Регина Мягкова
Сансара загнанной белки или 22 жизни одной маленькой меня

Введение

Этот текст был изначально написан в терапевтических целях. Моих личных. Я выросла и решила им поделиться – приоткрыть дверцу и впустить вас в свою жизнь и немного в свою голову.

В каждом из нас живет маленький ребенок. Иногда он замирает в каком-то возрасте, и вот перед тобой уже не грозный директор Иван Александрович, а обиженный пятилетний Ванечка, которого мама оставила без сладкого. В книге много маленькой Регинки и немножко взрослеющей меня. Этот текст мы писали вместе, деля одну шоколадку на двоих.

Мы все, каждый, очень разные, но делаем примерно похожие вещи и творим примерно похожую дичь. Иногда мы не признаемся в этом даже сами себе. Если вдруг хотя бы один человек найдет что-то полезное между этих строк, мы обе будем рады.

Текст вырос и случайно превратился в книгу.

Она – свободный вариант почти кастанедовского пересмотра. События, ситуации, люди, лица, эмоции – их основная часть. То, что составляло первые и последние недо-сорок лет моей жизни. Все события правдивы и неповторимы. Некоторые – к счастью. Некоторые – к сожалению.

В кризис 36 я встрепенулась и задала в никуда вопрос: “А почему я так живу?” За этим последовала череда книг, тренингов и сеансов психотерапии. Иногда я нахожу ответы, но количество вопросов пока все еще перевешивает.

Мой личный путь от роддомовского кулька до взрослой женщины, сидящей на подоконнике в 4 утра и печатающей этот текст, чтобы погрустить, поплакать, улыбнуться и откровенно поржать. Спойлер – высыпаться нужно вовремя в любом возрасте. Попытка впихнуть миллиард секунд жизни в полмиллиона печатных знаков текста.

Эту книгу писала не только я.

Эту книгу писали со мной люди. Близкие и любимые. Ранящие и радующие. Пробежавшие мимо меня по весеннему проспекту и одарившие мимолетной улыбкой. Прежде всего, конечно, это мои родители и мои дочери. И два кота.

Книга про то, что можно проснуться и начать жить, шагая другой ногой. Не маминой, не бабушкиной, а своей. Раскрасить свой мир в свои краски и тона. Петь мир своими песнями. Надергать перьев из хвоста птицы удачи и замутить себе крутой индейский роуч, черт возьми. И, желательно, научить этому своих детей.

Я все.

Люблю.

Жизнь 1. Рождественско-деревенская

Я родилась в далеком оруэлловском 1984-ом. Ну что, Большой брат, ты все еще следишь за мной со своего высокого облака? Надеюсь, тебе нравится. Я стараюсь. Правда. Как минимум, тебе наверняка не скучно.

Я родилась в день пионерии, когда красные галстуки поднимались, время светлых годов близилось, а синие ночи взвивались кострами. Именно поэтому я хронически всегда готова. Ко всему! Заводские пионерские настройки помогают держать кукуху на привязи.

Я родилась быстро, трижды перевязанная пуповиной вокруг шеи как подарочной ленточкой, сильно не причинив маме проблем. Так говорит мама. Подарок миру раскрыл рот и орал следующие года три. Судя по всему, все по тому же Оруэллу. В переводе на взрослый человековый это вероятно означало: "Положь где взял!! Там тепло и кормят сразу в кровати!" Мама говорит, что в первые пару лет после чуда моего явления иногда ей удавалось даже поспать.

Я родилась и меня сразу забрали от мамы – так было положено. Трижды в день меня приносят кормить. По вечерам к маме приходит папа – тоже кормить, маму. Папа пишет маме и мне милые записочки – и до моего рождения и после. Меня ждут. Возможно неосознанно, но ждут. К сожалению, до моего взрослого записочки не дожили. Мама практически не пеленает меня – мое рвение к свободе и воле уже тогда не путается даже в распашонках. Мама не хочет стеснять моих движений – закручивает меня колбаской только на улицу или перед сном..

Я родилась.

***

Мне три месяца. Родители живут в двухкомнатной городской квартире у папы. Папа живет у своей мамы. А папина мама с папиной сестрой живет у своей мамы. Еще на условно бескрайней концентрированной жилплощади живет младшая папина тетя с мужем и сыном, а также средняя тетя – тетя с сыном, сын с ДЦП. Итого метрах на пятидесяти в двух комнатах с крошечной кухней размещаются одиннадцать душ в разрезе пяти семей.

На кухне можно есть только по очереди. Кухонька крохотулечная и все квартиронаселение не может там совместно не только сидеть, но и даже стоять. Все детство и значительную часть взрослой жизни я несла мамину обиду к папиным родственникам за то, что нас не приняли и не любили. Мне так мама говорила. Она часто рассказывала о том, как ее шпыняли все кроме младшей папиной тети – с ней у них было полное взаимопонимание.

Вглядываясь в ситуацию из сейчасья, я улыбаюсь. Сложно было радоваться новым соседям в таких условиях. Это даже сложно назвать коммуналкой. Это что-то на шпротно-селедковом. Учитывая все вышеописанное, я вообще откровенно удивляюсь факту своего зачатия.

– Мамуль, а как вы жили?

– Спали в одной комнате с бабушкой и папиной сестрой. У нас была своя кровать.

– А как вы меня вообще сделать умудрились?

– Как-то находили возможности.

– Какие у вас были отношения с папой?

– Хорошие.

– Любовь была?

– Вообще нормально все было, пока не испортилось.

Мама родилась и жила в деревне, на маленькой железнодорожной станции. Пока не встретила папу. Сайты знакомств тогда существовали на бумаге – они познакомились по переписке. Мама говорит, папа хорошо писал. А еще мама говорит, что всегда мечтала уехать в город. Из детства я хорошо помню стук поездов и непонятный жующий голос, объявляющий поезда, которые всегда приходят на разные пути.

Интересно, нравится ли поездам их путь? Или они хотели бы приходить на пути теплого французского Биота? Или сделать карьеру и доставлять жутко важных пассажиров с жутко серьезными щами и модными пальто на московский Ленинградский вокзал или питерский Московский? Или уйти на фриланс и ездить, только когда хочется махнуть мазута в пятничный вечер? Или выбрать удаленку и ….

На бабушкиной кухне хорошо слышно железнодорожную жизнь. А ночью еще и на моей кровати. Эти звуки успокаивают меня до сих пор. На них говорило мое детство первые четыре года моей жизни. В этой местности все крутится вокруг железной дороги – на ней работают, с нее покупают, на ней ездят. Туда уходят бабушка с дедушкой и пропадают на сутки. Возвращаются такие красивые – у бабушки яркая оранжевая жилетка. Она мне ну очень нравится. Когда бабушка заходит во двор через калитку, ее сразу видно, и становится светлее. А у дедушки крутой тяжелый фонарь с ручкой и, когда возвращается он, тоже становится светлее. Иногда я беру у дедушки поносить фонарь. По дому. Или даже по двору.

***

Нынешнее поколение вряд ли знает, что квартиры можно получать. СССР славился многим, не всегда славным, но на долгую память оставил некоторым своим гражданам квадратные метры своей жилплощади. Неплохой сувенир. Можно, конечно, по этому же поводу вспомнить 30-е годы с обратным процессом напинывания со своей жилплощади. Это я сейчас о раскулаченных. Оно у меня болит – ветви маминого генеалогического древа растут все без исключения в том направлении. Кирпичный завод, хозяйство, имение с мельницей – где вы все? Готова поменяться – я вам обратно двушку в степных дребенях, а вы мне обратно имение в Подмосковье. Вроде бы все честно.

Папа меняет работу, чтобы получить квартиру. Уходит в геологию работать небородатым геологом. Он у меня красивый. Людская молва говорит, что там быстро дают квадратные метры для жизни. Работа подразумевает постоянные командировки, и мама забирает меня, уезжая в деревню к своим родителям. Там я живу еще три, но уже года. В нормальной классической советской семье, где меня воспитывает мама, бабушка и дедушка. Папа приезжает на выходные. Наверное, я ему радуюсь. Я не помню.

Детство я не помню практически совсем – так, пара-тройка вырванных из контекста кусочков. Единственное воспоминание того времени воссоздано по фотографии. Я начинаю ходить, пинаю мяч, мама держит меня сверху за две ручки. Фотография не цветная, и на ней только я, мяч и руки, что меня держат. Я, честное слово, точно знаю, что на диване сидит бабушка. Я помню, как она смотрит на меня. Помню, как она говорит мне, как смотрит на меня, помню ее интонации. Что-то на забавном, но глядя на черно-белые фотографии того времени, моя память дорисовывает события вокруг. Озвучивает их, наполняет эмоциями и раскрашивает. Мяч был красный. А бабушка добрая.

Это версия мамы. Версию папы я пока не знаю, но спрошу… теперь точно спрошу.

***

Мне года 2. Преддверие нового года, стоит наряженная ёлка. Я маленькая, а красная звездочка светится под самым потолком. В бабушкином доме пара сквозных комнат. Дедушка присаживается и катит по полу в мою сторону апельсин сквозь несколько дверных проемов-переходов. Я хохочу. Плохо стою на ногах. Бегу куда-то счастливая и довольная. Мама любит рассказывать, как дедушка раньше развешивал яблоки и апельсины на нитках на уличных деревьях для нее и сестер. Каждый раз, когда я начинаю говорить что-то про папу или дедушку в разрезе моих воспоминаний, мама делится своими. Будто хвастается. Взрослая я думает, правда, что делится.

Маму кладут в больницу с аппендицитом, и я остаюсь с бабушкой. Мама кормит меня грудным молоком лет до двух. А еще мама говорит, что примерно до этого же возраста я была ручной и очень крикливой. Ей очень помогали справляться со мной бабушка и дедушка. Дедушка часто приходил на обед и играл со мной на полу пока мама успевала что-то приготовить, пообедать или выдохнуть.

Мне около 3. В гости к бабушке приходят соседки. Я местная звезда популярного жанра. Соседок я встречаю, сидя в дверном проходе на шпагате. Говорят, что мои габариты идеально совпадали с дверными: "Как раз ровнехонько в дверной проем помещалась". Я много болтаю и читаю стихи наизусть – они приходят "на концерт". Соседки называют это именно так, и в моих ушах это звучит безмерно гордо. Они долго усаживаются на диван, я выношу небольшой стульчик. Все табуреты сделаны дедушкиными руками. Беру книжку тормашками вверх, и, глядя в нее, "читаю стихи". Все хлопают, хвалят, обещают прийти еще.

Жизнь 2. Городская

Мне 4. Папе дают на заводе квартиру, и мы едем ее смотреть. Папа отбраковывает эту, потом еще одну, на третью соглашается. Мама говорит, что отказываться от предлагаемого было нельзя – больше не предложат, но папе почему-то можно. Это я заберу с собой в жизнь – когда всем нельзя, мне почему-то можно. Просто так.

Мы стоим в огромной толпе у вагончика среди песка, жары, пыли и гомона. Широкая казахская степь на окраине города щерится свежепостроенными многоэтажками. Земля песочна и не плодородна, однако кирпичик за кирпичиком здесь вырос целый район. Пока без магазинов, школ, садиков, остановок – но скоро все будет, так обещают.

Из вагончика периодически высовывается кто-то очень важный. Он выкрикивает фамилию и отдает счастливчику звеняще-металлическую связку ключей. Я проживу в этом городе ближайшие тридцать лет, но я еще об этом не знаю. Звучит папина фамилия. Я нащупываю это каким-то внутренним откликом по удаляющимся папиным ногам, которые двигаются куда-то вдаль, раздвигая толпу ледокольным фарватером. Мама радуется за отца, это чувствуется. Вернее радуется она за себя, конечно, но ощущается ликование в принципе.

Папа возвращается. В ладони сжато звякающее. Он гордо ведет нас за собой. Мы поднимаемся по пустым полузастроенным лестницам, лифт еще не запустили. В подъезде до нас был единовластный житель – эхо. При появлении новых поселенцев оно пугливо жмется по углам. Подъезд буквально звенит дребезжащей пустотой. Гулом отдаются голоса новоиспеченных соседей в гдетошных пролетах наверху. Наш этаж шестой.

Мы одни из первых в этом подъезде. Из разговора выщепляю, что есть еще кто-то на первом и восьмом, и они родственники. Напротив нас живет многодетная национальная семья. Лет через несколько я скажу маме, что "мы с тетей Розой – телки". Нет, серьезно, все логично – у нас с ней дни рождения в мае. Я – телец, она – телец…ну и девочки же. Тетя Роза мечтала о дочери, поэтому у нее три сына, на четвертую попытку не решилась.

***

Мне все еще 4. Бабушка упаковывает мне с собой звякающий эмалированный горшок. С крышечкой. Мы.переезжаем.в.город.к.папе.

Мы с мамой делаем первую уборку. Базовый ремонт в нашей квартире я помню до сих пор в ментальных картинках. Кухня, туалет и ванны дизайнерски закатаны тошнотно-синей эмалью метра на полтора вверх от пола. Верхняя часть стены с потолком побелены известкой. В зале обои с голубыми вензелями. "Ого, моюшиеся!", – говорит мама. В спальне цветочки желтой затертости. В коридоре зеленые обои с белыми силуэтными елочками.

В квартире две комнаты – и поэтому у меня нет своего места. Никогда. Иногда мне кажется, что я ищу его до сих пор. Мама всегда старалась мне выделить какие-то углы – полку для игрушек, подшкафье для игр, одну створку шкафа для вещей. Все мое было только внутри меня – снаружи не стояли игрушки, на стенах не висели картинки. Меня как будто не было – все было красиво, чинно, прилично и аккуратно. Вдруг кто зайдёт, а у нас хоба, и всегда красиво. И всем зато сразу понятно, какая мама умная умница и хозяйственная хозяйка.

У нас есть квартира, и она пуста. В ней нет мебели – в зале стоит телевизор на чемодане, напротив него на полу брошен матрац. На нем мы сидим. Двери с очень смешными замками. Держатся на честном слове – мне так мама сказала. От мамы исходит страх. Мама всю жизнь чего-то боится. Я вырастаю и понимаю,что ресурс лежит сразу под страхом. Прикрыт им как покрывальцем, чтобы просто с первого взгляда на засекли и не стырили. Маму его нечего бояться, она в страх не пойдет. Пока до сих пор не пошла. А я … я научилась и хожу время от времени.

***

Мы с мамой шагаем в магазин по барханам строительного песка до остановки. Это не близко, идти неудобно и песочно. Скоро обещают построить остановку значительно ближе – родители так говорят. Сандалики набиваются песком. Кипельно белые носочки с каждым шагом теряют по горсточке свою невинную белоснежность. Песок периодическими завихрениями ударяется об мои голые ноги. Городские черти устроили свадьбу. Ну горько что ли.

***

Мама набирает ванну. Я опускаю ноги и говорю, что мне горячо. Мама отвечает: "Я попробовала локтем. Не горячо!". Замолкаю и верю маме больше, чем покрасневшим ногам и своим ощущениям.

Мама рассказывает позже, как я первое время после переезда ловила струйки душа пальчиками. В деревне душа не было, только баня и тазико-ковшиковой водопровод.. Мамина гордость льется как из душа – теперь есть и душ и ванна.

***

Мне 5, и я мою пол. Пол из паркетных досочек выкрашен в цвет ужасной красно-коричневости. Мама учит меня не наклоняться, а становиться на колени и мыть – так получается чище и качественнее. Говорю, что у бабушки была швабра. Деревянная, настоящая, буквой Т. О швабрах мама категорически не хочет слышать – швабры только для ленивых и не чистоплотных. А бабушка… Первую швабру я куплю в 33. Да, мама была права – руками качественнее. Только со шваброй к себе бережнее. А еще лучше не со шваброй, а с заказанным клинингом.

***

Мы с мамой идем в гости на ее бывшую работу. Она рассказывает мне, что работала там еще во времена сотворения меня, отсюда же она уходила в декрет. О, как там тепло! Ее встречают легко, очень нежно и с радостью. Я прекрасно ловлю впечатления, ощущения, фоны. Я помню цветочный воздушный флер в воздухе. Нет, не запах, именно ощущение весны и радости, предвкушение чего-то приятного и обновленного.

