Вячеслав Дегтяренко
Записки военврача. Жизнь на передовой глазами очевидца

© Дегтяренко В., текст, 2024.

© ООО «Издательство АСТ», 2024.

Предисловие

Ноябрь 1999 г

– Чего ты сейчас хочешь, капитан?

– Я? В Чечню!

– Так там же война!

– Вот я и хочу на войну. Что мне в Бурятии делать? Лбы разбитые зашивать, с парашютом прыгать да из запоев выводить?

– Хорошо подумал, капитан?

– А что думать-то, товарищ полковник?!

– Вот тебе лист бумаги… Пиши рапорт на имя командующего СибВО, «прошу направить меня для дальнейшего прохождения службы в Республику Чечня».

Май 2018 г

Война не покидает меня. Прошло тринадцать лет, как я оставил чеченские берега, и месяц, как снял погоны, а каждый прожитый день и ночь напоминает мне о ней.

Это не диагноз ПТСР (посттравматическое стрессовое невротическое расстройство), придуманный американскими психиатрами для солдат-неврастеников и страховых компаний. Напоминанием служат ежедневные события, которые происходят далеко от линии фронта. Хотя в Чечне фронта как такового никогда не было. Опасность ждала везде: от случайной пули сослуживца, минных полей, мирных жителей, вирусного гепатита и платяных вшей.

– Во сколько вы можете оценить свою ногу… так сказать, выше колена?

Этот вопрос, который задал коллега председателю врачебной комиссии.

– Вы же знаете, что такое фантомная боль, доктор? – спросил одноногий пациент отделения неврозов.

«Что он имел в виду? – подумал я. – Клинику или ощущения?»

Когда я уходил на войну, батюшка – настоятель Серафимовского храма в Питере – сказал, чтобы я берёг свою ногу. Как можно беречь именно ногу? Как вообще себя можно сберечь в этой жизни? Самая пустая фраза: «Береги себя». И звучит чаще как безразличие. Всё равно что сказать тост: «Желаю тебе…» Это проекция, пожелание, направленное на себя, а сказанное другому. А «береги себя» – это заедание собственной тревоги, собственной слабости. И парень, которому десять лет назад в Чечне на мине оторвало ногу, это понимал.

– К страху привыкаешь и уже понимаешь, когда летят пули прицельно в тебя, а когда мимо, – рассказывал он о первых днях. Я слушал его и вспоминал, как мы с начальником аптеки после субботней бани в вагончике сидели на Ханкалинском пригорке и слушали «птичьи трели». Пули на излёте похожи на птиц. Но когда пьёшь спирт, страх улетучивается, изменяется сознание и восприятие реальности.

«Я видел пули, доктор, – вспомнил я слова пленного ГРУшника. Его как раз освобождали, когда во время обмена пленными началась двухсторонняя стрельба. – Вы можете мне не верить. Я видел их серые тельца и пригибался. Поэтому я сейчас сижу перед вами…»

Парню оценили ногу в сто пятьдесят тысяч рублей, поставили немецкий протез. Он десять лет служил с одной ногой, но не стал невротиком, а стал психологом, спортсменом.

– Компенсация! – сказала коллега-психиатр.

– Все бы такими красавцами становились! – парировал я.

Но боль его не оставляет:

– Представьте, что у вас оторвало ногу, и вы чувствуете, как болят пальцы несуществующей ноги. Как будто в них вбивают гвозди, которые не вытащишь никакими плоскогубцами. Рука тянется поначалу к анальгину, потом к трамалу, потом к морфину, и он убивает вас, медленно, но верно.

Вчерашний больной выбрал страдание, спорт и работу. Но государство у нас жлобское. Раз десять лет служил с одной ногой, значит, не болел, раз терпел боль, значит, придумываешь. Образ Маресьева, который я ставлю в пример нынешней молодёжи, закрепился в куриных мозгах экспертов. Но герою-любимцу дали квартиру на выходе из метро «Пушкинская», а чеченский герой не заслуживает даже двух миллионов стремительно обесценивающихся рублей.

Часть первая
РЭБ

Дорога в Ханкалу

Во время праздничного митинга на железнодорожной станции Рада, что под Тамбовом, нам торжественно вручили боевое знамя части, на котором покачивалась бело-голубая ленточка ордена имени Богдана Хмельницкого. Затем передали «шефскую помощь»: два десятка компьютеров с принтерами, девять телевизоров и пять видеомагнитофонов. Зачем нам в Чечне бытовая техника? И кем были так называемые шефы батальона радиоэлектронной борьбы?

– По вагонам! – скомандовал комбат, после чего мы неспешно заняли места в трёх плацкартах. Вооружение и технику накануне три дня крепили на пятидесяти платформах.

Поезд продвигался крайне медленно, уступая дорогу всем подряд, подолгу отстаивался в загонах и тупиках. За первые сутки мы не проехали и двухсот километров. В пять утра меня разбудил голос начальника штаба:

– Док, подъём! Бери свою аптечку и к тридцать шестому вагону! Бойца электрической дугой накрыло.

– Где стоим?

– Грязи, под Воронежем. Давай быстрее!

Схватив врачебный чемоданчик и носилки, я выскочил на улицу. Пробежав с пару десятков вагонов, наткнулся на лежащего без сознания солдата. От него пахло горелой кожей. В это туманное утро, охраняя вагон, он зачем-то залез на крышу, где был сражён электрической дугой от высоковольтных проводов. Удивительно, что ещё остался жив. Хорошо, что это произошло не на ходу и начальник караула вовремя сориентировался и доложил начальнику штаба. Но в том, что он выживет, ещё никто не был уверен. Всю его спину, ноги покрывали ожоги второй-третьей степени. Кожа отслаивалась вместе с дымящимся ватником и камуфляжем. Первым делом ввёл ему промедол, преднизолон, кордиамин и поставил капельницу с физраствором. Через тридцать минут приехала машина скорой помощи и увезла его в районную больницу. Больше его в нашей части никто и никогда не видел. В Чечню он так и не приехал.

Навстречу нам попадались такие же воинские эшелоны, которые возвращались в ППД – с разбитой и искорежённой боевой техникой и загоревшими, весёлыми, подвыпившими людьми, которые вызывали зависть и восхищение. На ходу они подбадривали нас армейским юмором, и мы чувствовали себя новобранцами, салагами, у которых всё ещё впереди.

После Ростова-на-Дону дорога пошла быстрее. Поезд набирал обороты. Чем дальше на юг, тем ярче ощущалось дыхание весны. На станции Кавказской мы выбежали из вагонов и ринулись на вокзал в поисках свежих продуктов и овощей, так как консервами уже давно пресытились.

В Минеральных Водах нам выдали каски, бронежилеты и оружие: автомат, пистолет, по четыре магазина с патронами и по две гранаты. Это нагнетало обстановку в вагоне, но с другой стороны, появилось новое для нас ощущение защищённости. В Моздоке мы уже с оружием в руках сделали вылазку в город, чтобы посетить местный рынок. Пассажиры сторонились нас, когда мы залезали в маршрутку с автоматами наперевес. Мы ощущали себя пришельцами из другого мира.

Здесь же, на станции, солдаты наполнили щебнем мешки и уложили их на пол вагонов. Выставили внешний двойной караул. Перед локомотивом прицепили две платформы с горками из песка и щебёнки. Сапёры сказали, что это профилактика от неуправляемого взрывного устройства. Ночью мы должны были въезжать в Чечню.

Следующей остановкой была станция Гудермес, она же «запасная» столица республики. Чечня стояла разрушенная, разбомбленная и замусоренная. И чем дальше вглубь мы проезжали, тем ощутимей становилась разруха, тем больше нам встречалось окопов и разбитой военной техники на пути. Я вспоминал хронику киноэпопеи. Казалось, что мы перенеслись лет на пятьдесят назад. Возле каждого моста возвышались импровизированные блокпосты из брёвен, щитов, колючей проволоки, маскировочных сетей, с надписями на бревенчатых стенах: «Орёл, Тула, Москва-Сокольники, Иркутск, Тыва». Их караулили омоновцы в банданах. Они радостно махали нам вслед и на ходу угощали сигаретами. Обещанные для сопровождения и прикрытия эшелона вертолёты так и не появились.

Местные жители с напряженной радостью и с интересом на лицах встречали прибытие эшелона:

– Откуда вы, ребята?

– Со всей России, мамаша! – отшучивались солдаты. Наверное, это и было правдой.

Вдоль воображаемой платформы полуразрушенного вокзала располагались импровизированные лотки, и подростки с почтенными дамами, закутанными в бесформенные платки и чёрные сарафаны, радостно зазывали отведать угощения. Но комбат строго-настрого приказал оставаться в вагоне, и мы лишь из окна любовались дешёвым изобилием пищи.

– Ребята, берите котлетки, по пять рублей, по пять рублей отдаю. Десяток по четыре будет! – упрашивала пожилая чеченка с миской ароматных яств.

Котлеты и пиво проникли в вагон, и вскоре мы, уже не стесняясь лакомились ими. Мне думалось: «А насколько он понимают, кому предлагают подкрепиться? Или это присущая человеку жажда наживы? Или очередной абсурд войны?»

На ночёвку остановились в Гудермесе. До пункта постоянной дислокации – Ханкала – оставалось тридцать километров. Выбрали дозорных. Командир сформировал группы по трое солдат во главе с офицером, прапорщиком, которые должны были по очереди охранять наш сон, эшелон и технику. До всех был доведён приказ: «При звуках стрельбы – падать на пол и выползать под рельсы, где занимать позицию для обороны и ведения огня! Стрелять одиночными, беречь патроны».

Не раздеваясь, с автоматом в обнимку лёг на вторую полку плацкарта. Уснул быстро, несмотря на звуки отдалённой стрельбы. Снился дом, родные, Питер…

Я даже не понял, как свалился на пол: из-за взрывной волны от выстрелов гранатомётов или от испуга из-за автоматных очередей. Боли от падения не почувствовал. Быстро снял автомат с предохранителя, дослал патрон в патронник и принялся ждать. Складывалось ощущение, что обстреливают со всех сторон. Вагон вибрировал и дрожал от взрывов.

Посмотрел на часы. Через тридцать минут начнётся новый день. «Доживу?» – промелькнула мысль. Я лежал на спине, у ящика с наркотиками, и думал, что меня заставило приехать сюда, в эту такую далёкую страну. Приказ, верность долгу, романтика или ещё какое-то необъяснимое желание молодости… В голове мелькали яркие сцены из, казалось, уже прожитой жизни. Мысленно я прощался с близкими и в очередной раз спрашивал себя, что я здесь делаю. Интенсивность выстрелов нарастала. «Сколько времени прошло? Впрочем, какая разница. Дожить бы до рассвета…» – таков был мой диалог сам с собой.

Со второй полки донёсся голос начальника аптеки – старого, «продуманного» прапорщика Чеботарёва, который не собирался прыгать:

– Вячеслав Иванович, возьмите пластиковую бутылку! До туалета далеко ползти.

– А вы почему не спрыгнули, Андрей Владимирович? Тут внизу хоть камни какие-то есть.

– Не помогут нам эти мешки, если начнётся по-крупному. Да и старый я уже от судьбы бегать!

Через минуту к нашему проёму подполз комбат и прервал разговор нецензурной речью.

– Док… ты что… тут делаешь?

– Наркотики охраняю. Готовлюсь принимать раненых, развернуть полевую палату и оказывать им медицинскую помощь.

– Занять позицию под вагоном!

– А как же наркотики? Кто будет помощь раненым оказывать?

– Выполняйте боевой приказ, товарищ старший лейтенант!.. Чеботарёва хватит.

Страшно было выползать на улицу. К тому же ночью заметно похолодало. Взяв матрас, я пополз к выходу. По лестнице на руках спустился с вагона и залёг между рельс на шпалах в ожидании нападения. В какую сторону направить свой автомат? Мне казалось, что выстрелы раздаются отовсюду. Вфить… вфить… вфить, подобно птичкам-полёвкам, засевшим в кустах. Бабах, бабах – сполохи от гранатомётов. Стрелять было бессмысленно. Кроме трассирующих пуль и огневых зарниц, периодически освещавших привокзальную площадь, видно ничего не было. Когда же появятся те, кто нас атакует? Или они хотят уничтожить врага без близкого боя? Я рассудил, что пока нападающие не показали себя, лучше поберечь патроны и гранаты, так как на руках было лишь два магазина для АКС и три к ПМ. То ли от перенапряжения, то ли от усталости я не почувствовал, как уснул.

– Подъём, док! Всё самое интересное проспал! Бой позади… – толкнул берцем полковник-инструктор.

На часах пять тридцать. Скоро будет светать. Раненых и убитых не было. Посчитали дырки от пуль на вагонах – тоже немного. Ребята находились в какой-то эйфории от боевого крещения. Ещё не одну неделю мы вспоминали всё новые и новые подробности боя под Гудермесом. Удивительно, что все мы (двести пятьдесят семь человек отдельного батальона радиоэлектронной борьбы) остались живы и невредимы, так как многие не берегли свои патроны и обнаруживали себя стрельбой.

Поезд двигался со скоростью десять километров в час, останавливаясь перед каждым мостом, где сапёры проверяли полотно. Под Аргуном наш эшелон обокрали – и это с выставленным караулом. Местные мальчишки залезли на движущиеся платформы и на ходу выбросили аккумуляторы из боевых машин. Ни у кого не поднялась рука стрелять в спины убегающих десятилетних пацанов. «Им бы в школу сейчас, а не во взрослые игрушки играть», – подумал я, поражаясь очередному абсурду войны. По прибытию пришлось заместителю по вооружению списывать их на «новый бой», а мы с психологом выпустили по этому случаю второй боевой листок.

Вечером мы прибыли на станцию Ханкала, которая представляла цепочку фанерных будок с дощатыми столами и лавками, с хитрыми продавцами и самыми большими в стране ценами на всё. Тут же жарили шашлык, тут же варили нехитрую шурпу и тут же отблескивали витрины с турецким и украинским золотом в окружении военной формы и роскошного вида полотенец с изображением обнаженных девиц.

Ханкала стала известной благодаря военному аэродрому, а с недавнего времени здесь разместились центр ОГВ(с) и 42-я МСД, которая пришла на смену первой. Пули, мины, гранаты, вертолёты, пыль, бронетехника, всевозможные вооруженные формирования – первое, что бросалось в глаза. Анархия или порядок? Я так и не определился с термином. А вокруг постоянно шла стрельба, набирали счёт ежедневные человеческие потери, то от рук врага, то от собственной халатности. Чувствовалась партизанская война, которой способствовали продажность некоторых лиц и амнистия.

Вечерами было красиво. Мы разместились на равнине. На юге поднимались Кавказские горы, местами покрытые снегом. В ночном зареве пылали нефтяные вышки. Солдаты выпускали ракетницы и трассера, и меня не покидало ощущение детского праздника с искусственным, бестолковым салютом. Ночью «чехи» (так называют чеченцев) обстреливали блокпосты, заставы, и «взаимные любезности» могли продолжаться до утра, подкрепляемые бомбометаниями САУшек. К этому быстро привыкаешь, и после напряжённого дня наступал здоровый, крепкий сон.

В чистом поле мы разбили палаточный лагерь в несколько линий. На первой, примыкающей к разбомбленной взлётно-посадочной полосе, – жилые палатки с медпунктом, на второй караульная палатка со складом вооружения, палаткой комбата. На третьей – вагончик финслужбы (кунг), столовые (солдатская в УСБ и офицерская в УСТ), полевая кухня (печки на колёсах), продсклад и вещевой склад. Четвёртая линия – это умывальники, полевой душ (брезентовый забор и шесть позиций) и дощатые туалеты. Потом парк военной техники, и далее следовал командный пункт с самодельной баней. Всё было сделано своими руками. Медицинский пункт развертывали трижды, так как зампотылу первые два раза не нравилось. Имелся даже импровизированный спортгородок с турниками и скамейкой для качания верхнего пресса. Сейчас нас окружает кольцо из боевых частей, но скоро их выведут в Россию (на «большую землю»), и мы останемся одни. Пока нам дали время на адаптацию к местным условиям и притирку техники и жизнеобеспечения.

Кормили бесплатно, но невкусно: сухая картошка, килька в томате, тушёнка, сухари. Фруктов и овощей не было. Вода оказалась низкого качества, и временами на ней плавали жирные пятна. Думаю, что это нефтяные разводы. Самый ценный подарок в жару – это полторашка газировки. Днём градусник показывал тридцать шесть. В «тихий час» невозможно было что-то делать или писать. Командир старательно выискивал тех, кто дремлет, и шуточно наказывал.

Апрель 2000-го

Первые дни на Чеченской земле проходили в страхе возможного нападения. Это активно муссировалось на всех рабочих совещаниях, которые начинались после восьми вечера и продолжались полтора-два часа.

– Где начпрод-начвещ?

– Уехал на склад, товарищ командир! – несмело ответил начальник продовольственного и вещевого склада – сорокалетний прапорщик с красным от продолжительной военной службы лицом.

– Какой, на хрен, склад в девять часов вечера?! Пьяный или обкуренный, небось, в парке где-нибудь лежит! Начальник столовой – сходи, поищи этого подонка.

– Я туда бойцов посылал, никого не нашли. Его машина ещё не возвращалась в парк.

– Найти этого старлея и нас…ть ему в рот! Вы слышите, зампотыл? Я проверю! Вам всё понятно? – заорал комбат.

– Так точно, товарищ майор, – тихо ответил зампотыл.

Командир батальона, когда нервничал, а это происходило с ним во время каждого совещания и нередко на общих построениях, переходил на садистские шуточки с гомосексуальным направлением. Он был женат, имел ребёнка, но, по-видимому, сказывалась какая-нибудь психоаналитическая травма. Тему голых ягодиц, опущенных штанов, экскрементов он поднимал раз от раза, и, как мне показалось, смаковал это в присутствии подчинённых и унижая кого-нибудь, но чаще за глаза. Он мог приказать повесить вывеску «Бар Голубая устрица» на палатку офицеров и долго муссировать свою шутку в кругу собутыльников.

Совещание продолжалось второй час. В палатке было не продохнуть от сизого сигаретного дыма, перемешанного со степным зноем.

– Док, ты чем завтра занимаешься?

– Веду больных в медбат!

– Какой, нахрен, медбат?! Пусть лечатся здесь, в палатках! Тебе всё ясно? Если всех больных поместить в медбат, кто служить будет? Лагерь наш охранять, в караул ходить, наряды тащить. Если отправишь ещё одного, поставлю тебя и твоих медсестёр в караул. Доходчиво объяснил?

– Так точно, товарищ майор!

– Будешь завтра старшим команды. «Арбалет» разворачивать. Возьмёшь бойцов во второй роте. Офицеров не хватает.

– А «Арбалет» – это новая автоперевязочная?

У офицеров смех разрядил густую пелену табачного дыма.

– Начальник штаба тебе объяснит популярно завтра, что это такое. После того, как ты укрытие за КП для неё подготовишь. Мне твои шуточки не нужны здесь. Ишь, юморист нашёлся! Всё ясно?

– Так точно, товарищ майор!

– Зампотыл, что вы там с доком не поделили? Орали перед столовой. Всех на уши подняли.

– Он не свою палатку развернул. Ему лагерную положено, а он УСТ взял, – зампотыл в выстиранной десантной тельняшке лениво оторвался от журнала «Максим».

В первые дни становления полевого лагеря каждое структурное подразделение батальона разворачивало свои палатки для поддержания жизнедеятельности. Приоритетом в развертывании служили палатки для проживания. Офицеров размещали в палатки УСТ, по восемь-десять человек, солдат – в палатки УСБ по двадцать человек в каждой. Как выяснилось, не все палатки из выданных накануне были новенькими. Некоторые шли в некомплекте, без поднамётов (белая ткань, служащая для утепления и внутренней изоляции, а также выполняющая санитарно-гигиеническую функцию, так как её можно стирать, чего никогда не делали), и требовали капитального ремонта. Дожидаться же, когда тебе выдадут имущество, было бессмысленно, так как получишь неликвидное старьё. Никто не знал, что и кому положено, так как, кроме комбата, никто не видел схемы развертывания полевого лагеря и штата. Я ориентировался на знания ОТМС (организация тактики медицинской службы) и этим утверждал свою правоту.

– Какая была, такую и развернул. Мне что, имущество под чистым небом держать? Стащат аптеку, кто потом расплачиваться будет? Вы лучше, товарищ капитан, посмотрите, что на сегодняшний обед было личному составу приготовлено. Греча с чайной заваркой вперемешку с прожилками тушёнки. Как таким варевом людей собирались кормить? Ещё один запрет выдачи пищи личному составу, и я буду обязан доложить начальнику медицинской службы округа о чрезвычайной санитарно-гигиенической обстановке в части…

– Я тебе первую же пулю в спину в первом же бою пущу! Как мне тушёнку сегодняшнюю списывать? Ты подумал, когда запрещал выдачу пищи на обед?

– Посмотрим, у кого раньше выйдет!

– Отставить, товарищи офицеры. Док прав! Я сам видел эту кашу с чаем. Котлы не моют. Это был мой сегодняшний приказ: выдавать сухой паёк вместо обеда.

Комбат останавливает наш спор, вставая между нами, ведь ещё чуть-чуть – и зампотыл пустит в ход свои кулаки.

