил кузнец, молодой парень с грустным лицом.

– Да, надо.

Андрей внимательно следил за сверлом – какая стружка. Стружка много говорила – какой металл, как правильно выбраны обороты, подача, как заправлено сверло. Последними, кто еще не ушел из первой смены, были Пеньков с Антиповым.

– Андрей, жена выгонит, если будешь оставаться на вторую смену, – съязвил Пеньков.

– Женщины деньги любят, – заметил Антипов.

Андрей ничего не ответил. Пеньков не мог, чтобы не подначить. Антипов парень был неплохой. В цехе прекратилось всякое движение, проходила разнарядка. Обычно было тихо. Но сегодня – исключение, было шумно, срочная работа. Андрей запел, пел о Байкале, отважных моряках, сердито сдвинув брови. Разнарядка закончилась – и песня оборвалась. Заработали станки. Андрей смотрел, как Иванов, слесарь, работал: не торопился и успевал за смену сделать много. Кадровый рабочий. Андрей тоже давно работал в цехе. Иванов включил гильотинные ножницы, и сразу шума в цехе прибавилось. Андрей рассверлил уже три отверстия. «Чужая смена – чужая и есть, в своей лучше», – думал Андрей, насвистывая. Селиверстов, резчик, присев на корточки, что-то с выражением рассказывал Карпову, размечавшему фланцы. Нарубив пластины, Иванов выключил ножницы. Ножницы долго не могли успокоиться, недовольно урчали; шипела ременная передача. Иванов достал из шкафа напильник и принялся запиливать пластины. Делал он это легко, играючи, и снимая при этом толстую стружку.

Андрей торопился, мысленно рассверливал уже следующее отверстие. Потом еще сборка, надо шестерню закрепить на колесо. Тоже время. Андрей прибавил обороты, но это было уже лишнее, риск, можно было легко сломать сверло. Андрей поставил прежние обороты, так было надежней, и стал щеткой убирать со стола стружку, чтобы потом не убирать. Еще 15 минут работы – и шестерня будет готова. Можно снимать со станка. Андрей на три минуты раньше управился с работой. Дорога была каждая минута. На свист из мостового крана показался красный платок.

– Люда, снимать надо!

Крановщица не слышала, но все поняла. Пока Людмила подъезжала, Андрей готовил болты, подбирал ключи для сборки. Подошли главный механик, Орлов Григорий Яковлевич, с начальником цеха Тихоновым.

– Скоро закончишь? – спросил главный механик с улыбкой.

– Минут через двадцать, – стропил Андрей шестерню.

Главный механик ничего больше не спросил, все было и так видно.

– Григорий Яковлевич, – заговорил начальник цеха, – новые колеса пришли на склад, надо только размеры проверить на всякий случай.

Главный механик с начальником цеха отошли к ножницам

– Вира! – командовал Андрей, показывая подъем. Все хорошо. Все! Время пошло уже на секунды. Время, работа – все перемешалось, закрутилось. Андрей с трудом контролировал ситуацию, отдавал отчет своим действиям. Не было шайб – это надо идти на склад. Время…

– Эх! – на совесть тянул Андрей болты.

И скоро шестерня с колесом стали одним целым. Андрей сразу стал чистить станок. За шестерней уже приехали рабочие с краном, грузили в машину.

Андрей вышел из цеха, прошел пожарную часть, а работа все не отпускала: он продолжал крутить гайки… Бытовая была за столовой. Одноэтажное кирпичное здание. В бытовке было тихо, тепло. Время пик, 5 часов, когда заканчивается рабочая смена и в бытовке шумно, – прошло. Работница бытовой, пожилая худая женщина в черном халате, гремя ведром, мыла пол. Седые ее волосы все вылезали из-под старого, застиранного платка, мешали работать, закрывали лицо. Женщина поминутно заправляла их рукой под платок. 235-й шкаф. Справа от прохода, третий ряд. Андрей быстро разделся, зашлепал в душевую. Все моечные кабины были свободны. В первой от двери была хорошая лейка. И когда мылся, Андрей торопился, как и работал.

На улице было морозно, уже высыпали звезды. Урча, по дороге в карьер за камнем проносились тяжелые «БелАЗы». Еще была заводская территория. За станцией – город, другая, отличная от заводской обстановка. Андрей еще думал о работе… С шайбами получилась задержка. Будь шайбы под рукой, оно быстрее было бы

* *

До разнарядки было еще 30 минут. За круглым деревянным столом у почти чистой, не считая графика отпусков да нескольких старых приказов, доски «Рабочие будни» ремонтники резались в карты. Были и шашки, домино на любителя. Мат, крепкое словцо – не без этого. Особенно старался Судаков, токарь:

– Куда ты лепишь, п…! Это козырь!

– А что я делаю? – разводил руками Бушин, что-то прикидывая в уме, беззвучно шевеля губами.

Гринько Татьяна, сторож, ходила от стола к расточному станку и обратно, 5—6 шагов туда и сюда. Худая, высокая, с копной рыжих волос на голове. Гринько было 24 года, а выглядела она на все 30. На днях муж ее, уголовник, опять сел за кражу.

– Где же мастер? – спрашивала Татьяна.

Ответа не было, никто ее не слышал. Игра в карты достигла своего апогея.

– Возьму сейчас и уйду! – больше Татьяна не ходила.

– Как это ты уйдешь? А кто дежурство сдавать будет? – дразнил Гусев Гринько и играл в карты.

– А вот так! Уйду – и все! – упрямо тряхнула Татьяна головой.

– А вот и не уйдешь.

– Уйду! – топнула ногой Гринько.

– Ладно, ладно… – отступился Гусев. – Что ты так торопишься? Тебя ждут

– Хотя бы и ждут. Тебя завидки берут?

– Ты, Гусь, играешь или нет?! – ругался Пашка.

Гусев не обижался на прозвище: Гусь так Гусь. Он сам по забывчивости или специально награждал своим прозвищем других. У Пенькова спецодежда лоснилась от грязи. Он был один в цехе, кто не стирал спецовку: год носил и выбрасывал

– Не спеши, Гусь! Как ты кроешь? – остановил Антипов Гусева. – Забирай!

Андрей играл в шашки – проиграл; больше играть не стал. «Пятилетке качества – рабочую гарантию», – призывал плакат над ДИП-200. Женщины пришли все сразу, компанией: ждали друг друга в бытовке. Женщин в цехе было меньшинство. Обидеть одну – значило обидеть всех, дружный народ.

– Идет! Идет!

Мастер, Овчаренко Леонид Петрович. Полный, невысокого роста мужчина.

Андрей быстро расписался в тетради по технике безопасности и отдал Семенову. Семенов расписывался один из первых, торопился, словно так уж было важно расписаться.

Начало смены – это как старт. Важно было, каким будет задел, начало. Получив работу, Андрей прикинул, уже знал, на сколько она смен. Работа была новая, интересная… «Потом, потом, – не хотел Андрей раньше времени думать о работе, – после разнарядки

Условным сигналом прозвучали слова мастера: можно приступать к работе.

Александр все хотел бы запомнить начало смены, с чего все начинается, какие станки раньше запускаются, но забывал, спешил на рабочее место.

– Ну что, Борис, начнем? – спросил Андрей.

– Начнем, – кивнул сварщик.

Андрей любил, когда было много работы, некогда скучать. А работы было много, не на одну смену: надо было собрать 15 стоек на транспортер. Это разметка, сверловка, резьба, сборка.

– Андрей, пять стоек к четвергу сделаешь? – торопил еще мастер.

Андрей ничего не ответил: не хотел обещать и не выполнить. Объем работы был большой, все может быть. Может быть другая работа, более срочная. Такое практиковалось в цехе: одна работа не закончена, уже другая. Не любил Андрей так.

Слесарное отделение почти все было завалено готовой и полуготовой продукцией. А слесарной работы все прибывало и прибывало, несмотря на то, что реконструкция мельницы по дроблению камня закончилась. Сидоров разматывал кабель, настраивался на сварку. Андрей, чтобы не травмировать, загородился от сварщика щитом и стал нарезать резьбу на стойках. Работа физическая, но навык должен быть, чтобы не сломать метчик. Руки все знали про резьбу, где поднажать, а где ослабить: их не надо было учить. Они столько перерезали резьб, Андрей доверял им. Шубин сверлил полумуфты. Молодой слесарь. Старался. Прошло больше полугода со дня празднования 110-й годовщины рождения В. И Ленина. Никто в цехе уже не вспоминал, не шутил, не переиначивал почетную ленинскую грамоту в Международную Ленинскую премию.

Андрей нет-нет да и воскрешал в памяти тот день; он был в числе награжденных. А все случилось неожиданно. Он, как и все в цехе, принимал соцобязательство завершить пятилетку к 110-й годовщине В. И. Ленина; выполнял производственное задание на 150—160 процентов, работал себе и работал…

Затряслись, застучали гильотинные ножницы Пеньков рубил пластины. Ножницы – старые, часто ломались, лопалась пружина на кулачках. Хороший срез металла был только в начале ножей, а дальше металл рвало. Пора было менять ножи.

Одна стойка была готова, вторая… Монотонной была работа. Главное было —настроиться. Темп был выбран правильный. Андрей берег силы, не делал резких движений. И вот уже по телу приятно разлилась теплота, ныли натруженные руки. «Еще одна стойка», – жадничал Андрей. Курил Андрей тут же, на рабочем месте. 8 минут вместо 10 запланированных – и Андрей был уже на ногах; хотел до обеда нарезать резьбу, завтра выдать пять стоек. Но для этого надо было приналечь. Андрей добивался своего – пот вытереть было нечем, руки в масле, но и так работать – тоже не дело. Андрей сходил взял ветошь, вытер со лба пот

У Бориса что-то с работой не получалось. Он все куда-то уходил.

Андрей успел, нарезал до обеда резьбу. Женщины уже собирались на обед, повязывали на головы теплые платки. Андрей сидел на корточках перед ванной с соляркой, мыл руки. Натруженные ладони горели, и прохладная солярка была как нельзя кстати. Руки еще крутили резьбу, сокращались мышцы спины, но это уже вхолостую, по инерции, работы не было. Андрей взял из инструментальной дежурную фуфайку с одной пуговицей, лучше не было, а своя была в стирке, вышел из цеха, не стал ждать Витьку, пошел в столовую один.

7—8 минут – Андрей был в столовой; 15—20 минут – и обратно. В цехе Андрей долго стоял, прикидывал, что дальше делать со стойками – как лучше, быстрее. Сделано было немало. Работы со стойками еще было много. После обеда можно было собирать, варить уголки. У сварщика была своя работа, и он не обязан был варить стойки. Это надо было за разрешением идти к мастеру. Андрей тоже не любил перенастраиваться с работы на работу. Новая работа – это все надо начинать сначала.

– Борис, будем стойки собирать, был я у мастера, – доложился Андрей сварщику

Сидоров ничего не ответил, молчание в знак согласия. Андрей еще три раза проверил размеры, заглянул в чертеж; лишний раз перестраховался. Раз как-то он сверлил полумуфты и вместо 13 взял сверло на 15, словно кто подшутил. Андрей знал, что надо на 13, а взял на 15… Был тогда скандал. Андрей лишился премии.

– Здесь прихвати, – показывал Андрей, где надо варить. – Здесь и здесь. Завтра надо пять штук выдать, – отворачиваясь от сварки, предупредил Андрей.

* * *

– Что вы к нему пристали?! – вступилась Галька, токарь, за Аркашу. – Вас много, он один. Ну и что, если он проиграл? Не корову.

– Не везет. Да так. Нечестно, – почесывая затылок и широко улыбаясь, отошел Аркаша подальше от обидчиков.

– Получил сопливого, – приставал Гусев.

– А сам-то вчера… Забыл? – оправдывался Аркаша.

– Да, Аркаша…

– Что да? – перестал улыбаться Аркаша. – А ну вас! – он ушел в инструменталку.

Обеденный перерыв закончился – все сидели. И вот Трифонов встал, подал пример, и уже больше никто не сидел.

С чувством какой-то непонятной тоски грусти проснулся Андрей утром – и тоска все не отпускала. Работы в цехе заметно поубавилось. Было какое-то нехорошее затишье. К легкой грусти прибавилась тревога. «Устал, – думал Андрей. – Надо лечь раньше». Осталось еще собрать две стойки. Андрей думал сегодня закончить. Работы с ними было немного.

Кедров Генка разматывал резак. Он первый день сегодня работал. Он раньше работал в цехе, но рассчитался, уехал на газопровод за большими деньгами и вот вернулся. Спецодежда на нем была большого размера, топорщилась, маленького размера не было. Кедров что-то напевал.

Две смены ушло на стойку, сегодня – 3. Хорошо было со стойками: всегда была работа, при деле. Андрей втянулся, привык.

Свистел Ленька. Его был смех – отрывистый, резкий. Мостовой кран поехал. Андрей взял из шкафа молоток, штангель, зубило. Застучали гильотинные ножницы. Гусев рубил железо, совсем не экономил время, отвлекался.

– Рубишь? – спросил Андрей, внутренне настраиваясь на стойки

– Нет! Кашу ем, – ответил Гусев, нагло, в глаза рассмеялся.

– Ну руби, руби… Толстые, скрюченные от физически тяжелой работы пальцы Гусева безуспешно царапали по пластине, пытаясь поднять ее, уж очень она была маленькая. Андрей не стал мешать, отошел. Сидоров опять курил.

– Борис, надо бы к четырем часам стойки закончить, – давал Андрей понять сварщику, что нет времени прохлаждаться.

– Спать хочется, не выспался, – признался Сидоров.

– Что так?

– Ходил на вокзал тетку встречать, а она не приехала.

– А… – понимающе протянул Андрей.

– До трех часов просидел на вокзале, – завел Борис электрод в держатель.

– Завтра приедет, – в шутку ответил Андрей. – Давай будем варить.

– Давай!

Андрей не смотрел уже в чертеж, все размеры выучил, собирал стойку по памяти. Какой-то парень стоял у разметочного стола, пялился. Чего надо? Не любил Андрей работать, когда кто-нибудь смотрел. В кузнице бухал молот. Андрей не понимал – к чему эта спешка? До конца смены четыре часа. Времени предостаточно. Хотел подстраховаться, мало ли что, или держал слово? В 15 минут пятого Андрей закончил стойки, сидел без работы. Появился мастер. Что-то он сегодня рано делал обход, обычно полпятого проверял. Андрей встал, имитируя занятость, без всякой надобности взял штангель… и так каждый раз, как только появлялся Овчаренко. Инстинкт. Мастер ушел, Андрей опять сел. Через двадцать минут уборка. Идти за работой смысла не было: чистого рабочего времени осталось 15 минут, но и сидеть не хотелось. У Гусева было много работы. Андрей взял из ящика тетрадь, записал всю свою работу сегодня. В конце месяца по этой тетради Андрей писал наряды. Месяц уже был на исходе.

* * * *

Снег таял. Зима не торопилась с морозами. Андрей стоял у стеллажа с листовым металлом, ждал сварщика. Была срочная работа. Надо было внизу у стеллажа пустить два швеллера, усилить основание – и так три стеллажа. С крыши капало, как весной. На карнизах наросли сосули.

– У, черт! – ругался Кедров, дергая кабель, зацепившийся за торчащий из снега пруток.

Андрей хотел сверлить, настроился, Овчаренко послал на стеллажи. Андрей сразу, как только мастер появился, почувствовал недоброе. И вот результат… Раньше Андрей не обращал внимания на разные работы: была бы работа. Какая разница, что делать. Последнее время эта разная срочная работа не устраивала, мешала.

Генка, вполголоса напевая, варил швеллеры. Андрей стоял рядом в фуфайке, мерз. Наконец Генка кончил варить.

– Пошли покурим, – предложил он. – Успеем, сделаем.

Андрей был не против. В цехе он зашел за вальцы, встал у теплой батареи. Молодой слесарь на гильотинах рубил ромбы. Когда что-нибудь не ладилось с работой, были проблемы, Андрей мысленно уносился в свое недалекое прошлое, вспоминал, как работал после армии… начинал учеником… меняли редуктор на мельнице. Так же было холодно. Мелкая пыль лезла в глаза, нос, рот. Из последних сил, упираясь ногами в фундамент, тянул Андрей гайки на редукторе. Пальцы сводило от холода. Они никак не хотели разжиматься в жестких рукавицах. На лице толстым слоем осела пыль. Она дождем сыпалась с балок, труб, перегородок наверху. Не работа – каторга. Андрей, наверное, убежал, не выдержал, если бы работал один.

Кедров уже покурил. Андрей вышел из своего укрытия – и вовремя, мастер подошел.

– Как у вас дела?

Андрей хотел сказать, что летом надо готовить стеллажи, но промолчал: конец месяца, скоро закрывать наряды, и ругаться с мастером – ни к чему.

После обеда Андрей сверлил. Похоже, не работала вентиляция. Андрей пошел проверил – так и есть.

– Вентиляцию надо включать, когда варишь! – накричал Андрей на Сидорова.

Не работалось. Не было настроя. Все раздражало. Не нравилось, как было сложено железо за гильотинными ножницами; пресс пропускал масло. Гусев подошел, долго стоял, смотрел, спросил:

– Андрей, ты наряды еще не закрывал? Мастер тебя не звал?

– Нет. Забыл, наверное.

– Пойду я закрою наряды.

Гусев вышел из слесарного отделения. Обычно за день-два до конца месяца Овчаренко закрывал наряды, уже конец месяца.

Завтра наряды должны лежать в бухгалтерии в заводоуправление. Гусев скоро вернулся.

– Закрыл.

– Сколько вышло?

– 185.

– Не густо, – Андрей думал больше получить.

Не дождавшись Овчаренко, он пошел в конторку узнать насчет нарядов. Овчаренко в конторке был не один – напротив сидел Лунин, мастер второй смены.

– Наряды закрыть, – сел Андрей на стул у окна.

– Вот смотри, – протянул мастер наряды.

Было 205 рублей. В прошлом месяце вышло 217. В этом месяце и работы было больше, и работал Андрей лучше. В нарядах этого не было видно. Андрей ничего не сказал, расписался и быстро вышел из конторки. Это было после армии. Андрей работал по третьему разряду, сверлил шарниры. Работа мелкая, расценка низкая. Андрей придумал кондуктор. Производительность выросла в несколько раз. Андрей думал хорошо заработать, но ничего из этого не получилось. Появился какой-то количественный коэффициент 0,7. Расценка на шарниры была снижена. Андрей тогда не стал расписываться в нарядах. ходил в отдел труда и заработной платы узнавать, почему так. Но нужного человека не было. Второй раз Андрей не пошел. Потом еще было несколько таких случаев, когда расценка пересматривалась. Андрей уже больше не ходил в отдел. Кедров делал уборку. У токарей жалобно скрипела лопата о стружку. Полпятого собрание. Прибравшись, Андрей стоял смотрел, как Генка сматывал кабель, и пошел в красный уголок. В красном уголке никого не было. Андрей забрался в угол. Вбежал Лужин.

– Сыграем? – Показал он рукой на бильярд.

– Не хочу.

– Ну давай сыграем.

– Нет! – Андрей взял «Советские профсоюзы», стал смотреть картинки

– О! – обрадовался Лужин Антипову. – Сыграем?

– Давай.

Женщины заняли весь первый ряд. Мужчины тянулись по одному. И когда почти не осталось свободных мест, Молчанова Татьяна Петровна, председатель цехкома, повела собрание:

– Товарищи, для ведения собрания надо выбрать председателя и секретаря. Какие будут предложения?

– Матвеева, Злобина.

Они часто на пару вели собрание.

– Кто за данное предложение, прошу голосовать. Единогласно.

– Товарищи! – был Матвеев за председателя. – На повестке дня: подведение итогов работы цеха за месяц и дисциплина. Кто за данную повестку дня, прошу голосовать. Единогласно. Слово предоставляется начальнику цеха Тихонову Андрею Валерьяновичу.

– Товарищи, прошедший месяц для нашего цеха был напряженным. Была реконструкция мельницы. – Начальник цеха достал из нагрудного кармана пиджака блокнот, сразу открыл его на нужной странице. – За октябрь месяц по итогам соцсоревнования лучшими по профессии были признаны в смене Овчаренко, Сидоров, Виноградов.