Мне разрешают, (нет, вы только представьте!), мне разрешают печатать на печатной машинке. И потом даже (Даже!) дают настоящую (НАСТОЯЩУЮ!!) печать и чистый листочек, и мне можно (МОЖНО!!) ставить печать на чистый лист. Чистый кайф на чистом листе. Помню, как я маленькая печатаю на печатной машинке, тыкаю методично крошечным пальчиком в клавиши, перетаскиваю жужжащую штуку с бумагой. Шлепаю печатью на бумаге. Очень нравится занятие. В какой-то момент мама сворачивает это действо, – говорит, что нужно работать на машинке. Не будем мешать! Никто не говорит такого, не выгоняет, а мама говорит. Грустно.

Маленькая бровь ползет вверх от недоумения, “Никто же ничего такого, ну мам, ну не говорил. Зачем ты так?!” Безусловно я не говорю этого вслух, но эмоцию помню. Не надо так, правда. Маме важно не помешать. Маме важно быть хорошей. Я вырастаю и знаю это наверняка. Я имею право уважать эту необходимость равно как и имею право ее не понимать.

В этом году я внезапно оказываюсь на выставке. Выставка литографий картин Магритта. Везде инсталляции зеленых яблок, яблок, яблок. Я слышу знакомый моему подсознанию звук. Даже не задумываюсь, что это. Начинаю оглядываться в поисках источника. И вдруг печатная машинка. Она стоит на полу. Мы начинаем разговаривать о печатных машинках в принципе.

Вдруг внезапно обухом словно по голове прилетают образы – я вспоминаю в лицах, звуках, запахах это событие. Как печатала на печатной машинке у мамы, как мне хотелось больше и больше, и в какой – то момент сказали хватит. Как я печатала и перетаскивала, шлепала буквы, свои впечатления. Делюсь прилетевшим воспоминанием, печатаю на ней – на этой нынешней живой полуубитой раритетной развалине. Букв не хватает, но звук шлепающей клавиши и перетаскиваемой строки все также нафталиново-хорош. Будоражит и мурашит.

***

Мне 4, прабабушка "лечит" меня водой. Она зажигает спичку, что-то шепчет в кружку с водой, поплевывает туда, тушит в воде спичку. Мне нельзя смотреть, как она волшебнит воду, но я подглядываю и подслушиваю. Роль межкомнатных дверей у бабушки выполняют занавески, поэтому я просто стою в дверях, кося глазом в межшторную щелочку. И ухом тоже кося, конечно. Прабабушка наконец зовет меня, и я остаюсь с ней в комнате один на один. Мне при ней неловко, я ее как будто побаиваюсь. Она крестит меня этой водой, брызгает. Пришептывает и приговаривает. Спрошу маму потом, что это было – чтобы я была спокойнее и чтобы снять страх. Мама говорит, что я сильно испугалась соседской собаки однажды. Мама говорит, что прабабушка лечит немножко, но она не такая сильная как соседка. Вспоминается это уже во взрослом возрасте. Эмоции свежи, словно и не было этих трех десятков лет.

Я у бабушки в деревне. В комнате, где я сплю вместе с мамой, когда мы приезжаем к бабушке. Я лежу на кровати, кровать застелена мягкой периной. До сих пор мягкая кровать выбивает в голове стойкую и теплую ассоциацию с детством. Каждый раз, когда я делаю что-то чересчур по маминому мнению, она делает мне замечания. Я вырастаю и нахожу в себе, что я всегда “недо” – статочно успешна, -статочно худа и стройна, – статочно хорошо готовлю, и многое многое другое. Кровать мягка и маняща. Я разбегаюсь, прыгаю и проваливаюсь в несколько перин и кучу подушек. Восторг и “регина-не-балуйся”, но восторга все равно больше.

Мама мажет мне опрелости детским кремом, он пахнет и дичайше щиплет, я хнычу и плачу. Мама говорит, что так нужно, и шикает на меня: “Не может он щипать, это детский крем”. Я плачу сильнее, мама стирает крем, и все равно щиплет. Мне пусто внутри – мне не верят, не сочувствуют, не принимают, не помогают. Не чувствую причастности и защищенности. Не верят!

Пишу и ловлю мысль о том, что детство – именно то теплое и ласковое, оберегающее и нежащее, что мы лелеем и вспоминаем во взрослости – ассоциируется у меня с бабушкой. Я звала бабушку бабой Надей. Сейчас катаю на языке “бабушка”, “бабулечка”. Стеклянный шарик будто перекатывается на языке, юркий и вездесущий, ласковый и гладкий, вобравший в себя тепло и делящийся им. Откуда в русских селеньях взялось это вбивающее колья-сваи в детскую еще-не-нервную систему “баба”?? Нас с детства не учили любить. Учили бить, отбиваться, а вот лю-бить, со-чувствать, под-держивать и даже просто быть рядом не учили.

Бабушка часто рассказывает мне сказки – старые известные или сочиняет на ходу новые. Я это очень люблю. У бабушки лишний вес, и я часто лежу прямо на ней как на перине. Бабушка для меня – это что-то на теплом про теплое время. Про заботу и участие, про беспричинную бескрайнюю любовь и принятие, про пирожки и огород. А дедушка – про клубнику и кроссворды. Мы любим булочки и плюшки, когда нам не хватает любви. Мы заворачиваемся в пушистый плед, когда нам не хватает душевного тепла.

Жизнь 3. Социальная

В городе мама устраивается с папиной помощью на работу уборщицей в мебельный магазин. Я часто хожу с ней на работу. Она в синем халате наматывает на пружинную швабру квадраты ветоши и моет бесконечные пространства бетонного пола. Мокрая тряпка звонко шмякается на бетон.

Брожу среди мебельных джунглей, качаюсь на кресле-раскачалке в торговом зале, общаюсь с грузчиками, разговариваю с пожилой продавщицей фотоальбомов и фототабличек на памятники. Живу полной взрослой жизнью. Разглядываю лица на похоронных табличках. В голове что-то свербит. Мне всегда интересно – на табличках правда изображены лица умерших людей? А если это живые люди? Каково им тогда? Это сейчас принято изображать на фототабличках Киркорова в майорской форме или Мадонну в белой офисной рубашке, а там были лица настоящих людей. Какого им на мертвой табличке, если вдруг они живы?

Хожу кругами вокруг бархатного альбома. У меня есть детские фотографии,они собраны кучей в коробке. Альбом бархатный и ярко розового цвета. Я хожу трогаю его, мечтаю о нем. Не помню, прошу ли я его купить у мамы или это продавец расскажет маме о предмете моей страсти. Наступает день, когда мама берет меня за руку и мы идем покупать альбом. Торжественно и празднично! Ликование, восторг, счастье. С мамой через достаточно долгий промежуток времени мы сидим и оформляем альбом – вклеиваем фото, добавляем вырезанные картинки из открыток и журналов. Альбом до сих пор со мной, он все такой же пушистый, ярко-розовый и теплый. Его греют воспоминания и я, маленькая довольная я.

Мамина коллега вяжет разноцветные коврики из обрезков ткани крючком, рассказывает про внуков, приносит баурсаки. Мы часто варим картошку в электрическом чайнике на обед, иногда ходим в киоск за весовым мороженым на весь коллектив магазина, редко обедаем с ними за общим столом. Иногда меня отпускают самостоятельно в киоск за печеньем или мороженым с дочерью одной из продавщиц – она старше, и вместе мы бежим через пешеходный подземный переход как взрослые.

Помню товароведа с высокой светлой прической – тот самый дом на голове. Миядзаки, мне кажется, оценил бы. Ощущение, что отношение к маме как будто бы сверху, несколько покровительственное. Мама смотрит на них снизу вверх. Я это считываю на уровне тонов, полунаклонов – подсознательно на автомате. Я просто чувствую это.

Я бегу между гор чего-то деревянного на складе, прячусь сама от себя, сама себя нахожу. Нет, шизофрении нет, раздвоения личности нет, друзей тоже нет. С детства учусь закрывать свои потребности самостоятельно от безвыходности и безвходности. В закоулке с дверьми на полу мелькает ярким бликом что-то. Я наклоняюсь и в самом углу вижу серебряный крестик, дико радуюсь. Ключевое – нашла, почти сокровище.

Я самостоятельно передвигаюсь по магазину. Меня знают все сборщики, грузчики, водители, продавцы, директор, товаровед и, мне кажется, уже даже покупатели. Спрашиваю у сборщика, кто потерял – не известно. Забираю себе, прячу будто украдкой как неразрешенное. Позже рассказываю маме, мама не одобряет. Радостемер роняет стрелку и все как будто отваливается. Мама говорит, что не нужно было поднимать, потому что это крестик. Блестит на словах налет чего-то нематериального. Крестик я забираю домой и он долго еще болтается в баночке с пуговичками, кнопочками и прочим барахлом.

***

Поздняя весна. Деревья зеленеют первыми еще даже не листиками, а намеком на них. Витринные окна раскрыты нараспашку, мама и другие сотрудники моют окна. Окон много и они высокие. Маленькая я бегаю туда-сюда. Чувствую движение пола под ногами, поднимаю голову – вижу, как качается люстра на головой. Все кричат. Я не слышу ничего, вокруг слов выкрутили звук на минималку. Выбегаю на улицу. Землетрясение. Подбегаю к маме на улице и выдыхаю, что нашла ее. Мама выдыхает в ответ. Мама искала меня.

***

Кафе “Сказка”. Там попугайчики в углу и веет чем-то удивительным. Мама зовет туда не частно. Мама любит там мороженое с малиной. Я честно делаю вид, что тоже люблю. Все по-честному: мама любит мороженое с ягодами малины, я просто мороженое. Свои ягоды я отдаю ей – ну а что, на мороженом они кислят. А мама от них в восторге. У нас разное мнение – кислое или сладкое. Я не спорю и даже не пытаюсь доказывать. Внутри меня простое согласие разводит ладошками, – “Возможно, я просто что-то не понимаю”.

Я восторгаюсь атмосферой и названием. Названием возмозможно даже больше. Моя память никак не может определиться с интерьером – то ли золотые вензеля, живые растения и чириканье попугайчиков в углу, то ли деревянные панели штакетничком в советском стиле. Мороженое точно подают в металлических креманках.

Недавно пред моим взором мелькнули металлические креманки в интернете. Я, конечно, их заказала. Теперь у меня дома самое вкусное мороженое! Чесслово! То самое, из детства!

Однажды в парк идет погулять с подругой моя тетя и берет меня с собой. В парке на улице заказываем мороженое с ягодами. Нам приносят пломбир с вишней из варенья. Тете возмущена, я счастлива. Вот это ягодки как ягодки, сладкие же. Странные эти взрослые! С тетей я всегда чувствую себя увереннее и принятее. Даже без мороженого. Даже когда она на меня злится или ругает. Интересно, почему? С тетей мы катаемся на карусели-цепочке. Цепочка большая – я маленькая. Чтобы мне не было страшно, тетя придумывает сцепиться креслами и держит меня крепко, пока мы катаемся. Так нельзя по технике безопасности. Наверное, можно по технике эмоциональной опоры.

Для меня это про поддержку и ощущение плеча рядом. До сих пор именно от тети я ее чувствую, хотя мы давно живем в разных странах и городах и видимся раз в пять лет. Удивляюсь, как оно так закладывается в голову? Возможно тетя с подругой просто хотела покататься и не могла оставить меня одну внизу. Поэтому нарушала осознанно технику безопасности. А в голову сложилось вот так. Забавное и непознанное.

***

С мамой после маминой работы мы идем к бабушке Томе. Маленькими ножками мы топаем достаточно далеко. Устаю. Мама меня всегда подбадривает трубочками с белковым кремом и молочным коктейлем. Оба два должны быть в кафетерии неподалеку. Невероятный восхитительный коктейль с пенкой-пузырьками сверху. У него удивительный специфический советский вкус. Если кафетерий оказывается закрытым на переучет (коктейльных трубочек и пузырьков от пенки), у меня траур, грусть, тоска, тлен, ыжлость и все такое. Разочарование бьет ключом и иногда слезами.

Я очень не люблю ходить к бабушке Томе. Ей дали квартиру, она сейчас живет одна и у нее всегда идеальный порядок. Порядок, в котором ничего нельзя трогать, нельзя бегать, и шуметь тоже нельзя. Поэтому единственная мотивация – коктейль. И иногда трубочки.

У бабушки Томы дома есть пушка. Классная деревянная пушка. То ли сувенирная то ли игрушечная. Невероятная в своей крутости. Пушка рабочая – стреляет свернутыми бумажками. Однажды мы с папой играем с ней. Словно тихонечко так, чтобы бабушка сильно не возмущалась, что мы ее взяли. Вдруг сломаем. Мама как будто на стороне бабушки, боится ее разозлить.

На комоде у бабушки стоит черный чертенок Каслинского литья. Спустя 35 лет он переедет на мой питерский комод. Я люблю его нежно. Долгие 35 лет.

***

Тихий семейный вечер. Таких должно было бы быть много наверное, но в памяти стоит именно этот, один. Мама готовит что-то на кухне и моя память подкидывает идею, что это торт. Папа смотрит телевизор на полу. Он всегда сидит на полу, подогнув одну ногу под себя и вторую согнув в колене. Мама всегда ругается, говоря о наличии дивана – там же удобнее!

Прошло много лет. Мамины старания не прошли даром – папа смотрит телевизор с дивана или кресла. Интересно, а может на полу ему все-таки удобнее? И диваном-креслом он начинает пользоваться только для маминых не-замечаний. Может? Интересно, помнит ли он об этом?

Вероятно мама и папа поссорились, мама немного надута. Мне кажется, как будто она злится не очень сильно, не очень серьезно – что-то на напускном и шуточном. Мама отправляет меня что-то сказать папе, папа – маме. Сначала что-то бытовое, потом про "скажи маме, что я ее люблю". Этакий Печкин на короткие дистанции. Без велосипед, но добрый. Я бегаю, мне нравится. Затем и куда, не имеет особого смысла.

Важен процесс! Нужность, сопричастность и любовь. Тот редкий момент, что я помню, когда я была в правильной иерархии – родители вместе и я как их продолжение. И тут же диссонанс начала дисбалансировки – когда мама и папа общаются между собой через меня. Вроде бы в шутку, но в каждой шутке обычно шутки лишь малая доля.

Я прибегаю к родителям по стопятисотому разу. Они тушуются, не зная, что сказать. Выдают: “Ну хватит уже”. Папа хватает меня в охапку, начинает обнимать-щекотать-дурачиться. Родители не умеют в глубину – каждый раз, когда есть возможность уходить в близость и глубину, я слышу очередное “ну хватит уже”. Не умели. Долгие годы и с детьми и с мужчинами я делаю тоже самое.

***

Иногда с работы маму и меня отвозит домой симпатичный коллега-водитель. Он рулит грузовой машиной с будкой. Усы у него ровные, густые, шелковистые и реально идеальные. Когда машина проезжает мимо гаи, мне говорят пригнуться – детей в кабине возить нельзя. Но нам можно. Водитель питает явную симпатию к маме. Мама строго-настрого велит не говорить папе, с кем мы добирались домой.

***

Мама постоянно что-то “достает”. Мы с ней часто ходим постоять в очереди. Стоим часами за сосисками – в каждые руки только по полтора килограмма. Маленькие ручки – тоже руки. И поэтому я выстаиваю с ней часами в ароматах потных пальто и вытянутых гамаш. Внизу концентрация ароматов значительно гуще. Если зазеваешься, можно получить в курносый нос коленкой или набитой консервами авоськой по затылку. Иногда мне везет и меня сажают куда-то повыше на прилавок. Там смердит меньше.

Часто мы приходим в магазин, где мамой уже все договорено и нам втихую суют из-под прилавка десяток яиц или палку колбасы. Благодаря маме я знаю, как выглядит трехлитровая банка сгущенки и вкус еще той тянуче-настоящей сырокопченой колбасы. Вкуснотища! Ящики мармелада под кроватью, тяжелая железяка с селедкой. Мама постоянно что-то тащит, что-то кому-то достает, где-то крутится. Завидую и восхищаюсь, я выросла и я так не умею.

Вечер-ночер. После работы мы с мамой едем куда-то далеко на автобусе, автобус уже пустой. Мы едем за сухим заграничным молоком, которое где-то кому-то достал и перепродал, только тсс! Я очень люблю его, и постоянно ем в сухом виде, запивая водой. Мама просит быть осторожнее, сухим порошком можно легко подавиться. Я еду очень уставшая. На месте подпольной выдачи молока вижу двух больших мягких игрушечных пингвинов. Смотрю на них завидущими глазами, обнимаю весь вечер. Того, что поменьше, мне дарят. Того, что побольше, сказали, оставят внуку. Непомерное счастье, еду обратно с ним в обнимку. Пингвин заботливо упакован в наволочку. Он будет долгие годы жить у нас в коридоре.

