Мария Рудь
У красавиц нет души

ГЛАВА 1.

Розовая иконка на экране айфона последней модели. Моя лента инстаграм, две тысячи подписчиков, многие из них смотрят на меня с завистью или раздражением. Ленту вниз – я, в серебристом лыжном костюме, на фоне склонов. Деревянное шале, припорошенные белым ели, в руках бокал на тонкой ножке, вино сияет рубином на свету. По обнажённому ряду моих керамических зубов и не скажешь, что я ненавижу кататься на лыжах. Ленту вниз, снова я. Длинные светлые волосы, бывшие русые, на сине-белом фоне. Яхта, морская пена, тропический загар, дорогие очки от солнца, плоский живот. Невидимые зрители завидуют по ту сторону экрана.

Движение пальцем – квадратики моей жизни снова превращаются в розовую иконку. Захожу в синее сафари, вбиваю запрос:

«Мне не хочется жить»

Читаю. Форумы, телефоны психологической помощи и тупые советы по выходу из депрессии…

Заведите себе хобби и поменьше общайтесь с нытиками.

– Как осьминог? – нотки раздражения в его голосе. Кажется, спрашивает не первый раз.

Мы сидим в ресторане, столик на шестерых. За окном – летняя Никитская улица, на стульях небрежные кучки из сумок, белые скатерти украшены оранжевыми коктейлями «Апероль-спритц». Осьминог. Давно ли его принесли? Двигаю искусственными зубами, миллион за все, тридцать три тысячи за зуб. Смешно, как-то я встретила Диму, и он пошутил, что мой рот теперь стоит дороже, чем его машина.

– Вкусный.

Я вру. Я так часто вру. На самом деле, любая еда вызывает у меня отвращение. Даже не знаю, нравился ли мне когда-нибудь вкус осьминога или я просто любила сознание того, что могу заказать размазанные по тарелке прозрачные кусочки за полторы тысячи рублей.

– Постоянно торчишь в своём Инстаграме, – он с презрением. – Пообщайся с нами.

Я выхожу из «Сафари».

– Извини, – поправляю волосы и поворачиваюсь по привычке в профиль, ведь я ещё красивее в профиль. Вдруг накатывает волна дикого раздражения, я смотрю ему в глаза, пытаюсь сдержаться.

– Правда, извини! Увлеклась, пост читала.

– О чём пост? Какой маникюр нынче в моде? – смягчается и шутит.

Я улыбаюсь, мило – выработанная привычка.

– Самый модный всегда тот, который у меня! – протягиваю ладонь.

– Лен… – он стискивает ладонь, любуется секунду, вздыхает – Я тебя люблю!

Как же стыдно.

– Я тебя тоже люблю!

Кто из нас врёт? Как обычно я? А может врём мы оба?

***

Её комната. Нежно-розовый цвет стен, кровать с изголовьем в виде короны (как я мечтала в детстве), домик Барби (как я мечтала в детстве). Дочь стоит посередине комнаты – в детстве я мечтала бы жить её жизнью – похожа на меня, как две капли воды. Только она, конечно же, не вырастет такой тварью.

Я люблю каждую её ресничку, ямочки на детской попе, её запах, её мысли и то, как она разговаривает.

– Мам! – глаза в форме миндаля, крупная блестящая серая радужка – я хочу волосы постричь! Мне они на теннисе лезут в глаза.

Оля занимается теннисом, шахматами и английским. Учёба – единственное, в чём я строга к ней.

Ложусь на её кровать, руки за голову.

– Как постричь?

– Ну коротко так.

– А не жалко? – спрашиваю на всякий случай.

– Чего жалеть, вырастут же.

– Ну тогда давай пострижём.

Посереди разбросанных игрушек в комнате возникает он.

– Олюшка! – ставит ударение на букву Ю, хотя правильно на О. – Ну зачем стричь? Можно же просто хвост завязать, да и всё.

– Пап, мама разрешила уже! – Оля тыкает в меня пальчиком.

– Мама всю жизнь с длинными волосами! – в его голосе знакомое раздражение.

– Мне тоже мешают, – отбрасываю со лба выжженный добела локон.

– Девочкам красивее с длинными, Оль, – смотрит на меня. – Папа тебе говорит, я же мальчик, – на неё. – Ты же хочешь мальчикам нравиться?

–Хочу! – детская мордашка, невинная, конечно же хочет.

– Ну вот и не стриги тогда. Мама тебе хвост потуже сделает.

Я выхожу из комнаты, запираюсь в туалете. Почему мне так хочется блевать?

***

С самого детства я люблю сбегать в книги. Даже самые странные или страшные – они всегда уютнее и красочнее реальности. Мне нравится «Анна Каренина». Познать, что такое любовь, прекрасно. Страдать за других, не за себя – так бывает у тех, кто умеет любить. Мне это неведомо.

Замечаю, как писатели иногда описывают любимых женщин. Женские милые мужскому сердцу недостатки. Верхняя губа чуть коротка и обнажает слегка зубы. У Анны Карениной волоски над верхней губой.

Влюбился бы писатель в меня? Наверняка. Но ему не за что было бы зацепиться.

Длинные светлые волосы (каждые две недели закрашивать седеющие стремительно корни)

Крупные серые глаза (блефопластика год назад)

Идеальная фигура (самые дорогие импланты в груди, массаж и фитнес три раза в неделю, все волосы на теле давно выжжены электроэпиляцией)

Ровная кожа (визиты к косметологу, крем Вальмонт – двадцать тысяч рублей)

Никаких милых глазу недостатков или сладких волнующих особенностей. Идеальная красавица. Кукла Барби. Мечта любого среднестатистического.

К недостаткам можно отнести разве только то, что я старею. Наверное, влюблённый писатель описал бы меня так:

«Её нельзя уже было назвать естественной или свежей, сколько бы она не качала жопу и не колола бы дряни себе в лицо. Было заметно, что она увядает и теряет единственную свою драгоценность – красоту. Тем не менее у неё было в запасе лет пять, мужчины и женщины всё ещё оборачивались ей вслед»

Последний месяц я не хожу ни на какие процедуры. Теперь я старею ещё быстрее. Пусть идеальная Барби понемногу исчезнет. Исчезнет её глупая жизнь.

***

В квартире одной моей подруги, прямо на потолке, торчит большущий удобный крюк. Но квартира не моя, как я смогу пробраться туда незаметно? Зажмуриваю глаза. Нет, нет…откуда пришли эти дурацкие мысли…не нужно думать об этом…нужно просто понять, как жить дальше.

Из раздумий выгоняет скрежетание в замке. На пороге кухни возникает он. Неплохо сложён, симпатичный, старше меня всего на шесть лет (бывало и похуже), выше меня ростом (бывало и похуже). Доход двадцать три миллиона в год. Не то, чтобы олигарх, но попробуйте поймайте и такую рыбку.

– А Олюшка где? – шаг в сторону её комнаты.

– В школе, – нехорошее предчувствие у меня.

– О, – идёт в ванную. – Значит мы вдвоём? – последняя фраза радостно.

Подкатывает тошнота. Почему я не успела куда-нибудь уйти?

– Значит, да, – как убрать из голоса обречённость?

Он заходит на кухню, я над кофейной чашкой.

– Мне иногда кажется, будто я тебя заставляю, – смотрит внимательно.

– Глупости не говори, – голос всё равно предаёт. Хочется поругаться и убежать из дома. Но проще просто потерпеть.

Сколько раз лежала я так, глядя в потолок, или стояла на коленях, глядя на спинку кровати или на стену. Красиво выгнуть кошечкой спину, глаза закатить, выдыхать в ухо, томно. Думать о чём-то своём. Давить раздражение от того, что там всё голое и мокрое. Кажется, он почти всё.

– Глупости не говори, – ещё раз говорю, наигранно игриво, иду в ванную.

Ненавижу его, а ещё мне его жалко. Он не виноват, что всё так, он просто хочет любви. Его переписка с Этой Девушкой… Когда я нашла её, мне показалось, что меня с размаху ударили кулаком в живот. Но виновата только я. Только я и никто другой.

…Наконец, можно смыть с себя его запах и надеть сухое.

– Как там прошло всё? – ложусь на вытянутую поперёк подушки руку. Играет с волосами.

– Да, нормально. Игорь решил помочь с этой сделкой, предложил партнёрство.

Намёками, полунамёками Игорь не раз предлагал партнёрство и мне. Женщины хорошо чувствуют такую энергию, а уж я особенно.

– Мне Игорь не кажется надёжным человеком, – может, сказать прямо?

Высвобождает руку, хрустит наволочка, кладёт вдоль тела.

– Лен, ну что ты можешь в этом понимать? – снова это раздражение в его голосе.

Про себя я улыбаюсь. Бесчисленные Игори – как раз то, что я понимаю очень хорошо.

– Ладно, тебе виднее, – встаю.

Мой типичный муж.

Да что ты можешь знать? Почему ты не позвонила моей маме? Почему ты забыла? Ну и что ты сделала? Думай головой. Это было не так, как ты говоришь, ты вечно всё забываешь. Не спорь пожалуйста, что ты можешь понимать. Ты оделась не к месту. Почему у Оли тройка? Что ты там всё виснешь в телефоне? Блины какие-то не тонкие.

Конечно, я знаю, как сделать так, чтобы он никогда больше не писал Этой Девушке. Я могу даже отбить у него охоту делать эти бесконечные замечания. Но я не буду всё это делать, ведь я рада, что у него есть эта переписка. Моё сердце – как распотрошённое пластиковое яичко из киндер-сюрприза. В такое в моём детстве мама клала соль, если мы вдруг ездили в лес. Пустое, пластиковое. И даже не красное, а блекло-горчичное. Может у Этой Девушки он получит хоть немного того, что пытается получить от меня.

***

Оля, Оленька, ласковая конфетка, пахнет котятами и сдобным печеньем.

– Мам! – Оля обвивает мою шею тонкими ручками – Ты чего грустная?

Оленька, забрать бы тебя с собой и уехать, но зачем тебе такая, как я. С ним тебе будет лучше.

– Хочешь я тебя развеселю? – заглядывает в глаза. Мордашка свежая и хитрая.

– Хочу!

Оля встаёт в позу и начинает декламировать:

– Шёл ёжик по корытцу,

Обмочил он в мыле рыльце,

Он пришёл домой без глаз,

И жена с ним развелась!

Хохочем до слёз. У неё всегда в запасе такие вот стишки. Они не очень нравятся ему – Лена, почему ты ей разрешаешь? – но даже он иногда смеётся.

Вдруг Оля никогда не простит меня? Я была когда-то такой, как она. Олюшка, Оленька. Связка сладких вишенок вместо губ. Человек, которого я действительно люблю.

– Мам, теперь ты. Ты написала новую сказку?

Это наша с Олей традиция. Когда ей было четыре года, я воскресила давно забытое хобби. Я люблю писать сказки. Недавно Оле исполнилось десять. Она уже не нуждается во мне так, как раньше, но до сих пор любит валяться в кровати и слушать.

Я устраиваю её русую, как у меня когда-то, головку поудобнее на своём плече. Ищу в заметках телефона то, что недавно написала для Оли.

– «Мальчик-ангел» – торжественно объявляю название, начинаю читать:

«Один мальчик стал ангелом. Что поделаешь, такое бывает – дети иногда становятся ангелами. И, хотя от этого грустно на душе, история эта совсем не грустная. Потому что это история о самом счастливом ангеле на свете.

Когда мальчик понял, что стал ангелом, он тут же, что было сил, замахал белыми пушистыми крыльями и отправился на небеса. Там он уселся на облако и принялся разглядывать пролетающие мимо самолёты. В самолётах сидели люди – взрослые и дети. Они не могли видеть мальчика-ангела, но зато он мог видеть их. Только совсем по-другому. Не так, как раньше. Дело в том, что, когда мальчик стал ангелом, он перестал видеть тела людей. Теперь он видел сразу их души. Честно сказать, это весьма удобно. Если земные люди могли бы видеть вот так, им намного легче жилось бы на свете. Мальчик знал, что светлые души – это души совершенные. Когда-то превратятся в таких же ангелов, как и он сам. А насчёт тёмных душ…Здесь всё было немного посложнее. С удивлением, мальчик-ангел понял, что тёмные души тоже были когда-то светлыми. Это показалось ему странным, но это было именно так. Как мальчик-ангел понял это? Непонятно. Когда становишься ангелом, эти знания приходят сами собой вот и всё.

Тут надо сказать, что до поры до времени мальчик-ангел не сильно задумывался о душах, что он видел каждый день. Ему было вовсе не до них. Он мог резвиться сколько хочешь среди облаков, играть с другими ангелами и бесконечно смотреть на закат с разных концов земли. Иногда его одолевала странная тоска, но в остальном существование было абсолютно прекрасным. Так всё и было, пока он не встретил одну весьма странную душу.

Они повстречались на вершине утёса, что возвышался над бушующим океаном. Мальчик – ангел прилетел туда, чтобы полюбоваться на волны, которые красиво бились о скалы и разлетались по сторонам фонтаном солёных брызг.

Душа стояла прямо рядом с обрывом и смотрела вниз. Мальчик-ангел уселся неподалёку и удивлённо уставился на неё. Что же так привлекло его внимание? Очень странно, но душа, излучавшая свет, начинала темнеть прямо на глазах ангела. Тут и там, на ней появлялись уродливые тёмные пятна, которые вылезали как будто ниоткуда. Было видно, что свет борется изо всех сил. Но всё – равно несколько тёмных меток крепко отпечатались на душе.

Мальчик-ангел подлетел к душе и слегка коснулся её белым пушистым крылом. Тут же он почувствовал ужасный груз обид, страха и страданий. Мальчик-ангел так и отпрянул от души, настолько тяжёлыми были её чувства.

Душа тем временем отошла от обрыва и медленно побрела прочь.

Мальчик-ангел подумал несколько секунд и полетел за ней. Он вдруг почувствовал острую потребность исцелить эту душу и вернуть её к свету. Мальчик-ангел понял вдруг, что он вполне способен сделать это.

Он уселся на правое плечо души и долгое время неотступно следовал за ней. Каждый раз, когда мальчик-ангел видел вокруг что-нибудь прекрасное, он привлекал к этому внимание души. Каждый раз, когда мальчик-ангел видел, что кому-то нужна помощь, он также легонько обращал взгляд души в сторону нуждающегося. Вместе с душой они смотрели на звёзды и на пёстрые цветы. Вместе они кормили бездомных животных, и помогали другим душам. Через некоторое время мальчик-ангел с удивлением понял, что душа исцелилась! Тёмные пятна бледнели с каждым днём, а потом и вовсе исчезли. Мальчик-ангел снова коснулся души крылом и почувствовал лишь спокойствие и тихое счастье.

Мальчик-ангел был очень счастлив! Ведь оказалось, он может изменить мир и сделать его чуточку лучше! Он полетел по свету. Когда он видел другие души с тёмными пятнами, он садился им на правое плечо и был с ними до тех пор, пока они не исцелялись.