Своей фамилии Андрей не услышал, хотя работал не хуже того же Сидорова.

– Несмотря на то, что цех наш три раза выходил победителем в заводском соревновании «Двадцать шестому съезду – двадцать шесть ударных декад» дисциплина у нас, товарищи, хромает, – выступал начальник цеха уже по второму вопросу. – Все одни и те же товарищи нарушают ее. Кошков в прошлом месяце принес нам два прогула. Ширинкин Владимир, молодой парень, совершил прогул. Выходи сюда, Володя, чтобы тебя все видели.

Нехотя Владимир вышел к столу.

– Давай рассказывай, почему ты прогулял?

– Я товарищу обещал быть у него на дне рождения.

– Но ведь тебе надо было на работу?

– Я обещал…

Андрей не слушал. Было все равно, будет пить Владимир, не будет.

* * * * *

– Садись, Андрей, поговорим. Прошлый раз я хотел с тобой поговорить, но ты слушать меня не стал. Что произошло, объясни мне? – придвинулся Овчаренко со стулом ближе к столу, приготовился слушать. – Почему ты так… стал относиться к работе?

– Как? – хотел бы услышать Андрей.

– Я же вижу, как ты раньше работал и как сейчас… Может, я в чем-то виноват? Так ты скажи, не молчи. Может, в нарядах что не так? Недавно ты со сварщиком поругался. Я скажу: ты был не прав.

– Бывает. Ничего страшного.

– Так оно, конечно. Надо сдерживаться. Так в чем дело? – терялся Овчаренко в догадках.

– А… надоело бегать, из кожи лезть! – сорвался Андрей, нервы сдали

Овчаренко опешил, он никак не ожидал услышать такое от передовика.

– То одна, то другая работа… Бегаешь, как дурак!

– Ты, значит, хочешь, чтобы у тебя была одна работа. Чтобы не отвлекаться

– Да! Хочу!

– У нас в цехе это невозможно. У нас не серийное производство. За нас никто не уложит металл, не сделает отопление… Хозяйственные работы, они есть и будут! – был категоричен Овчаренко.

– Все?!

– Если не хочешь слушать, значит все.

Много раз Андрей мысленно возвращался к непростому разговору с мастером. Андрей не отказывался от работы. Но работа работе рознь. Эта мелкая, срочная, неквалифицированная, не по специальности работа отвлекала, рассеивала внимание, и всякое творческое начало гибло на корню.

Хозяйственная, не по специальности работа никуда не делась. Андрей ругался и работал. Вырубив токарю на гильотинных ножницах два фланца из десятки, Андрей встал за вальцы катать трубы. Основная работа. Работал Андрей жестко, зло. И вот лист соскочил с катков, Андрей передержал кнопку. Пять минут ушло на то, чтобы лист заправить под каток. Больше лист не соскакивал, Андрей был предельно внимателен. Час десять минут, переминаясь с ноги на ногу, катал Андрей трубы. Еще две трубы, последние. Это десять минут работы, а там – перекур. Андрей честно его заработал. Но закончить трубы не получилось, была срочная работа. Надо было зачистить разъемы у вкладышей, подготовить к расточке. Андрей взял из шкафа зубило, молоток. Стружка легко снималась, металл был мягкий, баббит. Андрей был внешне спокоен. Это была маска. Андрей негодовал. Неловкое движение – и рука с зубилом соскочила с вкладыша вниз по острой кромке. Сразу бросило в жар, как кипятком ожгло. Вот так, в спешке, Андрей два года назад сломал себе палец на левой руке. Промокнув кровь о рубашку, Андрей взял зубило, молоток, время не ждало. Все обошлось. Была царапина. А могло быть хуже. Повезло.

– А если промахнешься?

Не заметил Андрей, как токарь подошел.

– Не бойся. Не промахнусь. Иди к себе.

Токарь взял со стола напильник и стал стучать им о край стола.

– Что ты делаешь? – оставил Андрей работу.

– Ничего, – продолжал токарь портить напильник.

– Положь на стол! Кому я сказал! – встал Андрей.

– Чокнутый!

Токарь ушел.

Андрей взял зубило, молоток и не выпускал из рук инструмента, пока не закончил работу. Сидел Андрей у радиально-сверлильного станка в проходе, смотрел, хорошо было видно, как Коротов, фрезеровщик, работал; все движения были отточены, не человек, а машина. Коротов был в цехе старожил, 45 лет стажа. Судаков психовал, не выходил размер на валу, дробило. Пеньков прошел в слесарное отделение, еще раз проверил свою работу, кожух на транспортер. Работа была хорошая. Пеньков был доволен. Пеньков мог быть вечным передовиком, если бы не пристрастие к спиртному. Работник хороший. И наставник был строгий. Андрей знал это не понаслышке, был учеником у Пенькова. Кедров с усталым лицом вышел из сварочной кабины, полтора часа варил. Серьезная была заявка на лучшего по профессии. Но Андрей не думал уступать.

* * * * * *

– Андрей, надо закончить траверсу, может даже придется задержаться, – говорил Овчаренко.

Андрей удалял ржавчину наждачной бумагой с посадочного места траверсы. С траверсой немного было работы, Андрей думал уложиться в смену. Главное – расчет. Расчет был. Овчаренко сел на корточки у траверсы.

– Что-то ты, Андрей, в последнее время возомнил о себе, загордился.

Подошел Виноградов, токарь.

– Траверсу надо срочно, – продолжал Овчаренко. – Производственная необходимость. Без производства мы ничто.

– Ноль без палочки. Ты – производству, производство – тебе

Андрей хотел сказать, что траверса будет готова к концу смены, не надо оставаться, но вместо этого произнес:

– Что ты мне лекцию читаешь, учишь работать. Шел бы, не мешал.

– Если тебе, Андрей, не нравится работать в цехе – завод большой.

– Это уж мне решать!

– Ну смотри…

Мастер ушел, с ним и Виноградов. Месяц только начался. Андрей уже ругался с мастером, показывал характер. При подведении итогов работы за месяц Овчаренко не станет молчать, припомнит все. Это будет уже второй месяц без премии, лучшего по профессии. Как дальше работать? За что? Ни морального, ни материального стимула. Надо было ставить траверсу на пресс. Крановщица во вторую смену, когда не было работы, сидела в инструменталке, читала; читала она и на кране. Андрей любил работать во вторую смену, с четырех. Начальства меньше, спокойней.

– На кран! – рывком открыл Андрей дверь в инструменталку.

– Садись, Андрей, отдохни немного.

Андрей сел, но только на пять минут.

– Здесь у нас продавались такие платки, – любовно гладила Людмила на коленях платок. – Теплый.

– Я платки не люблю, – говорила Пономарева, инструментальщица.

– Ты молодая. Тебе все идет. Ладно, я пошла.

– Майна! Майна! Хорошо, – Андрей положился на мастерство крановщицы – она знала, что делать. – Вира! Все!

Андрей скрестил руки над головой, показывая, что кран больше не нужен. Он легко запрессовал в траверсу вал с подшипником, потом подшипник, поставил крышку. Работы еще осталось на 15 минут. Это мелочь, главное было сделано. Работа была знакомая. Механическими были движения. Полпятого Андрей пошел в конторку сказать, что траверса готова.

– Хорошо, – засуетился Овчаренко. – Сейчас я тебе нарисую эскиз. Надо будет на склад четыре пластины вырубить. Завтра утром за ними придут.

Застучали, заработали гильотинные ножницы. Семенов, токарь, подошел.

– Ножницы плохо рубят, – стал Андрей зачем-то объяснять, показывал неровный край пластины.

– Ну и что. Не переживай. Не себе.

В прошлом году Семенов почти каждый месяц по итогам соцсоревнования был лучшим по профессии. Токарь шестого разряда. Ему не было равных среди станочников. Серьезный товарищ. В этом году, год уже был на исходе, Семенов один раз только был премирован. С Кулаковым, мастером, токарь не ладил, все спорил.

Вырубив пластины, Андрей сложил их стопкой на столе, убрал из-под ножниц обрезки и пошел к токарям.

– Ты что с мастером ругаешься? – хитро прищурившись, сметая щеткой со станка стружку, спросил Виноградов.

– Никто не ругается, – не считал Андрей себя виноватым.

Он вернулся в слесарное отделение. Пеньков чистил радиально-сверлильный станок. Кедров еще варил.

В последнее время Андрей не ездил на автобусе, ходил пешком, думал о работе, как дальше работать. Надо было налаживать отношения с мастером. Надо было что-то делать. Работать так больше было нельзя. Андрей поднялся на железную дорогу. Из будки вышла стрелочница с фонарем. Вчера она уже переводила стрелки. Андрей, засунув руки в карманы пальто, прибавил шаг.

Уже станция. Андрей не хотел больше думать о работе – ничего не хотел. Устал. Домой, в кровать.

* * * * * * *

Работы было много, смен на шесть. Работа монотонная, больше ручная. Зацепы или спецхомуты. Работа знакомая, были приспособления. Андрей уже час не выпускал из рук молотка, делал формы из полуторамиллиметрового железа, штамповал.

– Не надоело? – подошел Гусев.

– Нет, – отвечал Андрей, довольный.

И когда под мышками уже потекло, Андрей оставил работу. С непривычки ломило локоть правой руки. Потом был еще час… второй, третий… К концу смены рука была как парализованная. Александр знал, что это пройдет. Уже пришла вторая смена.

– Здорово.

– Здорово.

– Привет.

И вот уж две смены Андрей занимался спецхомутами, и больше никакой другой работы. Но так долго продолжаться не могло. Эта другая, срочная работа была рядом, Андрей чувствовал. И после обеда прорвало отопление. Все встало на свои места. Андрей с завидным спокойствием перекрыл воду, словно тем и занимался, что чинил отопление. Вода из трубы вытекла, и он пошел за Кедровым, сварщик был уже в курсе дела.

– Так… – ползал Борис на коленях, обследовал трубу.

Вспыхнула, затрещала сварка, загудел сварочный аппарат. Минут через пять Борис снял щиток и часто застучал молоточком по трубе, отбивая шлак.

– Все, кажется. – И Борис пошел в слесарное отделение варить промвал.

Андрей открыл отопление. Рядом со сваркой, где только что варил Борис, сочилась вода. И Борис опять варил.

– Все заварил! Больше не приду! Можешь не звать.

– Ты, Борис, не уходи, подожди, сейчас я открою кран.

– А чего смотреть, заварил же, – обиделся Борис и ушел.

Андрей опять открыл воду. Борис так и не заварил, вода капала. Анекдот. Борис – сварщик опытный.

– Борис, опять течет. Капает.

– Чихал я бегать туда-сюда! Иди! Некогда мне.

– Как хочешь…

Андрей ушел. Варить отопление все равно надо было, Борис это понимал, только упрямился. Минут через пять Борис был у злополучной трубы.

– Где тут варить?!

– Где варил.

– Черт побери! – заваливаясь набок, под трубу, ругался Борис. – Придумают же работу. На черта она мне нужна. У меня есть работа.

Андрей стоял рядом и легко узнавал в Борисе себя.

– Все! – как ужаленный, вскочил Борис на ноги.

– Все так все, – был Андрей спокоен.

– Больше не приду! Чихал я! Что я, мальчишка бегать.

Борис, однако, не ушел.

– Ну вот, а ты ругался. Больше не течет.

– Трубу варим? – Подошел со штангелем Лаптев. – С понедельника к нам из училища придут ученики на практику.

– Хорошо, – отозвался Андрей, – значит будет ученик.

Андрей был наставник со стажем.

Пенсионер

Воровато озираясь, Николай достал из шкафа с инструментами осколок зеркала и встретился взглядом с мужчиной уже в годах. Сердитые, с иронией глаза, крупный нос, тонкие, волевые губы – мужественное, еще не старое лицо. Мужчина как мужчина, и совсем еще ничего. Довольный, Николай поправил кепку, чуть надвинул ее на глаза, чтобы не видно было плешь, положил зеркало на место. Семен был занят работой, варил бачок на ГСМ, ничего не видел. «А то сейчас бы начал… Как, пенсионер, жизнь? Как, пенсионер, жизнь? Тьфу! – сплюнул Николай. – Посмотрел бы на себя. Худой. В чем душа держится. Зубы вставные, как у старика. Это еще надо доказать, кто пенсионер. Как дурачок! Пенсионер! Пенсионер!» Смена только началась. Николай не хотел себе портить настроение. А разобраться с Семеном, кто пенсионер, надо было, чтобы знал свое место.

Николай тоже был сварщик. У обоих был шестой разряд. И работали они в депо давно. И внешне были похожи – оба худые, примерно одного роста. Оба с характером. Одно их отличало – возраст. Семен в прошлом году разменял пятый десяток; Николай год как был на пенсии.

Семен откинул щиток, потянулся за электродом…

– Что, пенсионер, смотришь? Не узнаешь, что ли? – улыбнулся Семен. – Как жизнь

Не проходила смена, чтобы Семен не спрашивал о жизни, не интересовался здоровьем. «Чего спрашивать? – злился Николай. – Надоел! Жизнь как жизнь. Дать по мозгам, чтобы не приставал. Пенсионер…» Для Николая «пенсионер» было как ругательство. Пенсионер – это старый, немощный человек. Николай таковым себя не считал. Конечно, были проблемы со здоровьем, но у кого их нет. Иной молодой как старик. Как Семен, к примеру. Без зубов. Худой как глист. Один, без семьи. Даже телевизора нет. Как живет человек? Привязался с пенсионером… Николай не знал, что и делать, чтобы Семен забыл про пенсионера, не играл на нервах, все перепробовал: и не обращал внимания, и по-хорошему хотел, и ругался, грозился замочить. Семен каждое утро с завидным упорством интересовался здоровьем и сегодня не забыл. Николай вспылил:

– Ты на себя посмотри, козел! Как старик! – сколько раз давал себе Николай слово не связываться с Семеном, не обращать внимания и все срывался. – Где у тебя зубы? На войне потерял? Тьфу! Ты когда женишься? Или толку нет? А то я тебе найду жену. Жена у меня вчера пельмени стряпала. А у тебя стряпала?! – сорвался Николай на крик, нервы сдавали. – Тебе, наверное, дома поговорить не с кем, вот ты и каркаешь. Как жизнь! Как жизнь! Да за тебя ни одна баба не пойдет, потому что ты говно!

– А что ты, пенсионер, кричишь? Радоваться должен, что у тебя все есть – и баба, и пельмени.

Семен был спокоен. Николай выходил из себя:

– Да за тебя никакая баба не пойдет! Потому что ты импотент!

– Зато ты не импотент. Чего тебе, пенсионер, не хватает? Чего ты злишься? – А ну тебя! – в сердцах махнул Николай рукой и вышел из цеха.

И так почти каждый раз последнее слово оставалось за Семеном. Николай не то что говорить – смотреть на Семена спокойно не мог: все в нем раздражало – и как он говорил, и как ходил. Семен был невыносим.

Погода налаживалась, дождь перестал, стало тепло. Через неделю покос. Николай, как пришел из армии, ни один покос еще не пропустил; любил он эту н хитрую крестьянскую работу. Раньше, когда живы были отец и мать, была скотина. Нужны были корма. С пятнадцати лет Николай косил, помогал отцу. Целый день на свежем воздухе. Вчера Лагутин приходил, просил помочь с покосом. Почему бы не помочь? Силушка была еще. «Семен – пропащий человек, – никак не мог Николай успокоиться. – Ни жены, ни телевизора. Что думает?» Николай уже далеко отошел от цеха, душа совсем не лежала к работе. Все из-за Семена. «Вот придурок! – ругался Николай. – Забыл, как в пятницу чуть не получил у меня по соплям!»

А все началось с того, что Семен заладил: как, пенсионер, жизнь?.. Николай тогда вспылил, схватил Семена за грудки.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы мастер не появился. Семен после этого случая заметно поутих, потом опять начал: как жизнь?.. «Твое время, пенсионер, прошло», – вчера разговорился Семен. «А твое еще и не начиналось, – не собирался Николай потакать Семену. – Много чести будет. Моряки – народ мужественный». Николай служил на Северном флоте и этим гордился. Флот – для настоящих мужчин, а не для хлюпиков вроде Семена. Флот флотом, а годы годами, остановить время нельзя. Это хорошо понимал Николай. Жизнь не вечна. Железо – и то ржавеет. Кажется, совсем недавно, год прошел, самое большое два, как Семен отказывался от работы, не ладил с мастером, и тут – лучший сварщик. Николай не хотел этому верить. Неужели все дело в возрасте? Пенсионер вроде как не человек. Николай как работал до пенсии, так и после пенсии работал, не хуже. Семен был как бельмо в глазу. Николай всегда был в работе первым, а тут… «Рассчитаться? – Николай уже думал об этом. – Пенсия небольшая. Лишний раз в кафе не сходить, пивка не выпить. Да и из одежды уже ничего не купить. Да и как без работы? Вся жизнь – работа». Зимой в выходные Николай не знал куда себя деть, чем заняться. От безделья тянуло на пиво. За спиртным незаметно проходило время. Если бы не Семен, можно было бы работать. «Как придурок! Тьфу! – Николай сплюнул. – Как, пенсионер, жизнь?! Как, пенсионер, жизнь?! Один. Поговорить не с кем. Женился бы. Шестой десяток, а как пацан!» Надо было идти работать, мастер может спохватиться.

Семен все сидел.

– Ты работать пришел или сидеть? – зло бросил Николай, проходя мимо.

Семен крутанул пальцем у виска:

– Находит на тебя?

– Дурак! – Николай хотел послать Семена подальше, с матом, но сдержался

– Сам дурак! – был ответ.

– А ну тебя! – не рад был Николай, что опять связался с Семеном, но и смолчать не было сил. – Когда рубашку менять будешь? Лет, наверное, десять уже носишь

– Пятнадцать.

– Продай на половую тряпку.

– Боюсь, у тебя денег не хватит.

– У… – замахнулся Николай и нехорошо рассмеялся. – Испугался?

– Тебя, что ли?

– Меня, – сердито сдвинув брови, насупился Николай. – Тебя же ветром шатает. Как глист.

– Зато ты – супертяжеловес.

Николай уже говорить спокойно не мог и отошел от греха подальше. Были минуты, когда он убил бы Семена. Была мысль подкараулить его где-нибудь в темном месте и пристукнуть, чтобы не мешал. И искать бы никто не стал. Семен жил один. Кому нужен? Николай смотрел, как Усов стропал насос, и в тоже время не сводил глаз с Семена. Это уже вошло в привычку, было важно, чем Семен занимался, где он. И вообще Николай хотел бы знать о Семене все, начиная с юных лет. Он и так знал немало, хотел бы знать еще больше.. Личная жизнь у Семена не удалась. Жена изменяла. Развод. Были дети – сын, дочь. Николай даже знал пофамильно, кому жена Семена изменяла. И он назвал эти фамилии Семену. Николай ничем не брезговал, на все был готов, только чтобы Семен замолчал, не было «пенсионера».

Не думал Николай, что все так получится с Семеном. Отношения-то были неплохие. Были приятели. На разнарядке Семен что-то выступил, завозмущался… Николай вспылил, нагрубил… И пошло: пенсионер, пенсионер… «Ничего, пробьемся, – усмехнулся Николай. – Моряки – народ бывалый. Будет еще возникать у меня! Говно!»

До обеда Семен слова не проронил. Николай тоже отмалчивался. Семен много курил.

Николай тоже не работал, ходил, отбивал шлак; опять ходил, отбивал шлак. Всем своим нерабочим видом Николай давал понять Семену, что не дурак один работать. Работать – так всем.

На обед Николай уходил на 10 минут раньше, чтобы не встречаться с Семеном. Столовая была сразу за энергоцехом, метров 50 от депо. Столовая небольшая. В обед – очередь. Почти все столы заняты. Правда, раза два-три в месяц очереди не было, было свободно. И сегодня как раз был такой день, без очереди.