Я вспоминаю эту историю и покупаю себя банку детского питания – молочной смеси. Вкусовой оттенок похож и все также хорош, как ни удивительно. Не отступая от проверенного рецепта – наливаю стакан чистой воды и ем всухую, зачерпывая ложкой. И, знаете, кайфую нереально – можно вот так заскочить в супермаркет и выйти оттуда с баночкой детства в руке. До чего техника дошла.

***

Мы идем с мамой на работу. Подходим утром к мебельному магазину, видим где-то пожар. Мне интересно. Мы стоим и смотрим, как красная машина тушит черный дым и красные языки. Пожарный поднимается куда-то ввысь на своей чудо-лестнице. Благодарна маме и удивлена – обычно нет времени и мы бежим куда-то по делам. Сейчас стоим и смотрим столько, сколько мне хочется. Мама говорит, успеваем.

***

Любимую тетю кладут в больницу с аппендицитом. Она приехала учиться в тот же город и часто ночует у нас. Мы с ней по-настоящему близки. Если честно, мне кажется до сих пор. Мы нечасто общается, но именно ее мнение мне порой важно услышать. Она теплая и очень своя. Мы приезжаем ее навестить, она качающаяся спускается в коридор. Я обнимаю ее и боюсь сделать больно. Я так скучаю по ней. Дома с ней теплее.

***

Мама договаривается, сватает меня в садик – только сегодня только для вас по акции “садик для одного ребенка всего за один спальный гарнитур”, ну или что-то вроде того. Садик хороший и я хорошая. Так они говорили. У меня это первый садик, а я у садика не первая – до меня у него было много детей. Он встречает меня острым углом и бьет по лбу.

На прогулке я сижу одна в углу – я не знаю, как играть, а дети с собой не берут. Со мной общается дочка воспитательницы, но далеко не всегда. Иногда она убегает в общую компанию детей и тогда мне обидно, одиноко и непонятно. Мама регулярно общается с воспитательницей и с нянечкой – всячески налаживает отношения, чтобы ко мне лучше относились.

Нянечка кормит меня хлебом с медом вместо масла и досыпает сахар в кефир. Я та еще привереда. Воспитательница иногда забирает меня с собой вместо обеденного сна и мы идем в магазин. А дети… дети меня не то чтобы не принимают, они меня не видят. Мам, детям не нужны гарнитуры и колбаса. Детям нужны горки, синяки и равенство. Мне всегда вкладывают в голову, что я лучше. Если со мной не общаются, значит это они все дураки, а я кисонька. Мяу. Нельзя заставить детей дружить.

На мартовском девочковом празднике мальчик Игорь дарит мне в подарок носовой платочек, цветочек и что-то еще. Его мама рассказывает, что он волновался – готовился заранее. Взрослые умиляются. А я горда собой, счастлива от полученного внимания и полна взрослого женского превосходства. Больше никому ничего не подарили.

Все детство я расту отдельной. Меня так воспитывают и я не умею иначе. Осознаю это после просмотра спектакля, где говорят русским по белому: “Ты отдельная”. Меня взрывает, накрывает чувством горечи и процессом горевания от размера утраченного и потерянного. Можно же было иначе. Оказывается. Кто-нибудь знает, как?

***

В садике я ем очень плохо. Мне везёт и со мной за одним столом обедает очень толстый мальчик. Он ест все. За себя и за меня тоже. Я и дома-то очень избирательна. С детства не ем овощи, фыркаю от зеленого цвета на тарелке, часто большую часть еды отдаю соседу по столовке. Могу весь день ходить голодной – то, что не нравится, есть все-равно не буду.

С воспитательницей идем куда-то в тихий час, она поддерживает беседу:

– А что ты обычно ешь? Что любишь?

– Мясо большими кусочками или курочку.

– Ну у тебя губа не дура!

Это в окончание 80-х. Вечером рассказываю маме. У меня ощущение хорошей шутки, от мамы веет самоудовлетворением. В нашей семье сильно важно материальное, оно не то чтобы важнее морального, но к нему стремятся, тянутся и стараются.

***

Приезжает из Москвы папина старшая сестра, она с мужем и дочерью у нас в гостях. Взрослые сидят на кухне, нас-детей кладут спать днем на моем диванчике. Вот, во-первых, это мой диванчик, а эту девочку я первый раз вижу. И нужно забежать вперед и отметить, что и последний тоже. Я никогда не сплю, а вот она да, она младше меня на пару лет.

Я как взрослая читаю ей книжку по слогам. Тетя заглядывает в комнату проверить, как мы, и хвалит, что я читаю ей вслух. Тетю я также вижу в первый и последний раз, только слышу о ней периодически от папы или бабушки. Для бабушки она – свет в оконце. Папа всегда удобный и на вторых ролях. Маме за него как будто обидно, а я сильно в параллели с мамиными чувствами.

Бабушка Тома возвращается из Москвы, привозит мне гостинцем дубовые просроченные ириски. Мама делает на этом акцент.

И часики – золотистые с синими сердечками, которые вскоре перестают идти. От ненадежности часиков становится грустно. Мама делает на этом акцент.

Бабушка планирует поход в цирк с дочкой и другой любимой внучкой. Мама предлагает взять и меня. Мне предлагают – я сомневаюсь, соглашаюсь. Происходит что-то странное с билетами, я не иду. Обидно, да. Мама делает на этом акцент.

Бабушка предлагает взять меня с собой на лето в Москву, мама почти соглашается, бабушка просит тогда оплатить и ее билет тоже. В гости к златоглавой первопрестольной я заявлюсь только лет через тридцать. Сама. Тут можно и без акцента.

***

От бабушки Нади на электричке мы едем домой. В большой коричневой сумке везем картошку, соленья. Я стою маленькими ножками на сиденье, высовываясь в форточку. Ловлю пальцами ветер, рассматриваю пролетающие мимо ветки деревьев. Когда железная дорога идет вдоль шоссе, я играю с машинами в перегонки.

У бабушки и дедушки большой огород, там выращивают волшебной вкусноты овощи и ягоды. Прошло много лет. Давно нет ни дедушки, ни бабушки, ни огорода, и я до сих пор редко встречаю такой вкусный картофель и такой же сладости клубнику. Нет, не время и не небо. Скорее, любовь.

Пока растет огород и бабушка-дедушка в силах его обрабатывать, мы всегда приезжаем сажать-копать картофель, везем домой продукты. Бабушка-дедушка всегда рады давать – они растят не столько для себя, сколько для всех своих. Все самые лучшие советские супермаркеты располагались у бабушек и дедушек.

***

Мы всей семьей идем в цирк. Папина старшая тетя Наталья любит папу и работает в модном ЦУМе. Она часто "достает" ему джинсы-кроссовки, мне игрушки, ну и билеты в цирк. Обычно на хорошие места. Музыка, огни, красный шатер. Выступает дрессировщик с пантерой. Хорошо помню и оформление арены и само выступление.

Мама рассказывает, что дрессировщик на нее обращал внимание, пристально смотрел, и папа разозлился. На мамином языке это обычно звучит как "психанул". Она добавляет: "Ну ты же знаешь папу". Встал и ушел. Он часто так делает. Выбираю ли я во взрослом возрасте надежных мужчин? Или неосознанно предпочитаю внезапно исчезающих? Мне кажется, несложно догадаться. Привет, пап! Ничего личного, но мне было очень сложно из этого выйти. Я пока даже не уверена, удалось ли вообще.

Мы с родителями идем домой. Я посерединке – в правой руке у мамы и в левой руке у папы. Недавно прошел дождик и асфальт весь в мокрых проплешинах луж. Папа подает маме импульс через взгляд, она кивает и они одновременно приподнимают меня. Я лечу как Алиса в стране внутренних чудес, перепрыгивая через зеркальца воды. Я чувствую, как меня надежно держат, и ни за что, вот ни за что – ни за что не отпустят.

***

Утро. Опоздатое утро. С мамой собираюсь на работу. Мы торопимся, я одеваюсь самостоятельно.

– Регин, точно оденешься сама?

– Ну конечно, я же взрослая.

Бежим на автобус, едем. В дороге мелькают неладные мысли. Что-то похоже пошло не так. Только вот что именно? Выходим из автобуса, я спрыгиваю со ступеньки и чувствую свежий порыв ветра по голой попе. Прошу маму наклониться, громким шепотом рассказываю маме, что забыла надеть трусы, пока торопилась. Шепот эхом раздается по хвосту автобуса. Чувствую смесь укора, вины и неоправданных надежд. Ну я же взрослая!

Мама ведет меня к открытию в детский мир за покупкой важной недостающей детали. Детский мир рядом, но смесь укора и чувства вины клубятся во мне и закатываются в подкорочку. Мама, конечно, расскажет причину и знакомой продавщице в детском мире и на работе. Вот что Регина учудила.

***

Редчайший момент. Мы гуляем с мамой во дворе. Обычно я сижу с мамой на лавочке, расправив платьице. Уже на взрослую мама рассказывает, что я ну очень хорошая девочка и никуда не хотела – сама боялась испачкаться. Скажу по секрету, мне жутко хотелось гонять с детьми в грязи и пыли. Только тсс! Маме не говорите, пожалуйста.

Сегодня кто-то из детей приносит во двор настоящие! билеты для каруселей. Во дворе дичайшая туса и абырвалг. Но! Абырвалг контролируемый и упорядоченный. Играем в парк аттракционов во дворе, мне очень весело. И меня… Знаете, это самое главное, меня принимают в игру, я играю со всеми на равных. Мама зовет – пора домой. Всячески отказывается оставить меня одну. Я в это время на горке, в самом активном процессе покупки билета. Настоящего! Закатываюсь ревом. Мама “договаривается” со мной – прокатиться еще дважды и уходить.

Обидно до жути – редкий момент, когда я гуляю с детьми, меня приняли (!!!), а мама тащит домой. Говорит, нужно готовить папе ужин. Где я, а где папа. Одну меня во двор не отпускают, не оставляют, не разрешают. Мама за меня панически боится.

Иногда, или даже скорее часто, даже будучи взрослыми, мы не позволяем себе жить свою взрослую жизнь – новенькую оригинальную, еще с бирочками и этикетками, крафтово-авторскую ручной (своей!) работы. Брендовую такую, которой нет даже у Майкла Джексона – только потому что мы подсознательно коллаборируемся с мамой. Чтобы не предавать маму, побыть с ней ментально еще немного, мы надеваем ее туфли и идем весело шагать по натоптанным граблям (однокоренное слово “блин”. если что). Или сидеть на лавочке с расправленным платьицем.

***

Когда приезжаем в деревню к бабушке, я часто бываю у прабабушки – мамы маминой мамы. Прабабушка Аня живет в очень аутентичной землянке напротив. Классическая мазанка с побеленными стенами и крышей – на крыше растут травы. В доме у нее половички, выкрашенный синей краской шкаф со стеклами, печь и лавки-табуретки. Всегда очень чисто и аккуратно. Мечтаю попасть туда сейчас и подышать ее жизнью, хотя бы пару вдохов бы, эх.

У нее в комнате висит зеркало. Оно под самым потолком под наклоном – я иногда встаю под-перед ним. Поднимаю голову. Смотрю в него. Вижу маленькую себя сверху. Жуткое ощущение. Будто кто-то смотрит на меня из меня.

У прабабушки дома жутковато и как будто витает разное. Воздух тяжелый и вязкий, словно связанный рябыми бордово-белыми шерстяными нитями как верхушка от носка. Как будто там собрано и закатано время в бочки – лежит намотанными клубочками где-то под огурцами. Я еще маленькая задаю взрослые вопросы:

– Мам, а почему дедушка никогда к прабабушке никогда не заходит?

– Они поругались много лет назад и теперь не общаются.

Я маленькая и не понимаю этих больших взрослых. Странные.

***

Грызу ногти. До мяска. По классике. Мама ругает меня за это сильно. Кричит громко, я боюсь, падаю на кровать навзничь, мама что-то выговаривает, ругает:

– Разве это красиво?

Красиво будет для меня важной частью жизни. Одной из жизней. Красивых любят. Мне так мама говорила.

Сейчас моя младшая дочь грызет ногти. До мяска. По классике. По все той же классике я кричала на нее, объясняла, орала. Сейчас мне стыдно и виновато за эти действия. Сейчас не ругаю. Она для меня самая красивая в любом виде.

Переживаю за ее тревожность и внутреннее состояние. Знаю, что способ рявкнуть свое мамское “не грызи ногти” не рабочий. Понимаю, что это про хорошего бережного детского психолога. И да, самые красивые люди те, которые счастливые. И те, кого мы любим. Красота в глазах смотрящего.

***

Мама с папой уходят в кино. Редкий момент – меня оставляют с папиной мамой у нее на работе. Бабушка – еще молодая и красивая – работает секретаршей в каком-то госучреждении. В большом кабинете стоят разные приборы. Трогать, конечно, ничего нельзя. Мне скучно и грустно, а бабушка не знает, что со мной делать. Веду себя отвратительно. Я не знаю ее толком, я никогда с ней не остаюсь. Что уж там, мы толком не знакомы. Так, представлены были друг другу при моем рождении да виделись пару раз на общих тусовках. Бабушка слишком моложава, чтобы внучиться со мной.

И вообще, чё это они ушли, а я должна здесь сидеть непонятно где и с кем. Обидковость, капризновость и ненужность. Вот. И губки надутые.

***

Дома у меня свой низкий столик на кухне. Это закуток между стеной у окна и холодильником. Папа сделал из чего-то попавшего под руку основание, положил сверху фанеру, постелил клеенку и торжественно нарек конструкцию столом. Задумываюсь, копаясь в банке памяти – похоже, я часто ем здесь одна. Я роняю оттуда чашку – молоко-вода-чай-компот льются рекой-реченькой.

Мама злится, говорит, что так "каждый раз". История была одно время любима к рассказам со смехом. А может быть я просто не хотела быть одна, мам?

Маме важно, чтобы у меня было что-то “свое”. Предполагается, что там мне удобнее – маленький стол, маленький стул, маленькая я. Для меня это каждый раз про отдельность-отделяемость от системы. Я еще слишком маленькая, чтобы быть отдельной, мам. Для меня это пока небезопасно.

***

Я у бабушке в деревне. Смеркается вовсю. Я бегаю во дворе. Двор огорожен забором, железные ворота. Ворота и резные украшения все сделаны дедушкой. Он раскрашивает их регулярно – тонкими разноцветными кисточками и золотинками от конфет. Он собирает фольгу из серединок, тщательно разглаживает, бережно хранит и наклеивает аккуратно на элементы подрамников. На калитке солнышко, на воротах вензеля и узоры – я подхожу и вожу по ним маленьким пальчиком.

Мама настойчиво зовет меня заходить в дом, я отказываюсь, брызгаю водой. Бунтую. Хулиганствую вовсю. Мама уходит раздраженная в дом. У коров в это время заканчивается рабочий неофисный день. Их загоняют из стада на пастбище по домам. Медленно словно большой серьезный босс-тяжеловес мимо идет белый огромный бык, тычет рогами в ворота. Ворота гремят, бык серьезен. Я пугаюсь и стремглав бегу домой. В голове склеиваются новый нейрончики – стойкое ощущение, будто меня проучил кто-то очень большой и всевидящий. Му.

***

Лето. Солнце. Я у бабушки в деревне с мамой. Мама помогает бабушке по хозяйству. Мамина старшая сестра, моя старшая тетя, лежит загорает на железной кровати во дворе у прабабушки и делает ничего, пока все делают все остальное. Я не подхожу – знаю, что она не хочет мной заниматься.

Где-то зудит скука. Тетушка жмурится от солнца, потягиваясь в купальнике на кровати на улице. Шило в моей пока еще маленькой пятой точке подхватывает волну скуки. Я набираю в шприц из детского докторского набора воду, подкрадываюсь.