– Док, построй своих санинструкторш. Пусть они разворачивают и сворачивают целыми днями палатки. Всё равно им нечем заняться! Слоняются по лагерю, белыми ляжками да халатами маячат. Нарушают покой бойцов. Почему Котовой не было на вечернем построении?

– Так она выполняла ваш приказ! Ездила на Рампу за продуктами.

– Пусть зайдёт ко мне после вечернего совещания. Доложит о выполнении.

Рампа – обиходное название рынка на железнодорожной станции в Ханкале. Там всегда можно приобрести у местных жителей продукты и алкоголь, пусть не всегда первой свежести и втридорога, но какой-никакой ассортимент по сравнению с торговыми УАЗиками, периодически привозящими сигареты, пиво, печенье, консервы. Продавались камуфляжные изделия кооперативных производителей, которые пользовались большим спросом, так как славились удобством и идеально подходили для жаркой погоды. А быстрый износ нашего х/б по причине частых стирок и несоответствия окружающей температуре воздуха не оставлял другого выбора. Особо модные офицеры надевали на себя НАТОвские камуфляжи или аналоги из Германии, Швейцарии, Литвы, Украины. Также услужливое население открыло там пищевые точки, именуемые в их лексиконе кафе. Но у меня язык не поворачивался назвать двор, обнесённый неструганными досками с видом на залежи битой тары и военного мусора, с лавками и природным газом, выходящим по ржавым трубам из-под земли, на котором всё кашеварилось, этим словом. Но это поначалу. Человек ко всему быстро адаптируется. И к кафе тоже. Правда, отведав как-то мясо неизвестного мне происхождения (а заказывалась баранина), я дал себе зарок не посещать оных. Мы частенько брали просто пиво, сосиски, гамбургеры по-чеченски, фрукты и шли на природу, полежать, попить его. Природой мы называли зелёные островки полянок, наблюдавшихся в окрестности. Если не быть критически настроенным и не всматриваться в груды искорёженного войной металла, перемежающегося с бытовыми отходами и разбитой стеклянной тарой, то это вполне соответствовало бы замыслу пикника.

Совещание у комбата продолжалось третий час. Командиры рот, взводов, начальник КП, начальник штаба, зам по вооружению, тыловая служба… У некоторых в руках карты Чечни, такая же висит позади комбата. Обсуждался какой-то боевой план. С терминами, связанными с шумоподавлением вражеских переговоров, я не дружу. Уяснил для себя, что переговоры ведутся на чеченском, арабском, изредка английском, украинском языках, есть установки, которые их пеленгуют, записывают, и есть установки, нарушающие эти процессы.

В палатке совещания постоянно курили. Один за другим звучали доклады. Перед нами, на стенке, противоположной к выходу, висели две карты Чечни, покрытые незамысловатыми узорами синих и красных расцветок, которые ещё недавно преподавали на ОТП (оперативно-тактическая подготовка) и ОТМС. Но тогда это казалось далёким и нереальным. Если в Бурятии я мог ходить на совещания один-два раза в неделю, то здесь приходилось делать это ежедневно.

Чтобы развлечься, иногда я записывал крылатые выражения нашего комбата в свою рабочую тетрадь. Туда же вносились разные уже составленные планы: годовые, квартальные, на периоды обучения, месячные, недельные, ежедневные. Редко когда они претворялись в жизнь на сто процентов, так как каждый день превносил что-то, не вписывающееся в размеренные рассуждения на бумаге.

Зычный голос комбата прервал мои размышления.

– Док, у тебя сколько спирта осталось?

– Восемнадцать килограмм, товарищ майор!

– Многовато тебе! Тут нам сауну обещали подкинуть. Ты любишь сауну? Вижу, что любишь! Значит так, берёшь две полторашки спирта, находишь начпрода, пусть даст тебе ящик тушёнки, три банки сока, и идём на КП выкупать сауну у рэбовцев из Новомосковска. Встречаемся у меня в палатке, в двадцать один тридцать. Всё ясно?

КП – это командный пункт.

– Так точно, товарищ майор.

– А ты, зампотыл, выдай доку палатку УСБ, пусть завтра развернут! Хватит тебе УСБ, док?

– Мне бы ещё лагерную палатку, для будущего лазарета.

– Всё будет, не спеши.

Условия были полевые. Нас – девять человек – разместили в палатке управления УСТ. У каждого под половицей лежали неприкосновенные запасы на случай непредвиденного нападения. Степные мыши сновали по ночам по нашим спящим телам, карманам бушлатов и берцам, оставляя после себя чёрные горошинки и палочки. Они были постоянно голодными и грызли всё, что попадалось им под зубы: витамины, застывший сахарный сироп, ноотропы (например, начинку капсул ноотропила), полевую форму, личные дела офицеров, не запертые на ночь в металлический сейф, электрическую проводку, суточные приказы, резиновые накладки моего неврологического молоточка… Иногда даже обгладывали электропроводку.

Мой комбат

Кто-то скажет про него: «Личность незаурядная и ничего не боящаяся!»

«Человек, которого все боятся и уважают! Специалист в своём деле. Ас-рэбовец!» – скажет другой.

И каждый по-своему прав. Что же я увидел в нём?

– Товарищ майор, подпишите рапорт, хочу в клиническую ординатуру академии поступить, – обратился я к нему в 2000-м году.

– Ладно, давай, подпишу, пойдёшь вместе со мной, но в следующем году. Согласен? Мне там знакомые нужны будут.

– Так я ведь на психиатра буду учиться!

– А я что, не человек, что ли? Крыша от вас поедет, кто мне её ставить будет?

Я не мог клинически оценить его личность – в тот момент это не входило в мою компетенцию. Но общение с ним прибавило мне практики, стоицизма и житейского опыта. Он был всего на год старше, но в некоторых вопросах выглядел куда более зрелым.

В клиническую ординатуру поступил я лишь в 2005-м. Как-то на первом курсе обучения заместитель начальника кафедры психиатрии вкрадчиво поинтересовался:

– И что вид у вас всё время грустный да уставший? Никто не обижает вас здесь?

– Что вы, товарищ полковник! Да я сам могу кого-нибудь при желании обидеть. Вот был у нас комбат!..

И рассказал ему житейский эпизод, после которого «обидеть», как мне казалось, уже невозможно.

То ли от скуки, то ли от личностных особенностей, сдабриваемых иногда алкоголем, но любил он плести интриги. Увольнять, сажать, склонять по падежам на совещаниях, за глаза называть некрасивыми словами. Но всегда оставался человеком. По-крупному никогда никому зла не причинял, не то что в соседском батальоне разведки, где приковали выпившего начмеда к столбу наручниками на ночь. Приходил он ко мне на обработку ран на запястьях. Как его командир после этого в глаза доктору смотрит? Все ведь пьют, не только эскулапы. А вот в ремонтном батальоне дежурный по части не выдержал словесных надругательств, и рука его нажала на спусковой крючок. И поехал командир части «двухсотым» с «заочной» медалью за отвагу (а может, и мужество) в сопровождении похоронной команды. В химбате двадцатисемилетнего подполковника арестовали за использование дубинок в воспитании подчинённых. Может, это и сказки, кто его знает, что злые языки злословят про своих командиров.

Но наш на подобные крайности не переходил. Припугнёт немного, попрессует и отпустит с шуткой. Ну, написал капитан Журавленко рапорт: «Так, мол, и так, прослужил полтора года безвылазно в Чечне, хочу в отпуск!» А он любил загорать в высокой траве во время боевых дежурств по командному пункту. Уж не знаю, как и где, но не по-армейски загорать без белья в то время, когда сопки дымятся то от нефти, то от взрывов САУшек и вертолёты постоянно барражируют[1] над ними. Увидел его как-то комбат ненароком в батальонной душевой (брезентом обтянутые столбы и бочка с нагревающейся от солнца водой) в чём мать родила и до конца своего пребывания в части забыть не смог, вспоминая об этом при случае и без.

– Ну что с того, что прослужил ты, товарищ Журавленко, полтора года в Чечне, – комментировал комбат его рапорт на офицерском совещании. – Да не служил ты вовсе. А х…й дро…ил!

А на зарегистрированном рапорте отважно написал: «Х…й тебе в ж…пу, товарищ Журавленко!» – естественно, без пропущенных букв, подписался и перечеркнул крест-накрест.

Журавленко от негодования зарегистрированный рапорт отксерокопировал и в прокуратуру отнёс. Но чем ему могла помочь задыхающаяся от бумаг, жалоб, расследований военная прокуратура? У них уголовных дел томов до потолка: солдаты технику продают, наркотики скупают, боевые контрактникам не выплачиваются, самострелы с повешением следуют один за другим, подрывы да теракты, а тут молодой офицер с каким-то нереализованным отпуском. Посмеялись над ним и пожелали хорошего отдыха в будущем. Так этот рапорт и остался с Журой как напоминание из прошлого.

Постепенно наш батальон стал наполняться женщинами – в строевой части, в секретной, в финансовой службе. Кто супругу свою привезёт, кто знакомую, кто сам (сама) по заявке из военкомата приедет. Многих на войну толкали сугубо меркантильные интересы, так как за участие доплачивали девятьсот рублей в день. Присутствие дам немного скрашивало быт и разряжало обстановку.

Поздней осенью Ирина Яновенко, супруга начальника командного пункта, приняла присягу и стала бухгалтером в звании рядовой. Третья женщина в батальоне после санинструкторш.

Захожу я как-то в палатку к комбату после окончания рабочего дня около восьми вечера, чтобы отпроситься пораньше и не оставаться на служебное совещание. За столом сидит Ирина, по совместитсльству моя соседка по коммунальной квартире в «Титанике» (так нарекли первую жилую пятиэтажку в Ханкале, которую уничтожали в течение двух войн, но каждый раз она возрождалась), с расширенными от страха глазами. Напротив неё – улыбающийся раскрасневшийся комбат с блестящими осоловевшими глазами. На полевом столе – початая бутылка осетинской водки, банка шпрот и булка хлеба.

– Разрешите войти? – без паузы перехожу в словесное наступление. – Товарищ майор, разрешите убыть в сторону дома? Ваши задания на сегодня выполнены!

– Нет, доктор, не разрешаю! Видишь, у человека судьба решилась, первое воинское звание в жизни получила. Это надо отметить. Садись с нами, будешь третьим!

– Да мне ещё четыре километра пешком по грязи идти, мешок с дровами нести, печку разжечь в квартире.

– Садись! По такому случаю мой УАЗик вас обоих отвезёт и дрова твои доставит!

Рюмка за рюмкой, интеллигентный разговор продолжил спонтанный праздник.

– А что, товарищ Яновенко пьёт через раз? – спросил у Иры комбат.

– Да мне ещё мужу суп варить, бельё стирать!

– А я что тут – фигнёй с вами страдаю?! Знаешь, что это такое? – комбат достал из кобуры пистолет и положил на стол перед Ириной.

– ПМ! – подсказываю я.

– Не встревай, док. Пусть сама отвечает. Она же присягу Родине принесла, уставы учила, у неё муж – офицер… А сколько в магазине патронов?

– Восемь! – ответила испуганная девушка, год назад закончившая финансовый институт.

– Ты точно в этом уверена?

– Ну, не знаю, не считала никогда!

– Тогда считай внимательно! А ты, доктор, контролируй!

И комбат, сняв предохранитель, не передергивая затвор, открыл огонь. Он стрелял то в стены палатки, то в потолок. Пули незримо пролетали перед нашими глазами, оставляя в поднамёте рваные следы и сизые клубы дыма над нашими головами.

В ушах заложило, но я считал. Не знаю, о чём думала двадцатидвухлетняя девушка, решившая носить погоны и обмыть получение очередного воинского звания. Хотя скорее это за неё всё решили. Один… два… три… восемь!

– Ну что, убедились? – закончил довольный комбат.

Прибежал с автоматом дежурный по части, готовый к отражению атаки, слегка подшофе.

– Что случилось, товарищ майор? Кто стрелял?

– Всё спокойно! Хорошо несёшь службу, товарищ Лопатин, завтра благодарность тебе объявлю перед строем! Иди дальше служить.

Пошатываясь, капитан ушёл. У Ирины было состояние, близкое к шоковому. Бледность лица выдавала тускло мерцающая лампочка палатки. Паузу, повисшую в воздухе, нарушил комбат.

– Ну что, док, ты внимательно считал?

– Восемь…

– Точно? Давай проверим? – И направил ствол пистолета в мою сторону. – Ты уверен в своих подсчётах?.. Я нажимаю пусковой крючок?!

– Пожалуй, я могу сомневаться! Не думаю, что это стоит делать прямо сейчас.

– Ну ладно, тогда давай выпьем по рюмахе! Наливай! – он подставил мне металлическую рюмку-гильзу из-под крупнокалиберного патрона. – А скажи что-нибудь на английском языке. Мне говорили, что ты на командном пункте за переводчика на полставки устроился. Ты же умный, знаешь, как надо!

– Зачем? Вы ведь всё равно ничего не поймёте…

Мы выпили, но жар, подогретый рюмкой осетинской водки, ещё больше разгорячил его молодецкую удаль, хотя я так и остался сидеть в напряжении, и хмель не брал.

– У меня тут адъютант появился из взвода связи. Умный, интеллигент, но материться совершенно не умеет. Стихи пишет, да ещё на английском шпрехает… Док, позвони дежурному по части, пусть найдёт рядового Иванова и сюда пришлёт. Мне летом в Москву ехать учиться, английский язык нужен будет.

Я выполнил просьбу-приказ командира, и спустя минуту в палатку зашёл перепуганный солдат.

– Товарищ майор, рядовой Иванов прибыл по вашему приказанию! Разрешите войти? – спросил худощавый боец в надвинутой на глаза шапке-ушанке, прожжённом бушлате и засаленных брюках. На юном лице сквозь налипший пот и печную копоть и впрямь проблескивала интеллигентность.

– Заходи! Ты где был? Почему так долго не могли тебя найти?

– Виноват, товарищ майор! Искал воду для умывания, но в умывальнике всё замёрзло.

– Ладно, сейчас тебя начмед будет экзаменовать. Док, спроси его что-нибудь на английском языке. И вообще, поговорите, а мы посмотрим, как интеллигенты беседуют!

– Стоит ли? Ведь вам без перевода не всё будет понятно? – пытался увернуться я.

– Ладно… тогда, Иванов, почитай нам свои стихи!

Иванов читал десять минут стихотворения о природе, о любви, о родном доме. Мне показалось, что комбат и забыл уже про него. Выпив ещё рюмку, он задумался о чём-то своём. Но вдруг, вернувшись мыслями в свой палаточный кабинет, остановил выступающего бойца.

– Скажи, Иванов, ты предан своему комбату?

– Так точно, товарищ майор!

– А ты готов отдать жизнь за своего командира?

– Так точно, товарищ майор! – отчеканил солдат.

– Ну, тогда открывай свой рот… шире… ещё шире!

И комбат вставил ствол ПМ в полость рта. Не знаю, что творилось у рядового Иванова внутри, но мне показалось, что у него потекли не только слёзы, когда командир нажал на спусковой крючок.

– Ладно, ступай в свою палатку, ночью будешь топить у меня, смотри, не усни, как в прошлый раз! – удовлетворённый произведенным эффектом, сказал комбат.

И рядовой Иванов ушёл. Беседа больше не клеилась. Каждый понимал, что произошло нечто неординарное, что, пожалуй, никогда не забудется.

Нам выделили обещанный УАЗик, и мы молча ехали по ухабам ночной Ханкалы, поражённые увиденным.

На следующий день истопник комбата обратился в медпункт с жалобами на боли в животе, изжогу, отрыжку, и с диагнозом «обострение хронического гастродуоденита» я направил его в медицинский батальон, из которого его перевели в окружной госпиталь. Спустя три месяца в часть пришло свидетельство о болезни, в котором сообщалось, что рядовой Иванов был уволен из армии в связи с кровоточащей язвой желудка. В часть для получения денежного пособия и компенсационных выплат он так и не прибыл, а в письме попросил, чтобы причитающееся ему жалованье выслали денежным переводом.

День медика

День медицинского работника отмечают в третье воскресенье июня с 1981 года, в том числе в Чечне. Начался он с построения дивизии на взлётно-посадочной полосе, из которой временно сделали плац.

– Я сколько раз говорил, что выезды за пределы гарнизона, тем более в Грозный, могут быть опасными для жизни, – после приветствия продолжал комдив – сорокадвухлетний генерал-майор. – В городе ещё есть одиночные группы боевиков, которые зарабатывают себе на жизнь тем, что снимают на фото убийства наших военнослужащих. На прошлой неделе я доводил до сведения командиров частей, что на рынке Грозного были убиты трое военнослужащих нашей дивизии, одна из них – женщина. Они совершали там покупки. Наверное, командиры частей не сообщили мой приказ о запрете выхода за пределы гарнизона. Командир медбата, дайте команду вынести тела погибших.

Перед импровизированной трибуной поставили станки Павловского, которые служат армии ещё со времён первой мировой. На них разместили двое носилок с убитыми. Обезображенные лица ничем не прикрыты, на ранах виднеется запёкшаяся кровь вперемешку с мозговой тканью. Один парень потерял глаз, у второго отсутствовали уши и нос.

– Эти двое вчера были застрелены на рынке Грозного, когда покупали черешню. Их что – плохо кормят? Или им черешни захотелось? Они что, забыли, что они не в армии США служат? У нас клубникой не кормят! Посмотрите каждый, как закончилась их жизнь. И что мне теперь их матерям писать? Погиб как герой? Пусть каждый пройдёт, и посмотрит, и передаст другому, как бесславно закончилась жизнь этих солдат. И запомните напоследок – враг вас раньше увидит и учует.

Мы не спеша проходили мимо погибших солдат. Никто не скомандовал снять головные уборы. Эти трупы должны были стать назиданием живым. Меня охватили противоречивые чувства. Разве так прощаются с погибшими? Разве их вина в том, что Родина, отправляя себя защищать, не может обеспечить их элементарными витаминами, продуктами питания, обмундированием? На их месте мог быть любой из нас. Ведь позавчера на том же рынке я обменивал три блока сигарет на клубнику, сметану и черешню. На дворе июнь, а нас кормят прогорклыми сухарями, картофельным порошком и килькой в томате. Вокруг Ханкалы пропадают черешневые сады, которые были брошены дачниками. На гарнизонном рынке фрукты стоят в десять раз дороже, чем в Грозном, да и зарплату нам третий месяц не платят.

Я подсказал впереди идущим, что надо снять кепки, так принято прощаться с погибшими. Произвёл ли урок комдива впечатление? Вот уж не знаю.

Вчера узнал, что ребята из медбата ездили за медицинским имуществом в разрушенные городские больницы, которые не подлежат восстановлению; омоновцы сжигают там мебель или меняют её на водку. Они и рассказали, как ориентироваться на разрушенных от бомбёжек улицах.

– Проедешь блокпост шестьдесят два, это новосибирцы. Дальше повернешь налево. Доберешься до тридцать четвёртого. Это туляки. Затем всё время прямо. Там спросишь, где стоят кемеровчане. У них штаб прямо в больнице. Возьми с собой бутылку, – проинструктировал начальник рентгенологии.

Вместе с двумя проверенными временем солдатами выдвинулись на тёмно-зелёном КамАЗе с закрытым фургоном в Грозный. По пути заехали на рынок, где бойцов радостно принял чеченец с характерным именем Абдула.

– Что привезли, ребятки? Бензин, соляра, масло? Всё куплю.

И он действительно всё купил, вместе с моими сигаретами Ява, которые выдавались вместо сахара по десять пачек на месяц. По манере общения видно было, что подобные сделки купли-продажи ему не впервой.

– Мы вам сколько должны, товарищ старший лейтенант? Вы комбату не расскажете?

– Нисколько, поедем теперь в больницу.

К больнице добрались спустя полтора часа плутания. Её здания были разрушены авиаударами. В уцелевшей части базировался отряд ОМОНа из Кемерово. Я кратко объяснил, кто мы и откуда. Затем меня провели в комнату командира, увешанную коврами ручной работы с саблями и кинжалами. Она больше была похожа на апартаменты шейха.

– А, медик, это хорошо! Давай, за ваш праздник, по рюмочке! Серёга, проведёшь, покажешь, где и что у нас есть.

Серёга проводил меня по этажам больницы, коротко инструктируя.

– Туда не высовывайся! За тем окном наблюдает снайпер. В ту комнату не заходи, там звуковые мины. Аккуратно, не наступи на растяжку, а то без пальцев на ноге останешься, и пригибайся почаще.

Я был уже не рад, что захотел каких-то стульчиков и шкафчиков. Но не отступать же. Отобрав стол, два шкафа, лаборантские стулья, я пошёл за ребятами, курившими в кабине.

– Ну что, хлопцы, давайте поработаем теперь на медслужбу.

Повторяя инструктаж омоновца «туда не ходи, туда не ступай», я невольно довёл ребят до паники.

– Товарищ старший лейтенант, мы дальше не пойдём. Нас мама дома ждёт, до дембеля полгода осталось.

– А меня, что думаете, не ждут? Выполняйте приказ да осторожнее будьте. Бензин сливать вы мастера, а как доброе дело сделать для самих себя, так вы в кусты! Вперёд, не дрейфьте, я с вами рядом буду.

Так мы перенесли этот медицинский скарб в наш фургон. А затем – в Ханкалу. До начала комендантского часа оставалось сорок минут, а после пяти вечера без спецпропусков по Грозному не проедешь.

– Тормози, – скомандовал я.