Николай уже пообедал, когда появился Семен в столовой. Обычно Семен выходил из цеха в одно и тоже время, без пяти двенадцать: был пунктуален. Что же могло заставить его задержаться? Хотел бы знать Николай. Работа? Семен первое не брал, взял два салата – свекольный и капустный, томатный сок, рыбу, на гарнир – горох. Немного. Николай любил поесть. Всегда брал мясное: без мяса не мог, не наедался. Как это мужик без мяса? Вся сила в мясе. А что салат? Трава. Поел, через пять минут опять есть хочется. Ел Николай быстро, торопился, словно кто подгонял. И в работе он торопился, поэтому было не до качества. Сколько раз Николай давал себе слово не гнать в работе, и все никак не мог заставить себя работать ровно, без спешки, как Семен.

После обеда Семен два раза заговаривал. Николай не отвечал на «пенсионера», держался от Семена подальше. Так оно лучше было. Что с дураком разговаривать. Дурак – он и есть дурак. Полпятого Николай ушел в слесарку и там просидел до конца смены; когда вышел из слесарки, в цехе почти никого уж не осталось. Ушел и Семен. Николай не ходил в душевую: не молодой уже, чтобы размываться. В пятнадцать минут шестого Николай в чистом вышел из бытовой. Семен еще мылся, был открыт его шкаф. Семен ходил быстро, догонял; и тогда Николай отходил в сторону, зажимал уши, чтобы не слышать, что говорил Семен. Семен редко проходил без замечания. Все замечания его были: как, пенсионер, жизнь…

Николай прошел детский садик, еще метров сто – и дом культуры, там Семену направо, не по пути. Семен подходил неслышно, как подкрадывался. Николай не выдержал, оглянулся – Семена не было.

Пари

– …Самые малообеспеченные! Опять себе зарплату добавили! Мало все! Что хотят, то и делают. Хозяева, – возмущался мужик у супермаркета.

Он подошел ближе. Мужик был выпивши, но не пьяный. В годах уже, на пенсии. Пиджак изрядно потрепан, лет 8 будет ему; кроссовки тоже не новые. Не бомж.

– Зарплата 360 тысяч! С ума можно сойти. А ты проживи на 10 тысяч!

Мужик явно преувеличивал, средняя зарплата у депутата 330 тысяч, но все равно по сравнению с пенсией… большие деньги.

– Совсем обнаглели… – и матом.

Он достал из кармана брюк смартфон, хотел вызвать полицию, приструнить хулигана, но жалко стало – пенсионер, нервы сдали, вот и распетушился. Пенсия, конечно, маленькая. А что он мог сделать? Как Ольга Осиповна из партии «Единая Россия», перечислить половину зарплаты в пенсионный фонд? Правда, она перечислила в фонд матери и ребенка. Это не выход из положения. Средняя зарплата в регионах – 24—25 тысяч рублей. Смешно, если пенсия будет как средняя зарплата. Добавить пенсию, конечно, можно, но вырастет инфляция, легче не будет, если не хуже. Надо поднимать производства, повышать производительность труда, внедрять нанотехнологии, привлекать инвестиции. Все это делается не за один год, надо время. 10 тысяч – пенсия маленькая, никто не говорит, что большая. 330 тысяч и 10 тысяч. Разница. 330 тысяч – пенсия за три года. Все познается в сравнении, даже истина. А может, мужик так работал, что такая пенсия? Нет. Это была средняя пенсия по стране. Прожиточный минимум пенсионера – 6 тысяч с копейками, взрослого населения – 8 тысяч. Депутата?

Домой он пришел в седьмом часу, после кафе еще зашел в магазин, взял апельсин, ветчины на завтрак… набрал всего. Вот уж скоро будет год, как жена с сыном уехали в Астрахань и, похоже, возвращаться не собирались. Он все время занят, на работе. Кому понравится? Вот и уехала. Может, что называется, и не доглядел. Только брак – это свободный союз. Он и она. Просить остаться, обещать золотые горы – это уже насилие. Выбор должен быть свободным. И этот свободный выбор был сделан. Он еще на что-то надеялся… Что жена вернется и все наладится. За год много воды утекло. Он уже стал другим, да и супруга уже не та.

Он взял газету, но не читалось. «А ты проживи на 10 тысяч!» Это похоже было на вызов. Пари. За квартиру 7 тысяч, Интернет – 3. Вот и вся пенсия, какое там проживи… На обед на работе уходило 300—350 рублей. Поесть он любил. Хорошо, что он еще не курил и со спиртным было все в порядке. Водка подорожала и сигареты тоже. Люди как-то живут на 9—10 тысяч. Прожиточный минимум и того меньше. Крутятся. Приусадебный участок. Овощи, ягоды – все свое. Дети помогают. С 1 января 2015 года вступает в силу новый закон о пенсии. Учитываться будут заработная плата, стаж и время выхода на пенсию. Он приблизительно уже знал свою пенсию, подсчитал на калькуляторе в Интернете. Вышло 45 тысяч.

…10 тысяч, конечно, мало. «А ты проживи на 10 тысяч!» Мужик достал. Попробовать, конечно, можно. 10 тысяч – тоже деньги, на дороге не валяются. В крайнем случае, если сильно прижмет, он мог снять деньги с карточки. Он ничего не терял. Почему не попробовать. Он как чувствовал, набрал съестного. Из одежды покупать ничего не надо. Обувь тоже была. 10 тысяч на месяц – выходило по 330 рублей в день. Негусто. Если экономить…

В первый день своей новой жизни на пенсию в 10 тысяч рублей он 36 рублей сэкономил.

250 рублей проел в столовой, 44 рубля ушло на Интернет, 36 рублей осталось.

После работы он уже не заходил в кафе, сразу домой. И на второй день была экономия – 15 рублей. Все шло неплохо, пока не закончились продукты в холодильнике, подушка безопасности. Теперь он покупал продукты. В среду купил сыр недорогой – одна соль, морковь полугнилая. Хотел идти разбираться. Кто пенсионера станет слушать? Тут он зашел в кафе после работы, надоело готовить, оставил 300 рублей. Денег и так было мало. Почти все деньги уходили на питание. А если еще платить за квартиру?

Прошла неделя. Из 10 тысяч осталось 7. А еще жить три недели. Надо было что-то делать, как-то выкручиваться, выходить из положения. Должен быть какой-то выход. Безвыходных положений не бывает. Можно занять у соседа. А то взять займ. Быстрый. За 15 минут, без поручителя, только нужен паспорт. Пенсионерам льготы. А то можно выиграть в лотерею.

…И в «Золотой ключик» он ничего не выиграл, только деньги потратил. Холодильник полупустой – 2 яйца, пакет супа и пачка пельменей «Сибирские», в них больше мяса, чем в других.

Брал он и лапшу «Доширак». Тоже сытная вещь. Можно было снять деньги с карточки. Как-то нечестно. Завтра уже 12-е.

12.05.2013 г. 100 рублей в день. Пока укладываюсь. Завел вот дневник. Настроение на нуле. Да и откуда ему взяться? Жизнью назвать все это язык не поворачивается, скорее необходимость. Временные трудности. Все проходит – и трудности тоже. Через месяц все кончится. Пока приходится терпеть ради завтрашнего дня. Будущего. А какое будущее у старика?

13.05.2013 г. 13. Нехорошее число. Раньше я обедал на 300—350 рублей, сейчас – 100—120. И то много. Мария Степановна, любознательная женщина, говорит: что это вы, Алексей Алексеевич, плохо кушать стали? Я отвечаю, диета у меня. Жириновский скоро будет взвешивать всех; у кого найдет лишний вес, будет отстранять от работы. Слышала, слышала. Ха-ха. Ох уж этот Жириновский, скажет тоже. Он мужик, конечно, резкий, но справедливый.

15.05.2013 г. Купил сельдь, творог и опять же пельмени, как без них. И так пельмени – «Доширак», «Доширак» – пельмени. Все-таки какое-никакое разнообразие. Середина месяца. По этому случаю купил бутылочку пива. Так стало хорошо. Пересчитал деньги, словно могли прирасти. Боюсь, не хватит. Можно сделать разгрузочный день.

21.05.2013 г. Денег осталось 2000 рублей. Яйца подорожали на 30—40 процентов. Картофель тоже. Экологически чистая морковь 150 рублей килограмм. На пельмени и «Доширак» цена стабильная. Вчера я видел во сне мужика, что у супермаркета кричал «а ты проживи на 10 тысяч!» Мужик смеется, говорит, что не в деньгах счастье. А как без денег? Так ничего мне не ответил, убежал. Испугался, наверное. Во всем должна быть гармония… с природой, с людьми. Взаимопонимание, когда ты понимаешь и тебя понимают с полуслова. Утопия. Есть то, что есть. А так не хватает этого взаимопонимания, сердечности… нигде не купишь, ни за какие деньги. Дефицит. Не продается.

23.05.2013 г. Вчера я не ходил в столовую. Мария Степановна сегодня спрашивала, почему я не хожу в столовую. Один день только не был. Смотрите, Алексей Алексеевич, доведет вас диета… Вон уже у вас под глазами синяки. И вы какой-то стали не такой… Жалеет. Тоже одна живет. Пельмени уже надоели. На «Доширак» глаза не смотрят. Хочется натурального чего-то. Забуриться бы в ресторан. Пенсионеру какой ресторан? Пенсии не хватит. Сапегины приглашают на день рождения. Не пойду, наверное. Денег нет на подарок.

24.05.2013 г. Взял маленькую баночку донникового меда, был еще гречишный, но дорогой. Так ел бы и ел, макал хлеб, как в детстве.

27.05.2013 г. Не жизнь, а пародия на жизнь. Катастрофически не хватает денег, хоть на большую дорогу выходи. Ладно, месяц еще можно продержаться, а год так… Съездить в санаторий отдохнуть или купить новый костюм – надо откладывать деньги не один месяц. Завтра разгрузочный день.

:: :: :: :: :: :: :: :: :

Звонок. Полиция. Погоны. Фуражка. Он ничего противоправного не совершал. Зачем полиция?

Ну ругался. Было дело. Нервы сдали. Выпивши был, но не пьяный. Он открыл глаза, но не совсем еще проснулся. Зачем наручники? Больно! И вот, проморгавшись, он стал вспоминать, что же было тогда у супермаркета. Прошел месяц, он все хорошо помнил. Он говорил, что маленькая пенсия. Действительно, пенсия небольшая. Но есть еще меньше. Как теща, блокадница, говорит, главное, чтобы не было войны. Ни к кому он не приставал. Там еще стоял мужчина с телефоном. Он мог подтвердить.

Жена на кухне кашляла, простыла. Он встал, покурил, пошел на кухню, включил радио.

«29-го числа Окунев, депутат Государственной Думы от фракции „Справедливая Россия“, не вышел на работу. И на звонки не отвечал. Была взломана дверь, и было обнаружено тело Окунева без признаков жизни. Покойный находился в крайнем истощении. Похоже на самоубийство. 42 года. Жил один. Ведется следствие».

– Чего не живется? Все есть. Власть, деньги, – прохрипела жена.

Окунев. Что-то про такого он не слышал. Может, новенький.

Отпуск

По графику он в мае уходил в отпуск, завтра уже август, а он все работал. С отпуском вышла задержка: работы было много. В автосервисе летом всегда было много работы. Он работал автослесарем. На прошлой неделе он интересовался у Григорьева, мастера, насчет отпуска. «В сентябре пойдешь», – был ответ. В сентябре так в сентябре, он не спорил. Он с зимы ждал отпуск, месяц можно и подождать. С мастером лучше было не спорить: легко можно было и в заработке потерять. И в сентябре бывает тепло, много солнца. Правда, в августе лучше – ягоды, грибы, он был страстным грибником – и комаров нет. Но и в сентябре неплохо, конечно, в августе все-таки лучше. Можно было сказать: срочно надо съездить к родным, так сложились обстоятельства, – но он не хотел врать. Сентябрь – еще не зима. Он не помнил когда, но один год в сентябре было тепло, как летом. Может, и в этом году будет тепло, повезет с погодой.

В прошлом году он был еще Олег, в этом году уже Олег Петрович, дядя Олег. Он никак не мог привыкнуть к своему «новому» имени. В автосервисе он работал давно, скоро на пенсию. Захарченко, аккумуляторщик, 5 лет уже на пенсии – и все работал. Свиридов тоже был на пенсии и работал. Он еще не решил, работать, выйдя на пенсию, или рассчитаться. За последние два года в автосервис пришло много молодежи. Она только училась работать. Тон в работе задавали кадровики.

Он менял втулки на стартере на «москвич», когда подошел мастер.

– С понедельника в отпуск. Зайдешь, подпишешь отпускную.

Через два дня в отпуск. Сюрприз! Повезло так повезло! Он потерял всякую надежду на отпуск в августе… Стало не до работы. Молодец Григорьев! Но, как выяснилось, Григорьев здесь был ни при чем, это Тамара Максимовна постаралась, ее была заслуга. Вчера он после работы зашел в универсам, Тамара Максимовна брала творог, разговорились, он посетовал, что хотел бы в отпуск, но не дают. Тамара Максимовна сказала начальнику… Все просто. В лесу уже поспела малина, были грибы. С отпуском повезло. 28 календарных дней не надо ходить на работу, вставать по будильнику, лежи и лежи. 28 календарных дней – это много и мало: много, когда завтра отпуск; мало, когда завтра на работу. Так оно всегда.

В последний день работы перед отпуском он собирал коробку передач на ГАЗ-52, была и другая работа. Он хотел успеть собрать коробку передач, но не успел. Если бы он занимался только коробкой передач, может и собрал бы.

Совсем не с отпускным настроением вышел он из автосервиса: было такое чувство, словно завтра на работу. Может, это от того, что он устал, не закончил работу, не собрал коробку передач. Да и с отпуском вышло все как-то скоропостижно: он не готов был к нему, но все равно приятно было сознавать, что после выходных не надо рано вставать и в то же время было как-то не по себе, что в понедельник не на работу.

На работу он вставал в 6 часов и всю смену зевал, в отпуске – отсыпался, вставал в 8 часов, ходил за грибами, ягодами, отремонтировал парник: проводил дни в свое удовольствие, с пользой; никто не стоял над душой со срочной работой. Воздух в лесу свежий. И погода была хорошая. Тепло.

Незаметно дни складывались в недели, и вот уже через неделю на работу. На прошлой неделе он ездил с женой в Серов к сестре на три дня.

Через неделю на работу. Но как без работы? Года три прошло, а может больше, он отказался разгружать машину с битумом, работа якобы не по специальности. Начальник цеха тогда накричал, предупредил, чтобы это было в последний раз. С начальством шутки плохи: так можно и без работы остаться. Он не хотел терять работу. В автосервисе заработок был неплохой. Коллектив дружный. На новом месте – новые порядки, отношения. Он уже не мальчик, чтобы бегать с одного места работы на другое. В автосервисе тепло. Правда, воздух тяжелый, везде масло, но ничего, работать можно.

Лист на деревьях уже тронула желтизна, но еще было по-летнему жарко. Хорошо было в лесу, совсем не хотелось думать о работе. С иномарками в автосервисе хлопотно. Нет запчастей. Генка, наверное, собирал коробку передач на ГАЗ-52, больше некому. Семенов на сессии.

Понедельник, вторник… Всю неделю он думал о работе, скоро на работу. Как там Захарченко, все трудится? Как план выполняется? В пятницу он хотел сходить в автосервис, но задержался на даче, пришел домой уже в шестом часу. Завтра, послезавтра —выходные. Григорьев опять, наверное, на рыбалке

Завтра на работу. Будут поздравления: с «праздником», то есть с выходом на работу. «Ну и морду наел», – обязательно скажет кто-нибудь, не без этого. Шутников в автосервисе хватает. «Как поработал?» – спрашивал все Круглов. «Хорошо, но мало», – принято было отвечать. 2—3 часа работы – и он свой человек в коллективе, словно и не уходил в отпуск, так всегда было, так и на этот раз будет. В выходные он на даче сушил яму для картошки. Завтра на работу. Он лег пораньше, чтобы выспаться, уснуть сразу не мог, час, а может, два – он на часы не смотрел – пролежал без сна. Проснулся – какая-то машина стояла под окном, шофер сигналил. Сигнал был сильный. Время позднее – и этот сигнал…

– На работу проспишь, – жена говорила.

Звонил будильник. Он встал, разогрел завтрак – жена с вечера все готовила, ставила в холодильник, – поел, стал собираться на работу. Полседьмого он вышел из дома. День уже пошел на убыль. Еще неделя, две – и полседьмого будет темно. Суворов, сварщик с асфальтобетонного завода, вышел. Женщина с воспаленными глазами гуляла с собакой. Который год уже… Суворов, женщина с воспаленными глазами.

Автобус опять опаздывал, все места были заняты, если бы и были свободные места, он все равно бы стоял. Он всегда стоял. Хромой сидел у окна, на пенсии, больной, и работал. Не хватало пенсии, а может, не мог без работы, как Захарченко. Автобус трясло. Дорога была плохая, да и водитель не из аккуратных. Так каждый день, не считая выходных. Изменить ничего нельзя. На что-то надо было жить. Одно утешение – всем надо на что-то жить, все работали, не он один такой. Теперь до следующего отпуска. Когда он будет? Зимой? Летом? Осенью? Кто-то с утра наелся чеснока. Небольшой подъем, автозаправка, за нею дачи, через две остановки «Серпуховская», выходить. Он сошел с автобуса за хромым. Хромому было прямо, он спустился вниз к рынку. Он шел и думал, как хорошо было бы еще отдохнуть, сходить в лес. Погода хорошая. Малина уже опала, грибы еще были.

В дежурке автосервиса горел свет, он всегда там горел – и днем, и ночью, сидел сторож. Он прошел в бытовое помещение, в проходе между шкафами столкнулся с Елисеевым:

– С праздником.

– Спасибо.

Осень – серьезная пора

Я, наверное, с не меньшим волнением, чем тогда, но тогда, в 6 лет, я почти ничего не помнил, переступил порог школы. Я уже сходил в армию, работал: прошло шесть лет, как окончил школу. И вот опять я в школе. Зачем мне это надо? Что забыл? Так… Нет, все было гораздо серьезней, была потребность, как потребность в еде, одежде, музыке —потребность в прошлом, что ли.

Перемена. Многоголосье, классы. Я поднялся на второй этаж – кажется, ничего не изменилось: все те же стены, коридор, но нет – на классах не было табличек «3б», «3в», «3г», «3д». Что это, мода? Ремонт? В конце коридора был «5б». Я легко нашел бы свою парту, где сидел. Старая черная школьная доска, мел… Что это? Урок закончился, я вышел из класса, худой. Показалось. Но не за этим ли я пришел, чтобы казалось? Я быстро поднялся на третий этаж, картина та же – классы без табличек. Это были вторые, третьи классы – как дети, а когда-то третий этаж занимали солидные десятиклассники, девятые классы. И на третьем этаже я долго не задержался, спустился вниз, бежал. Может я не вовремя пришел? Была перемена, шумно. Может быть. Я пошел в парк, сел на скамейку под почти облетевшим кленом.

* * *

Третий, второй или даже, может, первый класс, я не помню, но только не первый. С. – двоечница, неряха, сидела впереди меня. Она оборачивалась, собирала во рту слюну, сбивая ее до цвета молока, закрывала глаза… Я ждал, когда плюнет. От С. всего можно было ожидать, она могла и запустить чернильницей, она ее уже кидала; порвать чужую тетрадь… Я ее боялся, терпел. Я перешел в следующий класс, С. осталась на второй год. Уже взрослая, она все так же не следила за собой, ходила в чем попало. Я видел ее раза три, – последний раз она была в универмаге в старом пальто, не видная собой. Узнала она меня, нет – мне было все равно, лучше бы не узнала.