Я точно знаю, что я делаю. Я точно знаю, какая реакция за этим последует. Я заранее ее предвкушаю. Я внезапно брызгаю водой тете на спину, тете вскакивает, страшно ругается. Позже она рассказывает об этом возмущенно: "Нет, я ничего, она ребенок, но…!" Она говорит это то ли бабушке, то ли скорее маме. Я потираю ментальные ладошки: “А вот потому что нечего! Моя мама, понимаешь ли работает, бабушке помогает, а она тут лежит, отдыхает.”

***

Я часто хожу с мамой на работу. Сотрудники шутят, что меня пора оформлять в штат как “Мисс магазин”. Так меня и называют. Мне льстит и в то же время смущает. Ощущение, что надо мной будто посмеиваются. Особенно обидно в моих ушах это звучит от мужчин. Я не знаю, как правильно реагировать и поэтому улыбаюсь. На работе мама часто обсуждает с кем-то что-то, мама везде и ее много. Она всему учится, всем помогает. Иногда она замещает кассира, и я часто сижу на кассе с ней или с кассиром, ее подругой.

Мама постоянно договаривается с кем-то. Касса находится чуть выше – я поднимаю маленькую ножку, поднимаюсь по высокой ступеньке и через крохотное окошко могу видеть очередь из толпящихся людей. Они занимают очередность, пишут списки и ругаются, ругаются, ругаются. Очередь важно соблюдать и приходить отмечаться, чтобы не дай бог никого не перепутать. Мама иногда лавирует среди них и кого-то продвигает вперед.

За зарплатой сотрудники тоже приходят сюда, обычно после официального закрытия магазина или в обед. За окошком почти всегда толпа людей. Мама часто обсуждает с разными людьми то или се. За мебелью длинная очередь – ее тоже “достают” в это время. У мамы есть доступ к мебели – у меня есть доступ к колбасе, мармеладу и сгущенке. После закрытия мама помогает считать деньги в кассе, иногда даже остается за кассира.

Мама везде. Мама не чурается никакой работы. Она готова смотреть, пробовать, делать за других их работу, чтобы научиться.

В гости приходит мамина парикмахер с мужем. Они дружат. Я вырезаю фото тигра из старого календаря, коряво проковыриваю отверстия под глаза. Тигр должен видеть, куда он направляется. Выползаю из-за кресла с рыком. Ну как, с рыком. Мне правда нужно, чтобы он-муж испугался. Чем-то пришелся не к моему двору. Все смеются. Сначала теряюсь от не той реакции, на которую я рассчитывала, потом смеюсь со всеми. Фоновым шлейфом догоняет неловкость и стыдливость. Смеются ведь надо мной. Не могу подобрать правильную реакцию, и потому смеюсь за компанию.

При каждой следующей встрече буду слышать от ее мужа "историю про Тигру", он похоже от нее в восторге. Меня называет отныне только так – Тигра. С восторгом и пиететом.

Последние встречи с ними у них дома буду помнить гораздо позже. Их сын умрет от рака – поймал облучение в лесу, отвозил начальника, был за рулем и не пил. Все начальники будут в хлам, поэтому их не зацепит. Сгорит очень быстро. Мы будет у них дома в годовщину или что-то вроде того.

Всплывает это в моей памяти, когда мой муж будет просыпаться и собирать россыпь ресниц по утрам после очередной химиотерапии.

Однажды на работе у мамы что-то режу ножом, сама. Сама!, – это важно. Мне кажется, я доказываю это свое “сама”, ругаясь с мамой. Ой-боль-кровища. Сильно порезала руку, отрезав кусок мяса вдоль пальца. Он болтается, крепясь только у основания. Мамина коллега предлагает ехать в травму, чтобы зашить. Я боюсь. Мама тоже не рвется уходить с работы в больницу. Мама тщательно перематывает бинтом палец. Я чувствую ее волнение и укор. Палец без швов заживет сам. Только что проверяла – шрама нет. Зажил качественно.

***

В течение рабочего дня прыгаю по горам матрацев. Матрацы наложены один на один горкой. Горами под самый потолок. Между ними есть ряды, где гора меньше. С высокой горы на маленькую горку очень забавно прыгать. Потом забираться наверх по этажам из матрацев, цепляясь за них, обратно на самую вершину. Иногда ты перевешиваешь и летишь вниз вместе матрацами, которые тебя под собой погребают. Мастер-класс по матрацелазанию мне давали младший и старший внуки маминой коллеги.

Однажды, осваивая это спортивное искусство в одиночку, я падаю с высокой горы головой на бетон. Сие действо наблюдает проходящая мимо заведующая и забирает к себе. Пью чай как взрослая с самой заведующей, в кабинет приходит мама, ей позвонили. Заведующая говорит, что наблюдает, не кружится ли у меня голова. Рекомендует в больницу, мы не едем.

На мебельном складе стоят тележки для перевозки мебели. Иногда я разгоняюсь и катаюсь на них сама. Иногда меня катают грузчики. Редко катает мама. Она как будто не хочет, чтобы ее застали за нарушением правил, но когда не видят, то как бы можно.

Это мое самое любимое развлечение здесь. Иногда катаемся с кем-то из детей – другие сотрудники порой тоже приходят на работу “с хвостиками”. Помню, как, если не притормозить заранее, тележка влетает в складскую дверь с грохотом и тряской двери.

С опаской каждый раз врезаюсь – чтобы не отругали и не сделали замечание. Да и шумно – тоже не люблю.

Жизнь 4. Не\радостная

Рядом с домом наконец достроили и открыли детский сад. “Куаныш” – что с казахского языка переводится Радостью. Радость кроется только в названии. Все время пока я хожу туда, мне кажется, что меня обманывают. Хождению сюда равно нелюбимой работе с выгораниями, высижиями и депрессиями.

– Мам, а в старый садик нельзя обратно?

– Нет, я там за тебя договаривалась, пока этого не было. Сейчас по прописке построили.

Мама радуется – совсем рядом, не нужно ездить. Здорово же. В саду две воспитательницы и Тоня. Воспитательницы обе неприветливы – одна серая безэмоциональная и беспристрастная, вторая с накрученными белыми волосами, яркими голубыми тенями, густо подведенными глазами. Она очень громкая, вспыльчивая, и она меня не любит. Как и Тоня – с ней сразу не складываются отношения. Она заводила в группе и выше меня на пару голов.

Я всегда стою в конце шеренги, по габаритам очень компактна и мала. В детстве это весьма сомнительное достоинство. Зато отличный повод для злобных шуточек и подколок. У меня отличные перспективы на успешную карьеру занозы в Тониной попе. Перекисшую в перекиси обладательницу белоснежной прически именуют Стеллой, что совершенно правдоподобно отображает ее теплоту, человечность и любовь к детям. Я очень ее не люблю и опасаюсь – мне часто от нее прилетает и не всегда заслуженно. Мне кажется это результатом ее конфликта с мамой, возможно скрытого.

День клонится к своему логическому завершению, часть детей уже разобрали по домам. Оставшаяся половинка группы играет в хатико и ждет своих, грустно поглядывая на дверь, ведущую на волю. Свои обычно приходят именно с воли. Воспитатель с щедрой руки разрешает поиграть. Мы заводим догонялки, меня внезапно принимают в игру, догоняемся. Воспитатель решает, что мы сильно шумим и дизайнерски-креативно расставляет нас по углам. Меня – хорошую девочку, тише воды-травы – и в угол. Я не виновна, я попадаю в общую мясорубку просто за компанию. Я же ничего не сделала! Нам разрешили побегать!

Меня-ребенка бомбит не по-детски. Это же нечестно!!! Мама приходит за мной, видит меня в углу, неприятно удивляется. Не то чтобы ругает, скорее уклончиво выговаривает. Я считываю послание: “Не высовывайся!”, прекрасно работающее для хороших девочек.

***

Утро. Мороз и солнце. Пурга и метель. Сугробы и поземка. Папа везет меня на санках в садик. Лежу-еду. Разглядываю папину спину впереди – по сторонам крутить головой неудобно. Я замотана то ли арбузиком то ли колбасочкой. Гамаши с резиночками на колготки с начесиком, штанишки на гамашики, маечку на пузико, кофточку на маечку, свитерок на кофточку. Сверху шубка-шапка, повязать шарфик потуже по самые глазища, укрыть одеяльцем.

Прошу громко не ржать и никому не рассказывать, но где-то в районе начальной школы бабушка дарит мне две пары трусов. Голубых. С начесом. Шутки шутками, но они существуют.

Иногда засыпаю. Когда возвращаюсь в холодную реальность, разглядываю как метелится снет. Красивое. Мимо проходит односадиковец Вовка с мамой, здороваемся. От него веет хохломой и весельем. Рассказываю папе, что он меня дразнит: "Регинка-Редиска". Взрослые все знают. Взрослые говорят, что он в меня "влюбился", и поэтому постоянно проявляет знаки внимания. Родительская логика "достает = нравишься, оказывает внимание" в ходу.

На каком-то тихом часу Вовка целует меня вдруг. Между прочим прямо в кровати. Порывисто и страстно. Как и принято в пять лет. Что-то на диссонансовом. Нам, хорошим девочкам, мама в кровати с мальчиками целоваться не велела. Даже если искрометный чмок в щеку в тихий час. Но! Внутри такое двоякое – совместный драйв из признания моей нужности, исключительности и приятное возмущение.

В конце тихого часа нянечка в саду просит тех, кто уже встал (ну я, конечно, умница по этому поводу), будить оставшихся сонь. Поднимаюсь к Пете на второй кроватерный этаж, бужу. Обращаю внимание на смешливую его непонятливость после сна. Он такой невероятно милый в своем непонимании происходящего. Прослеживаю частый паттерн отсюда – обратить внимание на того, кто нравиться. Дождаться, чтобы уже всех разобрали. Подойти и проявить внимание из безвыборности и безысходности. До сих пор признаваться коротким “ты мне нравишься” не умею. Только учусь.

На кровати внизу просыпается Славик. Он взъерошенный сейчас и всегда какой-то неопрятный, неприятный. Для меня неопрятный, неряшливый = неудачник. Мне так мама сказала. Миллионеров в растянутых майках я начну воспринимать как успешных людей сильно позже. Долгие годы я оцениваю людей по одежке и оцениваюсь сама по ней же. Свитер от Версаче – это вам не картонка на рынке.

В садик я всегда хожу красивая. Мне так мама сказала. А еще, что любят красивых и аккуратных. Мама "достает" мне китайские разные платьица и цветные колготки под них. Мама говорит, у всех были белые, а мне она всегда подбирала под цвет платья. у меня и правда была вся колготочная радуга, в советском социалистическом – редкость. Мама говорит, что все удивлялись, где она их достает. Маме важно, чтобы я была лучше, виднее – чтобы я выделялась, была другой и отдельной. А значит лучше. Я умею это делать вот уже почти-сорок лет. Не делать – не умею.

***

Тсс!! Тихий час. В садике отпрашиваюсь с сонного перерыва. Тихонечко шлепаю босыми ступнями по полу. Я в белых трусиках и больше ни в чем шепотом иду в туалет. Вхожу и вздрагиваю от того, что за мной входит кто-то еще – следом прошмыгивает Миша в таком же одеянии, зажимает меня в углу и целует. Спустя 11 лет буду отплясывать с ним на выпускном. Он все такой же красавчик. Еще спустя 11 лет его профиль мелькнет в одноклассниках. Лыс, некрасив, переехал в Астрахань.

Из кровати второго яруса я слышу шум в раздевалке. Тихий час подходит к концу. Родители где-то за кадром расходятся с детсадовского родительского собрания. Там за дверью происходит громкое и нервное. На эмоциях мама входит, почти влетает, в группу, и рассказывает, что пропали мои валенки. В чем я теперь пойду домой, не понятно. Валенки были новые, с трудом добытые и посему с вышитой снежинкой, чтобы не перепутать. Мама доказывает воспитательнице, воспитательница доказывает что-то в ответ.

Слова переходят в крики и агрессию. Мама разводит руками, хмурит красивые брови. Мама чеканит слова: “Как можно случайно перепутать свои старые валенки и чужие новые на два размера меньше”. Мама не верит в случайность. Валенки – те самые мои новые – находятся каким-то чудом у злюки-заводилы Тони. Я начну точить зуб на нее еще больше. Пассивный зуб – активно выяснять отношения я не умею. Мне откровенно слабо и страшно. И потом я все-таки хорошая девочка. Мама берет в руки иголку и расшивает валенки разноцветными снежинками на голенище, чтобы во второй раз точно не перепутали. Мои теперь из всех выделяются. Точно не перепутать.

***

То тут то там появляются в городе елочные базары. Городские работники развешивают на фонари мишуру, грядет Новый год. Новый 1990-й год. Новогодний утренник тоже в грядущем формате. Девочки – снежинки, мальчики – зайчики. Детсадовская классика неумолима в своем разнообразии. Родителям наказано расшить капроновое платье мишурой и соорудить на голову подобие короны.

У меня тоже есть капроновое платье, но оно фиолетовое. Модного нынче цвета фуксии. Правда, тогда еще никто об этом не знает. Посему просто фиолетовое. Не помню, да и откровенно не знаю, как оно было на самом деле. Мама говорит, что о цвете платья не предупреждали. Не говорено было о том, что капроновое платье снежинки должно было быть бело и невинно аки свадебное.

Возможно, воспитатель даже не думала о том, что оно может быть фиолетовым. Платье мне тоже доставали с кайфом от его цветной необычности. Не как у всех. Выделяйся и тебя заметят. О том, что могут заметить и надавать по башке, я узнаю понемножечку с каждым шажочком. Так тоже бывает. Побочный эффект, так сказать. Всю ночь мама работает иголкой и к утру показывает красивое платье. Цыгански блестяще фиолетовое с большой снежинищей во всю грудь. Мне нра. Оч красиво!

В саду скандал, взрыв и ор – платье не белое! Мне тоже непонятна связь фиолетового цвета и снега, но я всем сердцем болею за маму. Мне несправедливо и обидно. Потому, что моя мама шила всю ночь, а они вон чего удумали. Платье им не то! Я в группе слышу отчетливо весь шквал возмущений и скандала, происходящих в соседней комнате. Бои идут не на жизнь, а на платье. Настроение теряет настрой, устойчивость, и медленно вешает нос.

Воспитательница, та самая, злобная и нелюбимая, предлагают надеть чужое, но белое. Мама встает в позу и ни за какие коврижки не идет на компромисс. Побеждает, и я надеваю свое красивое. Все белые, я фиолетовая. Сидя на маленьком стульчике я спиной чувствую висящее напряжение вокруг себя. Зато я для мамы красивая. И очень отдельная. И нет, мне не фиолетово.

***

В коридоре, в самом его уголке-закутке папа делает шкаф. На верхних полках живут инструменты-гайки-шурупы, посередине специальное место для хранения муки и сахара. Самый низ неудобен для использования и мне отдают его под игрушки и игрища. Из подручных средств – обрезков ткани, поролона, коробок, я делаю там комнату, мебель для игрушек. Сижу часто в коридоре между раскрытых дверей на пути каждого проходящего мимо и играю.

Мешаю по сути – чтобы пройти мимо моих владений, нужно просочиться в узкую щель и физически сдвинуть меня со своего места. Что я делаю? Выуживаю таким способом внимание к себе? Кричу своё: “Вот она я! Я здесь! Заметьте меня!”? В особой памяти и любви у меня тушканчик без хвоста Питти и советская кукла Мэгги. Тушканчик в прошлой жизни имел длинный пластмассовый хвост и умел прыгать, если завести его ключом. Еще он носил красную морду и зеленый комбинезон. Я помню его до сих пор во всех подробностях оттенков, текстур и звуков. Родители удивляются и восторгаются, как я из ничего придумала целое готовое пространство. Приятно. Мне очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень, очень приятно. Стратегию делать из говна и палок пряничный домик тащу в жизнь. Пользуюсь до сих пор.

***

Я у бабушки летом. Мое любимое блюдо – лапша-"размазня". Да простят меня итальянцы. И пирожки с малиной. Бабушка словно из ниоткуда часто приносит консервы Иваси. Оказывается, они складированы в сарае. Очень их люблю. Каждая баночка как праздник. Где-то в районе 90-х они закончатся, будет очень жаль. Я помню последнюю и то, как бабушка разводит руками:

– Последняя.

Мы с бабушкой ходим за хлебом на станцию в магазин. Магазин далеко на другой стороне деревни. По ту зарельсовую стороны. Одну меня не отпускают, а мне так хочется быть взрослой.