– Зачем? Опасно здесь, частный сектор! – сопротивлялся чумазый водитель.

– Тормози, говорю, вон, видишь, розы растут! Сегодня день медика, неудобно без цветов в часть возвращаться.

Пока я срезал штык-ножом колючие стебли цветов, в соседних дворах началась перестрелка, в ста метрах взорвались две гранаты. Ещё минута – и мои ребятишки оставили бы меня ночевать здесь одного. Когда я запрыгнул в кабину КамАЗа, они смотрели на меня выпученными от страха глазами. До Ханкалы мы неслись под девяносто.

– О, доктор, спасибо за розы! Откуда такие красивые? Даже комдив нам не дарил таких шикарных, – по-детски радовалась букету медсестра Ольга Владимировна.

– На рынке заказал, из Моздока лётчики привезли.

– А медицинское имущество где взяли?

– Да ребята с медбата подкинули. У них лишнее, списано, не выбрасывать же.

Расставив мебель в медицинском пункте, накрыв столики белыми простынями, ушёл в жилую палатку праздновать профессиональный праздник.

Среди ночи меня разбудили крики медсёстры, доносящиеся со стороны медпункта.

– Спасите, помогите!

Надев брюки, я выбежал на улицу:

– Что случилось?

– Начальника штаба бьют. Драка у него с майором из дивизии. Меня не поделили. В медпункте дерутся. Всё разобьют там сейчас.

– Нет уж, я здесь лишний буду. Пусть бьют, всё одно казённое.

Начальник штаба был сильнее на этот раз. По случаю одержанной победы он ушёл глушить эргэдэшки в поле. Утром я зашёл в наш образцово-показательный медицинский пункт, где должны были проходить сборы для начмедов частей дивизии. Всё было перевёрнуто кувырком, мебель разбита, перекись и зелёнка разлиты. У начальника штаба следы победы на лице, и гематома под глазом сияла даже через тональный крем. Но он мужественно улыбался, расплывался в оскале тигра-победителя. По его рассказам, он выпрыгивал с четвёртого этажа «Титаника», стрелял на ходу из УАЗика, прыгал из борта мчащегося грузовика и отделывался небольшими повреждениями. Мотивы всегда были одни и те же, так же, как и условия их возникновения. Женщины и алкоголь.

02.07.2000 г., Ханкала

Вчера в Аргунской комендатуре подорвался водитель-смертник на КамАЗе, начинённом тротилом. Это городок в семи километрах от нашего лагеря, и мы видели этот взрыв – как будто маленький ядерный грибок поднялся высоко в синее небо и на мгновение закрыл диск заходящего солнца. Пострадало триста шестьдесят милиционеров, ВВшников, из которых двадцать с небольшим погибло на месте.

Второй день идут бои за Аргун. Вчера чеченцы взяли селение Новогрозненское. Ежедневно слышны перестрелки на окраине Ханкалы. Враги самых разных наций: поляки, прибалты, арабы, украинцы. Наши ребята в эфире часто ловили арабскую, английскую и украинскую речь.

Местный климат показался мне суровым, и не зря: дефицит воды привёл к вспышке кишечных инфекций. Почти у трети личного состава понос. Вероятно, энтероколит или дизентерия. Меня постигла та же участь, и две недели я занимался самолечением. Хотя опять же, смешно, половина батальона лечится у меня, а вот если понос с кровью – отправляю больных в медбат.

Часто бывают пыльные завесы, когда видимость – сто метров и меньше. Добавьте сюда горящие нефтяные факелы со всех сторон, и получится картина из преисподней. Хотя мне кажется, что я привык к грохоту вертолётов, ночным САУшкам, шуму дизельной станции, мышам, жаре и прочим особенностям полевого быта.

Обещанных денег не платят. Вместо так называемых боевых (990 рублей в сутки) офицерам выдают в месяц по тысяче рублей (45 долларов). Остальное обещают потом. Кормят также невкусно и однообразно. Мы аккуратно собираем абрикосы, черешню, сливы в соседствующих с Ханкалой и минными полями садах – покинутых заминированных дачах. Иногда на деревьях замечаем растяжки – как правило, их вешают на самых урожайных кустах. Не помню, от кого, но слышал, что у химиков так двоим солдатам оторвало пальцы. Овощи мы обычно покупаем или обмениваем на сигареты на рынке.

В месяц мне положено два блока сигарет «Ява» или семьсот грамм сахара, и как некурящий я выбираю сигареты.

Утром по привычке, в качестве зарядки, я пробегаю десять-пятнадцать километров по бетонке дивизионного плаца и взлётно-посадочной полосе. Чувствую я себя после такой пробежки значительно лучше, поэтому заразил бегом ещё нескольких офицеров – в компании начинать веселее, а для многих мои беговые объёмы кажутся недостижимыми.

Лето выдалось не очень тёплым, хотя, строго говоря, я ещё не знаю, каким оно должно быть здесь. Частые дожди сменяются жарой и духотой. Трава выросла под два метра, так что в ней можно потеряться.

Побывал в Грозном. От многих районов остались лишь руины. В центре процветает торговля ширпотребом, продуктами, топливом. Рынки, киоски, кафе, городской транспорт в виде маршруток… Днём относительное спокойно, лишь иногда кого-нибудь умудряются застрелить или ранить. А вот по ночам нашим ОМОНовцам приходится несладко. Весь город поделён на сектора и охраняется блокпостами – их-то и обстреливают нарушители мира в республике.

Сегодня за сорок. Брезент палатки спасает от солнечных лучей. Чтобы не было душно, мы приподняли её полы, и это создаёт хоть какую-то вентиляцию. Я смотрю, как горячие струйки воздуха колышатся от невидимого ветра. Пахнет нефтью, медицинским лизолом. Вокруг лагеря застыла вуаль из пыли от колес БТРов и гусеничных траков. Стрекочет батальонный дизель, который выдаёт лагерю электричество. После обеда можно полтора часа поспать, так как работать в таких условиях все равно невозможно. Где-то стреляют одиночными «калашниковы». Может, тренировка в тире, а может, кому-то заняться нечем.

Жура

Его звали Дима Журавленко, но все к нему обращались Жура.

После первого офицерского собрания, проходившего в Тамбовском учебном центре, он, перепив, перепутал спальное место и лёг под кровать.

В Чечне мы жили в одной палатке, на чугунной печке готовили драники, по выходным ходили в разрушенный войной сад, несмотря на рассказы о растяжках на деревьях. И даже когда разведчик-охранник попросил нас уйти, Жура лишь ответил ему: «Тебе что – черешни жалко?» Затем действительно двое солдат подорвалось в этих садах. Мы считали, что нам повезло тогда. Так же, как когда нашли на стрельбище валяющуюся «муху».

– Вот смотри, здесь всё написано. Сначала этот рычажок отводишь, а потом на этот крючок нажимаешь, и да, главное, чтобы позади тебя никто не стоял, а то может задеть выхлопом.

– Слава, я сделал, всё, как ты говорил, а она не стреляет.

– Да она пустая уже, Дима! Один тубус остался, вот и валяется.

– Эй, пиджаки, – вмешался майор Хайрулин, заместитель по вооружению, – вам что, жить не хочется? Она же рвануть могла. Дайте её мне! Это я принёс. Сейчас покажу в действии, раз у вас ничего не вышло.

Замповор (заместитель командира части по вооружению и военной технике) направил гранатомёт в полуразрушенный БТР, и мы увидели и услышали эффект того, что только что держали в своих руках. Уши заложило, а машина подпрыгнула, как игрушечная, и загорелась.

– Сегодня какое число, док?

– Двадцать четвёртое июня двухтысячного года.

– Эта дата будет моим вторым днём рождения!

– Наша жизнь от нас не зависит. Предлагаю выпить по стопке спирта с «Бероккой».

«Берокка» – это французские растворимые витамины с апельсиновым вкусом. Нас ими, просроченными, снабжали в подвижном отделе хранения. Они хорошо растворялись в воде и спирте и, как конфеты, приятно шипели под языком. После отечественного обгрызанного мышами «Гексавита» они казались настоящим деликатесом.

В Чечне не знаешь, где подстерегает опасность и какие правила необходимо соблюдать. Можно внимательно смотреть под ноги и перепрыгивать через подозрительные предметы. Можно не выходить из палаточного лагеря. Можно пить горькую. Но ни в одном из этих случаев не будешь по-настоящему застрахован. Жизнь принадлежит или случайному, порой нелепому стечению обстоятельств, или злому року, или…

Днём отец вышел с сыном из ворот госпиталя. Из-за угла выехал грузовой автомобиль «Урал». Сын остался сиротой.

Муж «баловался» на кухне гранатой. Вдову в состоянии острого стресса доставили в реанимацию.

Солдат облагораживал зелёный газон. Кабель высокого напряжения оборвал его жизнь.

В Новогоднюю ночь сигнальная ракета угодила в тело человека.

Перестрелка контрактников в столовой.

Два друга игрались в казарме табельным оружием.

Случайный запуск «мухи» в жилой зоне.

Взрыв «мухи» в оружейной комнате.

Взрыв гранаты в палатке во время отдыха.

Ушёл на рынок за водкой, автоматная очередь в брюшную полость.

Муж перевозил супругу в Дагестан, в родильный дом, ДТП.

Эти события происходили и происходят. К ним прибавляются потери от бандитов и минной войны. Эхо войны стоит над Ханкалой и разносится далеко волнами за её пределы.

Когда от инфаркта умер Николай Васильевич – психоневролог, которого мы запомнили по командировкам в Чечню как жизнерадостного оптимиста, – начальник травматологии Денис М. с сожалением сказал: «А ведь столько хотел сделать! Такие планы были на «гражданке»! И что теперь, для кого эта служба, это постоянное недо- и ожидание чего-то? Не успел…»

ПМ

– Дима, помоги! Обещай, что никому не расскажешь!

– Да, конечно, что случилось?

– Зашёл в туалет, расстегнул портупею, и кобура с пистолетом соскочила вниз. Что делать, не знаю. Комбату рассказать – засмеёт. Солдата попросить – расскажет другим. Дай свой фонарик, пойдём со мной, может, вместе что-нибудь сделаем.

Пятьсот метров до линии туалетов. Ноги то и дело влезают в чеченский пластилин. В одном из них когда-то осталась моя подошва от берца. Каждый шаг сопряжен с вероятным падением. Моросит дождь. В полукилометре работают САУшки (самоходные артиллерийские установки), обстреливая невидимого врага. Отблески выстрелов окрашивают небо в лунные зайчики. На сопках горят нефтяные вышки, и кажется, что там поднимаются маленькие небесные светила – мини-солнышки, которые создают новые галактические системы. Фон, к которому мы привыкли.

Но тут я посмотрел под ноги, и отблеск романтики растаял, как первый чеченский снег, ложащийся на тёплую землю…

– Свети сюда! Вижу, только кончик кобуры торчит. Ещё чуть-чуть, и утонет. А тогда и посадить ведь могут.

– Не достать?

– Нет, глубоко здесь.

– Давай кабину снесем.

– Давай! Я сбегаю за топором в медпункт, чтобы колючку обрубить. А ты пока карауль, чтобы никто не заходил.

Зампотыл окутывал все деревянные строения колючей проволокой, чтобы соседний полк не разбирал их на дрова. В полковой линии укрепления и обороны тыла все строения зияли черными дырами. Наши же регулярно обновлялись и тщательно охранялись пассивными заграждениями.

– Эх, на раз-два взяли!

Кабинка, качнувшись, повалилась в грязь.

– Меня сейчас вырвет.

– Ничего, это бывает.

– Свети в яму! Совсем уже ушло. Всё равно не достаю. Надо чем-то подцепить и поднять.

– Черпак из кухни будет самое то, там и ручка длинная.

– Я схожу, а заодно перчатки хирургические из медпункта захвачу и запасную кобуру.

Подняли. Рвотные позывы буквально душили, пока доставал оружие из кобуры, а потом обмывал его и кобуру раствором хлорной извести. Орудие требовало заботливой прочистки.

– А что делать с черпаком?

– Да положи его в ящик с хлоркой у медицинского пункта, туда никто не заглядывает.

Спустя месяц санитарный инструктор сержант Каткова выполняла приказ комбата по проведению санитарно-гигиенических мероприятий. Солдат-срочник носил за ней ведро с разведенной хлорной известью, а она поливала этим же черпаком стены дощатых заведений задней линии.

– Каткова, ты откуда черпак взяла? – спросил у неё вездесущий зампотыл.

– Это медицинский черпак! Он в ящике с хлоркой лежал.

– Посмотри, на нём по-русски вырезано и выжжено: «второе блюдо».

– Ну и что?! Я уже им второй месяц хлорку разливаю.

– Я приказываю вам, сержант Каткова, вернуть черпак на кухню.

– Ты на меня не кричи, Игорёк! Я выполняю приказ комбата! Видишь, борюсь за чистоту.

– Я выполняю приказ министра обороны: личный состав должен быть сыт и одет. Так что давай, возвращай.

И санинструктор медицинского пункта выполнила приказ зампотыла.

P.S. Наличие постоянно носимого оружия только усложняло мирную жизнь. Его содержание и уход требовали дополнительного контроля и должного внимания. Но в ночное время с ним чувствуешь себя защищённее и увереннее, пробираясь по лужам и рытвинам Ханкалинских полей сквозь осенний тумаа.

* * *

Зимой отмечали день рождения начфина. В палатке играл кассетный магнитофон. Жура пришёл с КП после суточного дежурства сердитый и недовольный.

– Убавьте звук, я спать буду.

– Рано ещё, только восемь вечера.

– Ах, не хотите?!

И табурет опустился на китайский магнитофон.

– Ты что, дурак, твой магнитофон, что ли? Ты даже не складывался, когда мы его на Рампе покупали!

– Сколько он стоит, двести рублей? Возьмите мою тридцатку. И вообще убавьте свет в керосинке.

Я проснулся через час. Алкогольный наркоз прошёл быстро. Палатка мирно спала. Только Дима разгадывал кроссворд в «Спид-инфо».

– Никто не видел пистолет? – повторил я дважды.

Офицеры, проснувшись, отрицательно покачали головами. Подозрение пало на Журу, но тот не отрывал глаз от газеты.

Когда-то Жура уже взял из кошелька пятьсот рублей, а через месяц пропали часы, неосторожно оставленные в бушлате. Это ещё можно было простить и списать на болезнь «клептомания». Но вот оружие…

– Жура, отдай пистолет! – крикнул я.

– Я не брал.

– По-хорошему отдай. Ты же знаешь, что за утерю оружия бывает!

– Да, оружие нынче дорогое, двести баксов, не меньше, ствол стоит.

– Слышишь, гони пистолет!

– Я не брал, можешь посмотреть у меня в тумбочке, в сумке, нет у меня твоего ПМ.

– Ах, так! Тогда буду тебя пытать.

Я, как коршун, запрыгнул на него верхом, вспомнил уроки отчима по самбо и сделал захват руки. От боли у Журы покраснело лицо.

– Под полом посмотри, падла, у крайней к выходу кровати.

– Хорошо.

Я посмотрел, но ничего не нашёл.

– Что ж ты, сука, врёшь?!

– Я же тебе сказал, что дорого будет стоить, не менее трёхсот баксов.

– Ах так, пожалеешь!

Я выполнил удушение, тоже, наверное, вспомнившееся из детства. Пальцы сомкнулись на шее Журы, который, казалось, и не думал оказывать сопротивления.

– Док, может, он действительно не брал! – вступились за соседа начфин и начпрод.

– Задушу!.. Говори, где пистолет спрятал?

Лицо Журы приобрело помидорный оттенок, а потом налилось сливовым колером.

– Отпусти, скажу, – захрипел Жура.

– Соврёшь снова.

– У начпрода под матрасом лежит.

– Сань, проверь, ему нельзя доверять.

Пистолет оказался спрятанным под матрасом койки начпрода.

Через год наша дружба продолжилась, и мы стали такими же закадычными приятелями, как и раньше. Дружба и ненависть… что это? Есть, по-видимому, какие-то иные мерила, способные связывать людей на долгие годы. И неважно, что жизнь проходит в разных городах, изменяя их внешне и перестраивая характеры. Дружеское плечо, ладонь, взгляд и слово не заменишь и не испортишь. И неважно, где она ковалась, на полях Чечни, в средней школе или детском саду.

P.S. Журу комбат не любил. После того, как увидел Журу голым в душевой и пришёл в ярости от его нудистского загары, перевёл его на сопровождение бронепоезда Ханкала – Моздок. Жура перестал есть. Объяснял это тем, что сильно поправился на каше и тушёнке. Пил растворимый кофе без сахара, стрелял «Беломор» у солдат. Несколько раз попадал под обстрел. Перестал спать. В один из вечеров спросил меня после душа:

– Что с моими ногами, док? Почему они так раздулись?

– А ты давно голодаешь?

– Четыре месяца, минус четверть центнера. Я себе такой нравлюсь. Форму перешил. Хорош?! Ещё бы килограмм пять снять, и можно остановиться будет…

– В гражданскую войну у солдат тоже были голодные отеки.

– И что делать?

– Надо тебя откармливать. Нервная анорексия у мужчин часто сопровождается шизофренией. В госпиталь тебе надо. Поговорю с комбатом, чтобы тебя не ставили на «бронник».

– Не надо, док! Мне ещё чуть-чуть до квартиры не хватает. Куплю в Воронеже, буду тебя в гости приглашать.

Он купил одну квартиру, а затем и вторую. От матери в Воронеже получил третью, но так и бобылюет где-то за Уралом.

Начпродначвещ

Его звали Саша, мы нарекли его Санёк или Сашуля. Невысокого роста, щупленький, круглолицый, постоянно улыбающийся, начальник продовольственной и вещевой службы. А так как тыл и медицину кто-то объединил в одно целое, то общались мы часто. Постепенно официальное общение переросло в дружеское: что-то достать, принести банку сока в нагревшуюся под июльским солнцем палатку или пожарить картошку с тушёнкой на сливочном масле. Санёк был слегка прижимистым, но, когда коллектив настаивал, сдавался и уступал воле большинства. Поначалу он так же, как и мы, был поражён войной и собирал всё, что попадалось в руки. То гранат привезёт, то патронов, то с грозненского рынка черешни. Скучно ему было здесь, и Санёк нередко хандрил.

– Слышишь, док, у тебя нет ничего такого, чтобы разкумариться?

– Промедол, но он подучётный, каждая пустая ампула через фээсбэшников списывается и в их присутствии в костре уничтожается.

– А может, есть чего-нибудь в загашнике? Вчера на рынке пробовал чеченскую анашу, не вставляет.

– А насвай, его полно на прилавках?

– Детский сад это всё!

– О, вспомнил, есть порошок – дикаин! Из группы местных анестетиков, но вставляет не хуже кокаина, тоже учётный, но его можно заменить сахарной пудрой в случае чего. Всё равно пропадает, Андрей Владимирович сказал, что в полевых условиях ничего из него делать не будет.

– Ну что, сообразим на троих? – к нашему разговору подключился Валера-начфин.

– Ок, Валера, всё равно без тебя сейф не открыть. Звони в караулку, что идём в финслужбу, сейф с аптекой вскрывать. Но я не буду, вдруг вы передознетесь, кто вам медицинскую помощь будет оказывать? Я со стороны понаблюдаю и вмешаюсь, если вдруг за оружие будете хвататься, согласны?

– Добро, док! Предлагаю в столовке и вмазаться!

Время под вечер, под светом керосиновой лампы Сашуля стелет тонкую дорожку белого порошка на полевой стол офицерской столовой. Черенком алюминиевой вилки он ловкими, умелыми движениями подравнивает края дорожки. Профи, наверное, подумалось мне. Санёк сворачивает в тонкую трубочку десятирублевку, и мы по очереди вдыхаем носом.

– Валера, давай теперь ты!

Валера повторяет, неумело, но старается не подавать виду.

– А что должно быть?

– Галлюцинации яркие. Смотришь на комбата, а видишь стройную девушку, зовущую тебя к себе. Но к комбату сегодня не пойдём, в зиндан посадит всех троих. Туши керосинку. Пойдём в палатку.

Пока дошли до нашего ночлега, Сашуля «поймал кайф».

– Хи-хи, хи-хи, ты прав, доктор, я вас уважаю, хи-хи, хорошо вас учат, хи-хи, я тоже хотел в академию поступать, ха-ха, баллов не добрал.

– Саш, выпей ещё пиво сверху, лучше будет. А то сейчас зампотыл начнёт тебя искать, не поймёт. Валера, а ты как, чувствуешь что-нибудь?

– Нет, только нос перестал запахи различать и слизистая онемела. Наверное, что-то не так делал. Давай повторим.

– Хватит, выпей пиво лучше.

Местный анестетик требует индивидуальной коррекции и конечно же предзназначен для обезболивания, а не для одурманивания. Я тогда только догадывался о силе суггестивного воздействия на человека и способах его достижения.

Случай из карьера

Оружие стреляет не только раз в год. Когда оно при тебе, то соблазн им воспользоваться велик, даже если ты не прирождённый охотник. Это как заноза, которую хочется вытащить из пальца. Но вместе с тем обладание им успокаивает и возвышает, особенно когда служишь в местах не очень спокойных.

– Док, дай из твоего пистолета пострелять!

– А из своего?

– Да мне комбат запретил оружие выдавать. Сказал, что мне незачем. На хлебовозке ведь езжу.

– Подожди, скоро он в отпуск уйдёт, тогда и постреляем.