* * *

К. – среднего роста, красавица. Ее в классе звали Орлеанская дева, фамилия была похожая – то ли Орлянская, то ли… До шестого класса я не замечал К., она для меня была как все, и вот я влюбился. Я стоял у школы, ждал К., но только она выходила – я терял дар речи, ноги мои наливались свинцом. И так, наверное, с месяц. Была весна. Все цвело. Я никак не мог объясниться с К. И вот в классе появился новенький М., он стал ухаживать за К. И я уже больше не стоял у школы, не ждал К. Любовь прошла. А может, ее и не было. Весна сыграла злую шутку. Брат К. работает со мной в цехе. Я ни разу не спрашивал его о сестре. И еще… В восьмом классе К. поставила матери условие: то, как она успешно будет учиться, зависит от наручных часов, у К. не было часов. Об этом скоро стало известно в классе. Я все так же был хорошего мнения о К., мое отношение не изменилось, если только К. стала чуть взбалмошней.

* * *

Л. – принцесса. Друг ее М. был принцем, под стать ей, красавец. Все правильно. Не будет же Л. дружить с С. – коротышкой. Мать Л. боялась, как бы эта дружба с М. не помешала дочери учиться. М. даже хотели перевести в другую школу. М. год проучился, больше я его не видел. Л. закончила восемь классов, тоже пропала. Да… Может, Л. и М. снова вместе, хотелось бы.

Мать Л. все так же работала в закусочной. Я там ни разу не был; если бы зашел, обязательно выпил бы за Л. с М.

* * *

– Здорово.

Это был С. С. женился, был ребенок. Малыш что-то лопотал в коляске

– Ух ты мой хороший, – склонилась супруга С. над малышом.

А я – ни кола ни двора. Такими разными мы были с С. «Дай откусить. Дай откусить, – просил все на перемене С., большой любитель пирожных, булочек. – Дай откусить! Дай откусить». Только ли этим запомнился мне С.? Конечно, нет. Но про пирожное я сразу вспомнил, сам любил сладкое.

* * *

Г. – добрый малый, большой выдумщик, заводила. Ф. – высокая, грудастая девушка, – баба и баба, – влюбилась в Г. В коротышку-то, Г. ростом был метр пятьдесят, удивился класс. Г. при каждом удобном случае стал поколачивать Ф., чтобы не дразнили. Парни не давали Ф. проходу, хватали за грудь, задницу, другие интимные места. Ф. не противилась, только иногда жаловалась: больно. Щупали парни и других девчонок, но Ф. – больше всех. Это был какой-то бум вседозволенности, половой распущенности. Он прошел, как все проходит.

Г. все такой же был весельчак. Время не задело его и крылом.

* * *

Отвечая урок физики, Б. вдруг ляпнул: «Больше народу – меньше кислороду». Класс грохнул. Б. был неряшлив, учился не очень, воображал.

Белая рубашка, галстук, портфель, невозмутимое выражение лица – я не узнал Б. И лишь когда Б. со мной поздоровался, я поверил в его чудесное перевоплощение, в школе он все ходил в черном, черной была и рубашка. Каждый живет как может. За делами я скоро забыл о нем.

* * *

О. – тонкие черты лица… Красавица? Нет. Но была в О. особенная стать. О. была благородных кровей. 8 Марта мальчики дарили девочкам подарки. К. в тот день подарил О. книгу. О., перелистывая ее, нашла в ней хлебные крошки и разревелась. К., вероятно, читал книгу и ел, а потом подарил.

Вчера я шел с работы, впереди меня молодая мама в черном красивом костюме везла коляску, рядом с ней шел парень в помятой фуражке, сапогах. Лицо молодой мамы показалось мне знакомым, я без труда узнал О. Она окончила техникум. Парень в сапогах был ее муж.

* * *

М. была из неблагополучной семьи, дурнушка. Она первая из класса вышла замуж. Говорили, что она утопила своего ребенка в тазу.

Женщина с тонкими ногами, в грязном трико, носила в ведре раствор, сильно прогибаясь под тяжестью. Вот она обернулась. Это была М.

Она тоже, как я, работала на заводе. Я сделал вид, что не узнал, а не лучше ли было подойти, заговорить… Испугался? Чего? Этой черной, не женской работы. Нехорошо. Я и сам знал, что нехорошо.

* * *

А., Ж., З.… Где они? Судьба их мне была неизвестна. В кустах прошуршала мышь. Мне вдруг показалось, что ветка у столба ожила, зашевелилась, я встал, подошел, тронул ногой – никого, снова сел, еще не все додумал.

Он и Вероника

Жарким был июль. Днем температура 25—30 градусов. Вот уж третью неделю пекло. Он с голым торсом лежал на диване, безвольно раскинув руки. Было открыто окно, балкон – ни ветерка. Он, конечно, мог бы в такую жару отсидеться дома и ходить в лес, но пройтись надо. Как без движения? Человек он уже немолодой. Без движения нельзя. Движение – это жизнь. В лесу было душно, воздух тяжелый, какой-то земляной. После леса была ванна. И теперь он лежал, отдыхал. Для своих 54 лет он выглядел неплохо. Подтянут, лицо свежее.

Был он среднего роста. Умное лицо, выразительный взгляд – мужчина он был еще ничего. Он не курил и спиртным не увлекался; вел здоровый образ жизни. Утром зарядка, обливание холодной водой. Мужчина он был одинокий. Жена три года уж прошло, как умерла от грудной жабы. Дети взрослые. На жизнь он не жаловался. Была однокомнатная квартира, обстановка. Все вроде было. Только вот временами находила такая тоска – глаза ни на что не смотрели. Ничто не радовало. В голову лезли всякие нехорошие мысли. Жизнь становилась в тягость… и выговориться, поплакаться некому.

Он хотел жениться. Была на примете одна женщина, Клавдия. Ничего женщина. Самостоятельная. Но не было любви. Не любил он. А как без любви? Скоро Клавдия вышла замуж. Вышла так вышла, он нисколько не жалел.

Было двадцать минут шестого. Он читал газету. Без прессы он не мог. Когда, случалось, почта задерживалась, он волновался. Было три газеты – районка, заводская многотиражка и «Труд». Начинал он читать с последней страницы, с районки. Сначала он просматривал газету, выбирал интересные места, а потом читал. Звонок. «Наверное, сын, – подумал он. – Больше некому». Было воскресенье. Он открыл дверь. На лестничной площадке стояла немолодая женщина в красной кофте. Усталое, изможденное лицо. Чуть выше среднего роста. «Вам кого?» – хотел он спросить, открыл рот, женщина перебила:

– Я от Лепикова. Знаете такого? Он мне о вас рассказывал.

Да, он припоминал. Это было на прошлой неделе. Он стоял в универсаме в очереди за тушенкой, подошел Лепиков, одноклассник. Разговорились. Лепиков обещал познакомить с одной интересной дамой, Вероникой. Он тогда подумал, что это шутка. Но Лепиков не шутил. Вероника была не такая уж красавица, Лепиков явно приукрасил.

– Вы извините… Все так неожиданно, – засуетился он, отступая назад. – Я не в форме, – имел он в виду голый торс. – Ходил на природу. Устал. Проходите. Извините за беспорядок.

Он прошел в комнату, надел футболку.

– Садитесь, пожалуйста… Кресло… Жарко.

– Спасибо. Жарко на улице, – согласилась Вероника, устало откинувшись на спинку кресла. – Будем знакомы: я – Вероника.

– Очень приятно, – чуть наклонился он.

– Вас зовут Максим. Мне нравится это имя. Давайте на «ты». В твоем имени что-то есть. Изюминка… – широко открыв рот, громко рассмеялась Вероника. – Тайна какая-то. Правда имя хорошее. Максим! Звучит!

Он стоял посередине комнаты, сложив на груди руки, выбирал – занять тоже кресло или диван. Диван стоял у окна, рядом с креслом, в котором сидела Вероника. В него он и залез с ногами, дома он ходил без тапочек.

– Я давно хотела зайти, но все дела. Деловая женщина. Я месяц назад приехала из Симферополя. Была у брата. Хотела там обосноваться, но ничего не получилось, только намучилась. Скоро должен прийти мой контейнер с вещами. Занятая женщина.

…И опять этот громкий, вульгарный смех. Этот большой рот, большие, смеющиеся глаза – где-то он уже все это видел. Но где? Он никак не мог вспомнить. Вероника была словоохотлива.

– Я так рада, так рада, что опять вернулась на Урал. Я ведь здесь родилась. Меня здесь каждая собака знает. Нет уж, видно, где родился – там и пригодился, – Вероника громко, на всю квартиру рассмеялась.

«Что соседи скажут?» – подумал он.

– Ты, Максим, наверное, знаешь моего мужа. Он работал в электросетях. Да его все знали. Неугомонный такой. Работал он на машине. Любил выпить. Один раз с получки принес мне большую куклу вместо денег. Получку с приятелями пропил, а на то, что осталось, купил куклу. Я тогда взяла у него эту куклу и давай ею его охаживать. Он у меня пощады запросил. Вот как я обозлилась. Был у него, у непутевого, мотоцикл. Раз он поехал на рыбалку. С другом он был. у друга тоже был мотоцикл. Хорошо выпили там. И в городе у железнодорожного переезда попал под машину. Разбился насмерть. Хоть не мучился. Бедовый был мужик. Мне Лепиков о тебе рассказывал. Ты человек спокойный, уравновешенный. Мне такой и нужен. Я – взбалмошная, большая говорунья. Ты меня будешь останавливать. Меня здесь полгорода знает. Я работала в училище массовиком-затейником.

Вот, оказывается, откуда этот громкий смех, большой рот… Он вспомнил. Все правильно. Вероника работала в училище. Он учился в школе. Худой был. Замухрышка. Вероника – всегда загорелая, с распущенными волосами… Афродита. Одна она почти не ходила – все в компании. Поклонников у нее было превеликое множество. Парни все рослые, как на подбор.

Все прошло. Вероника сильно постарела, от ее былой красоты почти ничего не осталось. И он тоже уже не школьник. Было время – он страдал, много думал о Веронике, был влюблен.

– Мне нравится у тебя, Максим. У тебя так тихо, спокойно. Я так устала от дороги, – тяжело вздохнула Вероника. – Так хочется домашнего уюта. Хочется постряпать. Я люблю печь печенье. Это моя слабость. Я люблю, чтобы в квартире был порядок, чтобы было все красиво, чтобы душа радовалась. Я бы постряпала печенье, но ванилина нет. Его очень трудно достать. Если бы он поступил в продажу, я бы запаслась. Одна моя хорошая знакомая поедет на днях в Москву, я ей закажу. Ты меня, Максим, ни о чем не спрашиваешь… Это, с одной стороны, хорошо, с другой – не очень.

Странным он находил поведение Вероники: сама пришла, и этот ее громкий смех… Он никак не мог к нему привыкнуть.

Вероника рассказывала о своих знакомых. С поезда она сразу пошла к Григорьевой, заведующей дома культуры. Григорьева даже прослезилась на радостях, достала бутылку коньяка. Всю ночь Вероника с ней проговорила: вспоминали, как были молодыми, все было нипочем.

– Она меня научила пить спирт. Принесла под ноябрьские праздники. Я попробовала, чуть не задохнулась. Ладно. Отдыхай. Не буду тебе мешать. Пошла я, – встала Вероника.

Он тоже встал. Вероника подошла к окну.

– Хороший у тебя обзор. Дорога, машины… Когда встретимся?

Вероника отошла от окна.

– Можно в следующую субботу. Где-то в часов семь. А то как-то нехорошо получилось… Я возьму вина.

– Ладно. В субботу так в субботу.

Вероника прошла в прихожую.

– А то я как снег на голову свалилась. – И Вероника громко рассмеялась. «Неужели нельзя без смеха? – думал он, оставшись один. – Нехорошо получилось. Дико. Все с бухты-барахты. Точно, как снег на голову.

* * *

В понедельник после работы он полгорода обегал, искал хорошее вино, конфеты, но так ничего подходящего и не нашел.

Было хорошее вино, но дорогое. Конфеты тоже были дорогие. Он купил шоколадных конфет на развес и недорогого импортного вина, 18 градусов. Во вторник он вымыл пол, навел в квартире порядок, приготовил, что в субботу надеть. Среда, четверг, пятница прошли в ожидании. Он много думал о Веронике, какая она. Что за женщина? В пятницу утром он хотел жениться, вечером еще думал – жениться, не жениться. В субботу все решится, встанет на свои места. В пятницу он долго не мог уснуть, сказывалось волнение. Он почему-то думал, что Вероника опоздает, но она пришла даже раньше на десять минут. Вероника была в толстой желтой кофте, серой юбке. Она посвежела, помолодела. Пока Вероника смотрела квартиру, знакомилась, он придвинул к дивану журнальный столик, достал из серванта вино, бокалы, конфеты, яблоки, все было заранее приготовлено.

– Прошу!

– О, какие конфеты! «Кара-Кум», – прочитала Вероника. – Давно я такие не ела. Наверное, дорогие?

– Да нет.

Вероника села на диван.

– Ну и конфеты! Ну и жених! Ну и жених! – все повторяла Вероника. Он сел слева от Вероники, встал, включил телевизор: с телевизором оно было спокойней. Телевизор плохо показывал, изображение было нечетким. Он открыл бутылку, налил вина.

– За знакомство! – высоко подняла Вероника бокал.

Она долго смотрела на свет вино, прежде чем выпить. Пила она маленькими глотками.

– Так вроде ничего, – причмокнув, кивнула головой Вероника.

Он покраснел. Вино было дрянь. Пахло пробкой.

– Давно один живешь? Где дети? Мать, отец? – допытывалась Вероника.

Потом она стала рассказывать о себе, как приехала в Симферополь, поссорилась там с братом, как сняла комнату.

– Пенсионер этот стал ко мне приставать. Он жил с сыном. Жена у него умерла. Ночью ко мне стучится, говорит: мужики смеются, под боком у тебя женщина, а ты теряешься. Вот его и заело. Возомнил много о себе. Выпьет – и давай ко мне ночью в комнату стучаться. Дверь тонкая, трясется, штукатурка с потолка сыплется. Я две ночи не спала: вот, думаю, сейчас дверь сломает. На третью ночь я все-таки уснула и слышу, как кто-то ко мне подходит, а проснуться не могу. Как я проснулась – не знаю. Открываю глаза – он стоит передо мной, улыбается. Я как закричу: «Уходи отсюда, чтобы я тебя больше не видела!» А он стоит передо мной, улыбается и смотрит так похотливо. Он все же ушел и говорит мне: «Я до тебя все-таки доберусь». У меня от этих его слов мурашки по спине пошли. Весь мой багаж, с которым я приехала, я хотела жить в Симферополе, был у него в сарае. На следующий день он повесил на сарай замок, чтобы я не уехала. Тут он как-то с сыном куда-то поехал. Я быстро собралась и пошла на станцию. Начальнику станции все рассказала. Он меня внимательно выслушал. Хороший дядька. Дал мне билет на поезд, устроил контейнер. Я договорилась с рабочими со станции, они сломали замок, погрузили мои вещи в машину. Так я уехала. Мир не без добрых людей, как кто-то верно сказал. Натерпелась я, горемычная.

Вероника рассмеялась. Это был смех сквозь слезы. Он наполнил бокалы. Вероника больше не дегустировала вино, выпила сразу.

– Вот так я и уехала. Хорошо рабочие со станции помогли, а так я не знала, что бы и делала. Чудом спаслась. Есть все-таки Бог. Я верю в Бога. А ты что, Максим, конфеты не ешь?

– Ем.

– Живу я пока у Татьяны. Повар из четвертой столовой. У нее свой дом. Только дома у нее как-то нехорошо. Живет она одна. Она говорит мне, что в доме есть какие-то темные силы, какая-то чертовщина. Ночью половицы скрипят, словно кто-то ходит. Я боюсь, проснусь ночью – и начинаю креститься. Я измучилась. Я так рада, что опять вернулась на Урал. Нет ничего милее родных мест. Я здесь отдыхаю. Правда, жить негде. Квартиру я свою продала, когда уезжала. Квартиру мне, конечно, не купить. Потратилась я здорово. Я думаю, положить оставшиеся от продажи квартиры деньги на депозит. Работу мне обещали найти. Ты – спокойный человек. Мне такой и нужен, чтобы удерживать меня, останавливать. Меня в городе все знают. Я женщина общительная. Вот так-то, молодой человек.

«Что это комплимент, насмешка? – не понял он. – Может, Вероника забылась, опьянела? По годам она уж на пенсии». Вино было выпито. Вероника все нажимала на конфеты. Было одиннадцать часов вечера. Вероника рассказывала о работе массовика-затейника в училище. Работа ей нравилась. Разные вечера, дискотеки. Все время на людях. Он откинулся на спинку дивана, притянул Веронику к себе.

– Не надо, Максим, – недовольно повела плечами Вероника, отстраняясь

Он продолжал домогаться.

– Не надо! – уже строже сказала Вероника. – Не надо, Максим. Слышишь?

– Не надо так не надо, – как-то сразу охладел он, потерял интерес к женскому телу.

– Я, Максим, не против секса, – спокойна была Вероника. – Я за секс. Но всему свое время. Я так не люблю. У нас с тобой еще ничего не решено. Ты не думай, я не против секса.

Не так он представлял себе субботу, Вероника привередничала.

– О, уже без пятнадцати одиннадцать! Надо идти домой, – заторопилась она. – А то хозяйка меня не пустит. Скажет, шляешься по ночам. – Вероника рассмеялась. – Устал, наверно, Максим, меня слушать? Вот балаболка, да? Поговорить я люблю. Надо мне идти.

Вероника встала, прошла в прихожую. Он включил в прихожей свет

– А где тут у тебя туалет?

– Первая дверь от кухни.

Минут пять, наверно, Вероника мочилась. Струя была сильной, упругой.

– Ты, что плохо унитаз моешь? – выйдя из туалета, сделала Вероника замечание.

Он ничего не ответил: замечание было справедливым, но не к месту.

– Ты, Максим, в выходные сильно занят будешь?

Испытующим был взгляд Вероники.

– Нет.

– Тогда я приду в субботу. Хорошо?

– Конечно.

Он уже больше не хотел встречаться с Вероникой, разочаровался, но отказать не мог. Вероника стояла у дверей, не уходила. Темно уже было. Поздно. Надо проводить даму. Он ленился. Завтра на работу, была срочная работа, рано вставать. Вероника все стояла у дверей. Он хотел спать, глаза так и закрывались. Трезвый он, конечно, бы проводил. И вот наконец Вероника взялась за дверную ручку, потянула на себя.

– До свидания, – с укоризной в голосе произнесла она.

– До свидания.

Вероника вышла. Он закрыл дверь и сразу лег. Но сна почему-то не было, а ведь он хотел спать. Он всегда ложился спать в десять, в одиннадцатом. Скоро уже 12. Пересидел. С час, наверно, он проворочался в кровати – и уснул.

* * *

Он был шокирован неожиданным появлением Вероники: была еще только среда. Вероника сразу прошла в комнату. Она была чем-то расстроена. Он с ногами забрался в кресло и стал ждать, что будет дальше.

– Одевайся! – вдруг потребовала Вероника.

– Что? – не понял он.

– Одевайся, поможешь мне вещи разгрузить. Контейнер с багажом пришел. Двое молодых людей обещали мне разгрузить.

Он не знал, что и делать: и отказать Веронике было неудобно, и таскать багаж – не грузчик, не та комплекция.

– Поможешь перенести, что под силу, – рассудила Вероника.

Он ничего не ответил, тянул время: еще не решил для себя, что делать.

– К шести часам машина должна подойти, – заторопилась Вероника. – Надо будет погрузить. Только вот я за вещи переживаю. Перевожу к чужому человеку в гараж. Ладно, хоть гараж есть, а то хоть на улицу вытаскивай. Вещей у меня много, – пробежалась Вероника взглядом по комнате. – У меня большой цветной телевизор. Буфет хороший. Есть журнальный столик, чуть выше твоего, а может, такой же. Люблю, чтобы в квартире было красиво, уютно.

Он мысленно представил себе квартиру, заваленную чужими вещами… Не хотел он ничего лишнего, чужого, привык к одной обстановке.

– Ты идешь?

Вероника сердилась. Она подошла к дивану и после некоторого замешательства села, положила руки на колени: присмирела.

– Болею я, – врал он. – Нездоровится. Какая-то вялость во всем теле.

– Так сразу и заболел? – не верила Вероника.