***

Мы едем на экскурсию на трикотажную фабрику. Там на выходе разрешают забрать с собой оставшиеся ненужные лоскутки. Не чудо ли это? Совершенно бесплатно ненужные лоскутки! Это же сколько кукол можно одеть! Я беру! Помню, как едем туда в автобусе вдоль водохранилища, вдалеке дымит фабрика. Привожу домой, делаю из них одежду для пупсов. Вообще я часто шью одежду куклам. Мне хватает похвалы. Классная же одежда, мам? Я сижу дома днем одна и часто шью, рисую, мастерю. Мама ругает, что я теряю иголки и они потом валяются на паласе.

– Опасно! Если наступить на иголку, она попадет в тело и по кровеносным сосудам в секунды доберется до сердца и тогда умрешь.

Я верю. Под запретом еще пластилин – уронишь, не ототрём. И собака – мечта всего детства.

***

В школе на утреннике я буду зайкой. Мне пришивают настоящий заячий хвост к сшитому ранее костюму. Костюм сшит не специально для праздника, я ношу его просто так. Он бежевый с черными блестящими пуговками – короткий модный пиджачок и не менее модные юбка-шорты. В честь утренника мне его адаптируют. Мама делает акцент на настоящести хвоста – такого вот ни у кого, а у тебя настоящий. Взрослая я не знает, как на это реагировать. “Несите дичь!”, – говорит взрослая я. Ну, хвост же от настоящего зайца? Вполне себе дичь.

***

Папа попадает в больницу с гепатитом и мы ездим с мамой к нему каждый день. Мама возит еду в кастрюльках. Она оборачивает их полотенцем, чтобы не остало. Я его не вижу все время болезни. Целую долгость. С мамой возвращаемся домой, а папа приехал с друзьями после выписки. Мужчины кругом сидят за столом. Я вижу одного бородатого и не узнаю папу. Страх, шок, мрак. Он протягивает руки и зовет. Я, отпрянув, замираю.

***

Папа дома в свободное время режет по дереву, обычно шкатулки. Научился этому в армии, позже обменивался опытом с дедушкой, маминым папой. Дедушка делает на заказ резные двери, позже столы и табуреты. К дедушке приезжают за заказами, он так подрабатывает. Папа режет шкатулки на подарки или пытается сдавать на продажу, но дело не идет.

Он вырезает сервировочный столик. Он делает его много лет. Еще много лет он будет долго стоять у нас в гостиной. Самая бесполезная вещь в доме, зато красивая. Зачем делает? Он видел где-то, как жена выкатывает к гостям чай на таком столике: "Будешь красиво подвозить гостям чай.” – в шутку он говорит маме снова и снова. Колесики не едут, столик стоит у стены долгое время как украшение той самой стены.

***

Родители уезжают на несколько дней в леса и горы. Одни. С друзьями. А я? Я остаюсь с любимой тетей, младшей сестрой мамы. Не хочу оставаться. Возможно даже скандалю, я не помню. Последние вечера перед их возвращением я ною: “Ну когда они уже приедут?” Приезжают домой довольные и словно сильнее любящие друг друга. Я редко чувствую тонкие нити отношений между ними. Когда я рядом, они всегда в ролях мамы и папы.

Я не вижу их в роли мужчины и женщины. Перед моими глазами нет примера отношений пары. Я как будто вклиниваюсь между ними и превращаю их в маму и папу. И мама уже не женщина для своего мужчины, а папа вроде бы тоже не очень мужчина для своей женщины.

Родители на волне восторга – мама рассказывают, как в горы их с подругой мужчины поднимали на руках. Болтает, захлебываясь от восторга – какие горы, какие не горы, какие…

Мама всегда восторгается кем-то другим в компании, не папой. Я вырастаю и тоже учусь так делать. Я выбираю классного мужчину, обесцениваю его и начинаю стыдиться какой-то его черты. Из раза в раз. Из года в год. Ближайшие лет 30. Женский испанский стыд.

Жизнь 5. Первоклассная

В ванной клубочки пара и звук струи, быстро льющейся в ванну. Мама на руках стирает постельное белье и мои колготки. Стиральной машины еще нет, позже бабушка подарит маме деньги на машинку-автомат и мама сделается чуточку счастливее.

Мы топаем с мамой по деревне. Мы приехали в гости к бабушке и идем из магазина к ней домой. Мама лучится радостью, мама делится радостью со мной. Мама делит со мной все чувства – и радость, и горе, и вину, и ответственность. Мама рассказывает о том, что бабушка дала деньги на стиральную машинку-автомат, и это, о боги, как же это здорово! Не папа купил маме машинку, бабушка.

Я выхожу замуж спустя несколько жизней, и моя мама дарит мне машину, одежду, путешествия и…. Не муж, мама. Мама принудительно забирает это право у мужа. Муж такой же невыросший как и я, он позволяет.

Все белье белого цвета. Очень горячая вода и едкий запах, иначе не отстирать. Смотрю на мамины руки – они вареные красные распаренные, ссадины и язвочки на костяшках, цыпки. Хочется пожалеть, это же мамины руки – они умеют любить, гладить, обнимать – зачем с ними так?!

– Мамочка, а почему такие руки?

– Обязательно нужно, чтобы белье было чистое. Как ты в садик пойдешь в грязных колготочках?

Я тоже так умею – убьюсь, но будет все чистое и порядок – это четкой линией было протянуто до моих 36, после моих изменений сейчас меняется и мама. Репутация и мнение окружающих тогда ценнее, важнее и желаннее собственных рук – целых, здоровых, без кроваво сбитых костяшек и трещин.

До сих пор у мамы нет-нет ползет нервная чесотка по рукам и трескаются пальцы. Нет, конечно, это не от стирки и порошка. Сейчас я скорее предполагаю линию психосоматики. У меня было такое с пол-десятка лет назад – я точно знаю как это ощущается и выглядит. Больно, неприятно, бесит и чешется. И чем больше чешешь, тем больнее, неприятнее, бесит еще больше и еще больше чешется. Замкнутый дерматологическо-психосоматический круг сансары.

Мама не идет ни к дерматологу ни к психологу. Мама покупает тоннами мази, мама читает в интернете, мама чешет. Мама справляется сама. Думает, что справляется. Глупо делать одно и то же и ждать другого результата. Мы повторяем одно и то же из поколение в поколение, тащим из родительской семьи в свою семью установки, привычки, манеры, боли.

Мы по-дурацки наивно ждем, что в нашей семье будет иначе. Я тащу обесценивание и любимое меньшовское “я сама”. По маминой линии нет сильных мужчин или нет мужчин вообще. Их искореняет война, алкоголизм, сильные бабы.

***

В деревне у бабушки я варю суп и штрудели из листьев. Я делаю духи, вымачивая листья сирени. Я нанизываю бусы и дарю браслет маме на праздник. Родители уезжают. Я нахожу браслет и бусы оставленными в шкатулке. Чувствую недопонимание и обиду. Я чувствую себя в одиночестве в кайфе и гармонии. В одиночестве я умею создавать, творить. Люблю быть одна. Через столько лет? Всегда.

***

Дома появились тараканы. Я сижу одна дома, и каждый таракан и тараканчик словно бегут по моим нервам. Боязно и противно. Вижу таракана на двери в ванной – большого усатого страшного. Иногда догоняю его тапком. Мелки не помогают – тараканы словно приходят посмотреть компаниями на художества как в галерею искусств. Стараюсь лишний раз не передвигаться по квартире. Дома никого. Прогнать, шлепнуть тапком кроме меня некому. Позвать на помощь некого.

***

К бабушке мы ездим на электричке. Обычно едем в субботу с ночевкой и возвращаемся домой в город в воскресенье. Возвращаемся нагруженные банками с соленьями и вареньями, картошкой и ягодами-овощами. Все это умещается в большую папину сумку потертого рыже-коричневого цвета. Папа несет ее, прогибаясь вниз.

Бабушка и дедушка живут за железной дорогой. Очень широкая полоса железнодорожных рельсов, линий, шпал, стрелок, пересечений. Бабушка и дедушка живут на железнодорожной станции, большая часть деревни работают на железной дороге. На пути от вокзала к дому часто стоят поезда. Вагоны тянутся длинными нитями в горизонт – товарные, грузовые, цистерны, открытые платформы.

Обходить далеко, поэтому мы ныряем под них и на полусогнутых лезем-ползем насквозь. Конечно, это противоречит здравому смыслу и технике безопасности. Внутри подвагонья страшно – колеса большие и висят огромные железяки. Иногда вагоны резко дергаются, это страшно. Мама делает акцент, что так делать нельзя категорически, но мы вместе вот тут тихонечко и аккуратненько.

Мы стоим под вагоном. Мама рассказывает о том, что стоять под вагонами нельзя. Вообще. Мама рассказывает, как страшно, если вдруг поезд начнет движение, а мы под вагоном.

Рассказывает рассказы про несчастные случаи со знакомыми знакомых знакомых или из газет. Мама любит рассказывать страшилки. Пройдет время и я буду переходить дорогу напротив моего дома с детьми не по зебре со словами о том, что так делать нельзя.

***

Мы приезжаем к бабушке и дедушке зимой, вокруг сугробы из снега. Мы топаем от электрички ногами через множество рельсов по снегу. Бабушка Надя торжественно достает железную флягу, закопанную в снег во дворе. Пл самое горлышко. Внутри фляги гора мороженого – пломбир в вафельных стаканчиках. Это такое чудо, и мы дружно таскаем оттуда мороженое пока не закончится.

Вкус стаканчиков я помню до сих пор. Когда сейчас случайно попадается подобно зажаренная вафелька, я жмурюсь от удовольствия и возвращаюсь в детство. Туда, где жива бабушка и энергичный дедушка, достают на станции мороженое и выращивают самую вкусную в мире клубнику.

***

90-е. Вчера что-то случилось. Мы с мамой подходим к киоску. Мама смотрит цены и ужасается. Говорит, поменяли деньги. Теперь только на жвачку и хватит.

– Мам, ну давай купим хотя бы жвачку тогда, да?

Мама объясняет что-то на взрослом и непонятном. И покупает жвачку.

***

В классе учительница-первая-моя акцентирует все общественное внимание на то, что молодец у нас только Юля. Зинаида Ивановна влюблена в Юлю по уши и редко хвалит кого-то еще. Редко, читай, никогда.

Мама приходит с родительского собрания, рассказывает о революционных волнениях родителей. Все собрание говорили о Юле – ее достижениях и качествах. Каждый мам или пап пришел слушать про свое чадо. Про Юлю пришла слушать только Юлина мама. Я удовлетворена и чувствую поддержку – не только мне так кажется.

Урок русского. Дети нет-нет задают вопрос, как правильно пишется прописная “Р”, “Ю” или очередная “Ять”. Когда задают вопросы, учительница мило объясняет. Юля тоже спрашивает и получает милый ответ.

Если честно, я помню все буквы, помню все завитушки. Мама подготовила меня к школе и научила писать. В крайнем случае для особо тупых справа над доской висит большой плакат с правильными прописными вензелями букв – там можно подсмотреть. Мне не нужен ответ Зинаиды Ивановны, мне нужна толика тепла и внимания Зинаиды Ивановны.

Поднимаю руку с вопросом написания буквы. Она отвечает. Не мило. Рявкает на плакат. Смотрит матом. В воздухе витает ёмкое: “Сама знаешь, не прикидывайся!”

В моем классе учится сын классного руководителя, Богдан. Учительница рассказывает, как специально подгоняла под его возраст свое классное руководство, чтобы взять его в класс. Часто, когда он ошибочно говорит "мам", мы все слышим фразу: "Богдан, здесь я для тебя не мама, здесь я для тебя Зинаида Ивановна". И тоже смотрит матом. Жуть.

***

Меня часто ставят в угол. Это наказание родители озвучивают как щадящее. В другие времена или другие родители ставили на гречку на колени в угол, а мы просто. Читай – какие добрые и хорошие.

Я стою там, мне кажется, невыносимо долго. В самом углу обои наклеены небольшим полукругом – неровным корявым углом – я ковыряю их. Обои зеленые в тошнотворных елочках, помню как сейчас. Позже родители переклеят первичные обои на "под дерево", в них я тоже проковыряю дырочки в углу. Получаю за это неоднократно – и углом и ремнем и словами. Родители будут, смеясь, вспоминать "как я пальчиком аккуратно", пока стояла, втихую ковыряла обои. Может если бы не ставили в угол, не ковыряла бы, а? Мам? Пап?

Регулярно ругают, вопрошая: "Кто это сделал?". Я на любые обвинения не признаюсь – не я. Знаю, что будет наказание. Какой смысл что-то говорить. При таких криках как будто кто-то большой и бережный выключает рубильник – туплю, соображаю с трудом, чем бешу родителей еще больше.

– Не ты? А кто? Пушкин? Соседи? Пойти у них спросить?

Разговор бесконечный и бессмысленный. Однажды на вопрос об Александре Сергеевиче на автомате выпаливаю: "Лягушкин". Мама хохочет. Пар спущен. Пытаюсь проворачивать этот же ответ снова и снова как результативный. Больше не работает.

Иногда я присаживаюсь на корточки в углу. Если\когда мама замечает, она подходит близко ко мне, нависает сверху и оттуда говорит, что нужно встать. Иногда кричит. Папа проходит мимо, ничего не делает. Ему проще соглашаться с мамой и не спорить. Угол как раз напротив ванны и туалета по дороге на кухню, поэтому я всегда стою "по пути" – сложно остаться незамеченной. Виноватость и наказанность давит.

Один родитель может предложить выпустить, но второй родитель может не согласиться – мне еще недостаточно наказания. Я часто выхожу и прошу прощения. Я должна сказать какую-то заветную фразу, чтобы меня выпустили. Подбираю "правильный" текст, иногда попадаю, иногда мама сжаливается. Раскаяния нет. Я просто вынужденно принимаю правила игры сильных.

У папы просить прощения проще, но он и ставит в угол реже. Иногда мама считает, что я виновата перед папой и отправляет просить прощения к нему. Прощение именно нужно просить, выпрашивать. Признавая, делая упор на свою виновность и то, что я это осознала и больше так не буду. Иногда она говорит, что я уже это обещала, нарушила и как мне теперь верить. Будто нужно включить фантазию и придумать что-нибудь новенькое.

Иногда я реально понимаю, что стою за порезанный диван или поцарапанную тумбочку. Чаще я даже не представляю, за что стою.

Однажды я засыпаю стоя в углу. Мама увидит, проникнется жалостью. На руках относит меня спать. После этого я буду пробовать повторить, притворяясь спящей. Больше так не работает.

В гостях у нас мамина подруга. Они сидят за накрытым столом. Я стою в углу. Дверь в кухню закрыта, чтобы я не портила дружеский диалог своим нытьем. Меня видно сквозь стекло. Мне виден стол и подруга сквозь то же стекло. Я в очередной раз ною про “прости_меня_пожалуйста_я_больше_так_не_буду”. Мне стыдно, что все действо происходит при чужих людях. Подруга уговаривает мама выпустить меня. Мама добродушной щедрой рукой дает добро мне на свободу.

Я тестирую разные стратегии еще со времен пра-пракассира. Через столько лет? Всегда. Мне 39, я до сих пор пробую разные линии поведения – в разных ситуациях, в разных средах, в разном окружении. Внутри меня живет любознательный дедушка Дроздов – изучает питание, размножение, поведение и способы сваливать от опасности. Успешные берет на заметку, нумерует и раскладывает по полочкам подсознания. Достает и применяет по необходимости.

Дозировка примерная – на глаз. Обычно работает что-то нестандартное, неординарное и неожиданное. Ну, здравствуй, мой любимый внутренний чертик из табакерки – так вот, где и когда ты появился. Я люблю выскакивать на пружине и выдавать что-то необычное. Давеча мне объяснили, что обычно это пугает.

***

Детство. Удивительно, как наша память отбирает, какие именно события оставить в себе на долгую долгость, а какие стереть, забыть и даже подкорректировать.

Прабабушка у себя в землянке варит сгущенку из молока и сахара. Она вносит дымящуюся плошку-тарелку, из которой валит пар и колышется беловатое жидковатое. Говорит: “Сегодня не очень получилось, жидко”.

Мама сидит на соседнем табурете, добавляет: “Все хорошо получилось!” Паттерн “сегодня у меня не очень получилось, а вот обычно\раньше лучше” прабабушка передала бабушке, бабушка маме, мама мне. Вот такие мы матрешки. Я очень не хочу отдавать это своим дочерям, но женское внутри меня в этом сомневается. Похоже это уже произошло.