Мы его побаивались из-за непредсказуемости и непоследовательности. После того, как дивизия устроила импровизированный салют на Девятое Мая, с двумя ранеными и сгоревшим складом, автоматы у всех изъяли, а пистолеты оставили только тем, кто подвергался опасности. Ежедневно мне приходилось перемещаться из полевого лагеря в жилой городок, а это четыре часа в день по малоохраняемой территории. Да и дом, в котором жила семья – «Титаник», – тоже считался зоной повышенной опасности.

Комбат ушёл в отпуск в ноябре. Спустя час, как вертушка увезла его из Ханкалы, в палатку медицинского пункта зашёл запыхавшийся и румяный Сашуля.

– Ну, что, док, едем в карьер? В хлебовозке лежит цинк патронов к ПМ.

– Хорошо, Сашуль. Я амбулаторный приём и перевязки закончу до обеда, а там и поедем. А где стрелять-то будем?

– В карьере, у трассы. Где обычно стрельбы проходят.

После обеда выехали за минное ограждение Ханкалы. Машина ползла с пешеходной скоростью. Петляющая дорога состояла из засохших грязевых рытвин и ухабов, оставшихся после осенних дождей. Ближе к месту назначения движение перекрыл солдат в бронешлеме и бронежилете с автоматом наперевес. Он нёс дежурство у свеженького бело-красного шлагбаума, которого ещё две недели назад не было.

– Приказ комдива, проезд транспорта в этот сектор обороны запрещён!

– Да мы туда и сразу обратно.

– Запрещено! Там и дорога перекопана! Вы не проедете… А в объезд – это по минному полю.

– Ладно, а нас пропустишь? Мы машину здесь оставим, сходим до карьера прогуляться.

– Да идите, только с дороги не сходите.

Взяли с собой по четыре пачки патронов и пошли к карьеру, где обычно проходили учебные стрельбы. По пути озирались по сторонам. Малозаметные красные флажки с белыми буквами «М» проблескивали сквозь высушенную летним зноем траву, как грибы-мухоморы после дождя. Карьер был громадной искусственной ямой, выкопанной добытчиками гравия и щебня. Лет пять-семь назад его разработку прекратили из-за грунтовых вод, и теперь он представлял собой этакий резервуар с косыми отвесными двадцатиметровыми стенами, маленьким озерцом в центре и обгоревшими мишенями разрушенных, проржавевших остовов трёх бэтээров.

Заходить в него неприятно: сразу чувствуешь тревогу в ожидании неприятностей, которые могут прилететь сверху. Но во время стрельб там выставляется оцепление, сейчас же мы были предоставлены самим себе и ощущали себя по-детски беззащитными. ПМ и пара РГД в карманах были лишь лёгким прикрытием, уменьшающим тревожный порог.

– Ну что, давай по банкам?

– Давай, начинай!

Насобирали консервных банок, выставили их на кирпичи. Мне вспоминалось детство, когда мы мальчишками вот так же стреляли из самодельных рогаток. Видимо, так и не повзрослели. Патроны, как всегда, имеют свойство быстро заканчиваться.

– Утолил жажду, Саш?

– Маленько… Продолжим завтра, док?

– Без проблем! Давай выбираться отсюда, как-то здесь неуютно вдвоём находиться. Да и стемнеет скоро.

Выбравшись из карьера, мы заметили две БМП, мчавшиеся в нашу сторону и окружающие нас с флангов. На броне восседали люди с разукрашенными лицами и банданами на голове.

– По всей видимости, спецназовцы. И, очевидно, по нашу душу…

– Бежим?

– Тебе хорошо, ты убежишь, а я как?

– Ну ладно, тогда будем ждать. За бегущими могут ведь и очередь послать…

Через пару минут машины остановились.

– Стой, стрелять буду!

– Да мы и не бежим. Свои мы, ребятки, свои.

– Руки за голову! На землю лицом вниз!

– Не чудите, ребята… вы, может, с кем нас спутали?

– Молчать, сука! Ещё слово скажешь, и оно будет последним.

Есть команды, о смысле которых не задумываешься и которые выполняешь автоматически и без вопросов. Их не нужно осмыслять, чтобы понять. В наши спины направили стволы АК. Небольшие стволы, диаметром с медный пятак, но от них так и веяло холодом, быстро распростряняющимся по телу. Мы ясно ощутили, что это уже не детские шутки. Всё, на что оставалось надеяться – на психическую устойчивость обладателей оружия.

Второй раз задумываюсь о бренности жизни за прошедшие полгода…

– Вы что тут делали?

– По банкам стреляли в карьере. Вот пистолет. Вон там гильзы наши валяются.

– Рядовой Иванов, ПМ изъять. Рядовой Сергеев, бегом в карьер. Проверь, есть ли гильзы. Эх, жаль, что вы не карандаши, мы бы вам здесь устроили праздник, пожалели бы, что на свет родились.

«Карандаши» – это на сленге некоторых офицеров «солдаты».

– Нашёл гильзы, ещё тёплые, товарищ капитан.

Голос принадлежал чумазому от краски солдату в кедах на босу ногу. У меня даже от сердца отлегло – лёгкая отдушина в происходящей чёрной комедии.

– Возьми с собой парочку. Всех на броню, и поехали к коменданту, он на КП сидит. Видел вас из бинокля на наблюдательном пункте.

– Надо так надо.

Мы залезли на БМП, который лихо доставил нас к командному пункту.

Разговор с комендантом был недолгим. Точнее, это был монолог. Комендант оказался кавказской наружности, плотной конституции, с признаками алиментарной гипертрофии. На нём красовался натовский камуфляж с аляповато поблескивающими полковничьими звёздочками на погонах, а шитая высокая кепка поблескивала двухголовым орлом:

– Что делали возле кустов, …? Подозреваем вас в связях с боевиками. В этом месте работает чеченский снайпер. Мы уже неделю его выслеживаем. Что вы ему там передавали в белом пакете? Вы уже были на прицеле нашей СВД. Садитесь в уазик, отвезу вас на гауптвахту до выяснения ваших личностей. Оружия, гранаты, удостоверения личности останутся у меня. Капитан, надень на них наручники.

Наши отговорки и объяснения в счёт не принимались. Нас закрыли в «собачник», или «волчатник», бронированного уазика, представляющий из себя безоконную душную металлическую кабину в заднем отсеке автомобиля (обычно там перевозили арестованных или багаж), и повезли теми же ухабами, но в другом направлении и с меньшими удобствами.

Гауптвахта представляла собой большую клетку-вольер площадью примерно тридцать метров. Вместо стен и потолка – толстые металлические прутья, умывальник из пластиковой бутылки, четыре лавки по периметру, стол по центру и отхожее место за рваной клеёнкой. Нашими соседями были два солдата-беглеца и заросший небритый майор в грязной камуфлированной немецкой майке и пятнистых брюках швейцарской армии.

– За что, ребята, попались?

– Да так, по пустякам, по банкам стреляли. А ты?

– А я из отпуска опоздал на два месяца. Вот дело шьют. Вторую неделю жарюсь здесь. Водки хотите?

– А можно? Нас ведь допрашивать сейчас будут, протокол задержания составлять.

– Не переживайте, до утра никто о вас не вспомнит. А ночью здесь холодно, да и комары спать не дадут.

– Разливай!

– Чашек нет, из горла по кругу. Вот хлеб, соль, луковица.

Казалось невероятным, что находишься под арестом, сидишь в тюрьме, пьёшь водку, греясь у небольшого костра, разожжённого в пепельнице из ржавого обода заднего колёса грузового автомобиля. Смотришь в его пламя, и в подсознании всплывает что-то древнее, оставшееся от наших доисторических предков. Всего каких-то несколько часов назад я лечил больных солдатиков, перебинтовывая нагноившиеся потёртости стоп и вставляя дренажи во вскрытые флегмоны, а сейчас меня подозревают в шпионаже, отбирают личное оружие и удостоверение личности. Жизнь умеет преподносить сюрпризы. В армии никогда не знаешь, что тебя ждёт. Планируешь одно – за тебя решают другое.

Но наши наихудшие опасения не сбылись. Как только мы стали укладываться на лавку, разводящий привёл к нам старшего прапорщика Степаныча, которой здесь знал всех и всё. Он был одет в новенькую горку (камуфляж горного спецназа), представился замкомбатом, забрал моё оружие, наши документы и освободил из заточения. Трёхчасовый плен закончился. Вечером наша история облетела весь лагерь, и утром не было отбоя от вопросов. Ну а когда через две недели из отпуска вернулся комбат, он объявил нам по выговору и отчитал в самой жёсткой форме.

По-индейски

Когда штатного начфина за растрату казны батальона отстранили от должности и направили командовать взводом солдат, на его место назначили выпускника Воронежского института радиоэлектроники. «Офицер хорошо зарекомендовал себя по службе, имел подход к подчинённым и командованию», как обычно и пишут в служебной характеристике.

– Не беда, что не знаешь приказов и наставлений, – напутствовали его, – научишься быстро. Я это дело освоил в течение недели. Хотя, конечно, в Ярославле на начфинов готовят пять лет. Но главное – правильно считать и не повторять ошибок предшественников! Не каждый может пройти испытание деньгами и властью.

– Да уж, денежное довольствие выдавать дело нехитрое, а вот вести счета, документацию – требует определённых знаний.

И направили его во Владикавказ на трёхмесячные курсы бухгалтеров. Два-три раза в месяц он прилетал на вертолёте в Ханкалу для выдачи денежного довольствия. И в тот вечер он приехал со свидетельством об окончании курсов. На память привёз охотничий нож и беслановскую водку. И, естественно, обмывал это событие.

Рядовой Кокур, охранявший его КУНГ, где располагась финансовая служба, был из тяжёлых солдат. Не секрет, что для службы в Чечню отбирали самых недисциплинированных, тех, кто не ужился в роте, имел судимости, был склонен к злоупотреблениям алкоголем. Когда я проводил осмотр пополнения, прибывшего из воинских частей Дальнего Востока, четверть была «забракована» по морально-психологическим показателям. На что комбат сказал мне: «Ты, что ли, будешь в караул ходить или в палатках подметать? Лучших не будет…»

За полгода у бойца были три закрытых черепно-мозговых травмы, полученных в состоянии алкогольного опьянения. Но каждый раз он возвращался из центральных госпиталей свежим и отдохнувшим от службы.

– Рядовой Кокур, принеси мне воды, – крикнул ему начфин, когда тот проходил с автоматом мимо кунга.

А рядовому Кокуру по сроку службы, приближающемуся к дембелю, неохота было исполнять приказы быстро, шестерить, и к тому же он находился сейчас в карауле. Но воду он принёс – когда сменился с поста, чем привёл начфина в бешенство.

– Ты что так медленно ходишь? Я же тебе сказал – бегом! Да ты сейчас у меня в грязь ляжешь и ползать по лагерю будешь, как червь дождевой!

В подтверждение своих слов начфин поднёс холодное лезвие охотничьего ножа, пахнущее недавно разрезанной колбасой, ко лбу солдата, придерживая его чубчик другой рукой. Кокур, испугавшись, дёрнулся назад, оставив в дрогнувших от неожиданности руках старшего лейтенанта волосы и кожу.

В два часа ночи ко мне постучали. Не спеша, снимая с предохранителя пистолет, я подошёл к двери, обитой бронежилетами и шинельной тканью.

– Кто там?

– Это я, водитель комбата. Товарищ капитан, командир приказал привезти вас в лагерь, требуется ваша помощь.

– А начальник аптеки что, не справится? Он ведь сегодня дежурит.

– Нет, говорит, что без вас не может.

– Ладно, через пять минут буду в машине.

Прибыв в лагерь, я обнаружил Кокура, лежащего на носилках, в медицинском пункте батальона. В локтевой вене стояла капельная система, голова перебинтована толстым слоем марли, повязка пропитана кровью.

– Что случилось?

– Да начфин бойцу скальп снял! – ответил начальник аптеки. – У него модный чубчик был. Вот он и резанул по нему. В итоге ни волос, ни кожи, – только дырка до кости.

– Срежьте немедленно повязку!

Под ней белела лобная кость размером с советский металлический рубль. Края раны кровоточили, а в глазах у видавшего виды солдата застыл страх.

– Может, пришьём что-нибудь на это место, Вячеслав Иванович? – спросил начальник аптеки. – Начфин обещал все затраты на лечение оплатить.

– Пусть оплатит сначала себе адвоката. Кожу со лба искали?

– Дак не помнит он, куда её выбросил. Пьяный, не поднять. Я с фонариком всё обегал, но там грязь, может, и затоптали.

– А что пришивать-то собрались, Андрей Владимирович?

– Ну, снимем с попы или спины заплатку и пришьем!

– Эх, товарищ старший прапорщик, поздно здесь шить. Да и не наше это теперь дело. Надо в медбат везти, но боюсь, что и там не возьмутся.

– Командир сказал, чтобы на месте лечили!

– Я ему завтра сам всё объясню. Обработайте перекисью, наложите повязку, пусть капается, антибиотик дайте, из того, что у нас есть, обезбольте, утром отвезём.

Перед отправкой в Россию начфин заплатил Кокуру, чтобы тот написал объяснительную: «Шёл, мол, ночью по автопарку, поскользнулся, шапка слетела, упал, ударившись головой о кусок острого металла, торчащего из-под земли…» Он и написал. И больше в Чечне его не видели. Они вместе с Сергеевым улетали на медбатовской вертушке из Ханкалы, по-разному изменившей их судьбы и здоровье. А начфин вскоре пошёл на повышение в полковую финансовую службу. Но там его скоропостижно настигла рука прокурора за хищения в особо крупных размерах.

Показной суд

В армии любят судить. Для обслуживания этого процесса создана военная прокуратура. Один из коллег, поработав гинекологом пару лет в Ханкале, заочно закончил юридический и перешёл служить в подполковники юстиции.

Иногда спрашиваешь у самого себя, а тех ли взяли на службу?

Идёт осмотр солдат, проходящих военно-врачебную комиссию. Перед тем, как отпустить, направляют к психиатру – ведь можно совершить правонарушение, будучи в состоянии аффекта или психоза. Здесь, конечно, психиатрия, и не только военная, становится прислуживающей «девкой».

– Жалобы к психиатру есть? – Вопрос обращён к контрактнику, которого привёл посыльный из прокуратуры.

– Никак нет.

– Уголовное дело за что возбудили?

– Неосторожное обращение с оружием.

– И что ты по неосторожности сделал?

– В друга попал…

Ответ мог быть другим:

– Челюсть сломал.

Или третьим:

– Продавал взрывчатку боевикам.

– И где ты их нашёл?

– Да приходил один под видом боевика, попросил найти для него чего-нибудь. Я и нашёл двести грамм тротила. А он, оказалось, на органы работал.

Был как-то случай – судили двух солдат срочной службы на дивизионном плацу. Их, конечно, вначале осудили, как и полагается на военном суде Владикавказа, но потом в показательно-воспитательных целях, сковав наручниками, привезли на вертолёте в Ханкалу.

В жаркий субботний полдень собрали всех, кто был свободен от несения боевого дежурства. В качестве почётных гостей приехали представители телевидения. В роли общественного прокурора выступал замполит дивизии. Адвокат не полагался. Комдив отдыхал в тени брезента, пока полковник Сергеенко оглашал вердикт.

– Военнослужащие нашей дивизии, из военной части 1115, рядовой Мухамеджанов и рядовой Ибрагимов, уроженцы села Дуба-юрт Республика Дагестан, в ночь с двадцать первого на двадцать второе мая двухтысячного года продали местному населению установку ПЗРК и две ракеты к ней. Общая стоимость имущества или причинённый государству ущерб составил шестьдесят пять тысяч рублей. Взамен они получили килограмм шоколадных конфет «Мишка на севере», блок сигарет «Ява», трёхлитровую банку сока, кассетный аудиомагнитофон «Рекорд» стоимостью шестьсот рублей. Своим поступком они способствовали подрыву боевой готовности своей части. Суд признал их виновными и приговорил к восьми годам лишения свободы с пребыванием в колонии строгого режима.

Ребята, очевидно, так и не поняли, что с ними произошло. Опустив головы, они стояли на разбитых войной плитах бывшей взлётной полосы и чего-то ждали. Над землёй поднимались струи нагревающегося воздуха. В кустах выдавали чечётку цикады. Над сопками горели нефтяные фонтаны. Из-за перевала доносились пулемётные очереди. Жизнь продолжалась, но не для них.

Замполит рассказывал о долге перед родиной, о человеческих жизнях, о матерях и современных нравах, вспоминал Афганистан. Слова, конечно, правильные, с ним не поспоришь. Телевизионщики выбирали ракурсы для съёмки.

– Зачем вы продавали оружие?» – корреспондент обратился к ним поочёредно. Ни один не ответил. А может, просто не знал русского языка. «Зачем было предлагать его купить?» – вопрос, который никто не задал. Так же, как и о том, где они взяли ПЗРК, ведь о краже речи не шло. В сопровождении конвоиров-автоматчиков их погрузили в бронированный уазик и отвезли на спецрейс МИ-8 до Моздока.

На вечернем построении наш комбат дополнил полуденную речь: «Мы не в американской армии служим, здесь вам не будут клубнику на завтрак подавать. Жрите пшёнку с тушёнкой и скажите спасибо, что это у вас есть…»

Причастие

– Скажите громко имя ребёночка, когда будете причащаться, – напутствовала меня сухонькая старушка в ситцевом платочке, с изрезанным временем лицом, – да положите дитя на правую руку.

– Орест, – громко сказал я, испугавшись своего голоса.

– В первый раз?

Голос батюшки долетал до меня как будто из другого мира.

– Да! – ответил я.

– Ребёнка на правую руку положи да наклони личико.

Малыш без капризов выпил кагор с кусочком плавающего хлеба. Помощники утерли красным бархатным отрезом его подбородок.

– Вячеслав!

– В первый раз? – всё тот же дальний голос звучал откуда‐то сверху.

– Нет, не в первый. В вашем храме – да.

– Руки скрести, – командовал помощник батюшки справа.

Как можно скрестить руки, держа пятимесячного сына, я не знал. Голова кружилась и не соображала. Тёплое сладкое вино с кусочком хлеба оказалось в моём рту. Помощники просушили мои губы так быстро, что я не успел их облизнуть. Странно, а ведь я так давно не причащался. И вообще во взрослой жизни лишь изредка вспоминал об этом обряде. По пальцам можно пересчитать.

Венчался со второй женой в Киево-Печёрской Лавре. Это было в Петровский пост девяносто восьмого года. Мы часами читали молитвы, ходили на многочасовые службы, и я постился. Когда пытался съесть шоколадную конфету незаметно от всех, жена, принимавшая душ, попросила принести ей полотенце. Вернувшись, обнаружил пустой фантик.

Второй раз – это было перед Чечнёй. Батюшка – отец Василий из храма Серафима Саровского в Питере – благословил меня на войну, но сказал, что если буду грешить, лишусь ноги. Его слова преследовали меня, но его благословение меня охраняло. Каким‐то образом у меня оказался большой стальной крест, и я его повесил над головой в палатке.

– Даже если мы разведёмся, всё равно под богом будем считаться мужем и женой, – говорила она после возвращения из Чечни в Питер.

Почти год наша семья прожила там. Первые ночи провели в палатке УСТ. Старшему Богдану было полтора года, младшему Тарасу – пять месяцев. Для детей комбат выдал две армейские койки на пружинах. Окна закрыли подушками, чтобы детей не пугал грохот САУшек. После приключения на вертолёте они спали спокойно и безмятежно. Они были первыми детьми, которые ступили на эту огненную землю. Хотя Тарас ещё только ползать умел. В первую же ночь чеченские мыши погрызли все пакеты с их детским питанием. Остались нетронутыми лишь металлические банки.

Спустя три дня нам дали ключи от трёхкомнатной квартиры в «Титанике». В доме не было воды, свет давали по часам-минутам, отсутствовало центральное отопление.

«Это не проблема!» – рассуждали мы. Комбат выделил четыре кровати, выдал четыре спальника, пять одеял. На складе я получил печку, которую разжёг лишь со второго вечера. В первую ночь она коптила, чадила и не хотела загораться. Пришлось готовить ужин на костре, прямо на балконе. Потом ходили за водой и электричеством к стройбатовцам в вагончики. Вскипятишь чайник – и домой, чтобы заварить детское питание. Каждый вечер я приносил мешок дров, что заменяли и отопление, и электричество. Дым от печки уходил в форточку по трубе, которую я заменил на металлические пластины. Правда, временами жена что‐то путала, и тогда он валил в квартиру.

Так продолжалось три месяца. В Чечне бушевал вирусный гепатит А. Супруга то ли не хотела, то ли боялась вакцинироваться. Когда я уколол её Хавриксом, оказалось слишком поздно. Через неделю она пожелтела. Мне дали пять суток отпуска, чтобы отвезти их в Питер и госпитализировать её в окружной госпиталь.

Через два месяца они приехали вновь. Мать не давала мне продыху. Убеждала уехать, выбрасывала вещи, отказывалась нянчить внуков. Я привёз их в ещё хранящую следы нашей общей жизни квартиру. Надеялся, что отношения возможно реанимировать в третий раз. Увы!