– Все бывает, – с улыбкой ответил он. – Сегодня – здоров, завтра – занемог. Его величество Случай не спрашивает.

– Эх! А еще мужик! – Вероника встала, метнулась было к двери, передумала, опять села на диван.

«Вот так оно, пожалуй, лучше будет», – подумал он.

Он не против был помочь. Таскать – еще ничего, но сам процесс переезда… Беспорядок. Суета. Это он не любил.

– Цел багаж или половину разворовали… Я еще не смотрела.

Вероника задумалась. От природы она была женщина веселая. Ей бы жить в свое удовольствие, радоваться, а тут – проблемы.

– Значит, не поможешь? – спрашивала Вероника. Настроена она была решительно.

– Здоровья нет, – стоял он на своем.

– Я ведь хотела на тебя обидеться за прошлый раз, – с обидой в голосе выговаривала Вероника. – Ты даже не проводил меня. Я ждала, думала, ты догадаешься, а ты – ноль внимания. Отпустил ночью одну женщину, не проводил. Ладно, я тебя прощаю. Ну хоть друзья у тебя есть, кто бы мог мне помочь? – не отступала Вероника.

– Друзья… Понимаешь, даже не знаю, к кому и обратиться. Знакомые есть, а друзья…

– Я уж к тебе, Максим, стала привыкать, – тяжело вздохнула Вероника.

Он сконфузился.

– Ты, наверно, не хочешь мне помочь. Ты же мужик! Черт побери! Скоро, кажется, я начну материться. Ты выведешь меня из себя, – Вероника рассмеялась.

Ну и что, если мужчина? Так что теперь? Он хотел одернуть Веронику, не у себя дома, но не стал.

– Я бы с радостью тебе, Вероника, помог, но мне нездоровится. Не-здо-ро-вит-ся. Понимаешь? Я, наверно, что-то съел, – обращал он в шутку неприятный разговор

– Что же мне теперь делать? Где людей брать? Надо контейнер освобождать

– Да… – протянул он в ответ.

– Тебе хорошо, – вздохнула Вероника. – У тебя крыша над головой есть. Не сегодня, так завтра мне надо будет освобождать комнату. Хозяйка пустила меня только на месяц.

– А я здесь при чем? – не сдержался он. – В чем моя вина?

– Какая твоя вина? Как я жалею, что я поехала в Симферополь! И что меня дернуло уехать?! Жила бы себе да жила. Нет, потянуло на юг. Вот и сижу теперь у разбитого корыта. Дура я, дура! Никогда я себе этого не прощу. Я думала, ты мне поможешь, Понадеялась.

– Ох, – теперь он уже вздыхал. – Нет у меня здоровья. Обленился я совсем один. Ты говорила, что с какими-то парнями договорилась.

– Ну и что, если договорилась? Все равно надо за вещами присматривать. Сторож должен быть. Если не хочешь помогать, так и скажи. Зачем изворачиваться? Ты пойдешь мне помогать? Молчишь.

Вероника встала, прошла в прихожую. Он тоже вышел из комнаты.

– Прощай, – тихо сказала Вероника и вышла.

– Подожди! – широко открыл он дверь.

– Прощай, – уже внизу на лестнице прощалась Вероника.

Он устало оперся плечом о косяк. Что это было? Любовь? Или Веронике просто негде было жить? А что такое любовь? Что он о ней знал? Что это?

Он закрыл дверь. Тяжелыми, «с плеча», были удары сердца. Он включил телевизор, сел в кресло и сильно надавил рукой напротив сердца – еще и еще раз. Удары стали глуше.

Олег из АО «Стройдеталь»

1

В АО «Стройдеталь», в прошлом Сухогорский кирпичный завод, за месяц было уволено семь человек за пьянку.

И это когда закрывались предприятия, росла безработица, инфляция достигала 25 процентов. Все было шатко, неопределенно. Кажется, надо было держаться за рабочее место из последних сил, а тут – прогулы, увольнения. Странно все это было. Остаться без работы – остаться без средств к существованию.

– Олег, ты отличился вчера… Пьяный свалился у заводоуправления напротив окна главного бухгалтера. Уработался. Ладно хоть никто не видел из начальства, а то бы сейчас отдыхал. Ну ты даешь!

Олег шел быстро, Андрей еле поспевал.

– Ну ты, Олег, даешь!

Олег был в зеленом китайском пуховике, джинсы, кроссовки. На Андрее была болоньевая куртка отечественного производства, серые брюки, тоже кроссовки. Андрею уже было за сорок, высокий, худой, седой. Солидный мужчина. Олег был моложе Андрея, ненамного, но тоже уже седой – этакий крепыш, с детским, полным восторга лицом.

Было ветрено. Кое-где за дорогой лежал еще снег.

– Олег, Власова знаешь? – быстро заговорил Андрей. – Он еще в ремонтном цехе работал. Невысокого роста… Колька. Да ты, Олег, его знаешь. У него жена, Танька, у нас в «Стройдетали» работала.

– Может быть… – Мужики рассказывали, – продолжал Андрей. – Колька любил выпить. Жена от него в этом деле не отставала. Вместе хорошо заливали. Когда Кольку поперли с завода, жена говорит: пить не умеешь, я пью – меня никто не выгоняет с работы. Был какой-то праздник. Танька пошла на работу с глубокого похмелья. Колька возьми да и позвони в отдел кадров: мол, встречайте, ваша работница пьяная. Ну ее и встретили… Выгнали с работы. Сейчас сидят дома.

Все это было похоже на анекдот. Олег после обеда хотел занять денег опохмелиться, но не нашел: получка была давно, аванс будет, не будет, в «Стройдетали» денег не было. «Деньги, деньги… – думал Олег. – Работаешь, а денег не видишь. Проклятый рынок. Какой-то коммерсант на иномарке разъезжает, а тут на бутылку денег нет. Где справедливость?» Олег от работы не отказывался, за месяц как-то десять отгулов заработал, но богаче не стал, сколько ни работай – больше не заработаешь. Надо было у Петровича, мастера, занять – свой человек. Промашка вышла. Олег сейчас не молчал бы, и жизнь не казалась бы беспросветной.

После магазина «Одежда» Олег почти был дома, еще осталось пройти метров 300—400, Андрею еще идти и идти. Дом был панельный, пятиэтажка, 16-я квартира, Олег не стал открывать дверь ключом, позвонил. За дверью послышались шаги, затем громкое:

– Кто?

– Я.

Валя, супруга, была в просторном ситцевом старом халате до пят. Валя с Олегом были одногодки.

Валя выглядела намного моложе своих лет, следила за собой. Плечистая, чуть выше среднего роста. Большие, испуганные серые глаза.

Валя внимательным взглядом окинула крепкую фигуру мужа с ног до головы, прошла в комнату. Игорь, сын, с ногами сидел в кресле, смотрел телевизор. Игорь ходил в девятый класс, учился плохо. Валя могла родить еще, Олег не хотел плодить нищету, Валя не настаивала. Женщина она была немногословная, но когда разговорится – ее трудно остановить.

В комнате было душно, хотя и была открыта форточка, все еще грели батареи. Диван, два кресла, стол, буфет – вся мебель была куплена еще родителями, новым был только телевизор. Валя все хотела купить мягкую мебель, но не было денег, почти вся зарплата уходила на питание. Валя работала в ателье закройщицей, зарплата небольшая, да и та задерживалась.

Олег не стал смотреть телевизор, прошел на кухню. На работе Олег не обедал, в столовой все было дорого, а брать с собой, таскаться с банками не хотел. Все было разогрето. На первое был рыбный суп из консервов, на второе – жареная колбаса с картошкой. Ел Олег – торопился, за первой тарелкой супа была вторая… Раз Олег пришел с работы, был с похмелья, четыре тарелки супа за раз съел, второе есть уже не стал. Из комнаты вышла Валя, фильм закончился.

– Давай я тебе картошки положу.

– Сейчас. На, – довольный, протянул Олег пустую тарелку. – Опять я сегодня с технологом поцапался. Ну дуб… Ни черта не понимает в чертежах, а указывает. Знаешь, кем он раньше работал? Я случайно от мужиков узнал. Ну кем, ты думаешь? – забыл Олег о колбасе. – Ни за что не догадаешься.

Валя задумалась.

– Ну кем? Не догадаешься.

– Не знаю, – сдалась Валя.

– Подумай.

– Не знаю! – уже сердито ответила Валя.

– Кочегаром. Я его так и зову: Викторович-кочегар. Мужики смеются. Вид у него какой-то пришибленный, голова лошадиная. Не переношу я его. Так бы дал в морду.

– Он твой начальник, техникум окончил.

– Начальник… Таких начальников под зад ногой. Скорей бы ушел на пенсию. Еще ему два года работать до пенсии. Я ему все напоминаю, чтобы меня не забыл пригласить на проводы. Молчит. Пусть только не пригласит – я ему устрою.

– Чего ты ему устроишь? Ты хоть думай, что говоришь.

– В понедельник начальник цеха уходит в отпуск, Викторович будет за начальника. Я не знаю, как я с ним буду работать.

– Ешь давай.

– Петрович у меня сегодня спрашивал, чем я буду в выходные заниматься. Баню ему надо достраивать. Хочет, чтобы я ему помог.

– Это опять пьянка, – знала наперед Валя.

– Надо идти, куда денешься, – состроил Олег гримасу, давая понять, что безвыходное положение. – Петрович меня много раз выручал, спасал. Накануне майских праздников мы с Андреем напились… Я на ногах не стоял. На следующий день Петрович вызвал нас к себе, спрашивает, когда пить кончим. Андрей говорит: скоро. Андрей – психованный. Петрович его боится. Петрович – мужик ничего. Новиков как-то три дня прогулял, Петрович его простил.

Валя уже это слышала, Олег рассказывал.

– Еще картошки?

– Нет.

Олег наелся, была отрыжка.

Вот уж вторую неделю Олег выходные проводил на даче у Петровича, своей дачи не было, строил баню. Валя не могла запретить Олегу ходить, все равно бы пошел.

– Сегодня Панкратов с Зыковым всю смену делали печку из нержавейки Петровичу в гараж. И доски, что остались от лесов, у нас стену закладывали, Петрович забрал себе. Хитрый жук, – рассказывал Олег, в изнеможении откинувшись на спинку стула.

Валя включила колонку – мыть посуду. Олег встал, взял со шкафа сигареты, закурил.

– Я не знаю, как кочегар будет за начальника цеха. Да его и слушать никто не будет. Какой он начальник, когда в чертежах не разбирается, а получает больше меня в два раза? Значит, он работать должен больше меня в два раза. Вчера он ко мне привязался: сделай-то, сделай другое, как будто я один слесарь в цехе. Свалился на мою голову. Не везет мне с начальством, попадаются какие-то самодуры. Я до сих пор работал бы в депо, если бы не этот чертов механик! – крякнул в сердцах Олег. – Ну и что, если я пришел с похмелья. Я работаю. Механик: пиши объяснительную!

Олег тогда психанул, на следующий день рассчитался, устроился на кирпичный завод, ныне АО «Стройдеталь». И вот уже шестой год Олег работал в АО, все хорошо, если бы не Викторович… Раз Олег не выдержал, вспылил, это было в понедельник, Викторович был один в кабинете: «Что ты за мной следишь, караулишь?! Что тебе надо?!» Викторович ничего не ответил. Вчера, позавчера Викторович не караулил, вроде как отстал, и вот опять начал следить, докучать. «Что за натура», – сердился Олег.

Валя уже помыла посуду, смотрела телевизор. Игорь у себя в комнате крутил магнитофон. Олег прошел в комнату, лег на диван, он всегда после ужина лежал. Валя сидела в кресле, сложив на груди руки, – шел документальный фильм про казачество.

Смотреть-то нечего, в субботу – к Петровичу. Завтра уже пятница. Если бы Петрович в пятницу не напомнил про баню, Олег не стал бы спрашивать, никуда бы не пошел: уже две недели без выходных, сколько можно. Петрович в конце недели вызывал к себе в кабинет и осторожно намекал насчет выходных, чтобы поработать. Олег не смел отказаться, а может – не хотел. Петрович этим и пользовался. Олег раз пять в этом году «залетал», попадался на работе пьяным. Петрович прощал, не безвозмедно, конечно, за баню. Олег не уверен был, что больше не будет «залетов», лучше было не дразнить начальство, отработать.

2

Прозвенел будильник. Олег еще полежал минут пять, встал. Валя смотрела телевизор, была не в настроении. Олег пошел на кухню, чай был горячий. Завтракать Олег не стал, закурил, прошел в прихожую, стал одеваться. По утрам еще было холодно.

– Пойду отрабатывать барщину.

– Во сколько придешь? – подала голос Валя.

– К часам четырем подойду.

На самом деле Олег не знал, на сколько уходил – как получится. Один раз только Олег пришел домой вовремя, Петровичу надо было куда-то ехать, а так – 8—11 вечера. Валя ничего не ответила. Олег вышел из дома. Дача у Петровича была за прудом – недалеко. Олег был и слесарь, и плотник, и каменщик; разбирался в электротехнике. Каких-то специальных курсов он не кончал, до всего дошел сам, кроме слесарного дела, закончил училище. С баней работы еще осталось дня на два-три – обшить внутри досками и сделать кое-что по мелочи.

Дверь в баню была открыта, Петрович строгал доски. Петрович был примерно одного роста с Олегом, только шире в плечах, массой больше. Глаза с хитринкой —правильнее будет, хитрые.

– Петрович, подожди, успеем. Давай покурим, – всякую работу Олег начинал с перекура. – Куда торопиться? Успеем.

В правом углу у печки стоял наскоро сколоченный стол, скамейка. На столе пепельница, полная окурков. Олег закурил. Закурил и Петрович, сел рядом.

– Петрович, выпить есть? – спросил Олег без обиняков.

Петрович всегда перед работой наливал граммов сто водки для поднятия настроения, приучил.

– С похмелья, что ли?

– Нет, вчера я не пил.

Петрович достал из-под стола сумку, поставил рядом на скамейку; на закуску была колбаса, хлеб, соленые огурцы. На скорую руку выпили, закусили. Захорошело.

– Ну вот теперь можно и работать, – довольный, встал Олег.

Петрович раскраснелся.

– Люблю я, Олег, с тобой работать, – признался Петрович. – Работаешь ты спокойно. Молодец. Что ж, давай будем работать.

Петрович строгал доски, Олег обивал угол за печкой. Потом опять был перекур, но уже без спиртного, и опять работа. Петрович не успевал за Олегом. Олег покрикивал, надо было доски. Петрович не обижался: Олег шутил. Работа спорилась. 35 минут работы – Петрович закурил. Олег за компанию тоже достал из кармана сигареты. И опять перекур был сухим, водку Петрович оставлял на обед, на 12 часов. До обеда было полтора часа. Олег заметно в работе сдал, заскучал. До обеда был еще один перекур, и опять сухой. Просить выпить, унижаться Олег не стал.

Без пяти двенадцать Софья принесла обед, иногда приносила Катя, дочь, школьница. Софья была чуть выше супруга, татарка, сильно красилась, одевалась хорошо – была в осеннем клетчатом пальто, импортные сапоги.

– Ну что, работа идет? – весело спросила Софья. – Коля, ты работал?

Петрович сьежился, ничего не ответил. Ответил Олег:

– Еще как!

– Садитесь, мужики, – хозяйничала Софья. – Проголодались.

На обед была курица, винегрет, жареный картофель, булочки. Петрович достал водку. Софья выпила граммов 50 и ушла, сославшись на занятость. Петрович достал из сумки портвейн, 0,7 литра, разлил по стаканам.

– Петрович, в этом месяце будет премия? – спросил Олег.

Тема животрепещущая, и Петрович разговорился:

– Положение на заводе, как сказал главный механик, пока стабильное, но что будет завтра, никто не знает. Все будет зависеть от платежеспособности потребителя. Я считаю, хуже не будет. Летом все начнут строиться, будет спрос на кирпич. Так?

– Так, – согласился Олег. – А как насчет зарплаты?

– Будем хорошо работать – будет зарплата, – улыбнулся Петрович. – В конце месяца будет планерка. На ней пойдет речь о зарплате. Я слышал, что оклады добавят.

– Хорошо, – повеселел Олег, закурил.

Надо было бы это дело отметить, но все уже было выпито. Впереди было еще одно застолье, в конце работы – Петрович угощал, поил у себя дома. Оставалось набраться терпения.

– Слушай, Петрович, – насупился Олег. – Я не представляю, как Викторович будет за начальника, ведь он дуб дубом. Я не знаю, – Олег виновато развел руками. – Он в чертежах не разбирается. Я бы не оставил его за начальника. Он раньше кочегаром работал, я случайно узнал, мне Витька сказал. Как-то я нарезал резьбу на чугуне, он подходит ко мне и говорит, почему я без масла работаю. Вот балбес! Дурак! – не скупился Олег на выражения. – Чугун нарезается с керосином или с водой. Еще технолог! Лучше бы тебя поставили начальником.

– Олег, может, ты поешь? Ты почти ничего не ел.

– Аппетита нет, – подговаривался Олег на бутылку.

– Ладно…

– Петрович, посиди еще минут пять. Хитрый ты, – имел Олег в виду, что Петрович не платил за доски, отдал кирпичом, было еще и другое.

– Чего хитрый?

– Так… Пьяный Олег все выложил, не стал бы молчать.

Петрович с Олегом пошли за досками. Еще три часа работы – и опять застолье. Пил Олег не знал меры, не помнил, как добирался до дома, если помнил, то плохо. Петрович, случалось, даже заказывал такси. Утром Валя рассказывала, как Олег пьяный куражился, не хотел снимать обувь, ругался. Олег верил и не верил. Раньше Олег никогда не болел с похмелья, теперь даже не мог работать, отпрашивался. Петрович всегда отпускал.

– Петрович, хочешь анекдот? – вспомнил Олег. – Верка в пятницу рассказывала.

Петрович отложил инструмент:

– Давай.

– Вот, значит, молодая пара купила машину, решили покататься. Едут по оживленной улице – машина врезается в столб. «Приехали», – говорит муж. «А как ты будешь останавливать машину, где нет столба?» – спрашивает супруга. Понравился, не понравился анекдот, Олег не понял. Он знал еще анекдот. Петрович уже работал. Олег больше не отвлекался, работал.

Он еще бы работал – Петрович уже собирал инструмент. Олег закурил, потянуло на общение, стало хорошо. От плохого к хорошему, от хорошего к плохому – так проходила жизнь, и, когда совсем было плохо, Олег брал бутылку, и плохое отступало; и когда было очень хорошо, Олег тоже выпивал. Без спиртного он не мог. Ничего плохого Олег в своем пристрастии к спиртному не видел: он не бузил, как некоторые, работал… Было, конечно, что и ругался, пьяный он не помнил. С кем не бывает. Все пьют. Президент – и тот пьет.

3

Олег вконец разочаровался в работе: зарплата была чисто символическая. Раньше, до развала Союза, до рыночных отношений можно было хоть что-то купить из вещей, съездить отдохнуть, сейчас все это непозволительная роскошь.

Олег заменил масло в редукторе в загрузочном отделении на третьем ленточном транспортере и сидел курил. Неприятно пахло резиной. Воздух сырой, тяжелый. Работы в цехе было мало – все больше по хозяйству. Завод работал в половину своей мощности, исключительно на потребителя, с предоплатой, ничего лишнего, никаких заготовок. Главное – удержаться на плаву. Пока задержек с зарплатой не было.

Вот уж пошла вторая смена, как начальник ушел в отпуск. Викторович был за начальника и за мастера, Петрович взял три дня без содержания. «Кочегар – он и есть кочегар, – думал Олег. – Все ходит, выглядывает, чтобы не сидел, хочет показать себя, что начальник. Чего ходить, если работы мало? Лучше бы Петрович остался за начальника, больше толку было бы. Начальник… Дюймовую резьбу не может отличить от метрической. Начальник хренов». Панин Генка вчера после работы где-то крепко поддал и ходил с похмелья, болел. Генка работал в цехе пятый год.

В апреле Генка на свой день рождения, тридцатипятилетие, приносил на работу две бутылки водки, угощал. Олег тоже в свой день рождения угощал, традиция была такая.