Бывает, человек злится на весь мир. Ему хочется сделать больно другому. Но вдруг он начинает замечать прекрасное. Помогает кому-то, а кто-то помогает ему. И становится легче. Это мальчик-ангел делает своё дело. Он сидит на правом плече и возвращает души к свету»

Оля легонько вздыхает.

– Вот почему ты была грустная…

– Почему?

– Потому что ты написала такую грустную сказку.

Вдыхаю аромат волос. Самое вкусное место – у её нежного виска.

– А я думаю, сказка совсем не грустная. Ангел делал очень хорошее дело.

–Но мальчик всё равно умер. А это грустно – говорит Оля и прикрывает глаза.

А я думаю о том, что иногда смерть приносит облегчение.

Вечером мы за столом: он, она и я. Стол цельное дерево, мраморная плитка, сегодня на ужин лосось.

– Мам, а давай мы книжку напечатаем со сказками твоими? – Олино лицо озарено вдруг идеей – И ты будешь писателем!

– Не хватало на моей шее ещё писателя, – смеётся он.

– А я уверена, что мама будет крутым писателем, – Оля утверждает. – Ты просто никогда её не слушал!

Он хмыкает, недоверчиво, и утыкается в лосося.

– Лен, в следующий раз держи в духовке поменьше, он не сочный, – он всегда знает, как всё сделать лучше. Лучше, чем сделала я.

Я напоминаю себе – ненавидеть надо только себя. Он не виноват. К тому же, я никто, поэтому он может делать все эти замечания. Я никто, он оплачивает даже больничные анализы моей матери. Если ты стала никем, ты должна точно знать, какой сочности лосось предпочитает твой муж. Ты должна стараться угодить. Может, если бы я любила его, хоть немного, я не ненавидела бы нас обоих так сильно.

***

Иногда так хочется обдолбаться и забыться, хоть на время. Где сейчас берут наркотики? В своё время, мне они доставались просто так. Слышала, где-то в скрытом интернете много рекламы наркотиков, а ещё детской порнографии. Зная, что в мире есть последнее, становится жутко. От этого словосочетания ярость и холод по спине. Я без колебаний убила бы того, кто прикоснулся бы к моему ребёнку хоть пальцем, хоть одной только мыслью. Вспоминаю маму. Наверное, она тоже тогда хотела убить. От воспоминаний становится жалко себя, но это не оправдание, совсем нет. Я презираю себя. Чёрная безысходность накатывает каждую ночь, я почти не сплю. Днём мне часто хочется ударить Виктора. А иногда даже Олю. Ударить по-настоящему, просто за то, что мне так больно. В чём их вина? Мой муж не знает о том, что я ненавижу его. Кажется, всего раз в своей жизни я любила мужчину по-настоящему. Помню – я смотрела как он шагает от моего дома, иногда оборачиваясь, с улыбкой махая мне рукой. Мне было семь, казалось важным не терять его фигуру из виду, пока она не становилась совсем крохотной точкой вдали.

Сейчас мне тридцать шесть. Я никто, мой муж изменяет мне с молодой девушкой и в этом не виноват никто, кроме меня.

Иногда внутри разрывает странное чувство – как будто мне нужно сейчас же сорваться с места и бежать. Бежать далеко, чтобы мелькали в боковом зрении дома, дороги, деревья, поля. Бежать и бежать, как будто где-то, куда я прибегу, меня ЧТО-ТО ждёт. Что-то, что избавит, поможет, спасёт. Я снова и снова перебираю свою жизнь в поиске той точки, с которой всё покатилось вниз. Маленькая я была совсем другой. Верила в справедливость, в то, что все люди вокруг – хорошие. У меня были такие яркие мечты…Я не врала и не предавала. Почему я стала, по порядку – шлюхой, дрянью, грязной лгуньей, бесполезным придатком к нелюбимому мужику?

***

Вот, конец восьмидесятых. В квартире на Путевом проезде, ныне район Бибирево, маленькая я рассматриваю узоры на красных обоях родительской спальни. Внутри этих узоров живёт что-то новое, каждый раз.

Мне тоже, как и Оле, нравится, когда мама читает вслух. Книжка про Царевну-лебедь, на обложке она в кокошнике и длинных бусах. Как-то мы с мамой долго нанизываем на нитку рябину, протыкая иголкой горькие ягоды. Так у меня появляются бусы, как у Царевны-лебедь. Маленькая я закрываю глаза и представляю, что они из настоящего жемчуга, такие, как на обложке.

Кажется, на свете существует лишь наша квартира, мама, папа и ничего больше. Наш маленький мир. Столик под «хохлому» в детской (уголок отколот), стенка с секретером в «большой комнате», в прихожей стены обклеены чем-то розоватым со странным названием – пеноплен. По пеноплену, работая когтями, забирается иногда под потолок наш кот Кузя, пытаясь скрыться от моего настойчивого детского внимания. Летом, когда открываешь окно, со двора слышен детский гвалт. Внизу, прямо у подъезда, растёт клён. Когда осень, мы с папой собираем кленовые листья, а дома я обвожу их карандашом и раскрашиваю в некленовые цвета.

Я обожаю родителей. Мама приятно пахнет мылом, земляничным – которое хочется откусить из-за названия, а папа зелёным одеколоном, просто с полочки в ванной. Маму я слушаюсь больше. Главной она будет для меня ещё долго. Уже потом, намного позже, наши отношения превратятся в сложные, колючие, истеричные. А пока мы читаем и рисуем, и на маме же я люблю спать ночью. Мне надо обязательно залезть сверху и положить щеку ей на грудь. В тридцать шесть я всё ещё помню мамину шёлковую голубую ночную сорочку, хоть она и удивляется, как я могу помнить такое.

Папа не главный, но зато смешной, добрый. Если мамы нет дома, он разрешает есть конфеты до тех пор, пока они вдруг не начнут вызывать отвращение. А еще папа встаёт иногда на четвереньки, со мной на спине, и громко кричит:

«Иго-го»

Это весело.

Каждый день папа идёт на работу, носит усы, очки, а меж чёрных волос на его голове намечается озеро лысины. Все мужчины, имеющие усы, очки и лысину, кажутся мне красивыми. Спустя несколько лет я буду плакать, когда убьют ведущего «Поле Чудес» Владислава Листьева – он был так похож на папу.

Как-то папа почему-то спит в коридоре, одетый. Мама очень злится, и пинает спящего папу ногой. Мне жалко папу, но я его не защищаю – вроде понятно, что он правда виноват, в чём-то смутном, неясном.

Летом мы едем в город с круглым названием Одесса. Там удивительно – есть настоящее море и розы растут в обычных уличных клумбах. Мы живём в чьей-то квартире, каждое утро мама варит яйца и делает бутерброды на чужой кухне. Яйца и бутерброды мама заворачивает в фольгу, и потом мы едим их на пляже, после купания. Колбаса, хлеб и яйца кажутся намного вкуснее, если есть их у моря. Дети на пляже ловят прозрачных желейных медуз, и закапывают их в песок. Моря я боюсь, но, если покрепче прижаться к папе – не так уж и страшно. По возвращению в Москву родная квартира кажется будто незнакомой, а на стенке теперь стоят новые вещи – большая ракушка, из которой можно слушать море, и цветная фотография – мама, папа и я – в белом коротком платье, морщу нос – солнце светило в глаза. Цвета на фотографии не такие, как в жизни, и Одесса остаётся в воспоминаниях городом, где даже деревья имеют жаркий красноватый оттенок.

Иногда туда, в наш маленький мир, появляется бабушка, мать папы. После бабушки в квартире становится особенный скандальный воздух, даже в детской. Для начала бабушка начинает говорить всякое.

Дайте соль, я помою вам раковину.

У Лены опять сопли?

У хороших хозяек продукты не портятся.

Что это тут валяется?

Володя в не глаженной рубашке?

А, это ты так погладила.

Мама отвечает что-то, с каждым ответом всё более грубое. А после ухода бабушки мама плачет. Когда мама плачет, она запирает дверь ванной, чтобы папа не заходил к ней. Я обязательно скребусь к маме – мне не нравится, что она плачет одна. Когда плачешь, обязательно надо, чтобы тебя жалели. Мама открывает мне, мы сидим под раковиной, и я её жалею.

Но всё же бабушка не приходит часто. Пока папа на работе, мы с мамой ходим в «Стекляшку». Так все называют универмаг, который через парк наискосок. Бывает, мы подолгу стоим там в очередях за колбасой или творогом. Мне нравятся очереди. Когда мы встаём в хвост, лица людей всегда сосредоточенны, губы сжаты, а глаза вглядываются вдаль – не пролезет ли кто вперёд них? Вдруг в хвосте я начинаю громко рассказывать стихи или петь песни. Такая уж маленькая я – мне нравится внимание, к тому же, я знаю много песен и стихов, мы учили их наизусть вместе с мамой. Люди оборачиваются. Лица смягчаются, появляются улыбки. Кто-то уже ковыряется в сетчатой авоське, доставая для меня добытую в другой очереди конфету. Мне очень нравится эта перемена в людях. Я люблю вызывать улыбки. Из очереди за колбасой мы все будто бы превращаемся в компанию весёлых друзей.

– Конфетки-бараночки, словно лебеди саночки! – как можно громче стараюсь я, в руках невидимая гитара. Смешная.

– Ну она точно артисткой будет! И красавица какая уже! – улыбается женщина с бородавкой на щеке, из бородавки торчит волосок.

Уже тогда я точно знаю, что я красавица. Об этом мне говорят родители, бабушка, часто даже незнакомые люди.

Потом всё как-то неуловимо меняется.

Очереди в магазинах вдруг исчезают, а на улицах появляются маленькие домики, «ларьки», в которых всегда много яркого, разноцветного, желанного.

По телевизору теперь всегда показывают интересное, это называется реклама. В рекламе красивая женщина- полицейский, на фоне горного жаркого пейзажа, обыскивает мотоциклиста и вытаскивает у него из кармана пачку жвачки «Стиморол». Маленькая я очень хочу попробовать «Стиморол». Наверное, эти круглые белые конфетки удивительно вкусные. Мы с мамой идём в «стекляшку» – там «Стиморол» продают поштучно, в маленьких целлофановых пакетиках. Тётя Люда, продавщица, насыпает нам две штуки. Они оказываются вовсе не круглыми, а прямоугольными, и к тому же совсем невкусными – лишь намёк на мяту во рту, быстро переходящий в резину. Зато на праздник родители покупают большой шоколадный батончик из рекламы. Я беру его с собой в садик, и ем так, чтобы все дети видели, что именно я ем. Это круто – есть батончик из рекламы. К тому же, он не разочаровал – это действительно сладко и весело хрустит орехами.

Со временем воздух в квартире всё чаще становился странным, уже даже без прихода бабушки. Я не прошу ничего из «ларька» и стараюсь не смотреть на витрины магазинов. Я точно знаю – что-то плохое произошло в нашей стране, папа потерял работу и у родителей нет денег. На обед будут макароны с маслом, а в коридоре стоит огромный мешок с хлопьями, которые надо залить молоком, чтобы получилось картофельное пюре. Из этого мешка мы ужинаем каждый день. Мама часто сидит на кухне, опустив голову на руки, смотрит прямо перед собой.

В квартире появляются огромные катушки с прозрачной плёнкой. Папа теперь торгует этой плёнкой на рынке, который вдруг образовался рядом с ближайшей к нам станцией метро. Кажется, он очень стыдится того, что ему надо торговать. Порой он почему-то громко ругается, и плюёт на телевизор. Ещё он очень боится, что кто-то из знакомых увидит его на рынке.

Как-то раз, когда темно, я захожу в большую комнату и вижу маму, стоящую у окна. Мама прижалась лбом к стеклу и смотрит вниз. Я залезаю на подоконник и тоже смотрю. Мы видим папу, в свете фонаря. Папа идёт, останавливается на секунду у нашего подъезда, как будто замешкавшись. Потом уверенно идёт дальше. У мамы по щекам текут слёзы, но не печальные, а злые. Я тоже злюсь на папу. Мы с мамой знаем – папа пошёл «пить». Теперь он часто ходит «пить».

После «питья» папа приходит домой очень странный. Он бубнит себе что-то под нос и начинает рассказывать истории, которых не было. Мама кричит и бьёт его ладонью по спине. Но папа будто не чувствует этого. В такие моменты я всегда ухожу в свою комнату, мне стыдно смотреть на родителей.

Вскоре мама устраивается на работу, а меня отвозит на троллейбусе в садик. В переполненном троллейбусе я снова читаю каждое утро стихи и пою песни. Бывает, мне уступают сидячее место, или сажает к себе на колени какая-нибудь чужая тётя. Мама в троллейбусе всегда стоит – ей не уступают место, и никто не сажает её на коленки. Иногда я замечаю, что лица некоторых тёть выглядят лучше, чем мамино. Их губы и ресницы накрашены, а в глазах будто сияют бусинки. В маминых глазах никогда нет бусинок. Даже когда я пою в троллейбусе песни, и все улыбаются мне, мама продолжает сосредоточенно смотреть прямо перед собой. Вечером, когда все дети уходят из садика, я ещё долго жду вдвоём с воспитательницей. Мама приходит, усталая, мы едем домой – по дороге она молчит.

На выходных мама убирается дома, а мы с папой идём гулять к пруду – туда можно кидать куски чёрствого хлеба, чтобы его ели утки. Я люблю кормить голодных уток – мне кажется, так я делаю что-то доброе. Маленькая я люблю делать доброе. Мы крошим хлеб, сидим на лавочке, я разглядываю шапки прохожих – как так получается, что у всех людей разные шапки? Папа выпивает три бутылки пива. Только не рассказывай маме.

Дома, раздевшись, я почему-то шепчу на ухо маме про три пива. Кажется, мама просила всегда рассказывать про такое. Папа и мама сильно ругаются. Я стараюсь купить ребёнку хотя бы мяса – кричит мама. Из-за ужасного грызущего чувства вины вечером долго не получается уснуть. Я люблю папу. Я решаю никогда больше не рассказывать маме про пиво.

Иногда мы покупаем мясо, но чаще нет. Когда по телевизору начинают показывать очень интересное под названием «Моя вторая мама», папе приходит в голову идея сдать нашу квартиру на Путевом проезде и переехать к бабушке на Новослободскую. Так у нас будут деньги.

И мы переезжаем. Теперь каждое утро мы с мамой ездим в новый садик, уже на метро. Мне очень нравится станция метро «Новослободская» – стены там украшены яркими картинками, выложенными из разноцветных стёклышек. На одной из настенных картин изображён цветок, который похож на очищенный сочный мандарин на стебельке. Я люблю рассматривать его, пока мы с мамой ждём состав.

Бывает, по вечерам мы с мамой подолгу гуляем под нашими окнами и никак не идём домой. Мы болтаем, едим заранее купленные пирожки, мама качает меня на качели. В наших окнах на пятом этаже горит свет – там нас ждёт бабушка. Евгения Леонидовна – так называет её мама.