Когда меня отправили в командировку, они попали под обстрел. В Ханкалу ворвалась банда Бараева. Их главарь лежал в госпитальном морге, и по обычаю его следовало похоронить до захода солнца. Несколько десятков воинов ислама атаковали укреплённый гарнизон. Им нужно было пройти всего километр – от первого КПП до госпиталя. Пули свистели со всех сторон, как слепые мухи. Дети вместе с женой лежали на полу квартиры, когда за ними прибежали рэбовские солдаты с бронежилетами. Трёхлетний Богдан думал, что с ним играют, предлагая надеть не по размеру большой бронежилет, и показывал, что у папы в глаженом белье лежит пистолет. В другой бронежилет Лена завернула себя с двухлетним Тарасом. Когда я вернулся, то окна в медпункте и в квартире пришлось менять.

Моя поездка также не прошла без приключений. В тёмной подворотне Владикавказа банда в милицейской форме отобрала рюкзак с детским питанием, и один из них, приставив нож к горлу, вытащил кошелёк с документами. Напоследок – пара ударов в нос и живот, чтоб я подумал над своими оскорблениями. Это происходило в двухстах метрах от РОВД.

– Вам надо уехать! – настаивал я по приезду.

– Нет, Слава. Я буду там, где ты.

– Ты рискуешь своим здоровьем и детьми.

– Меня батюшка благословил, всё будет хорошо.

Она спасла меня от послеразводной депрессии, она заставляла меня искать выходы в этой чеченской неумной жизни. Меня притягивала её воцерковлённость, меня отталкивал её рационализм и неуёмное желание пить.

Глаза выдают человека. Вернувшись со службы, я понял, что это произошло. Друг перестал быть другом. Странно, что нужно человеку для того, чтобы совершить этот шаг?

Многие говорят и пишут о страхе перед войной и о прочих её прелестях. Человек такой, какой он есть. На войне, в миру, в форме и без, всё остальное – это камуфляж, которым мы прикрываемся, чтобы мимикрировать.

Самоволка

Жил-был начфин батальона. Звали его Валера. Весёлый, отзывчивый парень, прапорщик. Со многими дружил. Как‐то в мае 2000-го он сказал мне:

– Слава, у меня жена болеет. Завтра еду во Владикавказ, будем открывать счета на нашу часть. Но оттуда я вернусь не скоро. Жене надо операцию делать, варикозное расширение вен. Обещали помочь добраться до Свердловска, а там до Челябинска рукой подать.

– А ты не боишься гнева комбата? Кто будет деньги выдавать, зарплату?

– Я тебе ключи от сейфа оставлю, ведомости, книги. Подстрахуешь, если что?

– Хорошо, езжай…

Прошла неделя. Валеры нет. Вызвал меня комбат.

– Где начфин?

– Звонил вчера, говорит, что задержка со счетами.

– Какими нахрен счетами? Уже начфин дивизии вернулся. Куда этот урод свалил? Ключи от финслужбы он тебе оставил?

– Да, там же и мой сейф с наркотиками, и спирт хранится.

– В общем, так. Слушай меня внимательно. Идёшь к начфину дивизии. Договариваешься с ним. Я тебе доверенность выпишу. Получаешь деньги и вечером выдаёшь. Тебе всё ясно?

– Так точно! А по сколько?

– Офицерам по тысяче рублей, прапорщикам – пятьсот рублей, контрабасам – триста, солдатам – пятьдесят рублей. Если будут вопросы, говори, что остальное будет перечислено на вкладную книжку. Недовольных ко мне отправляй. Ступай, не забудь взять охрану – двух автоматчиков из караулки.

После краткой беседы и инструктажа у начфина дивизии, который посоветовал изучить приказы, регламентирующие деятельность финансовой службы в полевых условиях, я отправился в палатку караула полка, где мне должны были отсчитать сумму на батальон.

– Ты кто такой? – спросил начфин полка.

– Начмед РЭБа.

– Чего пришёл?

– За денежным довольствием для военнослужащих батальона за апрель.

– А где ваш начфин?

– Гм, – пожал я плечами, искренне выразив незнание его местонахождения.

– Давай доверенность. Ведомости составил на выдачу?

– Нет ещё. А как их составлять?

– Открой приказ, там в приложениях всё найдешь. Бери деньги. Здесь купюры по пятьсот рублей.

– А как их мне солдатам раздавать? Ведь ни у кого ни шиша.

– Сам разбирайся. Можешь не пересчитывать!

– Ты знаешь, я в первый раз такую сумму в руках держу. Дай время посчитать!

После десяти минут кропотливого пересчёта в голове у меня слегка помутилось в голове. Я ещё раз пересчитал купюры, уже по другой схеме, чувствуя, как холодные струйки пота катятся по спине.

– Ты знаешь, не хватает восьмидесяти тысяч рублей.

– А, ерунда. На, держи…

Я долго въезжал в смысл процедуры, но не стал задавать вопросов. Часто задавал себе вопросы «Что заставило меня тогда пересчитывать деньги?» и «Какими мотивами руководствовался начфин полка?».

Валера приехал спустя две недели. Спустя неделю его вагончик был арестован и опечатан. Снята касса, в которой обнаружилась недостача двадцать тысяч рублей. У меня в сейфе для наркотиков комбат нашёл ящик сгущённого молока, который мне Жура дал на хранение (взял его у начальника продсклада, пока тот пьяный спал за столом). Также нашли два магазина с патронами для АК, который мне дал на хранение начальник аптеки перед отъездом в отпуск со словами «Береги, Вячеслав Иванович, может сгодиться». Сгущёнку комбат приказал раздать на ужин бойцам, и её перетащили к нему в палатку. За хранение патронов на меня пытались возбудить уголовное дело. Я писал объяснительные, беседовал с ФСБ-куратором нашей части, который советовал признаться в несуществующих грехах. Два месяца продолжалось третирование. Я советовался с прокурорскими работниками, которые заверяли, что всё будет благополучно, воруют танками и машинами, а здесь каких-то два рожка… На Валеру завели уголовное дело. На каждом построении комбат, оставляя офицеров-прапорщиков, нагнетал обстановку:

– Всё, начфин, доигрался. Брей голову, готовь жопу, в зоне тебя оприходуют. А вслед и начмед пойдёт.

Хорошо ещё, что не посмотрели наш подпол, где хранился ящик гранатомётов, противотанковых гранат и прочей снеди, который ребята припасли на всякий пожарный. Когда в соседнем полку сгорела палатка и начался артобстрел, мы прятались в окопах, так как думали, что на нас напали чехи. После этого происшествия мы решили избавиться от нашего арсенала. Выехали на хлебовозке к дудаевскому мосту, где стояли питерские омоновцы, – он был построен как объездной при Дудаеве, при Басаеве взорван. На южной половине был разбит блокпост и лагерь, над которым реял триколор и зенитовский флаг.

– Привет, ребята. Мы из РЭБа. Не скажете, где тут у вас можно пару «мух» запустить и противотанковые повзрывать? Может, помочь чем-нибудь?

– Да вон там нора, мы её периодически забрасываем сами, но гады всё равно по ночам выползают. Стреляйте сколько хотите.

Первым был начвещначпрод. Снял предохранитель и – огонь! Я присел. Уши заложило. От противотанковых оставались парашютики, наподобие тех, что мы мастерили в детстве. После двух «мух» где-то открылась стрельба. После противотанковых выбежал омоновец и стал махать руками. Мы поняли, что пора заканчивать и весь арсенал не удастся израсходовать.

– Ребята, кончайте нахрен. Сюда едет комендант с подкреплением. Кто-то передал, что на нас напали. Сваливайте отсюда скорее, сейчас стрельба начнётся.

Когда мы приехали в лагерь, все только и говорили об обстреле Ханкалы из Грозного.

Судебное разбирательство над начфином длилось три месяца. Он резал вены, прикидывался сумасшедшим, говорил, что укусит за палец комбата или нассыт у него палатке. Я говорил, что долго так он косить не сможет. Он спрашивал, какие таблетки ему будут давать и как обманывать врачей. Я ему говорил, что если будет самим собой – за психопата сойдёт. У нас он попросил по безналу одолжить ему двадцать тысяч рублей. Мы впятером сложились и потом долго сожалели. Деньги он отдавал долго и лишь после наших угроз, да и то не всем.

Как-то нас вызвал к себе комбат на КП. Я думал, что будет бить или унижать. Вставили чеки в гранаты, которые первые полгода я не вынимал из карманов, и пошли. Страх пропал, как рукой сняло. Нас ругали, но не более. Комбату было просто скучно!

Однажды комбат нашёл выпивших контрактников и вызвал всех офицеров к себе.

– Я приказываю, товарищи офицеры, набить им морду! Всё ясно? Идите выполняйте приказ. А ты, док, возьми зелёнки побольше и налей им на рожи после этого.

К приказу он также приложил и свои берцы, пиная связанных контрактников в живот и лицо. От поливания зелёнкой я отказался и передал её бойцу – санитарному инструктору.

Когда же выпившим был взводник первой роты, комбат сбросил его на ночь в зиндан и приказал мочиться сверху. Зинданом в то время служила глубокая яма для пищевых отходов.

Будучи под следствием, начфин ещё раз свалил на Урал, якобы за деньгами, но потом рассказывал, что отдыхал в Москве и на море. Деньги пришли через два месяца. Выслала жена. Долго решали, кто поедет во Владикавказ за их получением. Каждый находил отмазки: караул, дежурство по части, на командном пункте. Выбор пал на меня. Но что сказать комбату? Построения четыре раза в день плюс вечерняя поверка.

– Не волнуйся, Слава, скажем, что пошёл на рынок или в медбат к друзьям-коллегам, – подбадривал психолог.

– А как без документов, командировочного лететь?

– С командировочным любой дурак сможет…

Утром иду на взлётку. Повсюду сотни людей. Основное направление – Моздок, дополнительно есть Гизель (Владикавказ), Борзой, Шали, но это уже в другую сторону. Большая часть – контрактники-возвращенцы, которые за счёт государства проколесили всю страну, попили водочки и теперь так же летят обратно. Кого-то обманули с оплатой, кто-то испугался здешних условий, кто-то не прошёл фэйс-контроль. Грязные, оборванные, со свежими синяками под глазами. Мы как-то с психологом подсчитывали – 80 % возвращаются обратно. Переклички, очереди, иногда доносящийся гул крылатых машин.

«Крокодилы», «коровы», «восьмёрки»… Это я слышал неоднократно, но летать не доводилось. Как все инструктировали, «главное, чтобы лётчики такого не слышали, а то могут и по морде въехать».

– Когда ближайший на Гизель?

– Спроси у диспетчера, вон в той палатке сидит.

– Доброе утро, помогите, пожалуйста, улететь на Гизель.

– Могу вписать в команду на Моздок.

– Да мне надо во Владик.

– Какая вам разница? Летите, а там на такси доедете.

– А сколько ехать?

– Километров сто шестьдесят, сто семьдесят, не больше.

– Да мне деньги получить, на такси не хватит.

– Ну ладно, давайте командировочный, запишу вас на Гизель.

– Да понимаете, я туда-обратно, комбат сказал, что на один день командировочный не выпишет. Вот моё офицерское удостоверение, вот квитанция на перевод.

– Ну ладно, через час отлёт, борт тридцать семь.

Приземлились мы в Гизели. Начфин нарисовал схему, как добраться до города. Предварительно проинструктировал, сколько будет такси стоить.

Как только мы сошли с трапа вертолёта, нас обступили толпы улыбающихся таксистов, мило зазывающих в свои машины.

– Кому в Минводы, Моздок, Ростов? Едет машина в Воронеж! Эй парень, едешь в Воронеж, будешь четвертым, давай быстрей.

– Мне на почту, в город.

– В город по сто рублей с человека. Садись, сейчас машина уезжает.

– Так ехать-то всего пять километров.

– Не хочешь, других возьму.

Я решил, что доберусь до трассы, а там на автобусе, и затея себя оправдала. Автобус, троллейбус, улицы, девушки не в камуфляже… Прошло всего ничего, а я уже отвык от этой жизни. Другая планета.

Быстро получив деньги, накупив осетинских пирогов и фруктов-овощей, я снова направился на взлётку. Решил, что дойду-добегу. Но на полпути остановился фургон.

– Эй, военный, садись, подвезём.

– Спасибо, я дойду.

– Садись, мы тебя бесплатно подкинем. Из Чечни?

– Да, из Ханкалы.

Ребята были похожие на осетин. В фургоне шло застолье, в котором участвовали все пассажиры и водитель.

– Ты откуда приехал?

– Из Киева.

– О, хороший город, бывал я там. У меня там брат живёт.

Как потом выяснилось, у многих из тех, кого я встречал в Алании и Чечне, живут родственники в Киеве, но никто не знает или не помнит их адресов.

– Вот тебе стакан. Знаешь, за кого мы сейчас выпьем? В Осетии принято поднимать тост за святого Георгия. Он покровитель всех военных… Теперь с тебя тост!

– Будьмо!

– Видно, хохол!

Пока мы ехали эти три километра, было произнесено пять тостов. За родителей и детей, за женщин и здоровье… Из машины мне помогли выйти. Пожелали ратных подвигов и скрылись. Добродушные сельские парни!

На взлётке меня ждало разочарование. Пассажиров на Ханкалу было человек двадцать, борт ожидался после обеда. Но на него я не попал из-за отсутствия командировочного. Все мои просьбы к командиру экипажа результата не принесли. Я подумал, что это знак – целее буду, – и поехал на автобусе в Моздок, откуда стартовали «коровы», вмещавшие в себя под сотню человек.

11.01.2001 г., Ханкала

В Ханкале началось переселение на «зимние» квартиры. Для солдат построили казармы, для офицеров – общежитие. Рад, что скоро можно будет спокойно ходить на службу, так как ежедневные вылазки по пятнадцать-двадцать километров надоели. Особенно ночью, когда дальше пятидесяти метров ничего не видишь из-за тумана. Даже фонарик не помогает. Да я и не включаю его, чтобы не приковывать внимание. Уже неоднократно блуждал по полям и рвам, а однажды чуть не попал в пропасть. Спасла сигнальная ракета, которая осветила край ямы буквально за мгновение.

Вместе с переездом двизии в городке произошли изменения в лучшую сторону. Поставили энерговагон на смену дизелям, и теперь свет круглосуточный. Запустили котельную, и отпала необходимость топить буржуйку. В кранах появилась холодная вода, надеемся, что дойдёт очередь до горячей и до газа на кухне. Спокойнее стало и на улице Авиационной – единственной в Ханкале. Больше людей в военной форме, меньше дагестанцев и чеченцев в тюбетейках, и по ночам, кроме пьяных соседей, никто не беспокоит. Конечно, Грозный по-прежнему обстреливают (он в двух километрах), да и в городке случается стрельба, но на это не обращаешь внимание.

Снега нет. Сейчас сезон дождей. В новогоднюю ночь было плюс десять. За десять минут до полуночи в Ханкале начался экстремальный салют, и мы ушли с балкона. Вверх и не только летели трассеры и сигнальные ракетницы. Потом был залп из крупнокалиберных орудий. В новогоднюю ночь убили восемь человек, в том числе в соседнем подъезде – пьяный офицер застрелил солдата из ПМ.

Дети немного болеют. Педиатра нет. Лечим их сами. Богдан хулиганит. Ломает и крушит всё подряд. Никого не слушает. Игрушек не признаёт. Любит, когда ему читают книги, под которые и засыпает. Тарас поспокойнее.

Сейчас нахожусь на лечении в хирургическом отделении моздокского госпиталя. Ничего серьёзного, и надеюсь, что через две недели выпишут. Но говорят, что в пересылочном госпитале подолгу не задерживают и меня могут направить в Рязань или Воронеж на долечивание.

Мои документы в академию подписал комбат и комдив, так что, возможно, с августа я буду изучать военную психиатрию в академии. Правда, дело за малым: собрать подписи у начальника тыла армии, начмеда армии, начмеда СКВО, главного психиатра СКВО, начальника тыла СКВО – и личное дело можно отправлять в Питер.

Замена по выслуге лет в Чечне и выдача квартир в Ставропольском крае оказались обманом. Так называемые «боевые» платят по решению командира, которые себе и окружению закрывает по тридцать дней в месяц, остальным – по «остаточному» принципу. Мне, например, от двух до пяти в месяц. Но я не ропщу, так как под пулями я редко бываю и здоровьем почти не рискую.

10.02.2001 г

Из Рязанского госпиталя, где лечил почки, я вернулся в штаб 52-й Армии во Владикавказе. Там сообщили, что документы для поступления в академию не примут без личного дела, которое находится в Ханкале.

Одиннадцать часов провёл на аэродроме Гизель. Бегал от борта к борту, иногда заходя в палатку на обогрев. К вечеру почувствовал, что отморозил пальцы стоп и щёки с носом. К этой напасти присоединилась крапивница из-за приёма нитрофуранов, которые рекомендовали в госпитале. Затем появилась чесотка, подхваченная на аэродроме, и вдобавок ОРЗ с температурой тридцать девять. Так начался новый год.

Комбат не поверил в мои болезни и обвинил в подделке выписного эпикриза из госпиталя. Вызвал на аттестационную комиссию, которая постановила: «Запретить поступать в академию. Отправить на должность «врач части в отдаленный гарнизон «».

На следующий день в нашу квартиру пришла делегация: НТВ, РТР, ОРТ. Журналистов интересовала семья: наш быт, дети, проблемы. Уже вечером мы смотрели моё интервью на трёх телеканалах. Показали десятимесячного Тараса – самого младшего жителя Ханкалы – и сорванца Богдана, который показывал, как рубить дрова. После этого репортажа чеченцы с Рампы стали узнавать меня и снижали цены на молоко и фрукты.

Зато комбат иначе оценил мою популярность. Выяснилось, что без специального разрешения от вышестоящего руководства запрещено давать интервью. А за то, что я рассекретил батальон РЭБ на всю страну, он пригрозил трибуналом, ну и напоследок «лишением врачебного диплома за неправильное лечение солдат и неверные диагнозы».

Его водителю я вскрыл панариций на пальце, за что написал объяснительную на четырёх страницах. Комбат посчитал, что я не имел права оперировать в антисанитарных условиях, и предполагал, что фалангу ампутируют. Вся эта катавасия продолжалась неделю. Когда он обзывался – я отвечал, когда орал – я парировал. Если бы дошло до рукоприкладства (а у него есть такая манера) – я бы ответил. В принципе, у нас одна весовая категория. Да и в кармане у меня всегда лежат две РГД, так как я слышал, что он кидал офицеров и контрактников в зиндан и мочился на них. Затем его пыл внезапно угас, и он дал «зелёный свет» на поступление в клиническую ординатуру.

В дивизию пришли новые графики замены. Я во второй партии (с первого сентября по тридцать первое декабря 2001 г.). Всех будет менять Московский округ.

В нашем доме наконец стало комфортно жить. Круглосуточная электроэнергия, холодная вода, отопление. Открыли первый стационарный магазин с относительно невысокими ценами. Иногда привозят детское питание, но оно быстро заканчивается. В нашем подъезде уже три семьи с детьми. На крыше дома соорудили доты из мешков с песком и маскировочной сетью, где несут службу автоматчики из комендантской роты. По ночам никто не стучится в дверь. В новые казармы переехало управление дивизии и мотострелковый полк. Вероятно, через три-четыре недели и наша очередь наступит. Надоело ходить по грязи ежедневно по пятнадцать-двадцать километров. За год сменил три пары берц и пару кирзовых сапог. Неделю назад оставил подошву в местном пластилине и оставшиеся три километра шёл в одном ботинке. Хорошо, что относительно тепло.

Снег лежал десять дней, а днём температура поднималась до пяти тепла. Часто набегали туманы, из-за чего вертолёты стояли на взлётке в безмолвии.

Третьего февраля отмечали день рождения Богдана. С третьего раза он задул свечки. Приходила подружка Саша с пятого этажа, у которой он пытался расстегнуть молнию на красном платье. На день рождения ему подарили самосвал и поющего зайца. Машину он разобрал к вечеру, а батарейки зайца спустил в унитаз на следующий день. Тарас стал активнее. Ползает по квартире и вместе с братом разрисовывает и обрывает обои. Также долбят стены молотком, отверткой и ломают бытовую технику. Иногда беру его во второй половине дня в медпункт, чтобы разнообразить ареал обитания. Показываю сыну САУшки, БМП, пушки, автоматы. Ему нравится, и в полевом лагере он ведет себя спокойнее, чем в квартире.

Работы в медпункте прибавилось, а воды и дров не хватает. Солдаты мёрзнут в палатках, умываются снегом или талой водой. Заболевания кожи, лёгких, вши дают о себе знать.

02.06.2001 г., Ханкала

Клиническая ординатура отодвинулась на следующий год, так как начмед округа и главный психиатр предложили пройти пятимесячную интернатуру по психиатрии в Ростове-на-Дону и затем майорскую должность психиатра в строящемся ханкалинском госпитале. Через месяц начнётся учёба. Документы на перевод отправил в штаб армии во Владикавказ.

Поездка в столицу Алании закончилась для меня неприятностями. Вечером недалеко от РОВД ко мне подошли милиционеры под предлогом проверки документов. Приставили нож к горлу. Забрали детское питание, ползунки, кошелёк с деньгами и удостоверение личности. Напоследок стукнули пару раз по голове, чтобы не кричал, сели в белую «Ниву» и скрылись. Как сказали в управление милиции: «Нечего шастать! Скажи спасибо, что живой остался, а то могли бы и в горы отвезти…» Заявление отказались принимать.