Олег пошел в формовочный цех. Было десять часов. Был большой перекур, почти весь цех собрался в слесарке, пили чай. Панин сидел в стороне от всех, в углу у батареи, курил. Андрей стоял у окна с кружкой, с чифиром. Олег скромно встал у двери, закурил. Лебедев хвалил тещу. Мишка рассказывал анекдоты. Олег как ни всматривался, не мог понять опохмелился Генка или нет. Если Генка опохмелялся, то должен был угостить, Олег всегда угощал, один не пил. Вошел Викторович.

– Чай пьем? – спросил он, хотя можно было и не спрашивать. – Как, Олег, редуктор?

«Привязался», – хотел сказать Олег:

– А что редуктор?

– Смотрел?

– Посмотрю, куда торопиться.

– Куда торопиться… – удивился Викторович. – Другая работа есть.

– Всю работу не переделаешь.

– Тогда зачем ты приходишь на работу? Сиди дома.

Ну это уж слишком:

– Я прихожу на работу, чтобы на тебя посмотреть. Не могу жить без тебя. Нравишься ты мне очень, – не мог Олег остановиться. – Ты лучше скажи, как ты кочегаром работал. Чем топил – углем или мазутом?

– Тебе, Олег, язык надо отрезать, чтобы не болтал лишнее. Несерьезный ты человек. Балаболка.

– Как несерьезный? Если бы я был несерьезный, ты не доверил бы мне редуктор, так?

– Так. Только любишь ты это дело, – щелкнул Викторович себя пальцем по горлу.

– Викторович, дай на бутылку.

Викторович никогда не давал в долг, и об этом весь цех знал.

– С тобой, Олег, невозможно разговаривать.

– Так выпить хочется, начальника нет…

– Так вот, – хрипло произнес Викторович, – я тебя, Олег, предупреждаю, что за появление на работе в нетрезвом состоянии буду наказывать, вплоть до увольнения.

– Начальником стал, так теперь тебе все можно. А если бы президентом был… Из кочегаров в президенты, как в Америке.

Викторович ничего не ответил. Олег, как назло, ничего больше не мог придумать смешного, был не в форме. Викторович ушел. Перекур закончился. Олег предпоследним, за Андреем, вышел из слесарки.

– Вот козел! Наказывать буду! Начальник какой.

– Перестань, Олег, – сердито заговорил Андрей, – как ребенок. Ну и что, если сказал? Сказать все можно. Ты уже запаниковал.

– Так ведь хватит ума – и накажет. Ведь дурак. Послал меня масло заменить в редукторе на транспортере. Ты, говорит, разбери редуктор, крышку сними. Зачем мне разбирать редуктор, когда я могу через смотровое окно залить масло? Может, говорит, подшипник сломан. Ну сниму я крышку, все равно я не увижу, сломан подшипник, не сломан. Это надо разбирать весь редуктор. Ну дурак. Андрей, ты не знаешь, где вчера Генка напился?

– Говорит, у брата был. Бутылку водки на двоих выпили, потом Васька Шутов зашел – и понеслось…

– С похмелья мучается.

Андрей ничего не ответил.

Если бы Андрей тоже работал на транспортере, Олег выведал бы, опохмелялся Генка или нет, Андрей должен был знать, без него не проходила ни одна пьянка в цехе. Были бы деньги, заначка, было бы все проще, Валя в день получки все деньги выгребала из кармана у пьяного. «Зачем они тебе, – говорила она, – все равно пропьешь». Это была правда: как только появлялись деньги, сразу находились друзья – и понеслось, как говорил Андрей.

Работы с редуктором было минут на двадцать. До конца смены еще три часа. Сходить к Андрею… Викторович вышел из-за колонны. Олег как сидел, так и остался сидеть.

– Сделал работу? – строго спросил Викторович.

– Сделаю.

– Почему редуктор не вскрывал?

– А зачем? Я так масло залил.

– Я тебе сказал снять крышку, – стоял на своем Викторович.

– Зачем?! – не мог Олег говорить спокойно. – Что я, дурак, что ли? Я так заменил масло. Зачем тогда смотровое окно? Вот выйдет Петрович, я спрошу – надо было снимать крышку или нет, чтобы заменить масло.

– А если подшипник лопнул?

Олег рассмеялся:

– Ну сниму я крышку, все равно не увижу, лопнул подшипник, нет.

– Ну смотри, Олег, застучит редуктор – это будет на твоей совести.

Викторович ушел. Олег закурил.

– Ну и дурак, ну и дурак. Ни черта не понимает, а указывает. Свалился на мою голову, старый хрен.

Олег долго ругался. Тяжелой была смена. Викторович привязался… Хорошо бы расслабитьcя, взять бутылку после работы, хотя бы вина. Валя опять: «Денег нет! Напьешься! Все деньги пропиваешь!» Попробовать уговорить.

– Что ты там расселся! – закричал Андрей. – Всю смену будешь сидеть.

– А что, нельзя? Еще один начальник объявился! – демонстративно отвернулся Олег.

– За шабашку мне принесли. После работы пойдем в «Ветерок».

– В «Ветерок»? После работы? – не мог поверить Олег. – С этого сразу надо было и начинать, а то раскричался. Генку с собой возьмем? Он с похмелья. Он как-то угощал нас.

– А ну его, нахлебника, – скривился Андрей.

– Почему нахлебника?

– Ладно, возьмем, добрая ты душа.

– Викторович тут ко мне приходил: «Ты почему не вскрыл редуктор? Может, подшипник лопнул». Ну сниму я крышку, все равно не увижу трещину, – разговорился Олег. – Вот дурак!

– Две бутылки водки возьмем, – прикидывал Андрей.

«Две бутылки – это начало, – думал Олег. – Там видно будет. Там можно занять у Генки или Андрея».

4

Как пришел домой, Олег не помнил. Валя говорит, Андрей на себе принес, как мешок. Ладно не бросил. Если бы Генка не снял деньги с книжки, не взял еще водки, было бы нормально, Олег тогда еще держался на ногах. Не надо было больше пить, но как не пить, когда захорошело…

Кажется, еще 100 граммов – и будет еще лучше, но был перебор, как в картах. Если бы не эти последние 100 граммов, Олег сам пришел домой.

Сильно болела голова, тошнило, Олег не знал, как работать. И работа была тяжелая, на высоте. Работы было много: вентиляция вся проржавела, надо было менять фланцы. Вот уж тридцать минут прошло, как Лешка ушел за фланцами в ремцех. За тридцать минут можно было раз десять сходить туда и обратно. Антону, похоже было, все равно, когда Лешка придет. Олег не мог так:

– Вот дебил. Его только за смертью посылать. Прошлый раз дали мне его в помощники, я с ним помучился. Стал он запрессовывать подшипник, бьет по наружной обойме молотком. Чуть не сломал подшипник, хорошо я заметил. Ничего не может делать и не хочет учиться. Парню уже 20 лет. Где он шляется?!

Олег сам бы сходил за фланцами, если бы не болел.

Лешка принес фланцы.

– Ох, – тяжело вздохнул Олег. – Сейчас бы 100 грамм, и я бы поправился.

Но где взять? У кого занять? Сам за водкой идти Олег не мог, надо было кого-то просить. Можно было Ложкина уговорить сходить, он уже бегал. Но у кого занять? Вот вопрос. У Селедкова должны быть деньги. Человек он серьезный, не курит, не пьет. Есть машина.

– Ох, – опять тяжело вздохнул Олег.

– Мутит? – спросил Лешка.

– Деньги есть?

Лешка был один сын у родителей. Мать работала бухгалтером, отец – начальник. Должны быть деньги.

– Дай денег! – оживился Олег. – Чего молчишь?

– Нет у меня. Что пристал?

– Врешь ведь. Родители у тебя богатые.

– Богатые они, а не я.

– Зажался. Мне бы только поправиться, чтобы не болеть. Граммов 100.

Но где граммов 100, там и 200 – и понеслась… и опять похмелье.

– Давай работать, – встал Антон, открыл пропан, кислород, разжег резак. От работы Олег не отказывался, как ни было тяжело. Главное было – доработать до обеда. В обед Олег думал отлежаться. Один Олег сачканул бы, а в бригаде надо было работать, в коллективе все на виду.

– Ты, Лешка, сначала фланцы надень на трубу, – учил Олег.

– Знаю. Вот пристал.

– Знаешь ты… Ни черта ты не знаешь и не хочешь знать! – прорезались в голосе Олега начальственные нотки. – Сейчас бы 100 грамм и пирожок. Лешка, дай денег. С получки отдам.

– Нет у меня!

– Ну найди, – не отставал Олег. – Один сын у родителей – и денег нет.

– Заколебал ты меня! – Лешка смачно сплюнул. – Куда тебе еще 100 грамм, еле живой, в чем душа держится.

– Это не твоя забота. Дашь? – через силу улыбнулся Олег.

– Отстань! Как алкоголик…

Олег не каждый день пил, мог и не пить… какой алкоголик? До обеда Олег слова не проронил. В 11:30 Антон с Лешкой пошли разогревать обед в термоцех. Специального места, где можно было бы пообедать, в цехе не было. Обедали кто где, кому где удобно. Обедали по 3—4 человека. У каждого было свое место, угол. Оставшись один, Олег взял в инструментальной фуфайку, бросил на доски и лег, закрыл глаза. В горле все пересохло. Обедавшие рядом, у пресса, Громов с Евгением о чем-то спорили.

Олег задремал… была электричка, потом – лес. Места знакомые, но что за места, Олег не мог припомнить. Проснулся Олег – Андрей стоял рядом, толкал:

– Спишь, сынок. Я тебе опохмелиться принес. Лешка сказал, что ты умираешь. Чего лежишь, поднимайся! Или поднять тебя?

– Подожди, подожди… – замахал руками Олег. – Я сам встану.

Андрей достал из кармана брюк початую бутылку вина, открыл зубами пробку, сделал несколько больших глотков. Потом Олег приложился к бутылке – опорожнил.

– Хорошо. Молодец, Андрей. Ты меня спас. Я перед тобой в долгу.

Олег закурил, захорошело. Обед закончился. Андрей ушел.

– Поправился я немного, мужики, – рассказывал Олег Антону с Лешкой. – Андрей приходил, вина принес. Молодец! Так он парень ничего, только пьяный – шальной

Олег заметно прибавил в работе, но до полного выздоровления было далеко. После перекура Олег опять сник, даже стало как-то хуже, лучше бы, кажется, Андрей не приходил, не приносил вино. В три часа стало невмоготу, и Олег пошел искать деньги, занял у кладовщицы. Андрей сбегал, купил водки, пили за складом, все на скорую руку, без закуски. В 15:30 Олег рассказывал Лешке, Антон ушел за болтами, как занял деньги, как пили.

– Прет от тебя, как от винной бочки.

– Что ж ты хочешь, пили без закуски. Все нормально. Что вы тут сделали без меня? Молодцы! Только надо было сначала поднять трубу, а потом фланец приварить.

Скоро Олег совсем опьянел.

– Устал?

Олег поднял голову, долго смотрел на Викторовича, не узнавая.

– Устал, – честно признался Олег. – Работа тяжелая.

– Я вижу.

– Чего ты видишь?!

Лешка рассмеялся. Олег хотел сделать ему замечание, Викторович заговорил: – Я смотрю – Андрей пьяный ходит, значит, и Олег готов. Так оно и есть

– Как готов? – сделал Олег удивленное лицо, стараясь не дышать на мастера

– Пьяный.

– Кто пьяный? Я пьяный? Вот сказанул. И как у тебя язык повернулся такое сказать.

– Я вижу, какой ты пришел на работу и какой ты сейчас.

– Какой я сейчас?

– Пьяный!

– Кто пьяный?

– Ты пьяный.

– Вот придумал.

Викторович ушел. И тут Олег вспомнил, что, когда проводил Викторовичу свет в гараж, брал свой кабель. Кабель этот Олег достал, когда работал в депо. Правда, Викторович тогда за работу поставил бутылку, но все равно, если бы Викторович не выпендривался, Олег не стал бы брать деньги за кабель. Викторович достал из нагрудного кармана 3 тысячи.

– Хватит?! Больше нет.

– Давай, – на бутылку вина было.

В душевую Олег не пошел, мылся под краном, торопился домой!

– Жрать! Жрать! – повторял Олег, беззвучно шевеля губами.

5

С баней все было закончено, в четверг Петрович мылся, звал, Олег не пошел… Еще надо было заменить пленку в парнике, покрасить веранду… Работа была. В 10 часов хотел Андрей прийти помочь, не пришел. Петрович даже пива не купил. Так Олег и работал, без настроения, отбывал барщину. В обед Катя принесла плов, винегрет, булочки, была водка. После обеда тоже как-то не работалось, и Олег взмолился:

– Петрович, давай покурим.

Олег сел у парника на доски, закурил.

– Я, наверное, Петрович, переел, как-то нехорошо.

– Я тоже, когда переем, – тяжело. Переедать вредно, между прочим. Лучше не доесть, чем переесть.

Петрович закурил. Он был чем-то расстроен, тоже работал – не старался.

– Петрович, может, мне взять без содержания на недельку, отдохнуть? Устал я от Викторовича.

– А… – понимающе протянул Петрович. – Ты, Олег, мужик неплохой, только вот пьешь по-черному. Попадаешься. Жаль мне с тобой будет расставаться. Я к тебе привык.

– А сам-то, Петрович… Под Новый год напился.

Олег это хорошо помнил, и это был не единственный случай: Петрович выпивал, напивался.

– Олег, полегчало?

– Ничего.

– На сегодня хватит, да?

– Не знаю, – пожал Олег плечами. – Как хочешь.

– Ладно, на сегодня хватит, а то супруга у меня говорит, что я тебя замучил.

– Да ну!

Было пять минут третьего, Олег так рано еще не приходил домой. Можно было бы зайти к Андрею. А если его нет дома?

Петрович собирал инструмент.

– Зайдешь?

Петрович мог и не спрашивать – когда Олег отказывался? В выходной, да не выпить – вспомнить нечего. Олег не искал приключений, но по пьянке чего только не было – и замерзал, и был бит… С годами он вроде как меньше стал пить. За рюмкой Олег легко забывал о всех своих неприятностях, и не так уж все было плохо, как трезвому казалось, жизнь продолжалась.

– Пошли, – взял Петрович сумку с посудой.

Олег взял бидон из-под воды. Пошли низом, мимо гастронома, так было ближе. Улица Ленина, третий дом от аптеки, 58-я квартира. Олег не раз был у Петровича, занимал деньги. Петрович никогда не отказывал, и Софья давала в долг.

Дверь открыла Софья в дорогом сером платье. Ей шел серый цвет. В прихожую прошла Катя.

– Здравствуйте, дядя Олег.

– Здравствуй, красавица.

– Олег, устал? – спросила Софья.

– Нет.

– Проходи в комнату.

– Мы с Петровичем покурим.

В прихожей стояла тумбочка, была пепельница, сигареты. Софья не разрешала курить в комнате.

– А я, Олег, сегодня говорю своему: пораньше приходите. Зачем себя изматывать? Мой увалень тоже работал?

– Работал. Конечно, работал, – живо отозвался Олег.

Петрович никак не отреагировал на замечание жены, словно не слышал. Олег с довольной улыбкой на лице прошел в комнату, сел в кресло у окна. Катя помогала матери накрывать на стол. Стол стоял посередине комнаты. Слева от окна – хорошая четырехсекционная стенка, диван, кресла. На полу ковровая дорожка. Было три комнаты.

– Ну и муж у меня: нет чтобы помочь накрыть на стол – сразу плюхнулся в кресло, – не унималась Софья.

– Петрович, смотрел вчера футбол? – чтобы как-то разрядить обстановку, спросил Олег.

– Я вчера рано лег. Устал, – развалился Петрович в кресле.

«Наверное, пьяный был. Вот и лег, – подумал Олег. – То-то Софья ворчит».

– Петрович, когда второй транспортер пустят? – заговорил Олег о работе

– К 20-му числу должны.

– С ним много еще работы?

– Хватит. Опять подскочили цены на энергоресурсы.

– Петрович, а сколько директор завода получает?

– Я думаю, около 2 миллионов, а может и больше. Коммерческая тайна.

– Да, – тяжело вздохнул Олег. – На все коммерческая тайна. Жили… На все денег хватало.

– Жили… Экономика рушилась. Жили в долг. Как жили, так уже жить нельзя.

– Мужчины, к столу! – приглашала Софья. – Олег.

Олег хотел спросить Петровича еще про оклады – будут добавлять, не будут, забыл, не до окладов было. Петрович принес в комнату водку, вино. Олег оживился, болтал без умолку, но скоро сник, сидел тихо, если и говорил, то плохо, речь была бессвязной. Отключился он сразу – уронил голову на грудь, затих, уснул. Как уходил, Олег уже не помнил.

– Вставай, чего лежишь! – кричала в ухо Катя. – Пойдешь на работу?!

Лежал Олег одетый на диване.

– Ты хоть помнишь, что с тобой вчера было? – стояла Валя босая, в рубашке.

– Нет, – признался Олег, если бы и помнил, он все равно бы не сознался: так было удобней, какой с пьяного спрос; и когда Петрович утром на работе спрашивал: ты хоть помнишь, что было, – Олег тоже ничего не помнил.

– Петрович привез тебя на машине, – рассказывала Валя. – Ты стал ругаться, полез драться.

– Пусть не поит, – устало ответил Олег.

– Что тебе – в рот лили?

– Хуже! В задницу.

Валя пошла спать. Механические часы на стене показывали полвосьмого, надо было вставать.

– Ох, как тяжело, – прохрипел Олег, поднимаясь.

Чайник на плите был холодный.

Окно

Холодное было лето. Может, с неделю простояла погода, а так все дожди – весь июль, август. Рано пошли грибы, рыжики… Земля не просыхала. Грибы почернели, отошли.

То же самое и с малиной – за какую-то неделю она напиталась влагой, заплесневела. Кто успел, тот набрал. И вчера был дождь, небольшой, но дождь. У Генки Злобина каждый день дожди, дожди, что означало «подожди». Не к добру эти дожди, пугал сосед из 15-й квартиры. На термометре за окном 0 градусов. Цветник тут, у дома напротив, пожух. Пора. Чего еще ждать?

23 сентября. Синица с перил перепорхнула на бельевую веревку на балконе, закачалась, улетела. Уж не та ли это была, что прилетала в прошлый год? А почему бы и нет? Одни прилетали, другие улетали. Семечки лущили, мусорили. Весной на балконе этой шелухи набиралось на целый совок. Он и стучал по стеклу, размахивал руками, но стоило отойти от окна, как птицы опять летели.

25 сентября. 20 градусов тепла! И это в конце сентября! Нонсенс! Говорят, бабье лето. С опозданием, но пришло.

26 сентября. Все так же тепло, как летом.

27 сентября. Похолодало. Он после обеда ходил за хлебом, может кто и прилетал, уже было не так тепло, как в пятницу, синица – птица северная.

Подморозило —оттепель, опять подморозило – оттепель. Как-то все… Нет, чтобы сразу снег лег и больше не таял.

…Пошел снег – большие, рваные хлопья. Накаркал. Дождь со снегом. Как неожиданно начался, так неожиданно и перестал, словно кто там, наверху, перекрыл заслонку, но не полностью – снег шел, мелкий, непонятно – дождь ли снег. Морозы – это все впереди, а пока вот, что есть – дождь со снегом.

Октябрь, а как весной. Плюсовая температура воздуха. Без сапог не пройти. Только день-то весной длиннее и солнце щедрее. Володька в доме напротив вчера заменил окна на металлопластиковые. Еще одно окно на втором этаже оставалось с деревянной рамой, а так все металлопластик.

Ночью подморозило. Дорога блестела, точно начищенная. Ветер северный, два метра в секунду. Скользко. Пьяный. Счастливый. Почему счастливый? Потому что никакого дела не было ни до скользкой дороги, ни до оттепели… Не на все, но на многое было наплевать. Пьяный широко шагал. Кажется, вот все… Так и прошел, не упал.