Иногда бабушка рассказывает странное. Между папой и мамой, оказывается, есть огромная разница. Папа москвич и закончил МГУ, а мама не москвичка. Мама – «охотница» и «деревенщина». Всё это бабушка рассказывает мне, когда мамы нет дома. Я не понимаю, что это значит, но затыкаю уши. Мне кажется, что это что-то плохое. Плохое про маму я слушать не хочу.

Но бабушку я люблю. Она поёт мне украинские песни и делает вареники с красной смородиной. Рассказывает про город со сказочным названием Чернигов – там вечность назад она была ребёнком. Бабушка любит вспоминать своего мужа, папиного отца, с которым они вместе приехали из Чернигова в Москву. Вспоминая его, она плачет – он умер, Леночка, умер. На стене висит чёрно-белое фото дедушки – там он сидит за письменным столом, потому что работал журналистом. Я знаю – когда-то давно дедушка сидел в тюрьме, потому что рассказал анекдот про человека по имени Сталин. Бабушка всегда называет Сталина усатой гнидой. Когда бабушка не говорит про маму, дедушку или усатого гниду, мы придумываем песни про кота Кузю.

– «Ходит Кузя серенький

Лапы Кузи беленьки

Хвостик пушистый

Глазки лучисты

Любит Кузя днём поспать

Ночью в игры поиграть»

Мне нравится слушать украинские песни, нравится разговаривать про дедушку, злиться на Сталина, сочинять про кота и помогать лепить вареники. Мне нравится бабушкина длинная седая коса, которую она всегда укладывает вокруг головы, как венок.

Но потом вдруг случается этот день.

Мама забегает в комнату, вслед ей летит толстая книга. Книга, брошенная с яростью маме вслед, попадает толстым корешком ей прямо по голове. Вдруг у мамы появляется рана, а из раны кровь. Не сильно, но так, что у меня, сидящей на ковре с игрушками, замирает сердце. У мамы кровь. Она что, сейчас умрёт?

– Тверская шкура! – пугает меня из коридора бабушкин голос – Мразь! Чтоб ты сдохла!

Мама опускается на ковёр. Держится за висок.

В комнату забегает бабушка – в спину её погоняет ненависть. Папа иногда заступается за маму. Но сейчас его дома нет.

Мамино лицо искажено. Мне страшно смотреть на неё, я отворачиваюсь. Мне хочется подбежать к бабушке и мутузить её сухое тело кулаками. Вместо этого, я громко реву. Я хочу, чтобы они помирились и успокоили меня.

– Ребёнка угробишь, тварь! – бабушка указывает на меня пальцем – Чтоб ты сдохла! – повторяет она в который раз, громко уходит на кухню.

– Пошла ты на хуй! – кричит уже мама. Мама задыхается – она тоже ненавидит бабушку. Ненавидеть кого-то тяжело. Мы остаёмся с мамой на ковре, я крепко обнимаю её.

Всё вдруг превращается в сумбур. Мелькают вещи, одежда – закидываются наспех в чемодан, мама натягивает на меня шубу. Кричит бабушка и выхватывает у мамы из рук мой красный нелюбимый, потому что колючий, шарф. Кричит мама. Две женщины – молодая, высокая мама и сухая бойкая бабушка. Мне страшно – прямо передо мной эти две женщины начинают драться. Почему-то я чувствую, что ужасно виновата. Они дерутся из-за меня. Плакать больше не получается. Мне страшно, и я стою, прижавшись к входной двери. Вот бы нам удалось просто уйти.

Наконец, бабушка отступает перед безбрежной уже маминой яростью.

Будто через мгновение мы стоим в большом полупустом здании. Ленинградский вокзал. За окнами метёт, кидает на стекло белые крапинки, но здесь тепло. Буфет и круглый стол на длинной ножке. Снизу мне видно мамины губы, опухшие, и красные веки, будто она не спала несколько ночей. Откуда-то возникает папа. Папина ладонь на уровне моих глаз, тянется к маминой.

– Свет, ну ты должна понимать, – родители не смотрят на меня. – У неё была очень тяжёлая жизнь. Войну человек перенёс. Отец сколько сидел, чего она тогда только не пережила… Я не оправдываю её, она совсем «того» уже… Но она ж моя мать.

– Я просто не хочу видеть её, вот и всё, – мамин голос срывается. Она вырывает свою руку из-под ладони отца.

– Ты как будто не знаешь, – папа снова тянется к руке, – нам деньги нужны.

Мама кивает, как-то странно. Так кивают, когда не согласны, но не могут больше спорить. Снизу мне видно, что на мамином лице появляется решимость.

– Да. Деньги нужны. А ты нажираешься. Пропадаешь по три дня, на работу не выходишь. А я пашу, как лошадь и в мороз гуляю с ребёнком, только чтобы не идти домой.

Из-за этого и был их последний скандал с бабушкой. Мы снова долго гуляли с мамой на морозе, а потом я заболела. У меня была температура всего пару дней, но бабушку было не остановить. А мне так хотелось снова остаться с мамой вдвоём. Я знаю – если бы я не заболела, бабушка кричала бы из-за другого. Она всегда кричит на маму из-за разного. Ещё я знаю, что папа правда иногда напивается. Когда он так делает, бабушка тоже кричит – кричит, что папа пьёт, потому что его обманом и беременностью заставила жениться на себе тверская шкура.

– Тогда мы уезжаем, – мамины опухшие губы вытягиваются в упрямую нитку, – я не хочу оставлять больше Ленку с ней. Ты знаешь, что она делает, что говорит обо мне моей же дочери. Поедем к моей маме, будем жить там.

– Свет, ну почему ты меня бросаешь? – папа говорит с укором. Так, будто мама виновата.

Мама снова странно кивает. Мне шесть лет, но я понимаю – она решила больше ничего не объяснять. Вдруг хочется кричать на папу. Я хочу, чтобы он устроился на три работы, перестал пить. Хочу, чтобы он пошёл домой и запретил бабушке ругать маму. Но я помню – папа боится бабушки ещё больше, чем мама. Я давно заметила – папа слушается свою мать точно также, как и я слушаюсь свою. Кажется, он ослушался её только единственный раз, когда женился.

Мы с мамой уезжаем. Можно на электричке, но электричка только через час. Мама торопится, поезд приходит быстрее. У окошка кассы, когда мама покупает билет, папа рассматривает её спину, а я рассматриваю папу. Он выглядит брошено и как-то удивлённо.

В поезде темно и пахнет несвежим. Мы садимся сбоку, друг напротив друга, через столик. Вот бы поесть, но еды у нас с собой нет и лучше не просить у мамы. Она смотрит в окно.

Вдруг мама резко встаёт, молча вытаскивает меня из-за стола и сажает к себе на колени. Мама обнимает меня так, будто, отпусти она меня вдруг, ей придётся каким-то странным образом утонуть. Так мы и едем в новую жизнь – смотрим на мелькающие за окном огоньки. Они постепенно превращаются в темноту и из-за этого приходится смотреть уже на оконное стекло.

– Ленка, я тебя люблю! – шепчет мама мне на ухо.

– И я тебя, мам!

ГЛАВА 2.

Я оглядываю свой новый мир – теперь на троих с мамой и другой бабушкой. Дом в частном секторе, на самой окраине маленького города. Бревенчатые полы скрипят, но не везде – лишь некоторые половицы, когда наступаешь на них. Вода здесь не течёт из крана, как в Москве – она есть только в огромном бидоне, он стоит на кухне. Нужно налить её ковшом в подвешенный к стене смешной умывальник. Когда вода в бидоне кончается, его надо поставить на тележку, сходить к колонке и снова наполнить. Новая вода всегда ледяная, железная и её вкусно пить. Туалет здесь сколочен из досок отдельным холодным домиком на улице. В туалете есть огромная дырка, в которую страшно заглядывать. Я очень боюсь этой дырки. Всегда терплю до последнего – из-за этого на моих трусах бывают пятна, которые стыдно давать стирать маме. Я стираю трусы сама, под холодной водой из умывальника. В новом мире на кухне трещит выкрашенный белым котёл, внутри него можно увидеть оранжевый с синим огонь, а ещё тут ползают рыжие тараканы, которых я тоже боюсь. Здесь нет кота Кузи, зато есть другой, рыжий и, как говорит новая бабушка – «мордатый».

Раньше я видела новую бабушку только мельком – два или три дня летом. Она совсем не такая, как московская. Вместо косы на её голове красный с блестящим платок. Большой торчащий вперёд живот и огромные груди. От неё всегда неприятно пахнет и поэтому я не хочу её обнимать. Новая бабушка не поёт песен, по дому ходит в валенках, любит обсуждать соседей и свои болезни. Болит спина, на ногах вздулись вены. Запор и, кажется, кольнуло сердце. Часто мне скучно слушать её. Зато она никогда не кричит и не обзывается на маму этими страшными словами.

Первые дни после переезда в новый мир мама лежит в дальней комнате – узкой, отгороженной белой занавеской. Мама спит или просто смотрит в потолок. Иногда я лежу рядом с ней, иногда хожу гулять. В деревенском дворе живёт пёс Гай, валяются обглоданные кости и замёрзшие колбаски собачьих фекалий. Зато сразу за двором есть небольшой сад – там растёт голое зимой дерево и лежат огромные сугробы. В них можно рыть туннели, делать убежища и смотреть как сверкают на солнце розово-зелёные снежные искорки. После улицы, когда заходишь домой, первую минуту ничего не видно, будто ты ослеп, а все предметы имеют нечёткое очертание этих искрящихся сугробов.

Вскоре маме надоедает лежать в кровати. Теперь каждое утро она уезжает «в город» – там она нашла работу. Деньги небольшие – говорит мама, но есть ещё бабушкина пенсия. Как-нибудь проживём – добавляет она, кажется неуверенно. В садик я больше не хожу, и провожу весь день с деревенской бабушкой. Бабушка постоянно занята – привозит на тележке воду, чистит лопатой снег или варит для меня щи из кислой капусты, которые я всегда ем со слезами, откладывая на край тарелки огромные куски варёного лука и моркови.

Одним морозным утром я встаю с праздничным настроением. Я знаю – сегодня должен приехать папа. Мне кажется, всё это время он много работал, вернул нашу старую квартиру и сегодня заберёт нас в Москву. Мы отберём у московской бабушки кота Кузю и снова будем жить вместе. Я постоянно подбегаю к окнам с облупившимися деревянными рамами и смотрю на улицу – не идёт ещё? Наконец вдалеке мелькает знакомый силуэт – из пальто торчит треугольник красного клетчатого шарфа, а на голове круглая меховая шапка, в которой у папы холодные уши.

Я выбегаю в коридор, который деревенская бабушка называет глупым словом «сени». Здесь холодно, я в майке и домашних тапках. Быстро сдёргиваю крючок и распахиваю выкрашенную зелёной краской дверь. Перепрыгиваю через вмёрзшие в тропинку собачьи испражнения, и выдёргиваю из петель длинный деревянный брусок, которым мы запираем ворота.

– Ленка, с ума сошла что ли? Ну-ка в дом быстро! – улыбается и кричит папа.

Я запрыгиваю ему на руки, мы заходим в тепло дома. От папы знакомо пахнет – зелёным одеколоном, сигаретами, вчерашней водкой.

Папа кладёт сумку на диван, моет руки и садится за бабушкины щи. Он ест, слегка морщась и аккуратно отодвигая ложкой морковь и лук. Я сижу рядом и смотрю на его усы, мама сидит напротив. Мама строгая, и даже ни разу не обняла папу.

– И что, ты в этой дыре что ли будешь жить? – тихо, чтоб не слышала с кухни деревенская бабушка, говорит папа.

Мама вздрагивает и делает губы ниткой.

– Я зато в этой дыре поняла, в каком аду я жила эти годы. Столько лет псу под хвост – зло отвечает она.

– Да тебе просто не надо обращать на мать внимания – упрёк в папином голосе – Она и на меня орёт. Я же не обращаю.

Мама смотрит на папу, чуть задумчиво.

– Да тебе-то вообще ничего не нужно – говорит наконец она – Ты даже сейчас с перегаром приехал. Живите, как хотите, с ней. Без меня только.

Они долго ещё спорят, сначала шёпотом, потом громче. Я понимаю – кажется, мы не поедем сегодня в Москву.

В Москву папа уезжает один – я не хочу его отпускать, долго висну на шее, вдыхаю родной запах, но никак не получается нанюхаться про запас. Папа жалобно смотрит на маму. Пожав плечами ему в ответ, мама уходит в дальнюю комнату и прячется за белой занавеской от нашего прощания.

Я уже заранее скучаю по папе и одинаково злюсь на него. Он снова ничего не сделал, чтобы вернуть наш старый мир. Папа уезжает, я смотрю в окно на его спину, вечером тоска пополам с обидой не дают уснуть.

Как-то, когда на улице солнечно и мокро тает снег, мы с мамой едем «в город». Мама сидит напротив меня в троллейбусе – её сестра, моя тётя, недавно взяла её к себе на работу. Теперь мама продавец женской одежды в тётиной палатке, на местном рынке. Тётя же отдала ей фиолетовое пальто с белыми отворотами, а с зарплаты мама купила молочный берет в тон. Я разглядываю мамино лицо – губы накрашены розово – металлической помадой, а глаза подведены. Из-под берета торчат подкрученные пряди волос, постриженных «под каре» и выкрашенных хной над тазом в нашей кухне. Никогда раньше я не видела маму красивой. Когда она была замужем за папой, она была совсем не такая. Теперь она не замужем. Недавно мама подала на развод. Бабушка звонит маминым родственникам – забрали единственного ребёнка её сына, то есть меня.

– Я с ребёнком никому видеться не запрещаю – хмыкает мама, услышав сплетни – Пусть приезжает, если надо.

Но папа всё никак не приезжает, и мне кажется, что меня обманули. Мне не нравится жить в деревенском доме, мне страшно от тараканов и туалета и оказалось, папа нас не заберёт.

Мир замыкается на маме. Теперь она не только главная, но и единственная.

Я ужасно люблю ходить с мамой на рынок. Там весело – мама расхваливает зелёные пиджаки заглядывающим в палатку женщинам, а мне всегда покупает чебурек и что-то восхитительно сладкое, кажется кофе «3 в 1», в пластиковом прозрачном стаканчике. Вечером мама разбирает палатку – из уютного холодного домика она превращается в гору железных трубочек. Вещи мама складывает в большие сумки, в синюю или красную клетку. Мне, конечно же, больше нравятся красные. Пальца у мамы тоже красные, и в конце дня она всегда на всё злится, потому что устала.

Вскоре мамина сестра решает расширить бизнес. Теперь у неё две палатки на рынке, а маму она посылает за товаром в страну с загадочным названием Польша. Когда на улице наступает окончательное тепло с жёлтыми одуванчиками на лугу у нашего дома, мама уезжает первый раз. Я очень прошу взять меня с собой, но маму не уговорить. Она едет по делу, я буду мешать.

– Это совсем не долго. – обещает мама, – уеду в воскресенье, вернусь в четверг.

Четыре дня тянутся так, будто за окном нет никакого лета. Бабушка чистит выгребную туалетную яму лопатой. Вместо того, чтобы помыться после этого, она душит себя духами, чтобы не пахло. Деревенский бабушкин быт вызывает ужасную брезгливость. Когда в гости вдруг приезжает мамина сестра, тётя Катя, я слышу, как бабушка жалуется ей на маму.