В апреле-мае побывал в командировках в Ростове и Москве. В столице Дона принимал участие в соревнованиях по военному пятиборью (бег, стрельба из автомата, плавание, полоса препятствий, метание гранаты) за 42-ю МСД. В кроссе и стрельбе по мишеням занял два вторых места.

В апреле с Богданом и Тарасом снялся в фильме «Дети войны», который показывали на канале НТВ. Тридцать первого мая состоялись съёмки для телепрограммы, посвященной Дню защиты детей на канале ТВ-6. Сейчас ролик с нами транслируют в рекламе «Президентский фонд» на ОРТ.

Отпуск мой переносят и переносят. Уже написал три рапорта. Взял путёвку в сочинский военный санаторий на июнь, но она сгорела. Объясняют повышенной боевой готовностью. За прошедший год иной у нас ещё не было. В Чечне постоянно повышенная боевая готовность, проверки, комиссии и прочие обстоятельства, что негативно отражается на личных планах и отпусках.

В конце апреля в Ханкалу на два часа прилетал Путин. После его приезда произошли изменения. Теперь «боевые» выплаты будут платить не всем и на треть меньше (660 рублей в сутки). Впрочем, их и раньше-то платили не всем. Установили новый размер «полевых» и «зарплаты», что в сумме составляет три сотни долларов, и новое исчисление на пенсию: за день пребывания в Чечне насчитывают три дня.

В апреле из палаток мы переехали в новые одноэтажные кирпичные казармы. Ремонт, конечно, оставляет желать лучшего. Всё течёт, ломается, дешёвые отделочные материалы. Но я рад – здесь просторно и тепло. Площадь медпункта составляет двести пятьдесят квадратных метров. Есть отдельный кабинет, палаты, телевизор. В КЭЧ (квартирно-эксплутационная часть) я выбил пять холодильников и мебель. Начальник КЭЧ думает, что я загипнотизировал его, так как он, с его слов, «не привык быть щедрым». Я и не отнекивался, так как очень хотел сделать свою медслужбу лучшей в дивизии или армии. Домой я теперь добираюсь за пять-семь минут. Иногда беру на работу детишек, и они играют с хирургическим инструментом и резвятся в казармах.

В мае был парад, на который прилетел новый министр обороны Иванов. Это первый гражданский министр, который командует армией. Наблюдал за ним с расстояния десяти метров, так как меня определили в знамённую группу. Не впечатлил. Мятые неглаженые брюки в жирных пятнах, стоптанные башмаки, несвежая рубашка в клеточку, свитер с повисшими рукавами на локтях и отстранённое испуганное лицо. Он вручал новые ордена с медалями, присваивал офицерские звания, дарил недорогие часы «Командирские». Президент в своё время был щедрее. По его указу на каждый батальон распределили по три именных швейцарских хронометра «Омега» за три тысячи долларов с гравировкой «От Путина». Теперь все комбаты щеголяют.

Тарасик начал ходить. Сегодня были на приёме у педиатра. У него ещё остаётся экстрапирамидная недостаточность. Богдан чувствует себя отлично, бегает, бедокурит во всю мальчишскую удаль. Разрисовал обои в квартире, сломал лейку в душевой, засорил унитаз. Охотится за моим ПМ, который приходится перепрятывать от него.

В конце мая мы получили новую квартиру (две комнаты в трёшке с подселением). С водой и светом стало хуже – их всё чаще нет. Ещё хорошо, что май выдался прохладный, иначе продукты пришлось бы выбрасывать. Сегодня у нас была первая жара. Плюс тридцать два в тени, а воды в кране – ноль!

Я снова стал ежедневно бегать. Иногда умываюсь из луж у дома, иногда из туалетного бачка технической водой, иногда протираюсь салфетками… В конце июня планирую принять участие в первенстве округа по офицерскому троеборью в Краснодаре. Порою одного-двух дней достаточно, чтобы переключиться и набраться сил и положительных эмоций.

Через день хожу на рынок – детям нужны витамины. В мае появилась клубника и черешня. Поллитровая банка стоит десять рублей. Килограмм огурцов, литр молока, десяток яиц по доллару, помидоры – по два рубля. Правда, в Грозном цены в два-три раза ниже, но оттуда ежедневно привозят убитых и раненых. Как я в прошлом году отваживался туда ездить – не пойму до сих пор. Да и в Ханкале бывает неспокойно. То похитили нашего солдата, то подорвали бронепоезд, на котором ехали наши ребята (одному оторвало руки, двух офицеров убили из подствольного гранатомёта).

Я соскучился по Родине, но как послушаю тех, кто пересекает границу, то желание вернуться пропадает. С первого июня цены на билеты подорожали на тридцать процентов. Это третье подорожание за шесть месяцев. Нам дают ВПД (перевозочные документы), но только раз в год для проезда в отпуск. Вот и размышляю, куда ехать: Питер, Киев, Улан-Удэ, Сочи? В Бурятии надо заплатить долг за квартиру и взять справки о сдаче, так как прошёл слух, что нам будут давать квартиры в Ставропольском крае. Пора думать о постоянном месте жительства…

Июль 2001-го. Построение на плацу батальона

Только что отражена атака банды боевиков по захвату тела Бараева из Ханкалинского морга. По их законам тело погибшего должно быть предано земле до заката солнца. Пули летали во всех направлениях. Неизвестно, сколько было человек в банде, кто говорил – пятьдесят, кто – двести, но напасть на форпост Ханкалинского гарнизона, укреплённый артиллерией, танками и поддерживаемый авиацией с воздуха – поистине самоубийственный поступок. Бандиты надеялись на внезапность, но к моргу так и не подошли. Их атака была отбита. Следы перестрелок надолго остались в стенах домов, казарм, стёклах медпунктов, памяти немногочисленных раненых.

– Где Каткова, я вас спрашиваю?

– Сказала, что на Тапине, прикомандированные рэбовцы нуждаются в медицинской помощи.

Тапин – это позывной узла связи в группировке.

– Кто её туда направил?

– Полковник Татук, прибыл вчера из Владикавказа, сказал, что ему нужна медицинская помощь.

– Найти её и поставить в строй, вам всё ясно?

– Так точно.

Подумал про себя: «И как я её буду там искать?» К тому же у Татука скоро день рождения.

Вечером я встретил Каткову, в тёмно-синем бархатном платье, с острым злободневным макияжем на лице и повадками женщины-вамп. Она сидела в командирском УАЗике на переднем сиденье.

– Вы куда такая нарядная, Ольга Ивановна?

– На Тапин, полковник Татук вызывает. У него солнечные ожоги, надо лечить.

– Медицинский вазелин не забудьте.

– Я всё взяла, не волнуйтесь.

– Во врачебной помощи не нуждается?

– Нет, нет, я сама справлюсь.

– Комбат приказал вам завтра быть на построении, не опаздывайте.

– Хорошо, он всё знает.

Но ни завтра, ни послезавтра Катковой не было. Приехала на третьи сутки, вышла на утреннее построение с помятым лицом.

– Доброе утро, Ольга Ивановна, что, тяжёлые ожоги были?

– Нет, я простудилась, вот справка из медбата.

– Что-то у вас иммунитет страдает, разгар лета, витамины надо есть.

– Не иронизируйте, Вячеслав Иванович!

– Долго вас не было. Уж не развернули ли вы медицинский пункт на Тапине? Зачем им далеко ходить, пыль глотать? Введём должность: начальник медицинского пункта узла связи Тапин – сержант Каткова. А что, звучит?

Слышу, как ребята, стоящие в коробке управления, начинают хихикать. Начальник штаба тоже мою инициативу поддержал. Комбата никто не слушает. Он увлёкся солдатами. Каткова стала отпрашиваться у начштаба уйти из строя.

– А я что, доктор, что ли? Вон у вас есть свой начмед, он врач, если посчитает нужным, освободит вас. Правда, начмед?

– Так точно, Николай Петрович. Но симптомов простуды не видать. По-видимому, лечение на Тапине прошло успешно, не правда ли, Ольга Ивановна?

– Вы за свои слова ответите! – Каткова ушла, расплакавшись.

– Зря ты так с ней, начмед, она ведь женщина.

– Я знаю, была бы мужчиной, я бы по-другому. Мне, что ли, за неё в баню ходить, солдатам вши искать, очки в казармах проверять, в медицинском пункте круглосуточно дневалить? Мне вызов на учёбу пришёл в Ростов, старый комбат отпустил, а новый ни в какую, говорит, что должен быть здесь. Я уже четвёртый год в войсках без учёбы.

Наш разговор не остался без внимания. Через час меня вызвали в кабинет комбата.

– Доктор, там у тебя в туалете медицинского пункта слив канализации забит.

– Я знаю, сантехников вызывал, сказали, что трубу надо менять, кто-то тряпку бросил.

– Ты помнишь, как полковник Татук в прошлый свой приезд пробивал её? Вызвал пожарную машину – сразу всё пробилось.

– Ну, так он полковник, у него опыта обращения с такими вещами побольше.

– Слушай меня, я не знаю, что там между вами происходит, но он приказал, чтобы ты прибыл к нему сейчас на Тапин. Доложишь мне по прибытию оттуда, ясно? И не вздумай обмануть. Он сказал, что научит тебя, как пожарную команду вызывать, как очки прочищать! А то дослужился до капитана, учить тебя постоянно надо всему!

– Машину дадите?

– Иди пешком, что тебе четыре километра, в радость только!

Прихожу на Тапин, скрытый в землянках, построенных ещё два года назад и накрытый сверху маскировочной сетью. Такое впечатление, что у боевиков есть вертолёты или они со спутников за нами наблюдают, хотя… не исключено. Отзваниваюсь комбату, тот просит, чтобы я дал трубку для проверки дежурному по Тапину.

Иду к Татуку. Он покачивается в гамаке, подвешенном в тени маскировочной сети.

– Слушай доктор, сколько тебя учить, как г…но в медпункте нужно сливать?

– А сколько ваших подчинённых вместо бинтов пользовались туалетной бумагой?

– Да ты что, охренел, капитан? Я тебя в порошок сотру, если хоть один волос упадет с головы Ольги Ивановны! Тебе всё ясно?

– Так точно, товарищ полковник. Волосы её я трогать не буду, так как…

– Да как ты смеешь так о женщине говорить? Ты, урод, да у тебя ещё молоко на губах не обсохло!

– Про молоко уже не впервой слышу, а за оскорбление ответите. Вы меня сюда для чего вызвали – учить го…но в унитазе прочищать или обсуждать мою подчинённую?

– Ты что заканчивал, не знаешь, как со старшими офицерами разговаривать?

– Да, в московских академиях не бывал, только в питерской, больше знания негде было черпать.

– Иди на пожарную станцию, там возьмёшь пожарку, но запомни, если хоть один волос упадет с головы Ольги Ивановны, я тогда с тобою буду по-другому разговаривать, как мужик с мужиком! Всё ясно?

– Так точно, разрешите выполнять?

– Свободен!

Через три дня я собирал вещи. Впереди меня ждала учёба в интернатуре – первичная специализация по психиатрии в Ростове-на-Дону.

11.11.2001 г., Ростов-на-Дону

По прибытии в часть меня отправили в командировку в Шали, где стоит наша ВМГ (войсковая манёвренная группа), на борьбу с туберкулёзом и гепатитом. Но по прилёту я обнаружил у ребят лишь фурункулы, дизентерию и прочую мелочь. Выглядела эта ВМГ весьма плачевно: пара палаток, пара землянок, две современные радиостанции, огороженные кое-где маскировочной сетью и рвом, летний умывальник, на который глазеют с дороги. Платяные вши, грязь, скудная полковая еда и поля дикой конопли. Но ребятам нравилось – отсутствовал довлеющий глаз командования и обязательные построения. Прапорщик попросил, чтобы я вырезал ему бородавки, и операцию провели прямо в палатке.

Обжёг на спиртовке скальпель с пинцетом, обтёр инструменты спиртом, надел стерильные перчатки и вырезал бородавку. Выковыривал её ножки из дермы, как кусок засохшего мыла, обильно смачивая перекисью кровоточащие сосуды. И хотя эта процедура была для меня в новинку, я не боялся. Что-то подсказывало мне, что я все делаю правильно. Как потом выяснилось, операция прошла удачно и они больше не докучали ему.

Вечером был общий ужин. Прикомандированные к нам переводчики-чеченцы приготовили национальное блюдо – шурпу, которую мы вместе опробовали, произнося тосты. Один из них спросил, нет ли у меня брата в Аргуне, дескать, очень похож.

Время провёл с пользой. Амбулаторно прооперировал два вросших ногтя под местным обезболиванием, поставил капельницу с витаминами прапорщику, у которого было подозрение на «желтуху», и позагорал.

Тем временем из Ростова пришёл вызов на учёбу в интернатуру по психиатрии, и комбат специально затягивал мой отъезд.

Провёл две тренировки. Поначалу было страшновато выходить на пробежку, и первые километры я с опаской поглядывал по сторонам на проезжающие мимо гражданские машины. По бокам от дороги реяла конопля и алели флажки «Мины». Но порции эндорфинов ликвидировали избыток адреналина, и вот уже при тридцати пяти в тени я соревновался с местным трактором, спиной ощущая азарт водителя. Он, конечно, меня обогнал, но уже на бетонке и долго потом озирался через заднее стекло, не заберу ли я у него первенство.

С конца июля я нахожусь в Ростове, где прохожу пятимесячную интернатуру по психиатрии на базе окружного госпиталя. Хочу сказать, что мне очень нравится. На стандартную учёбу это мало похоже, больше всё проходит в порядке самообучения и курации больных. Давно не испытывал такого морального удовлетворения от работы. Оно бывает, лишь когда видишь результат от выполненного тобой дела. Одновременно подрабатываю (на общественных началах) психологом-консультантом окружного госпиталя. В сентябре и ноябре принял участие в международном симпозиуме по проблемам агрессивности и серийным убийствам, а также в семинаре по эмпаурменту (повышении внутренней силы). Получил соответствующие сертификаты.

В сентябре выступил на первенстве СКВО по кроссу на восемь километров, где занял первое место, чего сам от себя не ожидал. После первенства округа решил съездить на Чемпионат Вооруженных Сил в Кисловодск. Здесь я был впервые, и город мне понравился своим колоритом, климатом и природными красотами. Встретил знакомых спортсменов из числа освобождённых офицеров из Питера, Улан-Удэ, Подмосковья. Побегали вместе, попили «Нарзан» прямо из фонтанчиков, сходили на дискотеку, где чуть не подрались с местными аксакалами из-за девушек. Один из них (самый маленький) так и норовил вызвать меня на поединок. Но задачи были другими, а наше меньшинство разительным.

Пробежал не очень удачно: накануне во время тренировки получил травму (поскользнулся и скатился с горы), но зато посмотрел, как бегает элита российского военного спорта. Не скажу, что завидую им. Тренируются три раза в день, строгий режим, без выходных, по девятьсот километров в месяц.

Из Кисловодска направился в Ханкалу, чтобы продлить себе командировочное удостоверение. Здесь узнал, что мне пришёл заменщик, но приказ на мой перевод так и не состоялся.

Ездил в Архангельскую область – сопровождал своего больного-шизофреника, за которым никто не приехал из части. Получил массу удовольствия от поездки. По дороге задержался на несколько дней в Москве.

Больного звали Василий Т. Поначалу, когда мы с ним знакомились и изучали характеризующие его документы, не могли понять, для чего его к нам прислали. В диагнозе звучал открытый перелом первого пальца правой кисти. В чём же здесь психиатрическое? В служебной характеристике его описывали как настоящего шизофреника (шпион японской контрразведки, майор ФСБ, драка на посту, чеченский боевик, эксгибиционист…). Во время беседы выходило, что все врут и наговаривают на рядового. Наш подопечный, с его слов, не поладил с зампотылом, попытавшись свататься к его дочке, и по указанию последнего написали такие документы.

Таким он и продолжал оставаться все два дня. Чувствовалось, что он чего-то не договаривает. Утром в понедельник на пятиминутке дежурная медсестра только и рассказывала в красках о похождениях Василия. Драки, порча имущества, сексуальная расторможенность, сквернословие, бред, ночные галлюцинации. Интуиция нас не подвела. В течение последующих десяти дней он выпивал максимальные дозы нейролептиков, которые лишь вызывали у него кратковременную сонливость. В состояние наркоза его вводил только оксибутират натрия. Он так и не вышел из надзорной палаты, проведя в ней два месяца. Когда его комиссовали по болезни, то из части никто не приехал, несмотря на наши неоднократные запросы.

Психический статус: сознание ясное, алло— и аутопсихически ориентирован правильно. Активно бредовых идей не высказывает. При напоминании о своих рисунках, схемах, «реформаторских планах» становится оживлённым, разговорчивым, говорит, что от «планов на будущее не отступит». Расстройств восприятия нет. Иногда отмечает болезненные ощущения «в виде воздушного шарика под кожей левой поверхности шеи». Эмоционально неустойчив. Во время беседы легко раздражается, настаивает на выписке из стационара. Просит, чтобы его или отправили служить в Чеченскую Республику, или отвезли домой. Считает, что его перелом пальца уже сросся и ему «нечего здесь больше делать». Во время беседы часто использует неологизмы. Отмечается символизм в речи, как письменной (стихи, схемы, рисунки), так и устной. Часто во время ответов уходит в сторону, акцентируясь на несущественных деталях. Мимика и пантомимика яркая, выразительная, часто не соответствует сказанному. Внимание легко переключаемо, повышенно истощаем. Нарушен устный счёт в уме по Крепелину в десятках и единицах. Не всегда верно истолковывает смысл пословиц и поговорок, часто выражается иносказательно. Ошибается в датах собственной жизни. Рассказывает о себе вымышленные истории: о том, как «служил в милиции», «был контрразведчиком в Японии»… В палате обособлен, в контакт ни с кем не вступает, замечен в мелких кражах. Обижается, что никто не хочет с ним общаться. Назойлив в своих просьбах. Критика к своему состоянию отсутствует. В планах на будущее прослеживается множественность желаний: «Построить Деревенский Диснейлэнд, создать Плисецкую Республику, реформировать Вооружённые Силы…» Подолгу залёживается в постели, на малейшие замечания медперсонала, обращения к нему больных реагирует бурными, кратковременными аффективными реакциями: вступает с больными в драки, разрывает на себе нательное бельё, переворачивает кровать, стол, громко нецензурно выражается. Постоянно срывает асептическую повязку с пальца, прячет бинты под подушку, требует, чтобы его отвели к хирургу, считает, что предыдущий врач был некомпетентен. От приёма назначенных ему медикаментов отказывается, говорит, что у него на них «аллергия».

Купировав продуктивную психотическую симптоматику, мы стали готовить его к отъезду. Из Ростова выехали при плюс десяти, в Москве, где делали пересадку, было минус два, а в Архангельской области минус десять, да ещё с метелью. Летнее обмундирование не спасало от такого мороза, и я ощутил на себе то, что могли чувствовать немцы во время русской зимы. Хорошо, что мама московского друга подарила Васе шерстяной свитер, а у меня был с собой спортивный костюм, которые хоть как-то грели наши тела. От Плесецка добирались двумя автобусами с ночёвкой в какой-то деревне. Поначалу собирались посидеть в деревенском «баре», так как до следующего рейса было часов шесть, но к нам пристали забулдыги с требованиями «выпить с ними», и пришлось искать Васиных знакомых. С третьей попытки он вспомнил номер дома. Заметил, что на окраинах России пьют значительно больше, чем на юге или в центральной части. Затем была дорога в деревню Погост: ухабистая, с лужами и с двумя водными переправами, так как в здешних краях до сих пор нет мостов. В деревне нас встретил его отец и тётка. Никаких вопросов, связанных с его здоровьем, никто не задавал. Все рассказывали, что он и до армии был «маленько того», односельчане не удивлялись преждевременному дембелю.

В просторной избе с печкой накрыли богатый стол: запечённая картошка, сало, домашний хлеб с рыбой в качестве начинки, пироги с ягодами, квашеная капуста с клюквой. Нашлась и большая бутылка мутного спирта. Весть о Васе и его сопровождающем быстро облетела округу. Постепенно стали сходиться дружки, девушки, старшее поколение – человек под сто. Всё это переросло в длительное застолье. Среди гостей оказался и сельский диск-жокей, который пригласил молодёжь на танцы в клуб. Необычно танцевать в полевой форме, да ещё среди одних девчонок. Парни крутили музыку, пили спирт, курили папиросы и выясняли между собой отношения. Потом меня пригласили в баню «по-чёрному» – это когда дым идёт вовнутрь. Стены бани, потолок, пол, лавки оказались сильно закопчены сажей, и мне подумалось, что здесь готовят барбекю из человеческих тел. Уже поздней ночью мы плавали на лодке в лунной темноте по тонкому льду Кен-Озера, которое, по замыслам Васи, должно было в скором времени превратиться в Диснейлэнд.

Поразил уклад жизни, точнее, контраст с ранее виденным: питьевая вода из озера, хлеб с рыбной начинкой, отсутствие денежных средств в обращении, некое подобие натурального хозяйства. Утром я чудом успел на единственный в здешних краях автобус (следующий был через три дня). Попутчиком выступал Васин друг, который вызвался показать мне Плесецк. Экскурсия вышла непродолжительной из-за холода и размеров городка. По окончании он пригласил меня к родичам, которые проживали в деревянной покосившейся многоэтажке. Я так и не понял причину их застолья. То ли встреча гостя, то ли крестины, а может, и всё вместе. Уезжал из Плесецка с двумя ведрами клюквы (для себя и для мамы московского друга).