Синица это была или воробей, он не понял – улетела, испугалась. Неплохо было бы какую-нибудь поймать, чтобы пела. Пришел домой, а она: фью, фью… Как в лесу. Хорошо! Сколько он разорил гнезд, переловил птиц. День, два – больше они не жили. Были дрозды, разная мелочь… Раз он поймал филина. Уж больно большая птица, отпустил.

Похоже, пошел дождь, брызги были на стекле. Нет, все-таки это был снег. Мокрый снег.

7 часов утра. Уже темно. Вчера еще просматривался магазин за дорогой, сегодня уже не видно. Лопатин, механик, с собакой пробежал. Лопатин каждое утро бегал. Бегал давно, уже не мог не бегать, в крови было. Раньше он бегал один, теперь вот с сербернаром. Лопатин задавал тон, бежал впереди, собака сзади. Собаку было жалко, ладно была бы борзая.

+2. Как весной. Только весной совсем не пахло. И лист уже весь опал. Ветер северный, в окно. Он, чтобы зимой не дуло, между рамами положил вату, замазал все щели, заклеил скотчем, но все равно дуло. Дом был старый, панельный. Стеклопакеты, конечно, хорошо.

У сестры металлопластик, так окна не запотевают, не дует, и подоконник широкий, для цветов места много.

Валька пошла, совсем ноги не ходят. А ведь еще не старая. Рыжий из второго подъезда купил «рено», а была «Ока». «Ока» – машина ничего, только очень уж маленькая.

В четверг +1. Снег. Лужа тут, на углу, загустела – этакая кашица.

В субботу снег уже не таял. Лужа замерзла. Лопатин с собакой пробежали. Парень в куртке цвета хаки никак не мог завести машину: наверное, с аккумулятором что.

После обеда прояснилось, но ненадолго, скоро опять все затянуло. Дорога подтаяла, пока было тепло.

На следующий день опять была переменная облачность. Солнце прямо в глаза. Потом пошел снег. Рыжий куда-то поехал. Бабка из второго подъезда прошла с бидоном. Невысокого роста, остроносая. Все одна. И в лес ходила одна. В десять часов уже шла с грибами. В 12 стояла на рынке. Первые грибы – ее.

+3. И это опять все сначала – закапало с крыши. Он выходил из дома, снег был сырой. У бойлерной стоял снеговик, как ждал кого-то. Еще один снеговик. За школой, у стадиона, этих снеговиков, он насчитал 18. С краю тут самый большой снеговик, в шляпе, был весь в жутких желтых пятнах, изгажен собаками. Но не надолго это тепло – вот-вот, может завтра, послезавтра заметет. Ударит мороз. Оттепель – это так, баловство одно.

Выходной. Без пяти семь. Лопатин, наверное, уже одевался, собака терлась у его ног. На пятом этаже в доме напротив горел свет и еще в одной квартире, тоже пятый этаж. Отсыпался и транспорт во дворе. Черный «опель» – машина механика. Любитель задавать вопросы на засыпку, так и говорил: «Вопрос на засыпку». Белая «тойота», коричневая «нива»… У нее была «тойота», у него – «нива». Иногда он садился в «тойоту», она же в «Ниву» ни разу. Они тут же, у машины, целовались. Любовь. Она крупная женщина. Он худой. И, похоже, она даже была старше его, ненамного, но старше. «Лада» 15-й модели —Борисова машина, охранника, он ходил все в форме, с нашивкой на спине «Охрана». «Ока»… Пошел снег. Лопатин с собакой вышли. 7 часов. У Лопатина тоже была машина – «калина» цвета металлик.

К вечеру прояснилось. И этот пурпурный закат. К морозу.

Действительно подморозило. Ни облачка. После обеда все затянуло. К вечеру прояснилось. Интересный был закат – этакий вырывающийся луч, сноп света – как прожектор.

Направился куда-то вечный жених – прогуляться. Почему вечный? 52 года – и все не женат. Мать учительница. Высокая. Так он с матерью и жил.

Ленька, инвалид первой группы, с ведром пошел в гараж собаку кормить. Левая рука его висела плетью, он еще и машину водил. Рассказывали: сосед пьяный скандалил на лестничной площадке, гонял жену. Ленька вступился. Сосед набросился на него с топором, руку не отрубил, но все сухожилия перерубил.

Пошел снег.

Минус 18. Это уже серьезно, мороз и солнце.

…Прилетела. Вчера было 18, сегодня минус 4. Вчера приснилось, что снег растаял. Нет, уже не растает, все, во сне только разве. Кажется, совсем недавно шел дождь. Рано пошли грибы. Рыжики. Много гнилых. Малина тоже… Испугалась. Улетела. Он же стоял, не шелохнувшись.

В четверг похолодало.

В пятницу минус 20. Ветер северный. Окно замерзло. Интересный был узор. Этакий цветник… Сад. Цветы – как вьюны… Наверху звездочки. Красиво так, со вкусом все оформлено.

Обида

Вчера она случайно узнала от знакомой, что лесной ОРС закупает от населения картофель. Она хотела продать лишний картофель и купить себе осеннее пальто. Она уже говорила с мужем про картофель и пальто, он был не против.

Был выходной день. Вечером она пошла к Шумову узнать насчет машины, чтобы съездить завтра в ОРС. В цехе было две машины – у Шумова и Сальникова. К Сальникову она не стала обращаться: человек был ненадежный. Шумов никому в транспорте не отказывал, надо – значит надо, правда не бесплатно все. Только бы Шумов был дома.

Геннадий Павлович не сразу открыл дверь, отдыхал: рубашка мятая, глаза заспанные.

– Да я на пять минут, – не стала она проходить в комнату, а хотела посмотреть обстановку. – Гена, надо бы съездить в Яшму, хочу картофель продать, – точно с ровесником, говорила она с Шумовым, хотя Геннадий Павлович был на двадцать лет старше. – Гена, ты мне поможешь? Я с мастером договорюсь, он тебя отпустит, а у меня отгул есть.

– Отпустит ли?.. – сомневался Геннадий Павлович.

– А почему не отпустит? Что ему – жалко, что ли? Других отпускает, а тебя не отпустит. Отпустит, отпустит. Так что сиди дома, жди меня, а я договорюсь с мастером, – строго-настрого наказывала она Шумову.

Геннадий Павлович, может быть, и не вышел бы на работу, но с мастером были натянутые отношения; и не ехать тоже нельзя… Танька – девчонка с характером, с кладовщиком лучше не портить отношения, мало ли что надо взять на складе… Тот же напильник. Танька всегда даст.

– Гена, у тебя машина на ходу?

– Бегает.

– Смотри, чтобы не ломаться в дороге.

– Не бойся, прокатимся с шиком, – любил Шумов быструю езду и прихвастнуть любил.

– Два мешка у меня.

– Хоть десять.

– Тебе, Гена, надо тележку сделать. Прицепил – и поехал.

– Я хотел было сделать, а потом думаю: зачем? На юге она мне бы пригодилась. А тут…

– На юге конечно. В общем, мы с тобой, Гена, договорились: ты приходишь на работу, но не переодеваешься в рабочее, ждешь меня.

Если мастер не отпустит, начальник цеха отпустит, была она уверена. Она, имея допуск на кран, помимо своей работы кладовщика, работала еще и крановщиком, не отказывалась, когда крановщика не было. Должны отпустить. Позавчера она оставалась на вторую смену с инвентаризацией, начальник попросил. Долг платежом красен. Она уже ходила в магазин, смотрела пальто.

Где-то полвосьмого пришел мастер, опаздывал, она стояла у конторки, ждала

– Аркадий Иванович… – и она все в конторке рассказала про картошку, про машину, про Шумова.

Аркадий Иванович, полный, в годах мужчина, внимательно, очень внимательно выслушал и что-то решал для себя, был озабочен.

– Не могу я его отпустить, – был ответ.

Она растерялась.

– Но почему? – хотела бы она знать. – У Шумова нет срочной работы.

– Не могу я его отпустить. Завод – не частная лавочка, – Аркадий Иванович смотрел в сильно накрашенные глаза кладовщицы и хотел быть понятым, чтобы без обиды. – Что люди скажут? Кроме того, у него есть работа, и он должен ее закончить.

– Но работа у него не срочная.

– При чем здесь срочная, не срочная? Если каждый будет распоряжаться, выходить человеку на работу или нет, что тогда будет? Хаос.

– Он отработает потом, – не отступала она, добивалась своего.

– Не могу я его отпустить. Иди к начальнику цеха. Если он разрешит, тогда другое дело.

Аркадий Иванович сказал все. Она выскочила из конторки. «Не мог отпустить! Других отпускает. Как ты, так и я тебе буду делать. Подойдешь ко мне за чем-нибудь…» – хотела она все это сказать мастеру – и сказала бы, задержись в конторке. Она уже боялась, что и начальник не отпустит Шумова, и тогда все пропало с картошкой.

Начальник был у себя в кабинете, что-то писал.

– Мастер разрешил? – спросил он, когда она кончила говорить.

– Нет.

– Значит, работы много.

– Но Аркадий Иванович сказал, если вы отпустите, он не против.

– Работы, моя милая, много, – начальник цеха взял со стола папку с бумагами и потряс перед собой. – Текущий ремонт, внеплановый ремонт… Работы много

Начальник цеха уткнулся в бумаги, давая понять, что разговор закончен.

С повлажневшими глазами вышла она из кабинета начальника цеха.

– Не отпустил! – зло бросила она на ходу Шумову, стоявшему в коридоре в чистом

Она закрылась у себя на складе, грудью упала на стол и разревелась. Рабочие, проходившие мимо склада, останавливались; кто-то стучал в дверь, заглядывал в замочную скважину. «Не отпустил! Ну и пусть! Попросят еще меня залезть на кран. Я им тоже скажу…» – и она живо представила, как мастер просит поработать на кране, а она в ответ: «А когда я вас просила…»

С полчаса она рыдала и обиду затаила на мастера немалую.

Носатый

Он вышел из дома пройтись, а еще на людей, девок, посмотреть, себя показать. Носатый, невысокого роста. Нездоровый блеск в глазах. Одет – шапка ондатровая, потертая, но еще ничего, носить можно, дубленка и почти новые, начищенные до блеска остроносые туфли. Погода благоприятствовала, легкий морозец. Любка Иванова шла боком, припадая на правую ногу; по-другому она ходить просто не могла – правая нога была намного короче левой. Если бы только она так ходила, а то и лицом не вышла. Рубильник как у отца, а у отца два средних носа вместе взятых будет. Среднего роста, худая. Говорила – картавила. Как ни грустно – урод. Интересно, замужем, нет, хотел бы он знать. Да какой там замужем! Да кто ее возьмет такую, если только алкаш какой. Молодая ведь еще. Лет 30, может, будет с чем-нибудь. А как старуха, пальто – пуховик до пят. Девственница, наверное. Кому такая нужна… Если только по пьянке… платочек накинуть на личико. Он схватился за ширинку, почесал. На работе все говорили: проверяешь, на месте ли. Он не обращал внимания: дураки – они и есть дураки. На почту, наверное, пошла. Сегодня среда, газетный день. Он все хотел спросить Григория, Любкиного отца, есть ли у дочери молодой человек, но все не видел его. Григорий не работал уже, был на пенсии. Галька прошла с сумкой, полной газет, она давно работала на почте. В розовой курточке, джинсы. Тоже рубильник, дал Боже. Некрасивая. Жила с родителями в доме напротив «Ателье». Он даже знал квартиру – 35-я. Моложе Любки. Кажется, у нее был парень: она как-то шла не одна. «Тьфу! – плюнул он. – Ну и девки пошли. Одна срамота!» Он опять схватился за ширинку. Скорее по привычке. О, тебя еще, дура, не хватает. Дура – это баба Зина, старуха под 70. Ходила она, низко опустив голову, словно потеряла что и теперь искала. Всякий, обративший на нее внимание, – уже знакомый.

– Как жизнь?! – кричала она, была глуховата.

– А у тебя как жизнь? – отвечал он с улыбкой вопросом на вопрос.

– Как жизнь… живем, хлеб жуем.

– Ты что так легко одета…

– Мне не холодно.

– Бегаешь, как молодая…

Он чуть приобнял старуху, притянул к себе.

– Молодая, скажешь.

– Дорожки песком посыпаешь…

– Чего? – не поняла старуха.

– Жениха, говорю, тебе надо хорошего.

– Ой, да скажешь. Какой жених.

– А что? Женщина ты крепкая, в соку… – рука скользнула вниз живота – зачесалось.

– Крепкая, да не крепкая.

Он не стал больше слушать старуху: пошла ты, дура. Он далеко уже был, баба Зина все еще что-то выкрикивала, не могла успокоиться.

Пожилая пара гуляла с болонкой. Женщина в теле, задница в два обхвата, что-то сказала своему спутнику, оглянулась. Болонка, сучка, тем временем затопталась – нагадила. «Килограммов 90 будет», – прикидывал он на глазок вес хозяйки болонки. Свяжись с такой – все мало. Это было, когда он только демобилизовался, а как вчера. Анна, соседка, вдруг позвонила: приходи, мол, музыку послушаем.

Анна была грузная, как она призналась, под 90 кг, он же – около 60. Он тогда еще ни с кем по-настоящему не ходил, не трахался, мальчик еще. Он не пошел бы, это мать: иди, иди, Анна – девка самостоятельная, с высшим образованием, не то что твоя Галька-пьяница. Он пошел, когда-то надо было начинать. Анна уже приготовила закуску, бутылка, платье с декольте. Выпили, закусили. Анна включила музыку, разоткровенничалась, рассказала про мужчин, с кем переспала. Время уже 12, поздно. Анна постелила. Он разделся, лег – никакого желания, словно Анна и не женщина. Анна разделась – все равно никакой реакции… Что Анна только не делала: и крутила задом перед носом, и угрожающе трясла грудью, и делала эротический массаж – ноль внимания, он не вставал. Так ничего и не получилось, утром он ушел домой ни с чем. Вечером он пошел к Гальке – и с Галькой все получилось. Галька тоже была не худая, но не 90 кг, как Анна.

Почти все двери в подъездах были обклеены свежей рекламой: изысканное нижнее белье и колготки от магазина «Любушка». «Удиви своего мужчину… пока это не сделал кто-нибудь другой» – и картинка: красивые женские ноги в колготках. На заднице шикарный черный бант. «Ау! Девки!» – схватился он за гениталии. Попрятались. Испугались. За принцами за границу уехали. Он пошел в гастроном, за второй кассой сидела симпатичная блондинка… Но другая была смена, он перепутал. Из гастронома вышла молодая женщина в джинсах в обтяжку. На лицо вроде так ничего. Броская красота – она тоже лишнее, не кукла. Он на миг представил себе, что там, под джинсами, – и в уголках его похотливого рта скопилась слюна. Женщина в джинсах в обтяжку в универмаг – он тоже в универмаг, женщина в аптеку – он стоял, ждал на выходе… Сыграл домофон, женщина скрылась за дверью. Он еще подождал, пошел за женщиной в рыжей дубленке, но скоро к ней подошел мужчина, и они пошли вместе. О, какая кикимора… На пенсии, наверное. Недовольная. Чему радоваться? Здоровья нет. Пенсия маленькая. В красной юбчонке ничего. Можно… Опять зачесалось между ног. О, идет и не дышит… Принцесса. Вот бы… Он было рванул за принцессой – и, уж очень она важная была, пошел на детскую площадку, сел у карусели на лавку. Дети, второй-третий класс, катались с горки. Сколько энергии, жизнелюбия. Какая непосредственность. Девчонки-симпатюлички. Маленькие они все хорошие. Девочка в зеленой курточке бойкая, мальчишкам спуску не дает. А вот ее подружка-скромница. Глаза большие. От мужиков отбоя не будет. Красавица. Мальчишки к ней так лезут. Недотрога какая. Одета хорошо. Модная. Как она смотрит… Как взрослая. Раскраснелась. Лапочка.

Дома он долго кашлял, кашель был сухой, старческий; грязно ругался с взрослым сыном.

Николай

Николай был человеком заметным – высокий, интеллигентный такой, и собеседник хороший, балагур, имел два высших образования, окончил юридический факультет, факультет журналистики. Николай рано начал лысеть, седеть: к 45 годам, а сейчас Николаю было за 50, совсем облысел, Иногда Николай отпускал бороду, чаще делал это зимой. Борода была седая, как у древнего старца. После учебы Николай некоторое время работал следователем, потом был заместителем редактора районной газеты. Это все в прошлом. В настоящем Николай работал слесарем в СМУ. Выпивал. Он и когда учился, заглядывал в рюмку. Это его и сгубило. Я его почти не видел трезвым, все навеселе. Я знал Николая по школе, мы вместе учились. Николай хорошо учился.

Я больше года, наверное, не видел Николая, на днях случайно, от знакомого узнал, что его парализовало, отказала левая рука. Николай владел ею, но поднять что-нибудь не было сил. Во вторник я шел с работы. Лето уже было на исходе, через неделю сентябрь. Прощай, тепло. А лето было нежарким. С теплом – напряженка. Мне думалось, осень будет теплой. Я зашел в гастроном купить яблок. Яблоки были плохие, я пошел на рынок – и Николай. Он был в футболке, светлых парусиновых брюках. В правой руке его была сумка и несколько цветков, астр. Левая, больная, рука его елозила вдоль туловища и куда-то все заворачивала влево. Комически-несуразными были ее движения. Заметив меня, Николай остановился. Я подошел. Николай был выпивши.

– Здорово.

– Здорово, – протянул мне Николай больную руку.

Рука у Николая была потная, неживая.

– Ходил в гастроном, хотел яблок купить. Плохие, – зачем-то доложился я: наверное, так надо было.

– А я вот с дачи иду. Урожай кое-какой собрал. Пошли меня проводишь, – взял меня Николай под руку.

– Пошли.

Друзьями мы с Николаем не были, но вместе учились, память была.

– Как жизнь?

– Понемножку, – не стал я распространяться.

Жизнь – она всякая: сегодня – хорошо, завтра – не очень. Сказать, что все хорошо… Но все хорошо не бывает.

– А я вот лечусь, – вскинул Николай больную руку. – Отказала. Врачи говорят, что это надолго, с нервами связано. Путевку дают в профилакторий подлечиться.

Николай не унывал, держался молодцом. Мне это нравилось.

– О! Какие девки! Ах! Ах! – зачмокал Николай, провожая многообещающим взглядом местных красавиц в лосинах. – Вот девки! Ядреные. Самый сок!

Николай пошел через базар. Я за ним еле поспевал.

– Какое бэзобразие! Какое бэзобразие! – заглядывая в ящик с попорченными персиками, с самым серьезным видом делал Николай замечание продавщице. – И это вы называете товаром? Покупают?

– Покупают! – резко ответила продавщица.

– Куда денешься. Жизнь такая, – в знак примирения Николай положил перед женщиной с персиками на прилавок розовую астру, раскланялся.

– Спасибо.

Женщина больше не сердилась.

– Нет, я не донесу до дома цветы… – без тени сожаления в голосе заметил Николай, оглядываясь, ища собеседника.

Женщина средних лет в не по возрасту в короткой юбке выбирала помидоры с машины. К ней подошел Николай:

– Женщина, морковки не хотите? – спросил Николай, открыл сумку. – Вот, смотрите. Свежая. Только что с грядки. Экологически чистый продукт. Вон какая большая. Приятно взять в руки, – дурачился, юродствовал Николай.

Мой рот невольно растянулся в довольной, слащавой улыбке. Я потворствовал Николаю, был его сообщником, а не хотел.

– Хорошая морковка, – не отставал Николай, думая познакомиться.

– Не надо мне! – отвернулась женщина.

Николай отошел.

– Смотрите, не бросайте мой цветок! – погрозил Николай пальцем женщине с персиками.

– Нет! Нет! – смутилась женщина, опустила глаза.

Николай меня совсем не замечал, словно меня и не было. Нам бы разминуться. А я почему-то не мог оставить Николая: что-то меня держало подле него. Но что? Я никак не мог сообразить. Мне было легко с Николаем, как за каменной стеной.

– Привет!

– Здравствуй, Григорий, – уважительно вдруг повел себя Николай.