– Развестись ей приспичило, приехала. Деловая тоже мне. Мы никто мужей не бросали, терпели как-то. Бросила ребёнка на меня – говорит бабушка тихим шёпотом.

Часто я ухожу из дома на луг. Там можно отыскать красивые травинки «кукушкины слёзки», представлять себя королевой животных, или спрятаться в кустах, когда бабушка зовёт тебя есть вечные щи или кабачки с комковатым фаршем. Когда мама возвращается, бабушка жалуется уже на меня. Я постоянно «ворочу нос», не ем, я белоручка и совсем её не слушаюсь. Мне здорово достаётся – мама долго отчитывает меня самым строгим голосом, потом я обижаюсь на неё и на бабушку.

От них я часто слышу о своей красоте.

Вот я снова собираюсь на луг.

– Светк, скажи ей, чтоб к кустам больше не ходила – кричит бабушка маме.

– Ну почему? – упираюсь я. Мне нравится лазить в кустах.

– Потому что там тебя может схватить маньяк! – пугает меня бабушка – маньяки любят красивых девочек!

Я иду к шкафу, лохмачу себе волосы перед зеркалом и одеваю самое, по моему мнению, уродливое платье.

– Всё, теперь я некрасивая! – бегу я обратно к маме – Маньяк меня не схватит, я пойду к кустам!

Мама и Бабушка смеются.

– Не в причёске дело – Мама подводит меня к зеркалу – Посмотри на лицо своё, глаза. Никакими причёсками не испортишь.

Я смотрюсь в зеркало. Что ж, пожалуй, и правда у меня красивые глаза. Синевато-серые, как у папы.

– И фигура у тебя будет что надо – продолжает мама, оценивающе оглядывая моё тело – вон ноги длинные какие. Ленк, с такой внешностью, мужа себе найдёшь нормального! Не будешь дурой, как я.

Я разглядываю свои ноги. Мне нравится идея найти себе нормального мужа и не быть дурой. К тому же, мне хочется снова жить в чистой квартире с тёплым туалетом и ванной, а не в деревенском доме. Может мой муж купит мне такую квартиру?

Один раз маньяк всё-таки случается. Мужчина в чёрном спортивном костюме. Я вижу его краем глаза, но не прерываю своего занятия – отвёрткой я делаю дырку в берёзе, чтобы посмотреть, как выглядит берёзовый сок. Мимо меня периодически проходят дачники – тропинка через луг ведёт в дачный посёлок – поэтому я не обращаю на мужчину особого внимания. Я чувствую, что он остановился в нескольких метрах от меня, поворачиваю голову. Мужчина курит, он низкорослый, вид у него странный, на ум приходит слово – прибитый. Я уже готова бежать, когда он вдруг показывает мне две ладони в успокоительном жесте.

– Погоди! – сигарета дымится в уголке его рта, поэтому звук получается слегка жевательный – Хочешь я тебе покажу письку?

Зачем он говорит это мне? Я вскрикиваю и бегу домой со всех ног. По дороге я оборачиваюсь – низкорослый так и стоит на месте, грустно сутуля узкие плечи. Дома я молчу. Если я расскажу бабушке и маме о чёрном костюме, они больше не отпустят меня гулять.

Мама тоже любит гулять. Теперь она часто уходит из дома по вечерам. Одевает бордовый костюм с брюками или чёрное гипюровое платье, красиво подводит глаза. Через окно я вижу, как нашему дому подъезжают машины – пару раз красная, белая однажды, чёрная задержалась надолго. Вкусно пахнущая мама выбегает из дома и садится рядом с водителем. Ночью, когда её нет, я долго не сплю – до тех пор, пока на потолке не покажется свет от приближающихся к дому фар, а Гай не залает в загаженном дворе. Маму привезли обратно. Иногда её нет всю ночь, и тогда я тоже не сплю до самого утра. Вдруг мама уехала навсегда, так же, как и папа? Вдруг мне придётся жить с деревенской бабушкой всю жизнь? Но мама приезжает. Наверное, мама не бросит меня.

***

Смешно, но осенью, у меня тоже появляется поклонник. Я иду в первый класс. Школа находится на окраине частного сектора, а частный сектор находится на окраине Твери. Школьный двор, асфальт в выбоинах, осенняя грязь, солнечное прохладно-жёлтое утро. Двухэтажная старая школа, красный кирпич, окружённый высокими соснами. Фундамент уже начал опускаться в землю, если встать на цыпочки, семилетняя я могу заглянуть в окно первого этажа.

Мои волосы отросли до пояса, я горжусь длинной косой, стильно украшенной маленьким белым бантом. Чёрная юбка, кружевной воротничок на блузке. На фотографии с первой линейки я выделяюсь высоким ростом, костлявыми коленками и большим букетом нежно-розовых гладиолусов с бабушкиного огорода. Я счастлива и собираюсь учиться только на пятёрки. К тому же, я уже хорошо умею читать, и сама прочитала голубую книгу про Муми-троллей от обложки до обложки. После я изрисовала несколько альбомов, придумывая про них свои собственные сюжеты.

Мама стоит позади во время линейки – на ней красивое синее платье, волосы искрятся на солнце. Мама такая яркая, что я любуюсь.

В семь лет, на той линейке, я совсем другая, не такая Лена, которой я почему-то стану позже. Любая несправедливость, даже по телевизору, сильно ранит меня, а свободное время я провожу в мечтах и фантазиях. По выходным я много читаю. Почти всегда я предоставлена сама себе в фантастическом мире – на лугу у дома. Друзей у меня нет, потому что рядом с бабушкиным домом не живёт ни одного ребёнка. Я очень надеюсь найти друзей в школе.

У такой меня и появляется первый в жизни поклонник. Вскоре, хорошая ещё я, пойму, как манипулировать им. Невинно – у меня всё ещё впереди.

Мальчик – армянин, благородное, неподходящее ему имя Эдуард. Три года его назад его семья приехала в Россию, спасаясь из Баку от геноцида армян, и осела в Твери. Ему восемь, но выглядит он старше, плохо говорит по-русски. Уже в первый день, на линейке, он неотрывно смотрит на меня.

В школе я сижу за первой партой. По технике чтения мне ставят пять – даже с плюсом. Как-то, на перемене Эдуард первый раз хватает меня за талию и слегка приподнимает над собой. Это какая-то игра? Я улыбаюсь ему и убегаю к девчонкам.

Вскоре я уже не улыбаюсь. Эдик мне не нравится – он бьёт мальчиков, подсматривает за девочками в туалете, а мне не даёт проходу на переменах и постоянно спрашивает буду ли я дружить только с ним. Я отказываюсь – за это он пинает мой рюкзак по школьному двору или прыгает в грязную лужу прямо передо мной – домой я прихожу мокрая, грязная и в слезах. Мама ходит разбираться «за мост» – там живёт мама Эдика. Его мама – красивая армянка с большими тёмными глазами – всегда говорит, что не справляется с тремя сыновьями.

Однажды я понимаю, как обратить это настойчивое внимание в нужное мне русло. Я теряю стёрку. Мама привезла мне из Польши красивый набор – карандаши, резинка – цветная, в форме медведицы, с бантиком на боку. Через несколько дней я с удивлением вижу резинку в пенале моей одноклассницы.

– Настя, это моя стёрка. Отдай пожалуйста – я улыбаюсь, дружелюбно.

– Я нашла её вчера – Настя смотрит на меня исподлобья.

– Но это моя, я потеряла её! – всё ещё улыбаюсь я.

Настя недоверчиво смотрит на меня. Может она и понимает, что стёрка моя, но отдавать её она явно не намерена.

– Потеряла, значит потеряла. Внимательней надо быть! – вдруг дерзко отвечает она.

Я сжимаюсь внутренне. Я уже начинаю чувствовать – мои одноклассницы чем-то отличаются от меня. Мне не всегда интересно играть с ними, а им – со мной. Они не такие болтушки, я зря рассказываю им про луг и про мои мечты понимать язык животных. Могут нагрубить, не боясь задеть мои чувства. Они меня не уважают – это понятно. Например, как сейчас. Несколько секунд я смотрю на Настю. Дело уже не в стёрке – задета моя гордость.

– Настя, отдай стёрку! Это моя стёрка, я потеряла её! – я добавляю в голос плаксивости и говорю уже громче. Вдруг это слышит проходящий мимо Эдик.

Эдик подходит к нам, выхватывает стёрку прямо из рук одноклассницы и вручает мне.

– Я сама разберусь! – говорю я ему в спину, но не выпускаю стёрку из рук. Я ненавижу Эдика, но мне приятна эта маленькая победа. Да, эти девочки не очень уважают меня. Зато Эдика боится весь класс. А он меня любит.

Иногда, когда Эдик особенно достаёт, я соглашаюсь с ним погулять. Тогда он приходит ко мне домой, стучит в окно, и мы вместе ходим по лугу. Он рассказывает про мальчишеские драки, в которых он всегда побеждает. Эдик скучный, каждый раз я никак не могу дождаться, когда закончится наша прогулка. Но в голове у меня уже закладывается, пока очень глубоко, маленькая, не осознаваемая ещё формула.

Вам нужен готовый на всё поклонник? Возьмите не самого умного мужчину. Дайте ему немного надежды. Не соглашайтесь быть с ним, но и не отвергайте. Дружите с ним – дружите, конечно же, в кавычках. Поправляйте красиво волосы, тепло ему улыбайтесь. Изобразите интерес к его дурацким увлечениям. Берите, он ваш. Конечно, в семь лет я не думаю об этом так цинично. Мне лишь начинает казаться, будто от мальчиков не стоит ожидать чего-то хорошего. Но и они могут приносить пользу.

***

Через год начинается новая буря – мама просит раздела московской квартиры. Московская бабушка, которую я так давно не видела, обрывает трубки всем маминым родственникам, у которых есть домашний телефон. Мама вздумала делить квартиру на Путевом проезде. Какое она имеет право. Мама стойко отказывается общаться с бабушкой.

– Опять твоя звонила – вздыхает тётя Катя, садясь за стол на нашей неопрятной кухне – Свет, ну что за истеричка…Может не будешь связываться?

– Почему это не буду? – мама будто даже весела. – Мне от них на хер ничего не надо. Но для Ленки я у них эту квартиру с кровью выгрызу. Сука, они бы хоть раз бы спросили, на что мы живём? Твари.

– Смотри, я б не выдержала, наверное, – тётя Катя снова вздыхает.

– А я выдержу. Кать, Ленка тоже хочет нормально жить – мама гладит меня по голове.

Я вспоминаю, как сильно завидую детям тёти Кати – они тоже девочки и живут в квартире с красивым ремонтом. Они всегда хорошо одеты, часто у них появляются новые игрушки. Чудо-машина дом для Барби, о котором я боюсь даже мечтать. Я ношу вещи, из которых они выросли. Совсем ещё неплохие – так говорит тётя Катя. Тётя Катя хорошая. Но всегда, когда я прихожу к ним в гости, её дочки смотрят на свои старые вещи свысока. Я хочу свою, новую одежду.

На день рождения папа присылает мне телеграмму, а мама дарит десять «киндеров» и мягкую игрушку – собаку в розовой кепке, которую мы называем Гаврош. После, я первый раз пишу папе письмо – мне так хочется, чтоб ты приезжал, а на день рождения дарил бы мне подарки, как мама. Перед школьными каникулами папа присылает ещё одну телеграмму – они с бабушкой ждут меня в Москве на каникулы.

– Ты хочешь поехать? – у мамы в голосе сомнение.

– А ты не обидишься? – осторожничаю я. Поехать мне очень хочется.

– Ну езжай. В конце концов, он твой отец, она бабушка. Может престанут из-за квартиры скандалить – позволяет мама.

Мы едем в электричке в Москву, я ёрзаю от нетерпения, мама инструктирует:

– Про мою личную жизнь ни слова! Про работу тоже. Куда я с кем езжу, не вздумай даже – не их собачье дело. Бабушка всем потом мозги вывернет.

Я понятливо киваю. Конечно, вывернет.

На Ленинградском вокзале мама передаёт меня папе вместе с рюкзаком вещей. Они стараются не смотреть друг на друга.

– Свет… – говорит папа наконец – я не против квартиру делить, но мать…

– Всё – мама машет рукой – Пол – квартиры наши, так что идите на хуй оба! Вот Ленка по тебе скучает, держи. Ребёнку только нервы не трепите – мама разворачивается и идёт к билетным кассам. Мы с папой остаёмся на асфальте, украшенном плевками и окурками. А потом тоже идём – к метро.

Я вдыхаю давно знакомый запах подземки. Так больше не пахнет нигде. Мы с папой едем на Новослободскую – я прошу его подождать несколько минут, пока я посмотрю на мозаику с цветочком, похожим на очищенный мандарин. Мозаика на месте – оранжевые сочные лепесточки совсем не изменились.

В квартире у бабушки тоже свой особенный запах – пахнет книгами, немного Кузиными «ссаками» и чуть хлоркой – с ней бабушка моет пол.

Мы садимся за стол. Борщ, вареники с картошкой и грибами. Я окунаю вареник в сметану – московская бабушка готовит вкусно.

Я жалуюсь им на Эдика, рассказываю про муми-троллей, свои книжки, луг и свои оценки в школе – учусь я на одни пятёрки.

– Как там мама, папу тебе нового не нашла ещё? – казалось бы ласково спрашивает бабушка.

Я напрягаюсь.

– Мама работает много – говорю я – На рынке. Ей некогда папу искать.

Бабушка недоверчиво хмыкает.

– Торгашка всегда и была – говорит она папе.

– Мать, помолчи! – папа поднимает взгляд от борща. Бабушка фыркает и отворачивается к кастрюлям. Подбородок у неё чуть трясётся – так бывает, когда она возмущена.

– Чем тебя там кормят, Леночка? – вновь ласково спрашивает она.

– Да всем кормят – я решаю не жаловаться на щи и кабачки – баба Аня разное делает.

– «Баба Аня» – кривится бабушка, в прошлом учительница русского языка – Из тебя тоже деревенщину делают.

Я жую вареник и не отвечаю. Мне очень не хочется быть деревенщиной.

На следующий день мы идём с папой в Макдональдс. Мне кажется, что всё здесь очень «по-американски», как в кино – бумажные коричневые пакетики для еды, большие белые стаканы с жёлтой буквой.

Папа покупает картошку-фри, молочный коктейль и жалуется мне – цены сильно выросли, бабушка болеет и денег со сдачи квартиры теперь еле хватает на жизнь. Поэтому он не приезжает в Тверь. Поэтому они не хотят продавать квартиру.

– Пап, ну мама же работает – я пробую горячую палочку картошки. Вкусно.

– Не хочу я на рынок идти, как мама – папа пожимает плечами – Я попробовал. Это позор, Лен. У меня высшее образование, МГУ.