В Ростове поначалу проживал в общежитии интернатуры, но из-за нарушения распорядка дня меня выселили. Начальник интернатуры, полковник Дудка, во время утреннего обхода территории обнаружил в моей прикроватной тумбочке продукты и написал на меня докладную в часть, мол, я «грубый нарушитель воинской дисциплины». Представляю, как это письмо будет комментировать мой комбат в Чечне.

Переехал к другу-травматологу из медицинского батальона в двухкомнатную квартиру неподалёку от госпиталя. Делим кров на двоих и вместе готовим еду.

Ежемесячно езжу в Ханкалу, так как начальник штаба опасается за меня. Выискал приказ, согласно которому я не могу отсутствовать в части свыше одного месяца. Кроме того, я познакомился со своим преемником, который приехал из Смоленска. Впечатление он на меня не произвёл. Тихий алкоголик. За два дня только и предложений, что выпить за знакомство… Как потом выяснилось – он страдает «алкогольным энурезом».

Сегодня воскресенье, но дыхание работы не оставляет меня. Сколько ни работаю, всегда что-то остаётся. То ли система такая в армии, то ли местная специфика. Но мне нравится, так как сделанное оставляет после себя следы. Сейчас оформляю посмертную экспертизу на молодого лейтенантa, выпрыгнувшего с пятого этажа. Комиссионно нашли у него шизофрению, и его вдова должна получить почти пять тысяч долларов. Также увольняем солдатиков, которым не очень сладко приходилось в армии. Смотришь на худых, побитых, покалеченных юношей, которым и без оружия сложно выживать в этом мире, и ужасаешься происходящему.

25.11.2001 г., Ростов-на-Дону

На выходные съездил в командировку во Владикавказ. В штабе Армии узнал, что документы на переход на новую должность потерялись в кипе бумаг. Пришлось поехать на аэродром Гизель несолоно хлебавши. В Ханкалу летел на боевом вертолёте МИ-24, который как раз выполнял боевое задание. Мне понравилось – на обычном вертолёте таких фигур пилотажа нет. Аттракцион повеселее американских горок.

Переночевал в Ханкале. Продлил командировку. Пытался подписать повторное представление на должность психиатра в военном госпитале. Но командир мне отказал. Сказал, что никуда меня не отпустит, что я целиком его удовлетворяю, так как «всё знаю», и ему не нужен начмед, который пьёт, днём спит и не выходит на службу – это он о смоленском коллеге так отзывался. Все мои доводы о росте, карьере, желании стать военным психиатром остались без внимания. Сходил в дивизионный отдел кадров, где пообещали помочь и составить представление на меня от комдива. Также написал рапорт на продолжение времени пребывания в Чечне ещё на год. Офицера, прослужившего два года, обязаны ротировать на «большую землю». Но возвращаться в Бурятию я не хочу. Здесь интереснее служить, хоть и война. До сих пор вспоминаю, как в Сосновом Бору я ночами за двадцать рублей охранял магазин с пугачом, как брал в долг ребёнку молоко у молочницы в счёт будущей зарплаты, как просил тамошнего бизнесмена устроить меня охранником в офис. Не люблю унижаться. К тому же с первого января обещают повысить так называемые «полевые деньги» почти в два раза, что будет неплохой поддержкой, поэтому пока не буду спешить «убегать» отсюда.

На утреннем бронепоезде приехал на станцию Моздок. Поторговался с таксистами и в результате опоздал на военно-транспортный самолёт до Ростова на считанные минуты. Остался на ночёвку в центральном отеле «Моздок» с удобствами в конце коридора.

Весь вечер мой сосед по комнате пил вместе со мной и рассказывал о службе в Грозном. Потом попросил деньги на водку, привёл своих друзей, а утром я обнаружил в кармане брюк пропажу последних восьмисот рублей. Я не расстроился – ребята рассказывают, что бывает и хуже, например, фицер засыпает, а портье выносит из номера телевізор, и затем на виновника вешают долг. Но в моём номере, кроме двух коек, тумбочек и стула, больше ничего не было. Зато утром повезло с самолётом в Ростов.

Побывал на сборах молодых офицеров-медиков, которые проходили в Аксае (это под Ростовом). Послушал выступление командующего округом генерал-полковника Трошина. Он публично сообщил, что война в Чечне уже давно закончилась, а остались лишь отдельные бандиты, такие же, как в Москве или Ростове. Хотелось задать ему много вопросов, например: «Зачем тогда держать стотысячную группировку в Чечне? Подрываются ли каждый день машины на фугасах в Москве?»

11.01.2002 г., Ханкала

Как я добрался в Ханкалу? Поезд, который отправился из Киева с опозданием на час, очень быстро догнал время и в Ростов прибыл своевременно. Там я пробыл полчаса. Купил билет на поезд Москва – Нальчик, который тоже опоздал на полтора часа, и доехал до города Прохладный, что в Кабардино-Балкарии, а там пересел на поезд Минеральные Воды – Гудермес. Возникла мысль, чтобы добраться на нём в Ханкалу, но в Моздоке я не вытерпел и вышел, так как все пассажиры были чеченцами.

На вокзале в Моздоке познакомился с офицерами, с которыми на такси доехали до КПП аэродрома, а там два километра шли пешком. На пересылочном пункте диспетчер сказал, что вертолёт только улетел и следующий будет через три дня. Не поверил и остался на взлётке. Ветер, мороз и ни деревца, чтобы скрыться. Вместе с сотней потенциальных пассажиров мы бегали от вертолёта к вертолёту, с федерального аэродрома на МВДшный, и так десять часов подряд. За это время вылетел лишь один МВДшный МИ-8, и то забрал только женщин и полковников.

На взлётке познакомился с тремя ребятами, и поздно вечером мы пошли искать место для ночлега. На аэродроме для ожидающих вылета установили палатки УСБ, но без отопления и воды, с деревянными нарами, полными вшей и мышей. В город не поехали, так как стемнело, да и опасно в такое время передвигаться по Моздоку. Оказалось, что найти место для сна на аэродроме непросто, и нам пришлось побродить по общежитиям, пансионатам и казармам. В конце концов договорились с полутрезвым майором с лётными эмблемами, и он впустил нас в офицерское общежитие, взяв лишь бутылку беслановской водки и по пятьдесят рублей с каждого.

После долгого прозябания на ветру чувствовал себя неважно: кожа на лице и губах обветрилась и покраснела, как у сваренного рака, пальцы на стопах болели от мороза. У ребят были схожие ощущения. Поэтому продолжили знакомство внутренним согреванием с помощью двух бутылок водки, которые приобрели у консьержки. Отварили кипятильником сосиски, заварили бич-пакеты и посидели вчетвером. Пережитый день произвёл мгновенный снотворный эффект.

Утром мы снова отправились на взлётку. Шансов у нас было немного – всё-таки седьмое января, Рождество. Долгое время лопасти вертолётов оставались беззвучными и недвижимыми. Но мне посчастливилось встретить коллегу, который работал лётным врачом санитарного борта и перевозил раненых из Ханкалы в Моздок. Поздно вечером он в последний момент посадил в салон и меня. В Ханкале стоял настоящий пятнадцатиградусный мороз, и земля покрылась тонким слоем снега. Как потом оказалось, это был температурный рекорд за последние шестьдесят лет.

Командир части встретил меня довольно спокойно. Я написал рапорта, где объяснил, почему так долго добирался после окончания обучения в интернатуре. Смысл объяснения заключался в том, что командование ростовского госпиталя отправило меня сопровождать больного солдата-шизофреника в Архангельскую область, на обратном пути поезд Москва – Ростов-на-Дону пересекал российско-украинскую границу в Харькове, а там я почувствовал резкое ухудшение самочувствия и из-за болезни сошёл с поезда. Учитывая моё российское гражданство и отсутствие показаний для лечения в местных учреждениях, я отправился в Киев, где и проходил пятнадцатидневный курс лечения в районной поликлинике. В оправдание привёз украинскую справку. Справку вместе с рапортом подшили в строевой части. Этого было достаточно, чтобы не возбуждать в отношении меня уголовное дело (задержка военнослужащего на срок свыше десяти суток расценивается как самовольное оставление части и требует от командования части возбудить уголовное дело).

Наказал он меня заранее, ещё до моего возвращения, тем, что оставил без тринадцатой зарплаты, точнее, ЕДВ – единовременного денежного вознаграждения. Эта премия выплачивается в конце года и составляет приблизительно пятьдесят долларов. Ребята рассказывают, что перед праздником комбат брал с них месячную зарплату, чтобы отпустить на Новый год домой.

Предшествующего начмеда, который заменял меня в период моей учёбы в интернатуре, он выгнал за беспробудное пьянство. Как я уже упоминал, коллега имел привычку мочиться под себя, чем вызывал раздражение у соседей по общежитию, и поэтому постоянного места жительства не имел. Впоследствии он стал одним из первых офицеров-бомжей Ханкалинского гарнизона и спал в подъездах. Зарплату (денежное довольствие) ему не платили, так как он потерял денежный аттестат. Из инженерно-сапёрного батальона его тоже выгнали за пропажу двухсот шприц-тюбиков с промедолом. Питался он в офицерской столовой, куда его впускали без пропуска, наверное, из жалости или по иным мотивам (врачей здесь уважают), а ночевал в казармах или подъездах. Я всегда встречал его пьяным и грязным. Он не был привит «Хавриксом», поэтому вскоре заболел вирусным гепатитом А и был эвакуирован в инфекционное отделение моздокского госпиталя.

Комбат не хочет меня никуда отпускать, так как говорит, что ему снова пришлют алкаша. На моё место просятся два майора, но они ему не нравятся из-за внешнего вида. Один из Якутии, предпенсионного возраста, второй из Смоленска, хоть и молодой, но уже без волос на голове и с краснеющим носом. Есть и положительные моменты. С первого января нам повысили заработную плату почти на сто долларов (денежное довольствие солдат в Чечне, кстати, составляет сто сорок долларов). Для офицеров организовали бесплатное питание в местной столовой. Я хожу туда редко, так как кормят там гадко и однообразно.

Поселился я в своей старой квартире, но уже вместе с офицерами нашей части. В комнате ночуем вчетвером. Всё также перебои в снабжении: нет тепла, воды, а порой и света. Но зато здесь нет мышей, как в палатках, и ветер не поддувает. Допоздна сижу на работе. Прихожу в квартиру лишь поспать и переодеться. Долго отстаивал своё право жить в общежитии, а не в лазарете медицинского пункта. Доказал комбату, что эффективность работы снижается при проживании в рабочем кабинете. Командир хотел, чтобы меня можно было вызвать в любой момент.

Начал бегать, так как спортивную форму потерять легко. Тренировки останавливают меня от выпивки, а выпить предлагают здесь очень часто (считается престижным, если за столом будет врач). Готовлю пищу в медпункте. Благо что прошлогодней весной успел получить электроплиту и пять холодильников. Сделал себе и своим подчинённым суточные дежурства сутки через трое, чтобы постоянно оказывать медпомощь, так как устал отвечать круглосуточно за медицинское обеспечение батальона.

31.01.2002 г., Ханкала

Спустя десять дней меня снова направили в командировку в Ростов-на-Дону. В части два солдата в один день вскрыли вены и не желали более оставаться в Чечне. Выставил им диагноз «транзиторное расстройство личности». Составил акт, который гласил, что больные опасны для себя и требуют постоянного врачебного наблюдения (нашёл в старом приказе). Выписали мне ВПД согласно мною же составленному вердикту – и в путь. На этот раз я отвозил больных в психиатрическое отделение госпиталя. Дали мне на это десять дней, потому что командир наказал многое сделать, например, купить термоса для переноса пищи – для больных в медицинский пункт и для солдат в парк техники. Сложилось впечатление, что от меня хотят избавиться. Даже спустя полгода он не мог забыть мой конфликт с Катковой и Татуком – начальником службы РЭБ Армии, который пообещал разобраться со мной из-за моих замечаний, сделанных медсестре.

Сходил в морг на опознание тела нашего солдата, который пропал ещё в мае 2000 года. Но, кроме металлического жетона, узнавать было нечего. За это время остались лишь одни высушенные кости, прикрытые полуистлевшим обмундированием. А дело было в том, что солдат-срочник вместе с солдатом-контрактником ездили в Грозный, где продавали слитый с боевых машин бензин и на вырученные деньги кутили в местных кафе. По одной из версий пьяный собутыльник и продал его в рабство. Что было дальше, никто не знает. Говорят, что видели солдатика в Грузии, но след потерялся, и лишь спустя полтора года нашли тело и жетон. Сослуживец через два месяца разорвал себе кисть запалом от гранаты, лишился двух пальцев, попал в госпиталь и вернулся лишь через шесть месяцев под конвоем. Допрашивали его оперативники, сидел он в зиндане (яма в грунте), но, по-видимому, ничего не сказал, так как через десять дней, как выпустили его, грязного и истощавшего, он уволился и уехал на гражданку, не сказав никому ни слова. Судмедэкспертам же нужны фото пропавшего, медицинская книжка или кровь его родителей. Но первое было утеряно, а родители его переехали.

Начальник физической подготовки и спорта сделал меня врачом сборной команды дивизии по рукопашному бою и армреслингу. Завтра мы должны выехать на спортивные сборы в Будённовск – небольшой город в Ставропольском крае.

Командир части хочет, чтобы я нашёл себе заменщика, который бы не пил, всех знал и умел лечить солдат. Всех претендентов на мою должность, которых я к нему привожу, он выпроваживает из кабинета. Также ему хочется, чтобы я сделал «дембельский аккорд», а именно – купил в медицинский пункт стиральную машинку и пылесос. В душе я лишь улыбаюсь, так как иного выбора у меня не остаётся. К подобному вымогательству я отношусь скептически, так как это унижает скорее его, чем меня. Начмед дивизии также пообещал «помочь» в этом вопросе, но после того, как я сделаю медпункт образцово-показательным, как по документам, так и на деле. На это мне отвели неделю, но невозможно за такой срок сделать то, чем почти никто не занимался шесть месяцев. Зато ко мне приводят на консультации больных из других частей. Я предложил открыть на базе своего медицинского пункта психиатрическое отделение госпиталя, так как оно пока не построено, и отметил, что у меня уже развернут лазарет на двадцать коек. Но гарнизонное командование меня не поддержало.

Потихоньку продолжаю бегать. У нас уже довольно тепло. Днём в тени плюс пятнадцать, снег уже растаял, остался лишь в горах. Всюду грязь, каждый раз, когда заходишь куда-нибудь – подолгу моешь туфли. Два дня продолжают лить дожди.

С первого февраля нам снизили заработную плату после визита министра почти на семьдесят долларов. Наверное, ему показалось, что мы и так хорошо живём.

Хорошо встретили с ребятами Старый Новый Год. Скинулись и устроили небольшой праздник. Я наготовил салатов: из крабовых палочек, с печенью трески, – нажарил куриных окорочков с чесноком, испёк торт «Наполеон». Поставили декоративные свечи. Посидели в медицинском пункте, предварительно уложив бойцов спать, посмотрели праздничные телепередачи. На улице был новогодний салют, как всегда, из пулемётных, автоматных очередей и залпов ракетниц (хотя всех заранее предупредили о том, что патруль будет вылавливать смельчаков). На заставах мирно громыхали пушечки…

В захламлённую квартиру идти не хотелось. Комки засохшей грязи валялись даже в коридоре: офицеры, как правило, не любят убирать за собой. С периодичностью раз в два-три месяца кто-нибудь пригоняет солдат, которые выносят мусор и подметают. Одного соседа (начфина) мы прозвали Вонючка. У него были и другие клички: Мышь (из-за тишины и незаметности), Студент (из-за очков и интеллигентного лица). Когда он заходил домой, то берцы и носки выносил на балкон. Парень был молодой и добрый, но мылся редко.

Сегодня комбат сообщил мне, что на соревнование меня не отпустит, так как в нашей части объявлен безвыездной режим: недавно украли дорогую аппаратуру стоимостью пятьдесят тысяч долларов (переносной блок для пеленгования), и военная прокуратура ведёт расследование. Пропала она ещё месяц назад, но боялись доложить, ждали, что найдётся. Вину повесили на молодого прапорщика – вчерашнего солдата. Аппаратура так и не нашлась, и её списали.

Часто возникает ощущение, будто живёшь в колонии строго режима, окружённой со всех сторон колючей проволокой и минными полями. Сегодня ночью четверо подвыпивших ребят подорвались на нашем же минном поле.

Сегодня зампотыл полка предложил мне должность начмеда. По штату – майор, вроде как повышение. Но я отказался. Во-первых, надо руководить сотней подчинённых, во-вторых, повесить под свою ответственность двадцать семь единиц разграбленной техники, в-третьих, в полку свыше двух тысяч человек, а в-четвёртых, всё ещё надеюсь, что мой переход в госпиталь состоится.

24.02.2002 г., Ханкала

Неделю я провёл на соревнованиях по армреслингу и рукопашному бою, которые проходили в городе Будённовск. Но на этот раз я выступал спортивным врачом команды сборной 42-й дивизии. Начфиз доказал комдиву необходимость иметь при себе спортивного врача, а тот уже сверху отменил все приказы комбата, и меня взяли в команду. Я об этом даже и не помышлял. Вновь появилась возможность уехать из части под благовидным предлогом. Единственное условие начфиза: «За три дня до выступлений делать всем внутримышечные и внутривенные витаминные инъекции». И, набрав витаминов, я принялся их вливать в неслабые молодые тела.

Команда, приехав в Будённовск вечером, сбежала из казармы веселиться и снимать девочек. Так продолжалось всё время, даже когда наступила мандатная комиссия. Часть солдатиков мы разыскивали с помощью таксистов по гостиницам и выдёргивали их прямо из постелей. Какие там соревнования? У всех в глазах горело лишь необузданное желание! По дороге они делились между собой пережитым. И никакие словесные запреты начфиза не могли их удержать в казарме.

Выступили мы хорошо. Самое главное – тактическая и психологическая подготовка. Все мужественно переносили инъекции глюкозы с аскорбиновой кислотой и витаминами группы В, а так как это всё проделывалось недалеко от ринга, то шокировало соперников. Такого в армейском спорте солдатского уровня ещё никто не видел.

На обратном пути мы заехали на шесть часов в Кисловодск (это приблизительно два часа езды от Минеральных Вод). Там стояла настоящая весна, и бушлаты с зимними шапками мы оставили в камере хранения на вокзале. Сходили в театр на весёлую комедию по Задорнову «Мужчина на продажу». Сфотографировались. Этот небольшой курортный городишко всё больше и больше привлекает чистым воздухом, нарзаном и местным эксклюзивным колоритом с европейским оттенком.

В Моздоке два дня ожидали вертолёт. Снова в небе произошло очередное ЧП, и их вылеты были отменены. Лопасти вертолёта зацепились за линии электропередач в станице Калиновская, и «спецкомиссия расследует причины падения». Стандартная фраза, ничего не говорящая. Вчера, пробегая по взлётке, видел, что остаётся от сгоревшего вертолёта, если он падает на землю – «горсть пепла» и обрубок от хвоста, грустно напоминающий о грозной машине.

В части я пробыл неделю. Насмотревшись на соревнованиях новых приёмов, решил попрактиковаться. Вызвал по очереди трёх офицеров на ринг и рукопашный бой. Первый бой – по‐трезвому. Победа была лёгкой и закончилась разбитой губой соперника. Затем мы сели с другом Эдиком, как он говорит, «за балабасы» и домашний коньяк, которые передала его мама из Будённовска. Стакан домашнего коньяка вскружил нам головы. И из медпункта мы перебрались в казарму второй роты. Наши бойцы не могли понять, почему два друга дерутся между собой. Для нас это был психологический тренинг. Досадно, что именно на это время выключили электричество и пришлось драться под свечкой. Друг на двадцать килограммов тяжелее, но я подвижней и решительней. Первый раунд был выигран мною. Умывшись, мы приступили ко второму, так как возник спор за первенство. Били почти вслепую. Я пропустил один удар в грудь, а соперник – три в лицо. Весть о том, что дерутся начмед и психолог, быстро облетела часть, и офицеры устроили тотализатор.

Когда же включили свет, вся наша спортивная комната была забрызгана кровью. Наутро я боялся смотреть на друга. Думал, что на этом наши отношения закончатся. Но он улыбался через заплывшие глаза, смачивал платок со льдом у носа и тихо, по-доброму матерился. Комбат приказал написать объяснительные по поводу драки, но мы отделались традиционными солдатскими отговорками: «Шёл, поскользнулся, упал».

После этого меня отправили в командировку в Краснодар, чтобы отвезти больного в неврологическое отделение и найти солдата, который не возвратился после лечения из тамошнего госпиталя. Как было известно из предыстории, дезертир делал ремонт на квартире санинструктора Катковой. С её слов, маленько тормозил. И для ускорения процесса она огрела его поленом по голове, а затем её новый воздыхатель – замполит части – приложил к нему свою руку. В итоге с закрытой черепно-мозговой травмой он пропал на несколько месяцев. Учитывая его прошлое: армянин, неполная семья, самовольное оставление части из Тамбова – не исключено, что скрывался дома.