Плита с газовым баллоном стоит у нее вне дома, в отдельном то ли коридоре то ли предбаннике. Там окрашенный красным пол. Там же вход в "погребку", оттуда она достает баночки с вареньем (особенно вкусное у нее малиновое) и соленья "девчатам". “Погребка” – место с особой доступностью, бабушка мало кому доверяет туда спускаться, делает это исключительно сама. Пока может.

Молоко дымит, очень непривычно на вкус. Оно какое-то вроде бы сгущеное, но не баночное, не такое. Я бегу посмотреть, а как это – сварить сгущенное молоко. В банках же должно быть. На вкус не похоже. Мама обещала, что будет такое же. Разочарование. “Прабабушка же старалась – значит, хорошо”, – витает откуда-то фоном.

***

Дома вытираю пыль. Фоном из другой комнаты мама-радио вещает на высоконравственных частотах о том, как она убиралась регулярно дома у родителей и насколько качественно. Мне полагается идти по чисто вымытым стопам. Аккуратно, детка, не натопчи!

На трельяже (На этом слове мама-радио вдыхает поглубже и… любит рассказывать о том, как все хотели трюмо, а у нас трельяж!. Как его трудно достать, а у нас вот есть! Сейчас я улыбаюсь этому. Маму, думаю, тоже.) стоит гора красивых бутылочек, в том числе пустых.

“Зачем?”, – вопрошаю я. Порой вслух. Бутылочки красивые, импортные! Иногда я выдвигаю ящики, внутри стоят три лака для ногтей – бордовый, нежно розовый и почти белый с перламутром. Мне хотелось бы, чтобы был красный. Я рассматриваю запасные пуговички в большой белой пластиковой шкатуточке с кружевной крышкой. Шкатулочковая крышка в узорах, она кажется мне нежной и очень принцессной. Я вытаскиваю пуговички, складываю их в кучки по видам, размерам. Аккуратно убираю обратно в шкатулочку. Мама почему-то говорит, что я медленно вытираю пыль.

Иногда рассказывает, как она убиралась до блеска у бабушки – ей был стыдно, если вдруг заходили одноклассники. Поэтому у нас чисто и трельяж. Это вот у нас не так как у них промежду прочим. У нас другее, чем у соседа. Да что уж там, у всех соседей вместе взятых.

Я вырастаю и делаю то же самое. Давеча была в театре на женском спектакле про женщин для женщин: “Да что ж ты все такая, отдельная”, – говорили там. Я отдельнюсь, отделяюсь от всех ближайший тридцатник не меньше. Выделяюсь из всех и того больше. А по другому я не то чтобы не хочу, но даже и не умею.

***

Мне 7. Мои белые банты соревнуются в белизне с фартуком. Первосентябрит. Я на линейке у старшеклассников еду на плече у кого-то большого, трясу колокольчиком. Или бегу с девочкой за руку. Память вытесняет частично воспоминания.

Помню обиду и недоумение, которые я несу маме с вопросом: "А почему я звоню в колокольчик не в своем классе?!" Линейка раньше на несколько часов, жара. Мне приходится высиживать в классной комнате те самые несколько часов в ожидании своего первого звонка и своего классного часа. Мама горда, что у меня колокольчик, и фартук, и вот это вот все.

***

В школе на первосентябрьском утреннике мы бегаем с одноклассниками друг за другом. Я хватаю мальчика за хлястик, он отрывается. Так я узнаю, что бегать за мальчиками себе же дороже, и пополняю словарный запас словом “хлястик”. Что скрывать – мальчик мне симпатичен. Не то чтобы я бежала ему об этом сказать, но… Мальчик Виталик бежит рассказывать маме. Мама Виталика спешит с этой новостью к моей. Моя мама предлагает помочь пришить. Я расстраиваюсь, мне стыдно и виновато.

Плачет Виталик

Плачет Регина

Хлястик оторван

***

Мама отпустила погулять с детьми со двора. Редкий раз, обычно не отпускает. Мы угуляли куда-то, где нас не видно. Мама ищет меня по дворам, находит и ругает.

На прогулке. Мы гуляем строго во дворе, как завещала мама. Мы идем играть в любовь с первого взгляда в подъезд между этажей. Дети уговаривают, я отказываюсь. Я отказываюсь и аргументирую маминым неразрешением. Я аргументирую и иду. Мама говорила гулять, чтобы меня было видно. Находит, уводит, ругает, кричит на весь двор. Она очень боится меня потерять.

После школы я зову в гости одноклассницу. Одноклассница зовет с собой подругу. Мы заходит домой за одной, потом за другой. Дело идет откровенно не быстро. Когда уже втроем мы идем ко мне домой, вижу несущуюся навстречу по улице маму. Мама бежит навстречу и сильно ругается. Не дозвонилась мне домой, отпросилась с работы и приехала искать. Разогнала всех подружек и отправила меня домой в одиночество. Эх.

***

Начиная с 7 лет и до конца школы, сижу дома одна. В прямом смысле ибо выходить из дома мне нельзя. Страшно очень. Особенно, когда звонят в дверь. Сижу мышкой. Мама звонит с работы по телефону, проверяет, как я там. Я там живу своей жизнью. Причем моя дневная жизнь в одинокости сильно разнообразнее, чем вечерняя с родителями.

Иногда я забываю выключить чайник (древне-серебристый алюминиевый со спиралью внутри, он включается в розетку) и он выкипает досуха. Порой я забываю чашку с водой на электрической плите (играла в хозяюшку – грела помыть посуду) и вода выкипает до коричнево-горелой не то чтобы чашки, а конфорки вокруг. Часто шарю от скуки по антресолям и всем верхам – устанавливаю конструкцию тумбочка-стул-табуретка друг на друге с надеждой найти что-то интересное и падаю оттуда нет-нет.

Мне скучно и я сильно не про безопасность. Смеюсь – да, да, я похоже тот самый чудом выживший ребенок.

***

Первый класс. Первый раз. После школы изо дня в день я прихожу домой и сижу дома одна до прихода родителей, до самого вечернего вечера. После работы мама и папа устали и заняты – готовят еду и смотрят телевизор. Разделение обязанностей оно такое. Днем я часто сижу у соседей. Лет до 13. У них два мальчика младше меня на пару лет, мы часто играем вместе. По большому счету от неизбежности и безвыборности.

На улицу одной мне нельзя, соседка меня “пасет” по времени прихода из школы. Это называется “присматривает”. Соседка не работает, сидит дома. Оглядываюсь назад сейчас и откровенно удивляюсь ее мудрости – даже когда не было денег, было сложно и трудно, сильную роль добытчика она оставляет мужу. Всегда.

Мама просит ее присмотреть, что я пришла домой и помочь, если что-то нужно. Я прошу помощи очень редко, в самом наикрайнейшем случае, обычно справляюсь сама. Неудобно идти просить, беспокоить, проще сделать самой. Иногда в гостях у них я чувствую себя надоевшей – мне это ясно дают понять. Нет-нет мальчиков зовут обедать, оставляя меня ждать их в комнате, или просят уйти и прийти попозже.

Иногда я задумываюсь, а как бы взрослая я поступила в такой ситуации? Я была назойливым ребенком, ненужным и забытым. Мне было нужно общение и внимание, я брала его, где могла. Я торчала у соседей по возможности и невозможности. Дома было холодно. И, когда звонили в дверь, страшно.

Жизнь 6. Образовательная

Веерные отключения 90-х. Регулярно отключают электричество. По графику. Иногда никому неведомому. Иногда мы предполагаем периодичность и тогда оказываемся готовы, запасясь едой и горячим чаем. Когда становится особенно туго, люди выходят во дворы жечь костры и готовить еду в дворово-полевых условиях. Я предлагаю родителям пойти тоже. Не идут. Предвкушаю движ и развлекуху. Мне хочется побыть в центре. Ну блин! Они говорят, не удобно. В смысле, не прилично.

Несколько вечеров подряд мы собираемся дома у соседей, варим макароны на сухом топливе и играем в нарды. Это МОЙ папа придумал и организовал. Я горда безмерно. Все вместе, две семьи. Мальчишки, те, которые соседкины дети, уже будучи большими парнями, любят вспоминать эти вечера как самые теплые.

Тепло было, правда, лампово. Недавно услышала фразу, что если к людям поближе, то теплее. Если быть с ними не в позиции сверху, а на равных. Если видеть и показывать не только себя. Если видеть в человеке человека, а не свою проекцию. Если смотреть к ним в глаза и сердце. За одним костром. За одним столом. На одних условиях. Вместе.

***

Утром в школу меня отводит папа или мама, домой возвращаюсь одна – и мама и папа в это время на работе. Школа недалеко, минут 10 пешком – мама часто рассказывает о том, как нам с этим повезло. Соседка знает мое расписание, соседка мониторит с балкона мою "красную курточку". Она любит рассказывать об этом, когда я вырасту.

После школы мы иногда задерживаемся поиграть с детьми в школьном дворе. Первое время после уроков меня встречает папа и тогда он недолго дает поиграть мне после уроков с детьми. В те редкие дни, когда встречает мама, поиграть не выходит – мама всегда куда-то торопится, даже если куда-то – это просто домой.

Папа перестает меня встречать, я обязуюсь приходить вовремя. Мобильников еще не придумали, проверить и найти меня сложно. Играем подолгу, часами на зимней улице во дворе у школы. Я хочу в туалет и не хочу идти домой. Становлюсь в уголок, писаю в штаны – там колготки, гамаши, штаны – снаружи вроде бы не видно. Внутри сначала тепло, потом холодно и мерзко.

Продолжаю игру как ни в чем ни бывало. В догонялках, маялках я всегда в аутсайдерах, но играю, играю, играю. Я будто пытаюсь заслужить внимание и всеобщий интерес из раза в раз – вот еще немножечко и получится. Нужно просто еще поднажать.

Меня не хотят брать – когда меня замаяли я долго бегаю на последнем издыхании и не могу никого догнать. Я никогда не занималась спортом или физкультурой, и физика у меня более чем посредственная. Иногда кто-то из детей сжаливается, озвучивает вслух желание встать на мое место, и тогда игра продолжается. После этого меня никто не мает, потому что иначе играть тогда становится неинтересно и я бегаю просто сама по себе. Снова ненужная.

Постепенно я перестаю оставаться на такие игрища. В играх, где не нужно быть самой быстрой и ловкой, мне тоже не особо рады. Мы играем в маляра и краски. Я называю цвета “индиго”, “фуксия” и “маджента” – сильно до того, как это становится мэйнстримом. Дети не знаю таких слов, дети – они просто дети. Дети знают синий, зеленый, красный и знать не знают, чего я от них хочу. Я смеюсь и чувствую превосходство. И вкусный щекочущий ноздри аромат мести – вы сильные, но тупые, а я слабая, но умная. Поровну.

Всегда мечтала поиграть в казаков-разбойников. Иногда смотрю на стрелки на асфальте и понимаю, что всегда хотела именно в них и ни разу так и срослось. Даже правил не знаю. Есть сейчас такие клубы для недоигравших взрослых?

Пару раз во дворе я играю в московские прятки с ребятами, но все игры рано или поздно сходят на нет. В любых компаниях я не попадаю в средний интервал по любым из параметров.

***

Я у бабушки Нади летом. Часто собираю ягоды. После обработки клубничных плантаций даже в мои 10 у меня болит и не разгибается спина. Почувствуй себя взрослой. Бабушка никогда не ограничивает ягоды вареньем и компотами – добрая часть ягод надежно прячется внутрь меня. Самые красивые и большие всегда мои: “Для вас же и выращиваем, ешь, сколько хочешь”.

Приезжает знакомый бабушкин водитель на камазе. У бабушки часто покупают ягоды, овощи – они у них волшебного качества вкуса. Они их удобряют добростью и душевной теплотой. Бабушка просит меня нарвать для него кружку ягод в благодарность, он помогал бабушке ранее. Клубнику собираю в эмалированный ковшик, высыпаю в ведро. Бабушка не заставляет, но мне неудобно не делать.

Когда собираем малину, мы надеваем железнодорожные безрукавки оранжевого цвета. В их карманы как раз помещаются две литровые банки справа и слева. В малине очень сильно царапаешься. Я боюсь насекомых, а из малины так быстро не выберешься. Поэтому я обычно ответственна за клубнику и неразгибающуюся спину. Малину предпочитаю собирать сразу в рот, но иногда помогаю бабушке.

К нашему приезду бабушка и дедушка ягоды не собирают. Оставляют нам наши любимые, чтобы "поесть с куста" – это особый кайф. Для мамы обычно черная душистая смородина. Для меня клубника и малина. Очень скучаю по этому. Меня там всегда ждали.

Дедушка, сколько помню, в самом начале сезона утром выходит в огород и приносит в ладошке только-только поспевшие ягодки, обычно маленькие клубничинки. Специально смотрит, чтобы принести первые, когда только начинают поспевать. Образ руки и красных ягодок в глубине ладони рисуется в воображении сам и на глаза наворачивается слеза.

***

Дома скандалы без конца. У мамы с папой обострения кризиса семейной совместной жизни – нарывает и болит. Папа часто психует, говорит "повешусь" и уходит в туалет. Папа любит резкие движение и слова. Папа не знает слово “конгруэнтность”, дальше обещаний дело не заходит. Я слушаю это из раза в раз. Я боюсь зайти в ванную и найти его висящим. Он закрывается надолго в туалете, курит там или курит дома. В квартире постоянно коромысла дыма.

Папа любит хлопнуть дверью и уйти в ночь. Мама сидит дома, ждет и волнуется. Однажды она укором сравнивает в сердцах папины уходы с поведением бабушки: “Ты как твоя мать, она всегда так делала”, и папа перестает уходить. Остается гасить свои чувства дома – внешне курить и внутренне умирать.

Сейчас я точно знаю, чью ненужность я бережно в себе храню. В каждом члене моей семьи ее тонны. На одном из тренингов я буквально "топлюсь" в этом ощущении – падаю в каменной колодец с высоты. Лечу. С хлюпом падаю на гранитный пол. Разбиваясь в кровь и клочья. И лежу, подыхая, никому не нужная. Я живу этот сценарий в своей голове из раза в раз каждый раз, когда меня накрывает в жизни это чувство. Постепенно отпускает.

***

На выпускном начальной школы проводят игру “Любовь с первого взгляда” по мотивам популярного в те годы телешоу. В 10 лет. Родители, вы серьезно? По итогам мероприятия все мальчики как один выбирают меня, все девочки выбирают Виталика. Того, который без хлястика. Ощущение мега идеальной пары – лучший и лучшая.

После игры я взвешиваю – кто из мальчиков чем лучше, кто чем хуже. А может, нужно было выбрать Илью? Он математику хорошо решает. А у Леши вон папа военный, шоколадки приносил в школу. Я всегда ищу лучше после уже сделанного выбора. После стольких лет? До сих пор. Быть выбранной – это важно.

Нам двоим дарят электронную игру. Она пролежит у дедушки под кроватью до самой смерти бабушки, когда я в последний раз буду в этом доме. Мне очень ценна эта игра, но мама и папа так и не удосуживаются поставить туда батарейки. Официальных причин масса: нужно разбираться, батареек нет, непонятно как работает. Спустя годы я нахожу ее под кроватью, и с грустью чувствую недоигранность. Так хотелось.

***

В деревне у дедушки есть своя "столярка". В ней кроме него никто не бывает. Он пилит там двери, режет по дереву, вытачивает детали-балясины. В столярку нечасто входишь. Дедушка словно бережет свои пространство и не любит видеть там иных людей. Я иногда захожу, мне очень нравится вдыхать свежепиленного дерева.

Я решаюсь однажды и прошу у него опилки – их рассыпаны горы на полу, все разного калибра. Спрашивает, зачем, рассказываю, что буду из них "готовить". Разрешает, играю с ними. Очень приятная текстура на ощупь и запах. Я дышу, дышу, дышу. Я чувствую запах опилкового дерева каждый раз в сочетании с видением дедушки. Обратно это тоже работает.

***

Резко падает зрение до -2. Все говорят, что наследственность – у мамы и у папы зрение откровенно так себе. Мне заказали очки, доктор рекомендует не носить их постоянно. С мамой ездим на занятия для зрения. Методика с чтением разных текстов в очках с разными диоптриями. Конечная цель – тренировка мышц. Зрение улучшается на 0,1 диоптрию.