Я молчу. Мне нравится на рынке. Мне нравится, как выглядит красивая теперь мама. Папа выглядит не так – отёкшее лицо, а глаза налиты красным. Лысина на его голове стала ещё больше. Мне почему-то стыдно слушать про его МГУ.

– Мне, пап, кажется, будто мама поднимается по ступеням вверх, а ты спускаешься вниз – я смотрю на упавшую крошку, чтобы не смотреть на папу.

Вместо того, чтобы разозлиться, он улыбается:

– Ты, Ленка, настоящая поэтесса! – говорит он.

Почему-то это меня расстраивает.

Вечером мы смотрим новости – бабушка и папа громко обсуждают какие-то фамилии и вновь ругаются на телевизор. Я тискаю покрупневшего Кузю. В Твери мы почти никогда не смотрим новости, и мне скучно.

На следующий день мы гуляем в сквере у дома, а вечером папа уходит по делам, оставив меня бабушке. Мне хочется похвастаться ей своими успехами – я быстро читаю, легко решаю примеры по математике.

– Бабушка, а ещё слушай, что я придумала. Рассказ!

Я на память начинаю читать рассказ, который придумала сама и которым я ужасно горжусь.

«Живет на свете Ветерок. Увидеть его никак нельзя, но зато можно почувствовать.

Это он легко колышет занавески, когда открыто окно.

Это он освежает лицо в жаркий летний денёк.

Это он приносит ароматы с далёких лугов и морей.

Решил однажды Ветерок отправиться в путешествие.

Полетел за моря, за океаны,

И встретил там своих собратьев – Шторм и Ураган.

Начали Шторм и Ураган смеяться над Ветерком:

–Какой же ты слабенький! – говорит Шторм.

– Совсем- совсем хиленький! – вторит ему Ураган.

–Я могу легко перевернуть целый корабль! – похвастался Шторм.

–А я могу вырвать с корнем толстое дерево! – подбоченился Ураган.

Задумался Ветерок…Оглядел себя: вроде и правда он слабенький, и правда хиленький…

Но не хочется ему переворачивать корабли!

Не хочется ему ломать деревья!

Нравится Ветерку собой быть!

Нравится ему играть с шёлковыми детскими волосами.

Нравится ему гонять по воздуху пёрышко.

Нравится ему ловить вкусные запахи и разносить их вокруг.

Показал Ветерок Шторму и Урагану язык,

И улетел дальше путешествовать.

«Хорошо, что я такой, какой есть!» – думал Ветерок

Быть собой – это и есть настоящее счастье!»

Я победно смотрю на бабушку, она одобрительно кивает. В духовке почти готово вкусное песочное печенье. Мне очень здорово – в Твери я почти всегда играю одна, и никто не печёт печенья. Я благодарна бабушке за этот вечер и почти люблю её снова.

– Лена, вот ты так хорошо считала примеры! – хвалит меня бабушка – можешь посчитать кое-что для меня?

– Конечно – я готовлюсь показать лучший результат.

– Вот смотри – бабушка хитро смотрит на меня – Папа и мама поженились в апреле, а день рождения у тебя в сентябре. Ребёнка в животике женщина носит девять месяцев. Значит сколько месяцев ты была в животике, когда мама и папа поженились?

Я считаю. Четыре месяца.

– Бабуль, это же совсем легко. Я была у мамы в животике четыре месяца. Давай посложнее – улыбаюсь я.

– Правильно – кивает бабушка – А ты знаешь, что приличные девушки не беременеют до свадьбы?

Откуда это ощущение? Будто мне подсунули горькую конфету в красочном фантике. Мне больше не хочется показывать свои успехи. И зачем только я читала ей свой рассказ, говорила о своей жизни…Я очень давно хочу спросить бабушку кое о чём.

– Если бы мама и папа не забеременели… – я опускаю голову вниз. Мне очень обидно спрашивать такое и будто вся кровь из тела переносится на моё лицо – Если бы мама и папа не забеременели, то не было бы меня. Бабушка, ты что, хотела бы, чтобы меня не было?

В ответ я слышу лишь тишину и тиканье часов. Бабушка не смотрит на меня. Несколько секунд я молча наблюдаю за ней.

– Не говори глупости – наконец отвечает она – Пойдём, печенье готово.

Бабушка встаёт с дивана, идёт на кухню. Я иду за ней, смотрю на подол её разноцветного халата – цветочки на нём чуть плывут от собравшихся в глазах слёз. Мы едим печенье. Оно не такое вкусное, как могло быть, потому что мы едим его с плохим настроением.

Когда в квартире уже темно и бабушка с Кузей спят в своей комнате, приходит папа. Я просыпаюсь от того, что он долго шумит в коридоре. Потом он вдруг заходит в большую комнату – я сплю тут, на разложенном кресле-кровати, и включает свет.

– Пап! – возмущаюсь я – Я сплю!

– Ленка…– папа садится на край кресла-кровати – Ленка моя…

От папы сильно пахнет алкоголем, глаза его покраснели и смотрят на меня как-то глупо. Я не люблю, когда у папы такие глаза.

– Ленка, я так тебя люблю! Так скучаю по тебе – говорит папа и гладит меня по голове. Мне неприятен его запах. Мне неприятно, что он сидит на постельном белье в уличных брюках.

– Пап, иди спать! – я убираю голову из-под его руки – Ты пьяный!

– Ленка, доча…– папа продолжает бессвязно бормотать – такая ты умная, поэтесса…

В горле у него что-то булькает и по комнате расстилается неприятный аромат отрыжки.

– Пап, отстань! – уже почти кричу я – Иди спать!

– Ленка, доча…– папа пытается обнять меня. Вдруг я чувствую ужасную ярость. Волна злобы поднимается от самого живота к горлу. Кажется, что грудь мою рвут на части тысячи маленьких чертят. К глазам подступают горячие слёзы.

– Ненавижу тебя! – кричу я и бью папу подушкой – Если ты меня любишь, почему не приезжаешь? Почему работать не идёшь? Зачем пьёшь водку?

Я толкаю папу со всех своих детских сил, он падает на пол. Несколько секунд он бессмысленно смотрит вокруг себя, а потом кладёт щёку на сложенные ладони, как ребёнок, и закрывает глаза. С ужасом я вижу, что его брюки начинают темнеть в паху. По комнате вновь расстилается неприятный запах, на этот раз мужской мочи.

Слышатся бойкие бабушкины шаги – видимо, она проснулась от шума. Зайдя в комнату, бабушка замирает на несколько секунд в дверном проёме.

– Иуда! – шипит она сквозь зубы – опять нажрался, скотина!

Бабушка переводит взгляд на меня. Губы у меня трясутся, я закрываю ладонями лицо, чтобы не смотреть на папины штаны.

– Это всё мать твоя проклятая! – бабушка шипит уже мне – не был он таким раньше, не был! А теперь она его еще и обобрать хочет, квартиру эту я им выбила! Надеялась, что она честная, а она блядь тверская. Так и передай ей – проклинаю я её!

– Да пошла ты! – кричу неожиданно я. Голос у меня тонкий, детский. Я чувствую, как ужасно звучат такие слова моим голосом, но не останавливаюсь – Не смей про маму говорить! Это я тебя проклинаю!

На бабушкиных глазах собираются слёзы, а я ухожу на кухню. Там я сажусь на табуретку. Со странным сладострастием я вспоминаю все обидные моменты из своей восьмилетней жизни. Папа не приехал на 1 сентября. А вот мама кричит на меня, чтобы я не мешала ей отдыхать после работы. Московская бабушка говорит все эти слова, а тверская не моет руки и может пальцем задавить таракана. Девочки в классе не очень-то дружат со мной, а Эдик, дебильный Эдик пинает мой портфель, и мне не у кого просить защиты. Нормальный папа защитил бы меня. Но мой папа вот такой. От всех этих мыслей мне нестерпимо жалко себя – так, что в горле становится больно, будто я проглотила всухую большую таблетку. В комнате через стенку суетится бабушка: раздевает папу и моет с хлоркой пол. Я слышу, как она при этом рыдает и всхлипывает, но её мне вовсе не жаль. От осознания того, что ей больно от моих слов, я чувствую удовлетворение.

Утром я не по-детски настойчива – мне надо уехать к маме. Бабушка звонит тёте Кате, а я мотаю головой на расспросы папы, который даже не помнит вчерашнего вечера. Уже на следующий день папа и мама снова встречаются на Ленинградском вокзале, на этот раз чтобы передать меня обратно.

– Что там было? – спрашивает мама, когда мы оставляем грустную папину фигуру далеко позади – Чего ты уехала-то?

– Просто к тебе захотелось – говорю я.

– Понятно – мама внимательно смотрит на меня.

Мы садимся в электричку и едем в Тверь. У мамы хорошее настроение – она чуть улыбается и провожает глазами быстро мелькающие в окне деревья. Наверняка, она скучала и рада, что я вернулась раньше. Моё настроение тяжёлое, тёмное, непонятное мне восьмилетней. Мне сложно объяснить, даже самой себе, что я чувствую. В восемь я ещё не знаю таких фраз, как разочарование, душевная пустота. Я просто не верю и не хочу понимать. Неужели папа всегда был такой? Где весёлые шутки, запах зелёного одеколона, фигура в синем костюме с галстуком? Почему папа теперь вызывает у меня брезгливость намного большую, чем десять тверских бабушек, давящих руками тараканов? Я ведь так любила его. Пока что, я ещё не знаю – я попытаюсь полюбить мужчину ещё только раз. Только раз, после которого в моём сердце больше ни разу не появится это чувство.

ГЛАВА 4.

Наша с мамой жизнь здорово налаживается. Спустя пару лет судов и разборок, мы наконец-то переезжаем в свою собственную квартиру. С хорошим ремонтом – как я и мечтала. На кухне у нас теперь висят шкафчики из дерева, а в ванной лежит плитка модного зелёного цвета. Я люблю разглядывать её блестящую поверхность. У нас есть туалет, нет тараканов, и у меня даже появилась своя комната – в ней стоит та самая стенка из московской квартиры, только теперь на ней нет семейной фотографии из Одессы. Мне нравится эта стенка. Её древесный запах напоминает мне о времени, когда было хорошо.

Мама добилась раздела квартиры и даже перевезла оттуда мебель. Кажется, при этом они чуть не подрались с московской бабушкой, но я лишь мельком слышу об этом из маминых разговоров с подругами. На деньги от раздела квартиры мама купила нам новое жильё. К тому же, мама, по совету тёти Кати, открыла собственную палатку на рынке – из занятых у кого-то денег.

Мамина палатка популярна – там всегда толпится куча женщин. Мама и правда обладает неплохим вкусом, я люблю разглядывать её новую косметику и примерять вещи, когда её нет дома. Дома мама бывает не часто. Зато теперь она часто привозит мне из поездок за товаром новую одежду.

Мне нравится новая жизнь. К тому же, я перехожу в другую школу и наконец-то раздражающий Эдик, которым я неплохо научилась манипулировать за эти годы, остаётся в прошлом.

В нашу новую квартиру иногда заходит в гости дядя Лёша. Раньше он привозил маму на белой «мазде», но мама никогда не приглашала его в деревенский дом. Мама говорит, что дядя Лёша её друг, но мне кажется, что он немного больше. Мне нравится этот друг или немного больше – он высокий, приносит торт-мороженое, и кажется добрым, несмотря на его чёрную бороду.

Помимо дяди Лёши, к нам иногда приходят в гости мамины подруги – мне так нравятся их золотые украшения и манеры. На нашей новой кухне мама и подруги красиво курят тонкие сигареты и пьют из большой бутылки незнакомое «Мартини». Я всегда сижу где-то между них и внимательно наблюдаю. Они блестящие и вкусно пахнут. Мама и подруги любят учить меня «про мужиков».

– Ленка, ищи себе такого мужика, чтоб ни дня не работать! – говорит моя тёзка, тётя Лена, выпуская изо рта сизую струйку дыма – А то заебёшься батрачить потом!

Я согласно киваю.

– Ага. Я вон уже грыжу заработала, и спина к хуям – вздыхает мама.

Мне слегка режет ухо мамин мат – раньше она говорила так очень редко. Бранные слова мне нравятся. «Заебался» звучит так ярко, лучше, чем банальное «устал»

– Пусть мужики работают! – другая мамина подруга поднимает бокал – Ой, девчонки, а я знаю классный тост!

Мы вопросительно смотрим на неё.

– Пусть плачут те, кому мы не достались. Пусть сдохнут те, кто нас не захотел!

Звучит красиво, мы хохочем. Мне нравится атмосфера веселья на нашей кухне – сигаретный дым, запах мартини. Мама удивительно добрая, когда выпьет. Мне нравится такая мама. Иногда она бывает наоборот.

Например, в тот зимний день, когда она пришла с рынка. Сильно замёрзшая, уставшая.

Я читаю книгу, сидя на диване. По выражению маминого лица, становится ясно – нас ожидает ссора. Мамино лицо обветренное, красное, а губы сжаты – верный признак её плохого настроения.

Едва кивнув мне, мама идёт в ванную. Я откладываю книгу, жду, немного тошнит от волнения. Что будет дальше?

Вот шум воды стихает. Мама идёт на кухню. Помыла ли я посуду? Облегчённо вздыхаю – точно помыла. И даже подмела полы.

– Лена, а что поесть дома ничего нет? – раздаётся мамин голос с кухни.

Я встаю с дивана, шлёпаю к ней.

Мама стоит у холодильника.

– Мам, ну там была курица какая-то, я доела… – я растерянно замолкаю.

– А что теперь я буду есть после работы? – мама повышает голос – ты не могла подумать обо мне?

– Мам, ну там только один кусок был… – я смотрю на неё.

Мама достаёт из холодильника кусок сырого мяса.

– А это что блядь такое?! – кричит она.

Я молчу. Мама взрывается.

– Ты что, блядь, мясо пожарить не могла?!

Я не знаю, что ответить. Во мне тоже начинает закипать злоба. Мама никогда не показывала мне, как готовить мясо. К тому же, раньше она никогда не просила меня готовить. Виновата я или нет?

– Да ты же не просила готовить! – я тоже повышаю голос.

–Ах ты гавно сраное! – кричит мама. Она подскакивает ко мне, берёт за волосы на затылке и шлёпает мне по лицу куском сырого мяса – Еще орать тут будешь!

Я отпихиваю мясо от лица, царапая мамину руку ногтями, но её это злит ещё больше. Лицо её красное, зубы крепко сжаты. Меня тоже душит злоба.

– Кобыла, уже сиськи вон выросли, я работаю целый день, а она не может мясо матери пожарить! – продолжает кричать мама.

Наконец, я вырываюсь от неё и бегу в ванную. Там я запираюсь на шпингалет. Чтобы успокоиться, я рассматриваю узоры на кафеле похожие на дым от сигареты. Дым, запертый в керамической плитке. Вот этот узор похож на усатого мужика из рекламы «Вегеты», а этот имеет отдалённые очертания лошади. Успокоиться не получается, и тогда я начинаю громко рыдать – так, чтобы мама слышала и ей было стыдно.

Когда горло начинает болеть от рыданий, и слёз, как не дави, больше нет, я выхожу. Мама сидит перед телевизором, умиротворенная и спокойная.