Своего больного я «сдал» в госпиталь Моздока, а сам отправился в Ростов. Половину пути проехал на электричках, половину дороги на попутке-таблетке за символическую плату. Здесь пробыл три дня. Хотел привезти выписку из приказа на мой перевод, но меня разочаровали – никакого приказа не было и в помине. Отношение и представление на перевод уже год витало в неизвестных направлениях. Из Ростова я направился в Краснодар (семь часов езды на поезде), там и начал поиски сбежавшего солдата. В столице Кубани его не оказалось, что подтвердил и начмед госпиталя, где он лечился, и комендант Краснодара.

Из Краснодара мой путь лежал к станице Брюховецкой (это в сотне километрах от него) и далее на хутор Суворовский, о котором даже не знали местные таксисты и автобусные диспетчера. Однако товарищ М. вполне мог отсиживаться именно там. Я обратился в управление внутренних дел. Кто-то из оперов вспомнил, что это его район, но сказал, что вечером туда не поедет. На УАЗике меня отвезли в станичную гостиницу, где я снял койку в номере на восемь человек, а поутру вновь стал осаждать блюстителей порядка.

Пообщавшись с местной милицией, мы разработали план поисков и задержания. Поначалу необходимо было задержать хулигана-наркомана, а затем солдата-дезертира. Всё прошло успешно, и мы вместе возвратились в станицу. Первого сдали осведомители, а второго обнаружили спящим в заброшенном бараке. Никто не пытался бежать. Помощь здешней милиции меня поразила: не думал, что они могут быть вежливыми не только по телевизору. Этому бы поучиться кавказским защитникам порядка, которые только и думают, как навариться на военном, возвращающемся из Чечни, как выманить «лишние» деньги или подбросить в его карманы патроны да коноплю.

Сейчас готовлюсь к очередной поездке, но это будет лишь после первого марта. На горизонте командировка в Уссурийск на поиски фотографии или родственников погибшего солдата. Уже сделал пробное мероприятие, заикнувшись комбату о своей заинтересованности в этом вопросе.

28.02.2002 г., Ханкала

У нас сейчас эпидемия гриппа, и я практически поселился в своём медицинском пункте батальона. Отчасти мне это даже нравится – я всегда в курсе происходящего.

Шесть месяцев учился в Ростове-на-Дону на базе окружного военного госпиталя на специальность «психиатр». Пообещали перевести меня на эту должность в Ханкалинский госпиталь, но пока всё откладывается.

В очередной раз «добиваю» командира, чтобы он подписал мне представление на перевод в госпиталь на должность начальника психиатрического отделения. Провёл эксперимент под названием «Как покончить жизнь самоубийством?». Вывесил на доске объявлений способы и методы суицида, скачанные мною из интернета. В них предлагалось выпить восемнадцать литров воды или проглотить сто таблеток аспирина, поесть крысиного яда… При этом красочно описывались мучительные картины смерти суицидента. Резонанс получился широкий. Дошло до главного «политолога» дивизии. Написал объяснительную, что подобное «просвещение» лишь уменьшает суицидальную напряжённость в воинском коллективе. Это базировалось на опыте американской армии. Убедил. Сейчас провожу анти-эксперимент по «сохранению жизни». Всё объясняет одно загадочное, таинственное и поэтому пугающее слово «психиатр». Давно у меня не было столько полномочий.

Вчера мы отмечали День защитника отечества. Начали по-военному – пятичасовым праздничным построением с раздачей медалей, грамот, подарков, визитом командующего СКВО Трошева с командой и прочими атрибутами подобных мероприятий. Иногда мне кажется, что сила нашего солдата – это в умении пять часов неподвижно простоять на плацу. Мой личный рекорд – это восемь часов с тридцатиминутным перерывом на обед.

Продолжили праздник визитом на Рампу железнодорожной станции Ханкала. Наш рынок разогнали, что связано с годовщиной депортации чеченского народа Сталиным, а на полуразрушенной станции можно втридорога купить почти всё: от анаши, золота и телевизоров до сосисок и окорочков. Конечно, заключаются сделки и посерьёзнее, но о таких не напишешь.

Здесь меня, наверное, из-за моей трезвой внешности задержал ОМОН и препроводил в комендатуру: по официальной версии эта территория является закрытой для посещения (можно прийти лишь пьяным и с оружием). Для меня всё закончилось благополучно, и через час я уже выкладывался на тренировке, сбивая накопившееся. Странно, что слоняющихся там пьяных контрактников и офицеров не трогали.

Затем сходил на концерт московских артистов, которых накануне хорошо разогрели в офицерской столовой дагестанским коньяком – лучшее профилактическое средство от стресса и холода. Выступали «Русские пряники», Дана из «Армейского магазина» и Татьяна Овсиенко. Руководил шоу Валдис Пельш. Ему и Овсиенко командир дивизии по окончании концерта вручил медаль «За боевое сотрудничество». Концерт многим понравился, снял напряжение у солдат и офицеров. Таня Овсиенко выступала в кожаном бюстгальтере, короткой юбке и ботфортах. Я заметил, что комдив, когда залез на импровизированную сцену из бортов автомобилей, слегка растерялся – не знал, на какую часть её гардероба вешать медаль. В итоге кто-то из смельчаков крикнул: «На бретельку!» – и он под смех зрителей подцепил её на тонкий кожаный лоскут.

Вечер завершился праздничным ужином (сейчас мы вдевятером живём в моей бывшей квартире). Вместе с ребятами приготовили салаты оливье и с крабовыми палочками, взяли ящик пива и проболтали почти всю ночь. Правда, меня дважды вызывали для консультации и госпитализации больных, но настроение это никак не изменило. В целом, праздник в дивизии прошёл почти спокойно, за исключением бытового убийства женщины офицером в Шалях.

У нас уже тепло. Днём я бегаю в спортивных шортах и майке, заодно принимаю солнечные ванны. Пыли пока ещё нет, поскольку ночью и утром всё прибивается густыми туманами. Готовлюсь к первенству округа по военному пятиборью, которое состоится в начале апреля. Огорчает, что комдив продолжает травить гарнизон дымовыми завесами. Говорит, что это спасает наши вертолёты.

За последние два месяца я пять раз был в различных командировках. У меня складывается впечатление, что командир меня побаивается или старается избегать.

И опять готовят в командировку. Попросился в счёт своего отпуска за 2001-й год съездить в Амурскую область, чтобы привезти гроб погибшего солдата. Нашёлся рядовой П., пропавший почти год назад, которого якобы видели в Грузии. Ездил для осмотра его останков в Ростов, в судебную лабораторию. Но опознать его было невозможно. Кучка из десятка костей с черепом да жетон с личным номером – больше никаких документов. На фоне двух сотен обгоревших десантников с недавно подбитой «коровы» он выделялся своеобразной белизной.

В феврале побывал в Кисловодске. Всё больше и больше влюбляюсь в этот уютный, так непохожий на всё северо-кавказское окружение санаторный городок. Пробыл здесь всего пять часов, но успел ощутить себя настоящим курортником. Сходил в театр, попил нарзана из естественных источников, посидел в кафе с тортом, чаем и бальзамом «Машук». Даже не верилось, что моя служба находится в пяти часах езды на электричках и тридцати минутах полёта. Какой она мне показалась далёкой, неправдоподобной и ирреальной… Уезжал из Кисловодска с грустью и тоской. Может, поэтому и нужно жить – чтобы иметь в арсенале и счастье, и минуты сожаления.

В промежутках между основной работой на общественных началах занимаюсь занятиями для души. Консультирую по вызову психических больных в медицинском батальоне и госпитале, участвую в заседаниях психологов дивизии. Планирую на днях провести для них лекцию на тему «Проективные методики» с показом техник и рисунков обследуемых.

Груз 200, история одной поездки (из письма отцу)

В часть пришла телефонограмма о том, чтобы направить похоронную команду из пяти человек (четверо солдат и один офицер). Ехать предстояло через Ростов-на-Дону в Амурскую область.

– Ты его опознавал, тебе и везти! – коротко сказал комбат.

Я был рад любой оказии, чтобы сорваться из части, так как последние несколько месяцев ожидал перевода в госпиталь на лечебную должность.

До Ростова мы доехали на электричках – поездов не было. Там я разместил солдат в частном секторе, благо деньги и сухие пайки у них были, да и жильё там стоило по 30 рублей с человека за ночь. Сам же остановился у друзей на квартире и начал собирать документы для отправки. В ростовском госпитале находится окружной морг, куда сводят всех погибших в Чечне и Северо-Кавказском округе. Здесь же опознают и наших врагов. Воюем по разные стороны, а ждём под одной крышей. Здесь же и криминалистическая лаборатория. Руководит службой мой однокашник по академии. Во время совместной посиделки в его кабинете и спальне я шутя сказал бывшему комвзвода:

– Юрка, в Чечне только и думаю, чтобы не попасть к тебе на стол раньше времени.

Посмеялись, выпили, и он стал хвастаться закромами морга. Морально я был не готов увидеть человеческие тела в таком количестве. Многие были неопознаны, особенно из сгоревших вертолётов. Хмель улетучился из мозга.

Через три дня все было готово. Под расписку получил в морге цинковый гроб, который, если верить афганской войне, прозвали «груз 200», так как весит он обычно около двух центнеров. В него срочники-санитары положили скелет, ржавый жетон с личным номером и новую военную форму. Внутри я плакал. Это больно. Я так и не вспомнил его лица. Он прослужил в нашей части всего три месяца. Ребята хотели поменяться с ним кителем, тельняшкой и берцами. Дескать, зачем добру пропадать? Всё равно запаяют и земле предадут. Я не разрешил. Вдруг родные вскроют цинк? Да и кощунственно это.

Затем цинк поместили в деревянный, из свежих некрашенных досок, ящик с опилками и заколотили. Ни флага, никакой иной военной эстетики. Не умеют у нас провожать в последний путь.

Оказалось, что на самолёте разрешается сопровождать груз 200 лишь одному человеку (по распоряжению коменданта города), и я передал солдат в одну из близкородственных частей, находящуюся в пригороде.

В аэропорту меня проинструктировали, чтобы на каждой станции обращался в комендатуру, и мне будут помогать за казенный счет.

Сначала я летел до Красноярска, где через четыре часа пересел на рейс до Читы, а оттуда двое суток поездом до пункта назначения. Местность там, конечно, дикая. Сопки, тайга. Порою едешь пять-шесть часов на поезде – и ни одного полустанка, лишь изредка попадаются избушки путейцев. Выходя на станциях, ощутил, что народ здесь живёт бедно. Стоят покосившиеся избушки, часть из которых уже заброшена. Скудно одетые людишки, бегающие вдоль платформы, либо что-то продают, либо пытаются что-то украсть, либо попрошайничают. Порою попадаются бывшие заключённые, внешность которых говорит сама за себя – такого в тайге встретишь и испугаешься его недоброго взгляда, который ничего хорошего предвещать не может. Они так подходят окружающей дикой природе, что порою кажется, что она выпестовала и выкормила их. Магдагачи, Могоча, Сковородино, Ерофей Павлович, Петровск-Забайкальский… Даже сами названия станций отпугивают.

Как-то постепенно моё желание продолжить службу где-нибудь на Чукотке или ещё какой-нибудь «отдалёнке» улетучилось, если не испарилось. Широка Россия! Но кого она кормит? Проезжая мимо вагонов с лесом, везде видишь надписи «Китай», «Япония».

На вокзале в Чите я ждал поезда около пяти часов и заметил, что два зала для пассажиров из трёх заняты китайцами. Они сидели на скамейках, на цеметном полу, подложив под себя циновки или просто картонки, играли в карты, громко причмокивая, пили «Балтику» из металлических блюдец-тарелок, ловко орудовали дервянными палочками. В магазинах Хабаровска иногда девяносто процентов ассортимента составляли китайские товары, причём не лучшего качества. На городских улицах на десять праворульных легковых автомобилей приходилась лишь одна машина отечественного производства.

Всё было так, как и должно было быть. Где грузчики, где военный патруль, где просто добрые люди помогали мне грузить груз 200 на тележку и затаскивали в вагон или салон. На конечной станции познакомился с военным комиссаром, который спустя час пригласил меня пообедать в местный ресторан с отдельными кабинетами. Меня это приятно удивило и порадовало. Здесь нам подали фирменное блюдо – пельмени по-амурски. Он расспрашивал меня про мою Чечню и рассказывал про свой Афган.

– Нет, «чёрных тюльпанов» у нас нет. Груз 200, иногда вместе с трёхсотыми, доставляют в Ханкалу обычными МИ-8, которым дали прозвище «чебурашки», – отвечал я ему, – там их собирают и переправляют в Моздок, оттуда самолётами в Ростов, где тела ждут похоронных команд.

Ну а после трапезы мы отправились делать дела. Нашли «газель», поставили туда деревянный ящик с цинковым гробом и выехали в маленький посёлок, что в восьмидесяти километрах от ж/д станции.

Тяжёло было видеть слёзы матери, смотреть в глаза родственникам, рассказывать о том, как был взят в плен их сын. Ведь никто из них так и не поверил результатам судебной экспертизы, что там лежат родные кости, а не чужое тело, и что завтра они собираются вскрыть цинк. Ведь с тех пор прошло почти два года. Через неделю в посёлке ожидают прибытия второго цинка. В морге я был свидетелем, как параллельно похоронная команда из солдат-срочников надевала тельняшку и камуфляж на обгоревшее тело десантника, который погиб в горящем вертолёте.

– Вы не останетесь на похороны, поминки? Завтра будет прощание!

– Нет, меня ждут в части! – ответил я. Наверное, смалодушничал, а может, и испугался, что побьют. Об этом рассказывали те, кто отвозили груз 200. Биться я не шибко боялся, гораздо страшнее смотреть в глаза тех, кто потерял близкого, кто ждал его уже третий год и, наверное, будет ждать всю жизнь.

Я вскочил в первый же подошедший поезд. Мне было всё равно, куда ехать, лишь бы оставить это место, где я себя чувствовал виновным в смерти молодого парня. Наверное, я трус и не готов нести бремя ответственности за глупую войну, уносящую жизни ни в чём не повинных. Или мне не хочется чувствовать себя убийцей этого парня?

Поезд привёз меня в Хабаровск, где я ещё не бывал. Но там меня ждало разочарование и неприятности. Оказалось, что столица края – довольно криминальный город и небольшие группировки специализируются на грабеже военных. Чудом и разумом я дважды смог избежать нападений и увечий. С первых минут нахождения на вокзале почувствовал повышенное внимание со стороны местных бомжей и других непонятных шатающихся субъектов.

Вначале ко мне подошли два псевдопьяных мужичка, которые пытались втереться в доверие и искоса поглядывали на сумку. Боковым зрением я заметил ещё двоих мужичков покрепче. Они внимательно следили за этой мизансценой, сопровождали нашу процессию и контролировали ситуацию вокруг. Пожав им руки, я вскочил в первый подошедший автобус, который увёз меня с вокзальной площади.

Дальнейшей моей задачей был поиск недорогой гостиницы, поскольку после четырёх дней дороги хотелось немного отдохнуть и избавиться от дорожных запахов. Но, к несчастью, мне попадались отели по сорок-пятьдесят долларов в сутки с человека. Так продолжалось почти два часа, пока я не набрёл на десятидолларовый номер. Увы, мест в нём не оказалось. В командировке министерство обороны оплачивает гостиницу из расчёта двадцать долларов в сутки. Тогда я решил, что буду дожидаться свободного номера в холле этой гостиницы, пока какой-нибудь номер не освободится. Попутно рассказывал администратору о нелёгкой службе военного, тем более в незнакомых городах. Видимо, что-то ёкнуло у неё, и она, с кем-то созвонившись, согласовала моё поселение в гостинице для лесников.

Это оказалось приятное деревянное здание, в котором пахло хвоей и пихтой. В подвале располагался магазин по продаже пихтового масла. Цена номера составляла три доллара с человека. Я даже поначалу заподозрил что-то неладное: уж больно дёшево здесь было и слишком приветливо со мной обращались. Поэтому перед тем, как лечь спать, я забаррикадировал дверь стулом и закрыл её на замок. Но, выспавшись, я понял, что мои опасения оказались напрасными, и отправился ближе знакомиться с городом: совершил пробежку по набережной Амура, попробовал салат из папоротника, пресервы из кеты, накупил книжек, намерил кроссовок, которые здесь чуть ли не в два раза дешевле, чем в магазинах Москвы и Питера. Для друзей-товарищей приобрёл знаменитые уссурийские бальзамы и настойки. В качестве сувенира прикупил себе китайских палочек для еды.

По возвращении в номер обнаружил, что ко мне подселили соседа. Им оказался лесник с Сахалина. Я прикупил пива, заварил картофельное пюре, у товарища была красная рыба и компот из клоповника (ягода, которая произрастает только на Сахалине, по вкусу напоминает изюм, по запаху – клопов), и мы душевно поужинали. Но ночью нужно было возвращаться на вокзал: мой поезд приходил рано утром, когда общественный транспорт ещё спит.

Уютно расположившись на жёстком, потрескавшемся кресле, я принялся за чтение новой книги «Пособие по психотерапевтической работе с сексуальными меньшинствами». До прибытия поезда оставалось четыре часа, и я планировал закончить книгу. Но оказалось, что сделать это не так-то просто. Откуда ни возьмись появились соседи, которые якобы «кого-то провожали». Они назойливо хотели со мной познакомиться и представлялись военными, которые участвовали в первой чеченской компанию. Я во время вояжей в военной форме стараюсь не распространяться о месте службы, тем более с незнакомыми людьми.

Они с гордостью показывали свои шрамы якобы от осколков (скорее от самопорезов), и мне было бы смешно на всё это смотреть, если бы я не чувствовал, что весь этот спектакль разыгрывался для меня. Чтобы снизить их напор, я представился военным психиатром, на что девушка и двухметровый верзила спросили:

– Значит, вы умеете отгадывать мысли?

– Конечно. Нас в армии ещё не такому учат…

Но, похоже, это их не напугало.

– Может, тебе сумку помочь нести? – спросил верзила.

– Я справлюсь, не переживай…

Но трое милиционеров с появлением актёров куда-то исчезли, а единственный выход на перрон пролегал через подземный переход, который не ремонтировался лет тридцать и освещался двумя тусклыми лапочками.

Объявили о прибытии моего поезда, а конца разговора так и не наступило. Я предполагал, что с бывшими сидельцами, а именно на них незнакомцы походили (двухлетний опыт работы в тюремных больницах давал о себе знать), мне не справиться. Но я решил не пасовать и в крайнем случае пожертвовать сумкой.

Выходя из зала ожидания, я заметил группу спортсменов в асиксах, направляющихся в переход. Конечно, сразу завязал знакомство, благо что общих тем для разговора было более чем достаточно, и благополучно с ними дошёл до перрона. Мои предположения, что меня ждали в переходе «для продолжения разговора о службе», подтвердились, и верзила напоследок гаркнул: «Ещё увидимся, служивый».

Уже в поезде я подарил спортсменам три пакета сока, правда, они так и не поняли, за что.

Из Хабаровска добрался до Улан-Удэ и на сутки отправился в гарнизон в родную часть спецназа. У них как раз отряд вернулся из командировки в Чечню. Встретился со старыми друзьями, вспомнили былое, совершили обязательный забег в ещё заснеженные сопки. Не смог удержаться от того, чтобы не съездить в буддистский дацан в тридцати километрах от Улан-Удэ. Несмотря на то, что было холодно и ветрено, мы стойко вытерпели ознакомительную экскурсию по территории дацана, познакомились с историей этой религии, нафотографировались на фоне буддийских символов, увидели единственное в России дерево Ботха, которое прижилось лишь в этом дацане. Ведь за два года службы в тех краях ни озера Байкал, ни дацанов я так и не увидел.

Из Улан-Удэ я вылетел в Ростов на самолёте. Здесь забрал из части своих солдатиков, которых там пристроили для работы на консервном заводе. Перед отъездом в часть мы решили немного пожить в Ростове. На выходные съездили в Таганрог на побережье Азовского моря – от Ростова это приблизительно полтора часа езды на электричке, – на побережье разожгли дрова и устроили праздничный ужин с купанием в море и прыжками через костёр. Так как по ночам ещё прохладно, то с наступлением темноты мы направились на поиски ночлега. По дороге набрели на ночную дискотеку в ДК «Комбайнер», вход в которую стоил дешевле, чем койка в дешёвой гостинице, и всю ночь провели в танцевальном марафоне. Ну а утром, первой электричкой, усталые, но довольные отправились домой.

Электричками добрались в город Владикавказ, где находится штаб нашей 52-й Армии и аэродром Гизель, откуда вертолёты перевозят пассажиров цвета хаки в Ханкалу. По дороге нас несколько раз останавливала и тщательно, порою даже чрезмерно придирчиво обыскивала милиция, но отпускала, ничего не находя и не подбрасывая.

Во Владикавказе уже неделю стоял зимний туман и вертушки не летали, поэтому мы также на электричках добрались до Моздока, а оттуда, переночевав в палатках на нарах со вшами, уже вертолётом до Ханкалы. Так прошла наша командировка. С солдатами я подружился, и мы ещё долго вспоминали ту поездку, которая поневоле соединила нас.

07.03.2002 г., Ханкала

За те несколько дней, что прошли, новостей у меня накопилось множество. Мне пришёл заменщик – майор из Шалей. Должность у него с понижением, но для него это лучше, чем увольнение из армии – его сделали крайним в гибели солдата. Два дня назад сделали акты о передаче дел и должности. Своё представление на перевод в госпиталь я тоже отправил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Баррожирование – режим полета летательного аппарата.

Вернуться