Григорий был и моим знакомым, хоть и знакомство это было поверхностным. Я знал Григория по городским соревнованиям. Он бегал. Не раз занимал призовые места. И, выйдя на пенсию, он также принимал участие в городских соревнованиях, бегал. Григорий был невысокого роста – не видный собой мужичок. Он слегка картавил, был необычайно подвижен. Для своих лег Григорий выглядел неплохо. Человек он был открытый, веселый. Я слышал, у женщин он пользовался успехом, был гуляка.

– Ну что, Григорий, скоро поедем отдыхать?

– Конечно, конечно, – радостно отозвался Григорий.

Как я понял из разговора Николая с Григорием, Григорий тоже собирался в профилакторий.

– У меня к тебе, Григорий, будет просьба, – перешел Николай на шепот, – мы вместе с тобой селимся в комнате. Надо, чтобы был двухместный номер, – говорил Николай уже в полный голос. – Девочки к нам будут ходить.

– Не до девочек мне, – улыбнулся Григорий.

– Ну ты брось, Григорий! Все еще впереди, – картинно запрокинул голову Николай. – Мы с тобой еще побалуемся. Тебе сколько?

– 57.

– Самый возраст.

– Самый возраст – сидеть на печке, – переминаясь с ноги на ногу, заметил Григорий.

– Рано еще на печку… А я вот еще могу.

– Молодец!

– Так чего я хочу, Григорий, сказать… – довольный, продолжал Николай. – Вечером, перед сном, ты выходи погулять, если хочешь, можешь домой съездить, проведаешь жену. А я тут, сам знаешь… Ну мы с тобой потом договоримся. У нас будет еще время. Так что бери номер на двоих.

– Не знаю, как получится, – ничего не обещал Григорий. – Ладно, пошел я. Надо еще сметаны купить.

Я не знал, что мне и делать: остаться еще с Николаем или домой.

– Пошли проводишь, – заметив мое замешательство, с иронией в голосе сказал Николай.

Я не смел ослушаться – как под гипнозом. Николай жаловался мне на жизнь, ругал правительство, милицию. Мы прошли ЦУМ, вышли к автобусной остановке. У дома на скамейке, рядом с «Госстрахом», сидел мужчина в тельняшке, рядом – длинноволосый парень. Они выпивали. Николай вдруг остановился, повернулся лицом к выпивохам, поднял больную руку:

– Приветствую!

Мужчина в тельняшке тоже поднял руку, встал, вышел на дорогу.

– Здорово, – протянул он Николаю руку в наколках.

– Привет.

Крепким было их рукопожатие.

– Владислав, мой хороший знакомый, – представил Николай меня мужчине. – Вместе учились в школе.

– Слушай, дай тысячу, на бутылку не хватает, – просяще заглядывая Николаю в глаза, деловито повел себя мужчина. – Одну выпили – мало. Виктор, иди сюда, – позвал мужчина парня, собутыльника.

– Нет, дорогой! – хлопнул Николай здоровой рукой себя по бедру. – Было бы – конечно, дал бы. Какой разговор. В наше время тысяча – рубль по-старому. Было – конечно бы дал. Не жалко для хорошего человека.

Николай заискивал.

– Капитан. Следователь, – не без гордости представил мужчина в тельняшке Николая Виктору.

– Очень приятно.

– Взаимно.

Я ничего не понимал: Николай не дослужился до капитана. Он был лейтенант, в лучшем случае старший лейтенант, но не капитан. Года два-три он проработал в следственном отделе, потом был уволен: что-то натворил пьяный. Капитан… Была какая-то ошибка.

– Утром ко мне двое приходили за «пушкой», просили продать, – рассказывал мужчина в тельняшке. – Отправил я их обратно. А чего мне бояться? Я вооружен. Есть у меня пять пуль. Пусть попробуют сунуться.

– Правильно. Не отдавай «пушку». Не отдавай! – был Николай категоричен. – У тебя «макаров»?

– «Макаров», – нехотя ответил мужчина.

– Не отдавай! Смотри не отдавай! – строго-настрого наказывал Николай.

– Вон опять мой покупатель пришел, – кивнул мужчина в тельняшке на парня в широкополой шляпе у «Госстраха».

– Да, погода-то какая, – срочно поменял Николай разговор. – Золотые деньки.

– На рыбалку бы сходить, – бросал мужчина в тельняшке настороженные взгляды в сторону парня в широкополой шляпе у «Госстраха».

– Ну ладно, пока, – поднял Николай здоровую руку.

– Пока.

Отойдя на приличное расстояние от «Госстраха», Николай повернулся ко мне и быстро заговорил:

– Еще в какую-нибудь историю влипнешь. От греха – уйти. Интересно, что они там делают. Не оглядывайся. У меня много знакомых в городе.

Я не понял, зачем мне Николай говорил про знакомых. Николай достал из заднего кармана брюк сигареты. Больная рука его мелко дрожала. Спичек не было. Я не курил.

– Молодой человеке, – подняв больную руку, обратился Николай к встречному. – У вас не найдется прикурить?

Молодой человек оказался знакомым Николая. Но разговор не получился. Молодой человек торопился.

Я был лишним, не у дел. Николай точно во мне не нуждался. Я замедлил шаг, отстал. Николай опять просил меня проводить. Мы вышли к автосервису и расстались.

Легкий ветерок. Не холодно, не жарко. Чудесно. Я оглянулся: Николай, смешно елозя больной рукой вдоль туловища, выходил на Комсомольскую площадь. Шел он быстро, пристально вглядываясь в лица прохожих.

Нервы

С каким бы удовольствием он запустил будильником в стенку, чтобы рано не вставать! Но будильник здесь был ни при чем. Надо было на что-то жить: платить за квартиру, питаться – значит, работать. Так уж устроен мир, что без работы нельзя. Конечно, можно и не работать, если есть на что жить. А если нет? Бомжевать, собирать бутылки, ходить в обносках? Это еще и плохое питание. Болезни. Незавидная доля.

Сегодня четверг, завтра пятница, а там выходной: не надо рано вставать. «Хорошо! Поднимайся! Чего лежишь?! – приказывал он себе. – Вставай! Надо чайник ставить. Время-то идет. Бежит!» Он был человек, что называется, в возрасте. Жил один, разведен. Надо бы жениться. Но жениться ради того, чтобы только жениться, без любви, он не хотел. Встречался он тут с одной. Безалаберная, ветреная баба, к тому же еще и пьяница. Был у нее ребенок.

Он включил телевизор. Скоро новости. После новостей он завтракал, пил чай с сыром или с колбасой, собирался на работу, и ровно в семь – ни минутой позже, ни минутой раньше – выходил из дома. И так 20 лет, как механизм какой, будильник, к примеру. Откуда такая пунктуальность? Привычка. Каждый день одно и то же: работа – дом, дом – работа. Он работал на станкостроительном заводе. Фрезеровщик.

Он стоял в прихожей одетый, выжидал время: еще две минуты – можно идти. Скрипнула дверь. Это Степан, сосед, выходил. Степан работал в «Электросетях». Так мужик ничего, только все улыбался. Он не знался со Степаном, не любил таких беспричинно веселых людей. Степан спустился вниз – можно было идти. Было уже две минуты восьмого. Две минуты – немного, но все равно непорядок. Припозднился.

На улице было холодно, ветер. Начало февраля. То тут, то там хлопала дверь, черной тенью мелькала человеческая фигура – одна, другая, третья. Спать бы да спать. Но как без работы? На что жить? «Ловко это было придумано с работой, – думал он. – Этакая цепочка взаимных услуг: ты – мне, я – тебе. К примеру, ты мне выпечку, как пекарь; а я тебе – птицу. А так, чтобы один человек пек хлеб, разводил свиней, шил одежду… Фантастика! Жизни человеческой не хватит».

Он шел, оглядывался, не догоняет ли кто. Парень тут один ходил все следом, шпионил; нагонял и шел сзади до самой бытовой. Может, это мания преследования? Просто вместе выходили, встречались? Он решил проверить, на той неделе это было, пошел на работу не через вокзал, как обычно, а мимо почты. И парень пошел мимо почты. Странно все это было. Надо бы объясниться.

Вчера никто не шпионил. И сегодня парня не было. Может, заболел? Или в отпуске? Он не знал, что и подумать. Сзади кто-то надрывно кашлял, сморкался. До завода было еще где-то с полкилометра, ходил автобус, но он никогда не ездил, все пешком. За каких-то пять-десять минут, как он вышел из дома, стало оживленней, стало больше машин.

И вот она, финишная прямая, – до завода совсем ничего. Как в спорте. Спортивная ходьба. И он, как участник этого негласного соревнования, не мог сойти с дистанции, иначе – опоздание, прогул. Был и приз. Его надо было заработать, и у каждого он был свой, в зависимости от разряда, оклада.

Дверь в бытовую, трехэтажное кирпичное здание, не закрывалась: одни заходили, другие выходили, и все это непрерывным потоком. Как в хорошем универмаге – сразу не зайдешь и не выйдешь. Часы пик. То же самое творилось и в пять часов, в конце смены.

С чувством нарастающей тревоги поднялся он на свой второй этаж. Удивительно, туалет, он один был на этаже, был свободен. Обычно он всегда занят. Шкафы, шкафы… Старые деревянные, двухстворчатые, новые железные. Склад, а не бытовая. Полторы тысячи рабочих надо было где-то разместить. Узкими были проходы между шкафами, вдвоем не пройти. Вчера он ждал, когда сосед по шкафу напротив переоденется, освободит проход. Сегодня в проходе – никого. Удача! Кто-то рядом, за шкафами, запел, заныл. К счастью, недолгим было это пение. Переодевшись в рабочее, он, подгоняемый сзади слесарем из сортировочного цеха – слесарь буквально наступал на пятки, – сбежал вниз, вышел на улицу. Он прошел столовую, КИП… Скоро должен подойти заводской автобус, и все побегут в бытовую, как на пожар. Он уже был в цехе, когда показался автобус с рабочими. Успел!

Тихо было в цехе, непривычно. Савенко, токарь, сидел у станка и пил чай. Вот уж лет десять, наверное, он по утрам чаевничал.

– Как здоровье? Настроение? – вместо приветствия спрашивал он.

Захлопала входная дверь, собиралась смена. Через десять минут разнарядка. Он и без разнарядки знал, что работы немного. Нет заказов. Такое случалось. В цехе везде камеры наблюдения. Все на виду, как на ладони. Лишний раз не сядешь, не покуришь. Не один он был такой без работы. У Сидорова, фрезеровщика, у Витьки Горинова тоже мало было работы.

После разнарядки сразу, резко стало шумно, заработали станки. Он заткнул уши ватой, встал за станок. Как сказал бы Дерюгин, токарь, царствие ему небесное, в «борозду». Работы было на три часа, даже меньше. Летом он хотел уходить с завода в АТП, автотранспортное предприятие: там спокойней, всего два станка – токарный и фрезерный. Не так шумно. Правда, с переходом в АТП он терял в зарплате, но, как говорится, не в деньгах счастье. Была еще мысль заняться пчеловодством. Еще в школе он хотел стать пчеловодом, читал все про пчел. Окончательно он не решил, уходить с завода или остаться. Савушкин с 16 лет на заводе, уже старик, 72 года, и до сих пор за станком.

Начальник цеха Давыденков Петр Николаевич, грузный мужчина, около двух метров роста, делал утренний обход, смотрел, кто как работает. «Как надсмотрщик! Чего смотреть? – не любил он эти обходы начальника. – Если человек не захочет работать – его не заставишь: он будет делать вид, что работает, а работы не будет».

Сорок пять минут девятого, еще 20—30 минут работы – и перекур. Собирались в комнате отдыха. Он раньше тоже вместе со всеми пил чай, балагурил, потом отстранился, сидел у станка, курил. За последние два года в цех пришло много молодежи. У них были свои разговоры, своя жизнь. Он был вроде как лишним, уже не молодой. Да и молодым он был не общителен.

Если бы не камеры внутреннего наблюдения, он бы, наверное, еще сидел: все равно работы нет, а так надо было вставать, имитировать работу. Как он ни берег работу, ни тянул резину, к 11 часам почти все сделал. Еще осталось работы на полчаса. Это после обеда.

На обед в столовую ходили человек 6—7 из цеха, в основном молодежь. Остальные, большинство, кто из лени, кто из экономии брали с собой. Он тоже ходил в столовую.

Столовая была за КИПом. Это было одноэтажное приземистое здание, красиво отделанное розовой плиткой. Осенью в столовой был ремонт. Все было новое – и столы, и стулья. Ложки, вилки – из нержавеющей стали, и, конечно, были камеры внутреннего наблюдения. Половина зала была с желтыми стульями для ИТР и заводоуправления; другая половина зала – с коричневыми стульями для рабочих. Обед у ИТР и рабочих был в разное время. Часто мест на так называемой грязной половине зала не хватало, и рабочие перебирались на чистую половину, где-то надо было сидеть. Он предпочитал обедать на своей грязной половине: спокойней. Но не всегда это получалось. Раз 5—6 он обедал на чистой половине, сидел как на иголках: неудобно было – место чужое. Он, кажется, лучше бы ел стоя.

В столовой была очередь, правда небольшая, но все равно очередь. Он стоял за Харитоновым, мастером с ремонтного участка. Харитонов все чему-то улыбался, гордо вскинув голову.

Впереди Харитонова стоял мужчина лет 50, из рабочих. Парень с недовольным лицом. Женщина какая-то все напирала сзади, толкала сумкой, он терпеливо сносил ее толчки. Почти все места на рабочей половине были заняты. Ни одного свободного столика. Свободный столик – это была роскошь. Все хотели бы обедать, чтобы никто не мешал. На гарнир была опять крупа.

Раздатчица, полная женщина с непомерно широким задом, выхватила из рук чек с обедом. «Зачем злиться? Зачем так делать?» – не понимал он. Он ничего плохого не сделал. Конечно, бывает такое, что без всяких на то причин человек антипатичен, он по себе это хорошо знал. Освободился столик у окна. Его занял парень с недовольным лицом. Он обедал с рабочими из электроцеха, их было двое за столом. Он за считанные минуты расправился с обедом – и скорей на улицу, закурил. В цех! За расточным станком стояла скамейка, он после обеда там лежал, отдыхал.

«Нехорошо все как-то получилось, – лежал, думал он. – Эта очередь. Грязная, чистая половина! Это бегство из столовой». До конца обеда было еще 4 минуты. Сиверцев уже был на рабочем месте. Он тоже встал за станок. Работы было на полчаса, а что дальше делать, он не знал. Конечно, работу можно было найти – к примеру, уборка или другие хозработы. Такое практиковалось в цехе. Это было несерьезно, он не хотел бы на хозработы. В два часа появилась работа, много работы, не на одну смену. Он не отходил от станка, работал как заведенный. Когда есть дело – время летит. Он не мог дождаться конца смены. Домой! Домой! Он не помнил, когда хотел на работу – домой же рвался всегда. Молодым он думал, что работа – это все, без работы человек не человек. Оказалось, все гораздо проще, приземленней: работа – всего лишь средство к существованию, не более.

И вот застучала лопата о половую плитку, Уборка! Конец смены! Домой! Радоваться бы, он так хотел домой, но радости не было; и он догадывался, отчего так: опять тесная душевая, всем надо быстрее. Не жизнь, а марафон! Он не хотел быть первым, но и последним – тоже.

Без пяти минут пять у зубодолбежного станка, у входной двери по одному, по двое собиралась смена. Без двух минут пять уже все собрались, выжидали время… Еще минута и – можно идти. Давыденков, мастер, стоял рядом, следил, чтобы раньше никто с работы не уходил, а если кто и сбегал, он много не разговаривал, сразу лишал премии. Терять же в зарплате никто не хотел. 59 минут…

– Пора! – во всеуслышание объявил Генка, слесарь, и направился к двери.

Станочники ринулись следом. Это был как старт. На улице потеплело, ветра не стало. По одному, группами потянулись рабочие из цехов в бытовую. Всем надо быстрее, как утром в час пик.

Все хорошие места: вторая от двери лейка, восьмая, угловая – были заняты. Под третьей лейкой, где он любил мыться, полоскался электрик из автотранспортного цеха. мужчина в годах. Он опоздал и мылся под плохой лейкой со слабым напором воды. Он уже помылся, а электрик из автотранспортного цеха все еще мылся. «Словно год не мылся!» – никак не мог он успокоиться. Заломило левый висок. Он сбежал вниз. На улице лучше не стало: все так же ломило висок, все раздражало… Эта немолодая женщина впереди. «В чем ее вина? Она совсем ни при чем. Откуда тогда к ней неприязнь?» – он не мог понять. Женщина также работала на заводе, одета она была просто – пальто, вязаная шапочка. Она чуть раньше вышла из цеха. Она не первый раз уже вот так попадалась на глаза после работы. «Ну и что из этого? Все нормально! Я спокоен. Нет причин волноваться», – внушал он себе на выдохе. Это была аутогенная тренировка. Раздражение не проходило. Он упорно продолжал себе внушать, что все хорошо.

У пятого гастронома опять целая автоколонна, не пройти. Он тоже водил машину, но никогда ее ставил ее так близко к тротуару. «Беспредел какой-то! После работы всем надо в магазин, опять очередь, – возмущался он. – Хоть совсем не ходи в магазин! Но как без продуктов? Не сидеть же голодным?» В гастрономе было самообслуживание. Две кассы. Очередь небольшая. Вроде как повезло.

Он взял морковь. В отделе «Сыры» женщина весь сыр перебрала, все ей не нравилось. Это какое-то издевательство! Он не мог больше ждать. Он хотел уже сделать замечание, но женщина отошла. Пока он стоял за сыром, очередь в кассах удвоилась, если не утроилась. Это не входило в его планы. Во второй кассе очередь, кажется, была поменьше, но он встал в первую. Вчера он вот так же стоял в очереди во вторую кассу, и, как нашло, показалось, что кассир хитрила.

Кассир пересчитала сдачу. Все честно. Он даже не извинился. Было неудобно. Кассир сердилась. Женщины стояли с полными корзинами. Чего только в корзинах не было – печенье, разные соусы, пирожные и, конечно, колбаса, ветчина… «И зачем столько набирать?! Не война ведь!» – странным все это он находил. Медленно работала кассир. Он все вскидывал руку, смотрел на часы. Домой! Домой! Дома – без очереди, нет ни машин, ни тесной бытовой… Он бежал из гастронома. Какое это счастье – иметь свой угол. Закрылся – и вроде как тебя нет, и ты есть.

– Сволочи! Гнилую морковь продают. И в пакет завернули, чтобы гнили не видно было. Вот скоты! – ругался он.

Немощь

Вчера он шел от Бориса – Клавдия, дочь, с внучкой 5 лет, пошла в магазин. «Привет, пап». – «Привет». Нет чтобы остановиться, поговорить с отцом. Нелюдимка, все что-то обижается, не заходит. Молодая. Но время-то не стоит на месте, и молодость проходит.

66 лет – старик. Зрение падает, слух плохой, атеросклероз, радикулит… и много другого нехорошего. Немощь! А что дальше будет? Он не хотел бы думать об этом, но как не думать, когда силы оставляют. 70—80 лет – это уже развалюха. Сестра, 81 год, пишет, жалуется: хожу, хожу – упаду… Хорошо, говорит, сделать укол такой, чтобы не мучиться. Эвтаназией называется. Есть такая служба в Швейцарии: написал заявление, как на отпуск, и все… 80 лет – это уже не жизнь, прозябание. Кошмар. И все это впереди. Как с этим жить? На днях сосед из пятого дома откинулся. Трое суток пролежал дома. Сердечный приступ. До сих пор бы, наверное, лежал, если бы соседи не забили тревогу. Разлагаться уже стал. Ужас. Старость – не радость. Незавидное будущее. Жизнь без будущего, правильнее будет сказать. И изменить ничего нельзя. Вроде как безвыходное положение. Выход есть. Жить ради детей, внуков… Жизнь – это прекрасно. Все это, конечно, хорошо. Но когда все болит, уже не до хорошего, не до высоких целей, лежал он на диване, смотрел телевизор.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.