– Будешь есть? – не поворачивая головы, спрашивает она меня – я пожарила мясо.

Больше она не злится.

Мама – целый мир для меня. Она бывает моим лучшим другом и самым страшным карателем. Бывает, я сижу у нее на коленях, и она целует меня много-много раз. Она привозит мне красивые вещи и помогает с уроками. Я очень боюсь маминого гнева. Я стараюсь угодить ей, чтобы она не злилась. Лишь по одной линии губ, я умею предсказывать себе – с какой мамой мне предстоит провести день или вечер. С нежной, доброй – или наоборот.

Через пару недель на нашей кухне снова вечеринка. Я в воодушевлении. У нас вкусная еда, сегодня будет весело. Одна за другой приходят те же мамины подруги. Я, как всегда, протискиваюсь между ними. Мартини чуть зеленовато переливается в хрустальных бокалах, на столе модные оливки, бисквитный рулет и моя любимая сырокопчёная колбаса.

– Ты хорошо учишься? – у маминой подруги чуть заплетается язык.

Я киваю. Учусь я хорошо. Почти всегда пять, редко четверки. Мне нравится учиться, но больше всего на свете я люблю читать. Мама покупает мне книги, в которых я живу. Энид Блайтон, Чарльз Диккенс, Марк Твен уносят меня в другой мир. После них охватывает вдохновение – тогда я даже пишу свои собственные рассказы. Часто они похожи на прочитанные перед этим книги, но мама хвалит меня.

– Молодец! – тётя Наташа, гладит меня по голове – Ой, Светка, хотя на хер ей учиться? Она с такими ногами да с такой мордахой, себе мужика богатого найдёт! Да, Ленка, найдёшь?

Все смеются. Я тоже смеюсь. Конечно – я найду себе самого богатого мужика. Кажется, у тёти Наташи есть такой, она знает о чём говорит.

– Ой, девчонки, а смотрите чего я принесла! – тётя Наташа забывает про меня, встаёт из-за стола и, слегка шатаясь, идёт в наш крохотный коридор.

– Вот чего! – она гордо демонстрирует небольшую видеокамеру.

Я смотрю на камеру во все глаза. Недавно мама купила чёрный видеомагнитофон, который мы коротко называем видик, и кучу кассет. На кассетах я люблю смотреть мультики Дисней. По изображению постоянно идёт раздражающая рябь, а всех героев озвучивает один и тот же, будто простуженный, голос. Тем не менее, мне кажется удивительно крутым, что у нас теперь есть техника. А вот камеры я не видела ещё никогда.

– Оооо – радостно кричат все – Давай врубай!

Тётя Наташа нажимает на какие-то кнопки, а мама тем временем ставит кассету в магнитофон. На кухне громко начинает играть группа «Нэнси».

«Ах, какая женщина,

какая женщина,

мне б такую!» – кричат все, кривляясь на камеру.

Одна из маминых подруг расстёгивает декольте и показывает в камеру голую грудь. Мама подходит к камере и поворачивается к ней задом. Поднимает подол юбки, спускает трусы, и показывает в камеру голую попу. Тётя Наташа загибается от смеха так, что кажется, будто она кланяется.

«Девушка мечты,

в этот вечер не со мной осталась ты,

Я тебя нарисовал,

Я тебя нарисовал,

Только так и не познал твоей любви!» – громко орут все.

Я от хохота сползаю на пол. Мне смешно от того, какие они пьяные и весёлые. Я вижу, что им хорошо.

– Так, ну всё, убирайте телеса свои! – командует тётя Наташа – буду вас потом шантажировать!

– Девчонки, пойдёмте в «Добрыню»? – отхохотавшись, предлагает вдруг мама – Лёшка звал сегодня.

Сразу становится грустно. «Добрыня» – это пивной ресторан в центре Твери. Сейчас они уйдут, я буду дома одна. Одна я почти всегда, и я очень люблю, когда приходят гости.

Все, кроме меня, начинают собираться. Мама и её подруги хохочут, брызгаются духами и продолжают петь.

– Давайте быстрей, нас Лёшка уже ждёт, у него там друзья какие-то из Москвы! – подгоняет всех мама.

– Ленуся! – мама поворачивается ко мне и дышит мне в ухо запахом мартини и сигарет – Ты помой посуду пожалуйста. А я тебе пирожное принесу!

Я киваю. Я бы и так помыла посуду, но за пирожное из «Добрыни» я сделаю это с удовольствием.

Вскоре все уходят, а я остаюсь один на один со столом, заставленным полупустыми стаканами и тарелками с размазанным майонезом.

«Дым сигарет с ментолом,

пьяный угар качает,

В глаза ты смотришь другому

Который тебя ласкает» – льётся музыка из магнитофона.

Подпевая, я начинаю складывать тарелки в раковину. Я знаю песни «Нэнси» наизусть, потому что мама часто слушает их. Ещё ей нравится группа «Божья коровка» и песня про «гранитный камушек в груди».

Я начинаю возить намыленной губкой по тарелкам. Чтобы помыть бокалы, я сливаю остатки «мартини» в один большой стакан. Вскоре я выключаю воду и сажусь на табурет, смотря на почти полный до краёв стакан. Заглядываю под стол – там, прижатая к поклеенной коричневыми обоями стене, стоит недопитая бутылка «Мартини». Рядом с собой я замечаю пачку сигарет и осторожно открываю картонную коробочку. Там болтаются две тонкие изящные трубочки.

Несколько минут я думаю, а потом решаюсь – вряд ли мама вспомнит о недопитой бутылке и сигаретах.

Я беру чистый бокал, переливаю «мартини» из стакана. Бокал выглядит очень красиво, мне приятно держать его в руке – так я чувствую себя по-настоящему взрослой. Собравшись с духом, выпиваю несколько глотков. Напоминает сироп от кашля, который мама даёт мне, когда я болею. Я выпиваю ещё несколько маленьких глоточков. Чувствую, как по организму разносится новое, приятное чувство. Я на несколько секунд замираю в восхищении. Как же назвать это приятное чувство? Будто по телу разливается восторг?

Зажмурив глаза, я залпом допиваю стакан. Через пару минут становится удивительно хорошо. Зрение менее чётче, в голову внезапно прилетает тысяча приятных мыслей. Так вот, почему мама и её подруги так любят пить вино или мартини. Восхитительное веселье. Мышцы расслаблены, а музыка как будто звучит громче, чем раньше.

Подтанцовывая под «Нэнси», я осторожно вытягиваю сигарету из пачки. Сердце замирает от собственной смелости. Неужели я сделаю это?

Я зажигаю газ на плите и аккуратно подношу кончик зажатой в губах сигареты к огню. Слышится шипящий звук – это горит мой волосок, случайно попавший в пламя. Чувствуется запах палёного. Убрав волосы за уши, я снова подношу сигарету к огню, затягиваюсь. Лёгкие наполняет жжение, горло сковывает сухость. Я начинаю кашлять, на глазах выступают слёзы.

С сомнением я смотрю на сигарету, но затягиваюсь снова, на этот раз неглубоко. Взрослые курят – значит, в этом тоже должен быть кайф. Вскоре я понимаю в чём кайф – от сигарет ты становишься ещё пьянее. Именно так. Перед глазами плывёт. Прекрасное химическое счастье.

Держа бокал в одной руке, а зажжённую сигарету в другой, я подхожу к зеркалу. Оттуда на меня смотрит красивая девочка – с блестящими от алкоголя глазами, тонким ровным носом и чуть большим ртом. Лицо узковато, но так будто бы даже лучше. Я помню разговоры маминых подруг – у меня удивительно длинные стройные ноги и грудь, про которую мама со смехом говорит – «подающая большие надежды».

Я танцую у зеркала, затягиваясь сигаретой и по глоточку отпивая мартини. Да, я правда красивая. Может я стану моделью? А может актрисой? Здесь, у зеркала, я уверена – именно так и будет. Наверняка, я удивительно талантливая.

По крайней мере, у меня точно будет богатый муж – решаю я.

Вспоминаю тётю Наташу. У неё всегда самые красивые украшения. Я подслушиваю все разговоры и знаю, что эти украшения ей дарят мужчины. Дядя Лёша не дарит маме таких.

Мне нравится, как тётя Наташа себя ведёт – будто точно знает, что она лучше остальных. Красивая жестикуляция, острые ответы. Мама не умеет так. Могу ли я стать похожей на тётю Наташу? Вести себя так, будто я чуть лучше остальных. Тогда остальные тоже будут думать, что я лучше их. Я важно киваю сама себе в зеркало. Именно так и будет.

Эта странная особенность – копировать людские черты, которые кажутся мне удачными – будет со мной всю жизнь. Пока не надоест мне до рвоты. Я научусь нравиться почти любому мужчине. Манера голоса, жестикуляция. Показавшийся мне интересным юмор или притягательное саркастическое отношение к жизни. Вот с этим нужно казаться милой и невинной, а с вторым шутить чёрные шуточки и быть распутной в постели. Всё, чтобы нравиться другим. Позже я буду себя за это ненавидеть – сложно любить себя, когда ты даже не знаешь, что ты есть на самом деле.

***

Мне нравится новая школа, особенно я обожаю уроки литературы – понравившуюся книгу я могу проглотить за сутки. В школе есть два заметных для меня человека – учительница русского и литературы Мария Викторовна и одноклассница Кира Кузнецова.

На Марию Викторовну я смотрю со смесью почтения и любви. Учительница современна, умна. Относится к нам с удивительным уважением – далеко не все учителя считают нужным уважать детей. По русскому и литературе я всегда получаю только «пять».

– Лена, очень хорошо. Я твоё сочинение повешу в рамочку. – Она улыбается мне, смотрит внимательно через чуть спущенные очки, протягивает голубую тетрадку в линейку.

– Спасибо! – от удовольствия я краснею.

Меня удивляет, если кто-то получает плохие оценки за сочинения. Писать их так легко, я делаю это с удовольствием.

Кира Кузнецова сидит через три парты позади. У Киры смуглая кожа, тонкие губы и большие карие глаза. Наверняка до того, как в класс пришла я, Кира считалась тут самой красивой девочкой. Все в классе знают, Кира из неблагополучной семьи – матери у неё нет, зато есть сильно пьющий отец.

У Киры есть две подруги – Лера и Айгюль. Эти трое – самые заметные девочки в параллели. У них даже есть парни из старшего класса. На переменах их компания сидит в специальном месте – под лестницей, где кучкуются старые уличные скамейки. После уроков они идут гулять в детский сад за нашей школой.

Тусоваться в садике со старшеклассниками, как это делает Кира, считается крутым. Ещё крутым считается хорошо драться, а Кира и её подруги драться умеют не хуже мальчиков. Если им не нравится чьё-то поведение, они с подругами легко могут «забить стрелу» и трепать провинившуюся девочку за волосы на заднем дворе школы. На это всегда приходит смотреть много учеников. Я до дрожи боюсь, что мне когда-нибудь забьют стрелу. Драться я совсем не умею.

Как-то на перемене, мы с одноклассницей Машей играем в догонялки в школьном коридоре. Я только что «ужалила» Машу и с хохотом бегу, петляя восьмёрки меж столбов, на которых висят зеркала. Вдруг со всего размаху я врезаюсь в Киру, которая красит ресницы у одного из зеркал. Я остаюсь стоять, Кира же неловко падает на бок.

– Ой, прости пожалуйста, я не специально! – я ещё не знаю ничего о Кире, поэтому спокойно тяну руку, чтобы помочь ей встать. Её подруги, стоящие рядом, смотрят на меня исподлобья.

– Ах ты тварь! – кричит багровая Кира и, игнорируя мою руку, поднимается на ноги. На щеке у неё чёрный след от туши – Ты вообще, что ли? Может тебя отпиздить, чтоб повнимательнее была?

Вся кровь ударяет мне в лицо. Я чувствую исходящую от этих девочек опасность. Они действительно могут ударить меня.

Вокруг уже начинают собираться дети. Маша, моя партнёрша по догонялкам, смотрит сочувственно, но не вмешивается. Я чувствую – мямлить нельзя. Если я буду мямлить, если спасую сейчас, эти девочки будут травить меня. Поэтому я чуть вскидываю голову и, еле ворочая непослушным от страха языком, говорю:

– Я извинилась, сказала, что не специально. Не нужно на меня кричать! – не дав Кире ответить, я разворачиваюсь и твёрдым шагом ухожу. Я ожидаю чего угодно – удара ногой в спину или плевка в волосы. Сердце бешено колотится от страха, но я продолжаю идти, не оборачиваясь. Только у туалета я позволяю себе мельком глянуть на то место, где мы столкнулись с Кирой – она стоит у зеркала, пальцем оттирает щёку и, кажется, забыла про меня. До конца перемены я сижу в кабинке туалета, чтобы не попадаться ей на глаза. В класс я вхожу внешне спокойно, не глядя на Киру и её подружек, но до самого последнего урока я терзаюсь. Будут ли они ждать меня после школы, чтобы всё-таки «отпиздить»?

Но всё обходится. Вроде, Кира не собирается меня бить.

На фоне других детей в классе я выгляжу заметно старше – совсем не та девочка, что пела в очередях. У меня уже торчат кверху острые груди, которых я пока стесняюсь. На каждом уроке сидящие сзади мальчики норовят расстегнуть мой лифчик. В ответ я бью учебником им по голове, но внутри мне приятно. Я хорошо чувствую – почти все мальчики в классе замечают меня, так или иначе. Некоторые пристают, другие постоянно пытаются быть рядом, третьи просто краснеют, когда я обращаюсь к ним за стёркой или запасной ручкой.

Кира тоже выделяется из других детей взрослостью, и не только внешне. Я до жути боюсь её, но странно, в тоже время, мне ужасно хочется с ней подружиться. Кира и её компания кажутся мне чем-то недостижимым. Другие дети такие пресные на фоне жгуче грубой, железобетонно уверенной в себе, опасной одноклассницы. Я не верю сама себе, когда у меня вдруг появляется шанс стать подругой Киры.

На одной из перемен я скучаю за повторением параграфа по истории. Вдруг по страницами учебника ползёт тень от чьей-то головы. Я оборачиваюсь, рядом со мной стоит Кира. Сердце начинает бешено колотиться. Только бы не покраснеть.

– Привет! – невозмутимо говорит одноклассница – пойдём в коридор, разговор есть.

Я, чувствуя пульсирующую в висках кровь, иду за Кирой в коридор. На ней чёрные штаны – клеши. Недавно я попросила маму купить себе такие же. У подоконника Кира поворачивается ко мне:

– Ты Димку из девятого «Б» знаешь? – улыбается вдруг она.

Я поражена в самое сердце. Кира улыбается мне. Мои губы тут же расплываются в ответной улыбке, уши начинают гореть.

– Неа, не знаю! – я и правда не знаю никого из девятиклассников.

– Ты ему нравишься, он с тобой гулять хочет. Мне велел побазарить. Ты как? – Кира снова становится серьёзной.

– Не знаю… – тяну я – Я ж его даже не видела.