Сходим на два курса по десять раз. Почему только на два? Мама решает, что это бестолковое занятие. Едем к бабушке в деревню. Я на подъеме, крепко сжимаю очки в руке в кармане – очень хочу надеть, похвастать. Чтобы мы такие зашли. Я такая в очках. И бабушка такая как удивится.

Мама против:

– Зачем тебе? Доктор сказал носить, когда читаешь или в школе на доску смотреть.

Окулист прописывает атропин. Я вижу размыто, мама пытается читать вслух и учить со мной уроки. Фокус не работает – я визуал и почти не воспринимаю на слух. В 38 я начну осознанно ловить себя за уши и учиться “читать” аудиокниги. Научилась это делать с любым жанром кроме художки. В порыве бессмысленности затеи мама перестает читать и я просто сижу дома, пиная балду и отбивая баклуши.

***

Лето провожу дома. Жаркие каникулы я просиживаю в бетонной коробке. Гулять выхожу только на балкон – на улицу одной нельзя, а все на работе. Мама с работы приносит почитать кучу детских книг – я их глотаю пачками и читаю все лето. Лежу, жую конфеты и читаю.

Чтобы не ела много сладкого, конфеты мама насыпает в вазочку, а пакет прячет в неожиданных местах – от духовки до антресолей. Я находчивая. Нахожу везде, а обертки бросаю в секретное место – за диван. Мама потом найдет, конечно. Она тоже находчивая. В школе в начале учебного года учитель по казахскому языку спросит – кто прочитал сколько книг за лето? Честно отвечаю: "128", или около того. Учитель с насмешкой резюмирует, не верит. Все смеются. Обида. Я прячу ее в себя, укутываю и несу в себе класса до 10. Там созреет и бомбанет.

***

Мама.заставляет.носить.шапку. Она синяя с цветочками и нифига не модная. А я между прочим уже в третьем классе. И шарф. Он бело-коричневый и не подходит ни под шапку ни под красный пуховик. Он просто шарф. С мамой спорить бесполезно. Я пытаюсь и не добиваюсь успеха. Когда выхожу в школу, я прячу шапку и шарф у соседей в кладовке в пустом ведре. Делаю так долго. В один непрекрасный день соседка приносит маме шарф и шапку. Нашла, говорит, в ведре.

Младшая дочь соглашается после моих хмурых бровей надеть теплые штаны в мороз. Складывает в рюкзак или снимает в парадной. Карма. Родительская карма.

***

Я карманного размера. Всегда. В школе меня дразнят и пристают. Это обидно. Во-первых, излишнее внимание, и это пугает. Во-вторых, да просто чё они… Жалуюсь дома маме. Мама жалуется папе. Мама с папой решают, что нужно сходить папе в школу. Папа ведет меня в школу, я маленьким перстом указующим тычу в обидчика. Я точно даже не уверена, он ли это. Вроде он, портфель похож. Обидчик катается с кучи снега как с горки.

Папа подходит и издалека при всех говорит что-то вроде "будешь ее обижать, я тебе уши надеру". Выглядит даже тогда по-детски на равных и несерьезно, но мне приятно, что папа заступился. Не разобравшись и не умеючи. Не будучи уверенным, за что и кого. Единственный раз, больше я не прошу. Я решаю сама. И самое ужасное, вырастаю и делаю то же самое со своими детьми – они тоже научились решать все самостоятельно. Где взять машину времени, чтобы исправить…

***

С огромным рюкзаком на спине я похожа на маленькую черепашку. Иногда кажется, что если случайно упаду на спину, я не смогу подняться – рюкзак перевесит. Иду в школу, сзади несколько ребят-одноклассников. Они дружат между собой. Они идут сзади и придумывают маленькой мне прозвище. Молекула. Обидно совсем не по-маленькому. По мне очень сильно бьет мой маленький рост.

На физкультуре я стою самая последняя. С физкультурой вообще как-то не задается, я не самый спортивный человек. Меня никогда не водили в спортивные секции и не выпускали во двор – я диванный житель. Мама сравнивает с собой:

– У меня только по физкультуре всегда четыре было. Остальные все пятерки.

Такое себе утешение. Мама научит, и позже я буду отбиваться афоризмами:

– Женщина должна быть статуэткой, а не Эйфелевой башней.

Из уст второклассницы это звучит забавно и неуместно. Мама подобные вещи говорит мне в утешение, я использую их в школе. Меня не понимают, я как будто из другой сказки. До сих пор примерно также и есть. В 38 я начинаю замечать вокруг себя похожих странных людей. Нас, похожих странностями, можно пересчитать по пальцам.

***

В школе объявляют конкурс на прочтение стихов на сцене наперегонки. Выбирают двух участниц, одна из них – я. Учу с мамой стихи. Мне хочется выучить побольше, подлиннее. Мама советует выбирать коротыши – считают же стихи поштучно, а коротких я смогу выучить большее количество. Мы соревнуемся с одноклассницей, сразу после которой я стою в физкультурной шеренге.

Я победила, не рассказав и половины. Рассказываем по очереди, пока одна из нас не замолчит. Я выучила около сотни стихотворений. Было даже как-то обидно, состояние недореализованности – я же еще не все рассказала: "Стоооой, я не договорила!" Кайф победы велик.

Очень ярко помню, как я стою на сцене и вижу зал сверху, и то, как я вижу сцену из зала. Такое ощущение, что в зале одна мама – она пришла, сидит где-то впереди, смотрит на меня. Я читаю стихи для мамы – каждый из них. Я же правда молодец, да, мам? У мамы еще нет обостренного чувства важности. Для меня критично важно быть обязательно первой, раз уж ввязалась. Если не победил, значит это не стоило затраченных усилий. Зачем вообще начинать?!

***

Мама или папа бьют ремнем за какую-то провинность. Ремень красивый, мама его часто носит с платьями. Он широкий черный лаковый с кнопками. Как говорит мама: "Прилипает хорошо, да, Регин?". Я не готова терпеливо ждать порки. Я рвусь и убегаю. Семейный паровозик – я впереди, за мной один родитель с ремнем, за первым второй. Забегаю за кровать. Там тупик, но оттуда можно убежать, перепрыгнув через две кровати и сиганув к выходу из комнаты. Прыжок через две кровати не всегда удается – поспевает второй замыкающий родитель и ловит.

Часто падаю сидя на пол – так нельзя ударить по попе. Тогда меня рывком поднимают за руку или оставляют в покое. Обычно это работает. Если бьет папа – защищает мама, если бьет мама – защищает папа. Говорят "хватит" или "не так сильно". Болеть это все в моей внутрянке начнет только тогда, когда я рожу первую дочь. Я буду остро высказывать это родителям: “Зато я детей не бью”, чаще маме. Она сильно ищет моего общества и разговариваем мы чаще, чем с папой.

***

Стаса привели в школу со сломанной ногой. Удивлена: он же болеет, ему сложно передвигаться, в школу зачем? В туалет его водит папа, ему удобно? Приходит так всего пару раз. Наверное, в этом была какая-то воспитательная ценность. Возможно, и для меня тоже, раз это запомнилось. Мне иногда разрешают поспать и пропустить школу просто потому, что я устала. Расслабляет, конечно, но каков кайф.

В школе новенький. Его папа устраивает для нас большую игру с призами по принципу телевизионной. Мальчик учится у нас совсем недолго. Игра вероятно должна была вписать мальчика в коллектив. Это удалось. Я смотрю на папу с раскрытыми глазами. Так ничей папа больше не делал! Мой тоже.

***

Когда я приезжаю в деревню летом, появляются подружки. Честно? Сейчас не помню ни одну. Они тусят из года в год разношерстными компаниями, и я попадаю в разные. Со временем вообще перестаем общаться, и я провожу время за стружками, духами и травой-штруделями. В этой компании мне сильно интереснее и комфортнее. Запахи, текстуры, творчество. У меня было медитативное детство. Мне было интересно с самой собой. С хорошим человеком можно и стружки помешать.

***

Когда я нервничаю, волнуюсь или у меня не получается – делаю домашнюю работу, и примеры по математике не решаются, например – я царапаю руки, обычно локтевую часть, иногда ноги тоже. Делаю это часто и много. Регулярно – там неровная кожа с мелкими прыщиками. Мне хотелось бы их выровнять и заидеальнить. Мама очень злится, что у меня красные руки: “Это некрасиво, как будто больная”. Когда другие дети видят мои красные плечи, они отшатываются.

В школе встречаю девочку с шелушащейся кожей на руках. Чувствую общность и симпатию – дети считают ее заразной и обходят стороной. Мне же с ней комфортно, она такая же чужая как и я. Мама злится и мажет мне руки одеколоном. Делает это с криком в наказание за мои действия. Я и так калечу себя, мам, зачем еще больше? Щипит ужасно.

Мама регулярно всегда да и до сих пор рассказывает, как она хорошо училась. Заработала красный диплом в школе и техникуме. Видимо "я не такая”? Я не люблю учиться тому, что рекомендовано. Тому, что интересно – обожаю. Высокоэффективность в офисе я тоже растеряла.

У меня неплохая память и сообразительность – я выруливаю на них в школе из года в год. Мама ставит мне это в укор:“Не стараешься!” При переезде внезапно обнаружу у себя аттестат с оценками 4 и 5, где примерно одинаковое соотношение с небольшим перевесом в пятерки. Удивлюсь, мама скажет: "Ну да, ты всегда хорошо училась". Серьезно? А раньше почему не сказали?

***

Папа перестал работать на заводе. Ищет себя в ремонтах квартир со свежеобразовавшимся кооперативом. 90-е шагают по стране вовсю, от них не прячешься. Едет челночить с соседом, привозят всякий ширпотреб – пакеты с красивыми картинками, куртки, заколки – продают с классической рыночной картонки.

Однажды папа привезет для меня блестящую заколку. Торговали такими же розовыми: "Блестящая была одна, привез тебе". Мама как будто обесценивает негласно. Торгуют из баулов на рынке. На рынке же встречают\пугают то ли бандиты то ли милиция, то ли бандиты в форме милиции. Папа сказал, что больше туда не пойдет и этим заниматься не будет.

Папа во многом начинает и во многом заканчивает. Этим очень сильно мне кого-то напоминает. Кого-то меня. Папа очень всегда любит рассказывать, как хорошо было в Бишкеке, куда они ездили за товаром – как их встречали, что они ели. Сейчас думаю, что возможно для него это было про свободу. Папа много лет проводит без работы, с деньгами очень плохо и надолго. Сколько помню, папа всегда кажется мне без работы – явно мамина проекция. В какой-то момент он выдохнет, примет ситуацию и будет висеть на маминой шее – мама сильная, она выкручивается и справляется. Иногда мне кажется, что ей это нравится.

***

Мне лет восемь, и у меня ни Карлсона ни собаки. Собака даст возможность выходить на прогулку, одну меня не отпускают. И собака даст возможность не быть совсем одной. Я прошу, прошу. Я мечтаю о собаке, представляю собаку. У меня шикарное воображение, богатый внутренний мир и бьющая через край фантазия.

Я натурально “гуляю” с ней по квартире. Исключительно, когда я одна и дома нет родителей. При родителях это делать неловко, будто засмеют. Я прошу у родителей пса. Сначала я мечтаю о сенбернаре, большом и теплом. Чтобы его обнять, зарыться в него и утонуть в складках кожи и шерсти. Слюнях тоже, я это понимаю, но меня это не пугает. Родители говорят, что:

– 

Он большой и сопливый. И большой. И мы его не прокормим.

Тогда я начинаю мечтать о спаниеле. Придумываю имя: Мэгги или Кэйси. Вижу, как мы гуляем во дворе. Она, это обязательно она, несется мне навстречу с развивающимися в такт бегу ушами. Я ловлю ее, хохочу заливисто и почти умираю счастья.

– 

У нас дома по всей квартире ковровое покрытие. Собака это шерсть.

Я мечтаю о далматине. Он статен, короткошестен и очень элегантен. На далматина мама почти соглашается. Папа изначально не очень против. Он будто бы даже готов подстраховать, если: “Она все-равно гулять не будет, это только сейчас говорит”.

После супер ужасной моей провинности, мама кричит, что они собирались вот-вот на днях ехать за щенком для меня. Но теперь, именно теперь, именно после вот этого моего то ли поведения то ли проступка, какая мне может быть собака.

Я теряюсь, я не была в курсе о грядущей счастливой радости. Я виновачу себя внутри себя и одновременно скорее не верю маминым словам. Я не помню сейчас, в чем я тогда накосячила. О собаке я мечтаю и дальше, но больше не прошу.

Собаки в моей жизни до сих пор не случилось. Пока. Правда случайно случились два кота. Один из них сам – пришел и случился. Кошачий и собачий носы мокры и нежны. Они, говорят, сродни пуговице, которой пристегивается нежность к миру. Сдается мне, это про одиночество и обезнеженность. И про попытки подстроиться под мир своими мечтами: “Мир, я готова мечтать по-другому – дай мне хоть что-нибудь из этого, мир. Мир, а о чем нужно мечтать, чтобы ты мне это дал?” Я до сих пор не знаю. Я вырастаю и учусь давать себе сама то, что мне нужно. Зачем просить – все равно не дают.

Я прошу о собаке, мне кажется, уже молча. В мои 11 папа с загадочным лицом, перешушукиваясь с мамой, уедет куда-то и привезет… попугая.

***

Виталик, тот самый с оторванным мной хлястиком, приносит в школу марионетку-страуса. Страус офигенен – он сделан собственными виталикиными руками и умеет танцевать с помощью все тех же его рук. На голове у страуса перышки, и они мило вздрагивают и колышутся, когда страус пританцовывает. О боги, я остаюсь в восторге и полна впечатлений. По телевизору в каких-то очумелых ручках показывают робота из сигаретных пачек. Я не успеваю записать схему, интернет еще не пришел в массы, и способ сделать робота можно найти только в своей голове.

Мой папа курит много. Пачка-две от мальборо или соверена ежедневно мне обеспечены. Собираю пачки, из пачек собираю робота. Я довольна результатом – он квадратно-гармоничен и правда классный. Сделан весь одной большой деталью, руки и ноги накрепко приклеены к туловищу. Крестовина, леска, и я все-таки ваяю из него марионетку.

Получается невероятная фигня – грациозная марионетка из робота откровенно так себе. Но! Если сделать покерфэйс и убедить в этом прежде всего саму себя, то можно продолжать делать вид, что результат классный. Я упрямо демонстрирую родителям, как робот “ходит”. Я дергаю крестообразным рулем вправо и влево, и робот уточкой переваливается из стороны в сторону.

Родители активно не хвалят. Они улыбаются, кивают, но как-то условно-социально-пофигистически. В этой похвале нет честности, я так чувствую. Я продолжаю делать вид, что все хорошо. Робот потихонечку мелкими механическими шажками перемещается на задворку моего внимания и в глубину шкафа. Переваливаясь из стороны в сторону. Уточкой.

***

Ночер. Мама у соседей. Мама качает соседкиного малыша на руках – помогает ей уложить его спать. Ходит легенда о том, что у мамы на руках он засыпает лучше. Мама проводит там практически все вечера за редким исключением. Я рыдаю у себя на диванчике, забившись в угол. У меня нет своей комнаты, (спойлер – и не будет никогда, пока не выйду замуж и не разведусь), я сплю в одной комнате с родителями на тахте в уголке спальни.

В соседней комнате папа смотрит телевизор. Сквозь бубнеж новостей или грохот боевиковой драки он слышит мои всхлипы и рыдания. Входит уточнить, что случилось. Заикающимся голосом прорываются слова: "А что мама чужих детей нянчит". Моя мама – чужих детей. Подтекст витает в голове и воздухе – как будто своих нет.

Папа уходит и возвращается с мамой. Мама придет, обнимет и будет что-то сбивчиво-невнятное: “Ну чего ты. Ну малыш же правда плохо спит. Я просто его качаю. Меня попросили.” Каждая буква режет еще глубже. А как же я, мам? А я, мам? А кто ко мне придет, мам? Мне важно, чтобы меня заметили. Мне очень обидно. Меня всегда не замечают, мне приходится прыгать выше головы – своей и всех окружающих – чтобы меня заметили и отметили.