– Он симпотный. Приходи в садик после уроков, познакомишься – Кира прищуривается на меня.

– Хорошо, я приду – я внутренне ликую. Тусовка в садике, сладко запретная, многообещающая. Уверена, мама никогда не пустила бы меня туда.

– Ну давай! – важно кивает Кира и идёт в класс.

После последнего урока я спускаюсь по лестнице в школьных холл. Я не переживаю – мама на работе, можно спокойно идти гулять. В холле меня уже ждёт Кира и её свита.

– Пошли, пацаны там уже. – Кира кивает, и мы идём. Я немного стесняюсь своего рюкзака – мои новые подруги носят учебники в сумках, как взрослые девушки. Мы подходим к решетчатой ограде садика, оглядываемся по сторонам, раздвигаем кусты и по очереди лезем в заботливо прорезанную кем-то дырку.

Компания парней уже ждёт нас на детсадовской веранде. Я думаю о том, как трудно представить гуляющих здесь маленьких детей. Всё пространство здесь исписано матерными словами, текстами из песен группы «Ария» и чьими-то восхитительно жуткими стихами.

«Расстегни свои застёжки и завязки развяжи.

Тело, жаждущее боли, нестыдливо обнажи

Опусти к узорам тёмным отуманенный свой взор,

Закраснейся, и засмейся, и ложися на ковёр

Чтобы тело без помехи долго, долго истязать,

Надо руки, надо ноги крепко к кольцам привязать.

Чтобы глупые соседи не пришли на нас смотреть,

Надо окна занавесить, надо двери запереть»

Всё это выведено мелко, красной краской на бревенчатых стенах веранды. Я читаю и мельком оглядываю стоящих здесь парней: почти все одеты в чёрное, на джинсах приделаны цепочки, меж пальцев тлеют огоньки сигарет. Кира и девчонки тоже прикуривают от зажигалки. Все они негромко смеются, поглядывая то на меня, то на высокого темноволосого мальчика. Наверняка, это тот самый Димка из девятого «Б».

– Стихи такие… – не зная, что сказать, я киваю на исписанную стену – Необычные…

– Стихи любишь? – темноволосый подходит ближе.

– Да не особо – я пожимаю плечами – просто читать люблю, но не стихи.

– Молодец – Димка улыбается. Он вполне симпатичный, только на щеках красуется несколько красных прыщей – я не особо читать как-то…Я на борьбу хожу, некогда – будто оправдывается он.

Дима выше меня на голову, но я вижу, что он смущён.

– Борьба – тоже классно – решаю подбодрить я. Он улыбается в ответ.

– Пиздец, Димон поплыл! – раздаётся вдруг голос, все начинают громко смеяться.

– А сам-то не поплыл что ли? – басит в ответ Дима, кивая на меня головой. Снова раздаётся взрыв хохота.

Кира слегка прищуривает глаза и отворачивается. Я стою совсем рядом с ней и чувствую – ей не нравится, что мальчики уделяют мне столько внимания. Она не ожидала, что будет так. Несколько секунд Кира стоит молча, а потом протягивает мне открытую пачку сигарет.

– Будешь?

Я понимаю, что нужно взять сигарету – иначе Кира разозлится. Если не возьму, будет считаться, что я пытаюсь выглядеть хорошей на их фоне. Стараясь казаться уверенной в своих действиях, я вытягиваю сигарету из пачки, Дима даёт зажигалку. Только бы не закашлять. Сначала, как и тогда на кухне, мне не нравится курить, но через несколько затяжек горло перестаёт саднить и становится даже приятно.

Мы стоим на веранде, разговаривают в основном мальчики. Они такие взрослые и, кажется, у них даже что-то вроде музыкальной группы. Трое обнимают Киру и её подруг за талию – это их парни. Дима держит руки в карманах чёрной куртки и старается держаться поближе ко мне. Я потихоньку оглядываю его. Нравится он мне или нет? Не знаю…но мне точно хочется почувствовать его руки на своей талии. От этой мысли внизу живота начинает сладко тянуть. Я чувствую, что в компании мальчиков он авторитет. Над ним не подшучивают, он мало говорит, и его всегда слушают.

Домой я возвращаюсь, когда начинают спускаться сумерки – а значит скоро придёт мама. Быстро забросив рюкзак в комнату, я бегу в ванную, долго мою руки с мылом и чищу несколько раз зубы. Если мама унюхает запах сигарет, будет скандал, или даже хуже.

Вскоре я слышу из коридора голоса – мамы и дяди Лёши. От меня уже не пахнет сигаретами, а голова склонена над тетрадкой.

– Лен, я же тебе говорила делать домашку сразу после школы – мама встаёт в дверном проходе – Чего по вечерам сидеть?

– Мам, просто задали много! – отвечаю я. Дневник у меня никогда не проверяют. Маме достаточно того, что я хорошо учусь. Она доверяет мне.

На следующий день, в школе, я уверенно ищу глазами Кирину компанию. Я вижу их спины в разноцветных кофтах у подоконника.

У меня хорошее настроение и хочется слегка их напугать. Тихо подкравшись сзади, я негромко говорю Кире на ухо:

– Бу!

Ожидая, что она вздрогнет от испуга и начнёт смеяться.

– Блядь! – Кира поворачивается ко мне, глаза впиваются мне в лицо настоящей злобой – Ты вообще дура что ли? Иди отсюда! – громко, так, что слышат все, говорит она мне и отворачивается к окну.

Я остаюсь лицом к их спинам и чувствую, как краска начинает заливать лицо. Мне хочется сказать Кире какую-нибудь грубость, обозвать её матом, но я слишком боюсь того, что последует после.

В висках клокочет, я иду в класс. Мне кажется, все одноклассники смотрят только на меня. За что она так со мной, ведь ещё вчера, в садике, мы общались почти как подруги? От унижения хочется плакать.

Алгебра проходит как в тумане. На перемене я не могу найти в себе сил подойти к другим девочкам. Мне кажется, все видели, как накричала на меня Кира. Все будут смеяться надо мной. До самого звонка я сижу на подоконнике и делаю вид, что повторяю домашку. На следующей перемене я всё ещё не могу отойти от своего позора. Снова открыв учебник на середине, я утыкаюсь в него лицом, загораживаясь от общения. По классу то нарастает, то чуть утихает привычный шум – разговоры, смех, топанье ботинок и шуршание пакетов. Одноклассник пытается втянуть меня в какую-то глупую беседу, но в ответ я лишь выразительно закатываю глаза, прикрываюсь спасительными страницами. Я не сразу чувствую, как шум слегка стихает, в классе раздаются уверенные шаги, будто бы учителя. Шаги останавливаются у моей парты и в мой учебник, будто в дверь, раздаётся стук.

– Тук-тук! – поверх учебника появляется голова Димы. Он улыбается, красных прыщей на щеках почти не заметно. Мои одноклассники мальчики смотрят на него угрюмо.

– Пойдёшь гулять сегодня? – Дима мягко забирает учебник из моих рук и присаживается на мою парту – Хочешь, я зайду, ты где живёшь?

Я чувствую, что все смотрят только на нас и краснею снова. Мальчик на два класса старше зашёл ко мне. Он спрашивает, где я живу и хочет зайти за мной. Кажется, будто я стала настоящей звездой и прямо сейчас вокруг нас будут раздаваться вспышки фотокамер.

Проглотив глупое хихиканье, я называю адрес. Дима слезает с моей парты – до встречи – и даже оглядывается на пороге класса. Я прячу блестящие глаза. Жаль лишь, что Кира не видит моего триумфа – их компания, как всегда, сидит под лестницей до самого звонка. До конца уроков я уже не прячусь за учебниками и делаю вид, что не замечаю Кирины взгляды искоса.

Дома, переодевшись, я жду Диму. Часто я подхожу к окну – наша квартира на первом этаже – и смотрю вбок, на мост через реку, откуда должен прийти мой парень. Мой парень – от этого мурашки бегут по коже. Наконец вдали показывается он – в чёрных джинсах и куртке, с чёрным рюкзаком «Ария» за спиной. Я оглядываю себя в зеркало – на мне красные брюки и синий свитер, который мама привезла из Турции. Я распустила косу и мне очень нравится, как я выгляжу – в русых волосах сверкает солнце. Настроение портит только аппликация на свитере – плюшевый медведь. Кажется, я одеваюсь как ребёнок. Мои новые друзья не ходят так.

Мы идём по мосту и болтаем. Дима спрашивает, чем я люблю заниматься. Рассказывает про свою секцию борьбы и про то, как он учится играть на гитаре. Песни «Нирваны», «Металлики». Я не знаю ни одной из этих групп. Нужно обязательно попросить маму купить кассеты. Так хочется понравиться, казаться взрослее. Дима не такой, как мальчики из класса. У него есть хобби, и это вызывает уважение.

Дима не торопится в садик, идёт медленно. Мы проходим через старую стройку, и он помогает мне спуститься с кучи песка. Когда он берёт меня за руку, я переживаю – вдруг моя ладонь стала потной от волнения? Когда мы почти подходим к рваной ограде садика, Дима останавливается и смотрит на меня сверху вниз. От него пахнет сигаретами и мятной жвачкой.

– Лен, я спросить хотел. Давай гулять? – он хочет сказать это расслабленно, но голос вдруг слегка срывается. Мне удивительно, что этот взрослый парень так нервничает. Я лишь киваю в ответ и почему-то начинаю смеяться. Он смеётся тоже. Если я согласилась гулять, значит теперь мы – официальная пара. В садике мы сразу встаём рядом, и он обнимает меня за талию. Как приятно чувствовать руку парня, обвивающую тебя. От этого прикосновения сердце стучит так громко, что кажется, это слышно всем вокруг.

Киры и её подруг не видно, я жду, когда они придут. Теперь я в компании, и им придётся считаться со мной.

Вскоре Лера, Кира и Айгуль показываются сквозь решетчатую ограду садика. Я вижу их недовольные лица. Это из-за меня? Кира чуть прищуривается. Я поднимаю подбородок, делаю вид, что не замечаю её.

Девочки занимают места рядом со своими парнями. Мы курим сигареты, синий «LM» и болтаем. Кира рассказывает о мальчике из нашего класса – Косте Буйнове. Буйнов считается лузером, лохом и шутом, над ним смеются. Таков его статус, место в негласной школьной иерархии. Он самый неуклюжий на физкультуре и часто говорит невпопад. Кажется, он уже свыкся со своей, обидной на чужой взгляд, ролью.

– Лен – вдруг обращается Кира ко мне – А ты же с Буйновым гуляла раньше?

Я вздрагиваю от неожиданности. Зачем она говорит это? Буйнов абсолютно не симпатичный, лицо его чем-то напоминает морду осла.

– Я не гуляла с ним, с чего ты взяла! – Чуть быстрее, чем нужно, выпаливаю я. Тут же мысленно начинаю ругать себя – мой ответ звучал как оправдание. Буйнов лох, и мне нужно было ответить агрессивнее.

– Ты странная тогда. Я бы пацана убила, если бы он был не мой, и лез бы мне под лифак. А ты только смеялась и учебником махала, даже не ударила его ни разу. – Кира осуждающе качает головой и затягивается сигаретой.

Это звучит авторитетно. Так, будто Кира взрослая, намного взрослее, и намного приличнее меня. Это звучит будто бы не так, что она хочет меня задеть. Но мы обе знаем, для чего она это говорит. На ответ у меня есть всего несколько секунд. Вся компания затихает, Дима вопросительно смотрит вдаль.

Кровь ударяет в голову так, что краснеют уши. В уме я лихорадочно перебираю разные предложения. Я вовсе не умею говорить агрессивно. Не умею казаться такой авторитетной, взрослой, как Кира. Но кажется, я нащупываю нужную фразу…Я вздыхаю, чуть обиженно, и говорю как можно спокойнее:

– Я не умею драться, как ты… – я поворачиваю голову и встречаюсь с Димой глазами – Он меня и правда хватал за лифчик. Мне так обидно было, я потом в туалете плакала.

Конечно же, я вру – я вовсе не плакала в туалете. Но сейчас самое важное для меня – моя репутация в этой компании, на этой детсадовской веранде с заплеванным полом и расписанными бревенчатыми стенами.

Дима смотрит вдаль несколько секунд, потом сплёвывает на пол. Лицо его становится хмурым.

– Завтра покажешь мне его в школе – цедит он сквозь зубы.

Кира делает вид, что поверила мне. А может просто не знает, что ещё сказать.

Мы стоим в садике, пока не начинает темнеть. В воздухе холодно пахнет жёлтой увядшей травой, над верандой повисли рябиновые ветки – без листьев, но с крупными оранжевыми ягодами. Здесь и сейчас, стоя в обнимку с мальчиком, я кажусь себе удивительно взрослой. Я вылетаю из тела и смотрю на себя со стороны – неужели это Лена держит в руках сигарету, а старшеклассник обнимает её за талию? Спиной я чувствую тепло Диминого тела.

Прибежав домой, я тщательно мою руки, чищу зубы, обнюхиваю свою одежду и опыляю её дезодорантом, будто в ней поселились насекомые. Я решаю сделать уроки завтра, перед первым уроком, чтобы мама не ругалась, что я сижу по вечерам.

Скрежетание ключа в замке, шелест пакетов. Разноголосый смех из коридора – мама пришла с дядей Лёшей. Я выхожу из засады своей комнаты. На кухне мама и дядя Лёша выкладывают из пакетов вкусности – мороженое, чипсы, сухарики, бутылка вина, сыр, оливки.

– Ленка! – мама подвыпившая, весёлая – Мы с дядь Лёшей праздник решили закатить, давай за стол!

– Ура! – кричу я – Праздник!

Настроение после сегодняшнего садика у меня самое лучшее. Теперь у меня есть парень и компания. Есть надежда, что скоро Кира и её подруги примут меня. Я не могу рассказать о них маме и дяде Лёше – мама никогда не пустит меня тусоваться в садик – но счастье бьёт через край, поэтому я болтаю без умолку, рассказываю анекдоты и передразниваю учителей. Мы чокаемся бокалами – в моём пузырится кока-кола – и постоянно смеёмся.

– Ленка, ты чего такая возбуждённая сегодня? – хохочет мама – в мальчика влюбилась что ли?

– Королевы не влюбляются в мальчиков – говорю я низким голосом, изображая томную актрису – Королеве нужен только король.

Мама и дядя Лёша вновь хохочут до слёз, а я остаюсь «в образе» – с прислоненной ко лбу рукой и серьёзным лицом – от чего им становится ещё смешнее. Мне нравится сидеть вот так втроём, будто за столом собралась настоящая семья. Мне нравится веселить взрослых. Три часа назад, в садике, я тоже чувствовала себя удивительно взрослой. Теперь же, на нашей кухне, рядом с мамой и дядей Лёшей, я вновь чувствую себя маленькой девочкой. Будто две разные Лены живут во мне.

Утром в школе я наспех делаю домашку на подоконнике. Я вполне уверена в себе – учёба даётся мне легко, и я успеваю сделать алгебру за пятнадцать минут. За мгновение до начала уроков вижу вдалеке фигуру Димы в чёрном. Я улыбаюсь. Надеюсь, что он забыл вчерашний разговор про Буйнова.

– Привет! – Дима берёт меня за руку на глазах у всех – Где это хуйло?

– Кто? – я делаю вид, что не понимаю, о чём он говорит.

– Тот, кто тебя хватал – лицо Димы спокойное и серьёзное. Он пришёл меня защищать. Только вот защита мне не нужна. Хватания за лифчик – всего лишь шалость. Мне вовсе не было обидно. Если бы не чёртова Кира…

– Дим, да забей ты! – я пытаюсь протестовать.

– Понятно – Дима лишь хмуро кивает мне и направляется к кучке моих одноклассников, поглядывающих на нас со стороны кабинета алгебры – кто тут из вас Буйнов? – громко спрашивает он.

Мальчики расступаются, открывая сутулые узкие плечики Кости. Он пытается держаться прямо, но в глазах его предательски поблёскивает страх. Среди моих одноклассников, Дима похож на охранника – вышибалу, который стоит возле единственного в нашем городе казино.

– Сегодня, сразу после школы, приходи на каток. Не придёшь, будет хуже – коротко бросает мой ухажёр и, не взглянув на меня, уходит, оставляя за спиной изумлённого Буйнова. Я хочу рассмотреть лицо одноклассника получше, но мальчики сбиваются обратно в кучку, скрывая его от меня.

Впереди пять уроков. Внизу грудной клетки, где-то за рёбрами, противно шевелится тревожный ком. Я украдкой наблюдаю за Костей Буйновым – его щёки пошли красными пятнами и на каждом занятии он смотрит сквозь учителя. Я вижу – он боится, как я боялась Киры когда-то. Он понимает – за него некому заступиться. Сегодня он совершенно точно получит унижение на катке – асфальтированной площадке позади школы – даже не понимая, чем он вызвал недовольство этого старшеклассника. Иногда он вопросительно-жалостливо поглядывает на меня, ища ответа, но заговорить не решается. Я лишь отвожу взгляд. Что я могу сделать? Под угрозой ли будет моя репутация, если я вмешаюсь? На перемене я злюсь на спину Киры. Сегодня этого мальчика побьют из-за неё, а не из-за меня – мне хочется думать именно так, но, я не понимаю до конца – так ли это? Остаётся лишь молча ненавидеть Киру. Вдруг я вижу, как одноклассница направляется прямо ко мне. Кира кажется веселой. Хоть утром она видела всё, кажется, её вовсе не заботит судьба Буйнова.

– Приветик! – тон её приветлив – Сегодня после школы не хочешь на Волгу сгонять? У нас там местечко есть, пивка хотим попить с девчонками.

В голосе Киры мне слышатся новые нотки. Неужели она ко мне подлизывается? Я всматриваюсь в её лицо – улыбается мне чуть натянуто, будто бы одними губами. Глаза при этом смотрят настороженно. Кира понимает – самый авторитетный мальчик в компании влюблён в меня совершенно серьёзно. Этот мальчик готов драться и показывать всем, что я его девушка. Оказалось, я умею сделать так, чтобы мальчик дрался за меня. И Кира чувствует – ей лучше подружиться со мной.

Меня заполняет чувство превосходства. Пусть я не такая сильная, не такая уверенная в себе, как Кира, но я красивая и у меня есть свои козыри.

– Ну давай – говорю я. Я остаюсь сидеть за партой, а Кира стоит передо мной – Во сколько?

– В пять, у ларька, купим пиво и оттуда пойдём – Кира подмигивает мне и уходит.

Кажется, эти девочки принимают меня в компанию?

Это поднимает настроение, но через ряд маячит сутулая спина Буйнова, и меня снова охватывает злоба. Чёртова Кира. Но я ничего не скажу ей, ведь она обязательно повернёт против меня любые слова. К тому же, я так рада, что могу теперь гулять с ними. И кажется, я даже смогу завоевать среди этих крутых девочек авторитет.

Мысли о Буйнове не дают мне покоя до самого последнего урока. Может мне пойти на каток и остановить Диму? Что скажет Кира потом? Что придумает, чтобы унизить меня в его глазах?

Говорят, если долго думать о проблеме, то решение придёт само собой. За десять минут до конца географии, в голове всё-таки вспыхивает идея.

Мария Викторовна. Она точно поможет мне.

Еле дождавшись конца географии, я закидываю за спину рюкзак и бегу в кабинет русского языка. Лестничный пролёт, перила, младшеклассники путаются под ногами, мешают бежать быстрее. Только бы Мария Викторовна была на месте. Наконец, нужная дверь, из которой один за другим выходят ребята из параллельного. Дождавшись, когда поток учеников остановится, я заглядываю в кабинет – она записывает что-то в журнал. Узкие тёмно-синие брюки и белая блузка – всегда так стильно одета.

– Мария Викторовна, здрастьте! – быстро выпаливаю я. Я волнуюсь, под мышками противно собирается пот.

– Лена? Привет! Что-то хотела? – учительница вопросительно смотрит на меня, чуть улыбается.

Я сажусь за первую парту, прямо напротив неё, несколько секунд успокаиваю дыхание.

– Мария Викторна, сегодня после уроков, на площадке за школой, где ещё мелом всё исписано, там будут мальчика бить – выпаливаю я скороговоркой.

– Кого, кто? – Мария Викторовна сразу становится серьёзной.

– Буйнова из нашего класса. Ему там стрелу забили, ну в смысле встречу назначили.

– Я знаю, что значит «стрелу забили» – учительница встаёт – пойдём, покажешь, где они.

– Мария Викторовна, я не могу – слёзы начинают собираться у меня на глазах – Это из-за… – подбородок начинает трястись, и последняя фраза получается скомканной – Буйнов меня за лифчик хватал, а другой мальчик побить его за это хочет…

– Ясно. Ладно, иди домой – Мария Викторовна уже на пороге, и я прошу её спину:

– Только не говорите, что я вам рассказала! Пожалуйста!

Она кивает мне и скрывается за дверной створкой. Несколько секунд слышен цокот её каблуков по коридору, потом всё стихает. Я утираю нос и глаза. Кажется, сегодня всё обойдётся. Никого не будут бить из-за меня.

Через несколько лет, гадкая испорченная я, случайно вспомню эту ситуацию и мне станет смешно. Мужские драки. Показные соревнования тестостерона. Альфы бьют омег, грызутся друг с другом. В этом мире женщине не должно быть до этого никакого дела. Можно лишь смотреть на это свысока, как на беснующихся в зоопарке тупых горилл.

***

Пиво «Балтика- девятка» знакомо многим школьникам девяностых. Красная с чёрным баночка. Противный горький вкус.

Невидимая женщина просовывает в узкое окошко одну за другой тринадцать банок.

– Девочки, вы кому берёте? – раздаётся её голос из ларёчных недр.

– Родители попросили купить – говорит Айгюль в окошечко – не себе же!

Ларёк замолкает – женщина выполнила свой долг.

– И пачку «Балканской звезды», папа велел – Айгюль оборачивается и подмигивает нам. В окошке появляется тёмно-синяя пачка сигарет.

Сложив пиво в пакет, мы идём. Дорога, ещё дорога, мимо носятся машины. Осень уже отжелтела, начался серый, нелюбимый мной период. Под ногами коричневое, фасады зданий кажутся грязными. В такое время только и ждёшь, когда зима прикроет некрасивое лицо города белой пудрой.

– Девчонки, только я ненадолго – предупреждаю я – дома надо в восемь быть.

– А чё такое? – будто удивляется Кира – Ты всегда рано уходишь.

– Ну…– я решаю сказать правду. В конце концов, мы же скоро станем подругами – Мама не знает, что я гуляю. Она меня не пустит.

Это правда. Я знаю маму. Она много раз предупреждала – гулять я должна только около дома.

– Ясно – девочки многозначительно переглядываются, а мне становится стыдно. Они взрослые, им точно не надо возвращаться домой в восемь.

Мы переходим заброшенный стадион, пролезаем через ограду и оказываемся на заросшей кустами набережной. Внизу тёмная речная вода Волги, мы спускаемся прямо к ней. Раздираем пакеты, стелим их на землю, выкладываем на них пиво и сигареты. Не похоже на детский пикник из фильмов.

Я делаю вид, что знаю как нужно. Уверенно беру банку, с железным звуком откупориваю её и выливаю пиво себе в рот. Вкус удивительно мерзкий, но девчонки пьют уверенно и не хочется казаться лохушкой. Я стараюсь не дышать, чтобы поменьше ощущать во рту ужасную горечь. Быстрей бы наступило то восхитительное счастье, которое было тогда на кухне после мартини. Вскоре в голове начинает туманиться и вкус пива не кажется таким отталкивающим. Мы садимся ближе и ближе друг к другу. Кажется, будто я дружу с этими девочками сто лет. Темы наших разговоров становятся всё откровеннее.

Обсуждаем мы, в основном, парней.

– Серый провожает меня – рассказывает Кира – в подъезде подходит…

– И что? – спрашиваю я, в животе щекотно от предвкушения Кириного ответа.

– И как засосёт! – Кира прыскает смехом, мы тоже.

– А вы с Димкой сосались уже? – спрашивает Лера меня.

– Я еще ни с кем никогда – после пива я уже не стесняюсь признаться.

– Ого! – смеётся Кира – Целочка!

Кира вдруг вскакивает, берёт за руки Леру и Айгюль. Вместе они начинают водить вокруг меня хоровод, громко крича:

– Целочка, целочка!

Пьяно хохоча, я падаю спиной на траву. Девчонки падают сверху на меня. Кажется, наш смех слышен на другом берегу Волги.

Как же я рада, что попала в их компанию. Какие они удивительно взрослые. Я думаю о маме, тёте Наташе и весёлых сборищах на нашей кухне. Хорошо, что теперь у меня тоже есть такие подруги.

…Я вспоминаю о том, что мне нужно домой, когда на улице окончательно темнеет. В черноте ночи лишь тлеют оранжевые светлячки наших сигарет.

– Блятт…– я подскакиваю и тут же падаю обратно. Ноги не слушаются меня, и язык тоже.

– Я домой – я перевожу взгляд от одного оранжевого огонька к другому, но не вижу их по отдельности, они сливаются в одно большое горящее пятно – блядь…

Кажется, девчонки что-то отвечают мне, но я слышу их будто издалека. Мысли в голове путаются, всплывают странные образы, сквозь них сереной пробивается тревожное: мне давно надо быть дома.

Я начинаю забираться на холм и падаю. Во рту земля, на зубах начинает противно хрустеть. Я сплёвываю и карабкаюсь на холм вновь. Наконец передо мной забор стадиона. Перелезая сквозь дырку, я падаю вновь, рукой пытаясь ухватиться за железный штырь, торчащий из каменной ограды. Появляется кровь, но мне почему-то не больно. Я отстранённо смотрю на бордовые капли, падающие на землю, и иду дальше. Дорога. Фары машин мимо, желтые и красные, сливающиеся в одну длинную световую линию. Во мне просыпается инстинкт самосохранения – усилием я направляю мысли на свои ноги, чтобы не упасть под несущиеся мимо колёса. Посередине дороги я останавливаюсь, чтобы пропустить машины, меня шатает из стороны в сторону. Передо мной притормаживает тёмно-красная тонированная «девятка». Окно опускается, обнажая мужское лицо с чёрной щетиной.

– Давай подвезу, садись! – лицо улыбается мне жёлтыми зубами.

Чуть взвизгнув, я кидаюсь вбок, чтобы оббежать девятку сзади. Слышится урчание – щетина нажимает на педаль газа, красный бампер уплывет из поля зрения. Я бегу через дорогу. От испуга в голове немного проясняется, удаётся распутать клубок обрывочных мыслей. Оглядываю себя с головы до ног. Одежда грязная, рукав запачкан кровью. И, наверняка, от меня несёт как от помоечного алкаша. По пути мне попадается какое-то административное здание – на газоне перед ним растут голубые нарядные ели. Я отрываю ветку и жую иголки – пьяной мне это кажется хорошей идеей. Так от меня будет пахнуть хвоей. Потом, чтобы протрезветь, я сильно бью себя по щекам.

На мосту я смотрю на свои окна – они уютно желтеют светом, но мне понятно, что ничего хорошего меня дома не ждёт. Перед дверью в подъезд я отряхиваю одежду и делаю несколько глубоких вдохов. Вот она моя квартира – обитая коричневой кожей дверь, лунка замка. Я вставляю ключ, но он не вставляется – лунка занята ключом с другой стороны. Приходится нажать кнопку. Обрывки сознания напоминают мне, как я радовалась, когда доросла до нажатия звонка.

Скрежет ключа, я оказываюсь в квадрате света. С порога на меня озадаченно смотрит дяде Лёшино бородатое лицо.

– Ты где была? – дядя Лёша говорит сердито – мать с ума сходит!

– А мама г-где? – почему-то икаю я.

– Ты пьяная что ли? – видно, что дядя Лёша удивлён, даже ошарашен – Блядь, ну Лена…

Пытаясь вести себя как можно нормальней, я стаскиваю куртку.

– Офигеть… – дядя Леша не обманывается. Он берёт мою куртку, прячет её среди другой одежды на вешалке и начинает быстро говорить – Значит так. Быстро дуй в ванную, мама к соседям пошла, звонит по твоим одноклассникам.

Он берёт меня за руку, ведёт в ванную комнату.

– Быстро раздевайся и залезай! – командует дядя Лёша.

Я понимаю – мне лучше послушаться. Быстро раздевшись до трусов и лифчика, я залезаю в ванну. Мою одежду дядя Лёша кидает в бак с грязным бельём. Потом он включает холодную воду и вдруг направляет струю прямо на меня. Я начинаю визжать.

– Да тихо ты, блин! Трезвей давай, тебе мама и так люлей сейчас отвесит! – шипит дядя Лёша – одежду завтра постирай, чтоб она не видела! Ты посмотри, на кого ты похожа? Тринадцать лет…позорище.

Холодная вода колет кожу, зрение становится чётче. Дядя Лёша даёт мне зубную щётку.

– Суй в горло! – снова командует он.

– Зачем? – мне уже стыдно стоять перед ним почти голой.

– Суй говорю. Так, чтобы вырвало.

Я послушно сую не щетинистую сторону щётки себе в рот.

– Быстрей давай! – торопит меня дядя Лёша.

Я сую щётку глубже. Мне не хочется этого делать. Горло противно саднит, руки сопротивляются, но я снова сую щётку глубже и глубже себе в горло. Наконец, из меня вырывается поток рвоты, украшенной почерневшими хвойными иголками. Дядя Лёша направляет струю на рвоту, и она исчезает в круглой дырочке смыва.

– Всё! Я к матери, скажу, что ты пришла. Чисти зубы. Разговаривай с ней поменьше. Как получишь пиздюлей – ложись спать. Завтра поговорим.

Дядя Лёша оставляет меня одну. Сознание полностью возвращается, накрывая ужасностью происходящего. От стыда хочется рыдать, но сейчас не время. Я делаю воду погорячее, быстро чищу зубы и мою волосы шампунем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.