Сейчас я задумываюсь, что папа даже не пробует меня утешить и дать мне дозу своей папиной любви, заботы и внимания. Он зовет маму, высказывает ей претензии по этому поводу. И все. Что изменилось после этого? Ничего. Просто я перестаю плакать. Потому что: “ А зачем? Что это меняет?”

***

В начальной школе меня засыпают бородавки. Щедро. Россыпью. Везде. Они сначала на руках, потом на лице. На носу торчит самая неприятная. Мама находит этому объяснение. Однажды мы были на базаре. Что-то покупали у бабушки, и бабушка сказала: "Какая чистая и ровная, красивая". После этого меня начинают осыпать бородавки. Щедро. Россыпью. Везде.

Дети никогда не отличались добротой. Мне указывают на мои руки и лицо. Надо мной смеются и смеются зло. У бабушки Нади в деревне соседка "лечит". Сейчас понимаю, что моего мнение никогда не спрашивали в детстве. Да и должны были? За меня всегда решают где-то за кадром и приносят готовый вариант по факту. Меня никто не предупреждает заранее.

Бабушка-ворожея приходит к нам. Присаживается на приступку сарая рядом со мной, и будет заговаривать мне бородавки. Я сижу подле, она в платочке рядом – вяжет узелки на суконной нитке, натирает мои бородавки свежесрезанным картофелем, и обещает закопать его где-то. Бородавки не проходят. Только увеличиваются, растут и множатся.

Мама берет меня за руку, и мы идем в косметологию. Предупреждали ли меня заранее? Честно, не помню. В любом случае я точно не знаю в подробностях, что меня ждет. Огромный металлический жбан. Доктор в белом халате и квадратной шапочке опускает длинную палку с намотанной ваткой на конце внутрь. Подносит к каждой бородавке, крепко прижимает. Я слышу громкое шипение.

Я чувствую жгучую боль. Мама меня держит. Снова, снова и снова, много раз. Точек шипения и боли на руках десятки. Мне прижигают бородавки жидким азотом. Руки раздувает от волдырей. Пальцы практически не двигаются, они превращаются в ласты с перепонками. Я не могу шевелить пальцами.

Мама дает добро не ходить в школу, и я сижу дома несколько недель. Мне неудобно даже читать – я задеваю волдыри уголками страниц, и они лопаются. Так нельзя. Смысл процедуры – не дать бородавке дышать. Если бородавка не дышит – она умирает. Совсем как человек. Когда\если волдыри лопаются, их нужно мазать раствором марганцовки. Руки становятся черным-черны. Дома нечем заняться – лежу, глядя в одну точку или читаю.

Пару немножков спустя, в эту же косметологию мы идем удалять бородавки на лице. Бородавку на носу я пробую варварски выщипывать, она опять и опять растет. Брови и губы сама не трогаю. На лице не удаляют азотом. Эсэсовская косметология пошла дальше – к лицу доктор подходит с электрическим током. Здесь еще больнее. Я ору, машу ногами, руками, плачу, скидываю подлокотники с кресла. Я кричу во все горло. Безмерно больно.

Меня держит медсестра, в помощь ей зовут из коридора маму. Мама тоже держит меня. Мне кажется, что ей чуть ли не больнее, чем мне при этом. Я выхожу в коридор и плачу. То ли от боли, то ли от страха, то ли от обиды маминого предательства. Мама обнимает, но у меня четкое ощущение того, что меня не защитили. Еще и держали.

Везде со мной ходит мама. Папа для меня очень далекий и призрачный – времени со мной он не проводит и заботу не проявляет. Папа не ходит со мной ни в больницу ни в школу ни в магазин. Моменты с теплом, когда я помню папу своего детства, я могу посчитать по пальцам. И, поверьте, мне хватит одной руки. Он как снежный человек – говорят, что он существует, но по факту никто не видел. А чем докажешь, а?

В школу он придет единожды на школьный выпускной начальной школы. Мама не смогла. Простоит нелюдимо в коридоре отдельно от всех, дергая меня “пошли домой” каждые 15 минут. Учительница и другие родители уговаривают его присоединиться ко всем за общим столом, он так и остается стоять в коридоре у окна.

Мне за него стыдно. Женский детский испанский стыд. Я рву розовые капроновые колготки под коленкой. Бегу к папе за помощью. Папа разводит руками, рекомендует не обращать внимания. Не помог.

***

А у меня дома живет ежик. Он самый настоящий. Он колючится, фырчит и жует яблоки. Мама говорит, что он дурно пахнет, топает по ночам и сыплет острыми иголками. Мне помнится, что мы поили из блюдечка точ-такого же молоком у бабушки во дворе в деревне и кормили яблоками. И папа сажал его в ведро, чтобы он не убежал. Наверное ненадолго, тому ежу повезло больше.

Мама говорит, что вот этого нашего колючего друга домой папа принес с завода. Он живет у нас в коробке с полгода. Периодически прогрызает в ней сквозную дыру и рвется на волю в дерзком побеге из коробочного Шоушенка. Гуляет по квартире, топая и разбрасывая иглы. Я тоже помню, как он пахнет – невкусно. И иголки у него колючие, да. Зимой он впадает в спячку и папа выносит его на балкон. В очередные сорокоградусные морозы мама-папа волнуются о еже:

– А вдруг он замерзнет?

Заносят домой. В теплую комнату. И ежа начинает ломать. Ломать, крючить, плакать. Мне говорят не смотреть и уводят в другую комнату. Позже родители пожалеют его и папа отнесет его обратно в широкие степи завода. Сейчас ни за что бы не забрала ежидзе с улицы.

Я живу, расту, ращу детей и все больше удивляюсь разнице поколений. Разнице жизни и ее восприятия у этих поколений. То, что нормально сейчас для нас – дико для родителей. То, что нормально было для них, поднимает брови домиком у нас. То, что нормально у нас, ярит и возмущает наших детей. Привет тебе, Базаров.

***

Это 90-е, когда каждый перебивается, как успел, каждый зарабатывает, как придумал, и каждый живет, как несет его теченье.

Кто-то плывет бревном с ожиданием: “А куда меня вынесет? А кем я стану – плотиной для бобра или домом дровосека?” Кто-то идет камнет на дно. Кто-то с силой гребет против теченья и присваивает корпорации и заводы. Кто-то гребет до ближайшего берега. Если задуматься о том, сколько сломано, перекрошено в хлам и разбито вдребезги человеческих, уверенных накрепко в каждом следующем завтра, судеб, калькулятор начинает сбоить и виснуть – не выдерживает.

Людей научили брать ответственность за себя и своих близких в свои руки. Больно, но действенно. Для тех, кто выжил и не потерял себя. Сильно похоже на то, как долгие 70 лет 286 миллионов людей играли в шашки. Знали правила. Обучались игре с детства. Октябренки-пионеры-комсомольцы-гроссмейстеры. Набирались опыта. Поддавались, прыгали в дамки, выигрывали партии, начинали заново.

В одну ночь кто-то оставил игровое поле доски на прежнем месте, но сменил фигуры и не рассказал правила. Людям пришлось учить разные фигуры и их повадки – как ходит слон, что умеет ферзь, что делают ладья с королем и при каких условиях. Людям приходится становиться на доску и ходить наобум в резко усложнившихся реалиях. Удивительный шанс для пешки допрыгать до конца доски и стать ферзем – дерзким и смелым, ловким, умелым. Если получится.

В телевизоре, рекламе, школе, везде мелькает чудесная гламурная кукла в шикарных нарядах. Я с детства взрослая, и я знаю, что денег в обрез. Знаю, что папа перебивается непостоянными заработками. Далеко не всегда успешными и оплачиваемыми. Знаю, что на куклу можно только смотреть. В телевизоре. Завидовать одноклассницам побогаче, которые приносят барби в школу то ли поиграть, то ли прихвастнуть, то ли и то и другое.

В один из стандартных вечеров, где ничего не предвещает ничего – ни печалей ни радостей, родители уходят в магазин (и стихийный базарчик рядом с ним) и возвращаются домой с коробкой. В коробке невероятная неописуемая барби в блестящем платье. Я не верю своим глазам. Я счастлива. Барби. Просто так. Барби самая красивая – у нее белые волосы и открытое почти бальное блестящее парчовое платье с оборками.

Папа отдает мне ее в руки. Они с мамой уходят на кухню, я чувствую всей собой флер их теплоты от того, как они смотрят на мою бьющую через край радость и неверие свои глазам. От счастья я кружусь в зале, держа куклу на вытянутых руках. Я кружусь, когда меня никто не видит – мне неловко выражать свои эмоции, особенно позитивные. Как будто установлен внутренний запрет на радость.

Каждое лето я уезжаю в деревню к бабушке на одну-две недели. В деревне общая тусовка из местных “девчат” и “понаехавших” на лето. Мы сидим в нашем дворе под елками. Разговор заходит о барби – девчонки мерятся платьями и прическами. О, я тоже в теме, я тоже могу принять участие! Встрепенувшись, что-то внутри меня ликует. Я говорю, что барби и у меня тоже есть! Даже с собой – здесь в деревне. Не только у меня – мы договариваемся встретиться с барби завтра.

Утро. Покрывало лежит на траве. Мы сидим каждая со своей куклой и гардеробом в коробках. Старшая девочка берет мою, рассматривает, фыркает. “Она не настоящая, у нее колени не гнутся”. Новость бьет больно. Как не настоящая? Вот же, такая же барби. Мне показывают свои куклы – они сделаны из другого материала, они на самом деле другие – более качественные, более красивые.

Я никогда не видела таких, я играю всегда одна, мне не с чем сравнивать. Внимательно рассматриваю. С горечью понимаю, что да, так и есть. Другая. Подделка. Я сгибаю пластмассовые колени своей куклы. Шучу: “Вот же, гнутся”. Перевожу в шутку, Они на полном серьезе продолжают доказывать, смотря как на дурочку. Я не хочу признавать, что я хуже, потому что у меня кукла хуже. Да и коза у меня дура. “Как с тобой играть”, – фонит в моей голове, – “ у нее же даже колени не гнутся.”

Всю жизнь я перевожу в шутку все моменты, где чувствую себя неловко, обидно, ущербно. Это шикарная ширма, за ней так удобно и безопасно прятаться. На одном из психологических тренингов мне на это укажут. Я отсмеюсь, но задумаюсь. Шутить стану меньше. Оказывается, это иногда ранит окружающих. Офигею от этого осознания. Ребят, ну вы чего, серьезно что ли?

***

Мама с работы звонит домой, мы разговариваем. Я сижу одна дома, и мама контролирует меня по телефону несколько раз за день. Маму срочно куда-то зовут, и трубку берет трубку ее коллега. Она беспрестанно шутит, постоянно валяет дурака. Дурочку. У нее даже фамилия такая же дуракавалятельная. Спрашивает, что я делаю. Отвечаю, что жарю яичницу. Она меня хвалит:

– А можешь картошки нажарить? Приеду в гости после работы.

Чищу картошку на полроты голодных солдат. Меня попросили! Так важно быть нужной. Режу на ломтики. Картофель масштабно разной толщины, прожарен соответственно местами. С работы возвращается мама, смеется:

– Она же пошутила.

Доделывает за меня. В кадре дополнением звучит похвала моему “я сама пожарила” с аккуратным указанием на неровность, чтобы в следующий раз порезала ровнее, обратила на это внимание.

История в семье носит категорию забавной. В детстве у меня каждый раз вызывает неловкость и ощущение дурочки – я же не поняла, что это была "шутки". Сейчас мне это кажется странным. Никогда об этом вслух не говорила. Вся похвала от мамы во все будущие мои детские, подростковые и даже взрослые годы строится по принципу "ты молодец, но…". Вот доделала бы, была бы еще молодечее.

А можно я просто молодец, а? Мам? Вероятно отсюда мое любимое самокритичное "недо". Я недописала, могла лучше. Я недосчитала, могла точнее. Я недожала, могла… Я молодец, но… И я до сих пор воспринимаю слова людей всерьез. А иначе зачем им быть?

***

Только-только появляются заграничные шоколадки. По телевизионному ящику день и ночь крутят рекламу. Ооо, этот толстый толстый слой шоколада в кадре так медленно и так текуче ложится на золотистую карамель. Слюноотделение повышено. Маркетологи знают толк в своем деле.

Мама уже не умеет доставать – доставать уже нечего. У семьи сильно другие ресурсы и возможности. Денег нет. Совсем нет. Знаю, что шоколадки дорогие и очень хочу попробовать. Я не помню, чтобы просила, но взгляд голодной собаки на сочную сосиску присутствовал наверняка.

Все как всегда ничего не предвещает. Родители уходят на рынок, возвращаются как заговорщики – то ли что-то задумали то ли натворили. Ставят в коридоре сумку. Сумка стоит, опираясь на гипсовую плитку на стене. Я прохожу мимо, удивляясь ее странному расположению – обычно мама сразу разбирает покупки. Краем глаза замечаю неладное. НЕ верю глазам.

Ныряю внутрь, обнаруживаю ровненько лежащий сверху сникерс. Прыгаю верещу, радуюсь, несусь обнимать. Родители часто в то время делают подарки именно так – оставляют что-то, чтобы я "сама нашла – сама обрадовалась", как будто им неловко отдавать и видеть радость в ответ. Сникерс режется на кусочки чуть ли не по линейке. Долгие годы самым огромным кайфом будет для меня прочтение интересной книги под целый сникерс.

Медленно и методично я мусолю батончик, вытаскивая зубами каждый орешек из липкой карамели и хрустя его передними зубами. Остатки сникерса уже подтаявшие от тепла руки к его окончанию. Если батончик один и мама меня просит поделиться маленьким ломтиком, удовольствия не получается – для полного удовольствия нужен только полный батончик. Одного батончика хватает надолго. Удовольствие не лопнет, если уметь его правильно растягивать.

31 декабря. Елка, оливье, гости, праздничность и настроение. Гостей не много. Они ходят, шутят и улыбаются мне. Атмосфера очень теплая и ламповая. Я бегаю мимо наряженной елки. Родители любят подкладывать мне что-нибудь вкусненькое на ветки, чтобы я случайно находила, удивлялась и радовалась. В этот раз на ветке среди мишуры и гирлянд мелькает манящая сине-бело-коричневая упаковка. Хваткой рукой цапаю обожаемый батончик, ликую, кайфую. Снова пробегаю мимо, снова сникерс.

Хвать. Снова мимо. Снова сникерс. Снова хвать. Снова мимо. Колесо новогодней сансары умеет удивлять. В бюджеты Деда Мороза я не верю – таюсь за креслом, сижу тихонько и не отсвечиваю. Жду терпеливо и долго, вижу папу, хватаю за оттопыривающийся карман рубашки. Там сникерс, конечно. Хватаю батончик. Визг, ликование, кайф. Родители выражают удовлетворение моей сообразительностью. Я пишу, переживаю заново и тащусь. Ей-богу, тащусь.

***

Чем я занимаюсь дома одна с утра до вечера? Играю, читаю, шью, мастерю, смотрю телевизор. Много разговариваю по телефону с той самой умницей-отличницей Юлей из класса. Все просто – с ней никто не дружит как и со мной тоже. В телевизионной программе мы с ней увидели конкурс. Нужно прислать рисунки-эскизы одежды для барби. Юля говорит, что рисует, а ее мама даже обещает отправить. Я вскользь проговариваю об этом своей маме, встречаю вагон неверия и тухну.

На маму рассчитывать не приходится, она на почту не пойдет. Мама в меня не верит. Мама уверена, что сама я без нее не справлюсь. Думаю, что до сих пор. На словах все звучит иначе – я молодец и я крутая – по факту при обсуждении подробностей, все выворачивается иначе. Впервые в жизни я забью на это неверие, когда начну против ее мнения заниматься тортами. Успешно. Но я все равно для нее недо – не дожала, не дошла до конца. Не шмогла я, не шмогла. Ну я же круто рисую, мам, я же всех кааак победю! Юля предлагает нарисовать и мне тоже, а ее мама отправит и мой конверт заодно.

Я рисую, отдаю, параноидально смотрю все программы без пропусков – там показывают рисунки, которые прислали. Моих нет, Юлины показывают. Юля говорит, что мама все отправила. Диссонансит между состоянием наебанности и чувством вины за него же. А вдруг мама просто не отправила или не отправила по просьбе Юли, или письмо потерялось, или просто в программе не показали, или я выпуск пропустила. Да мало ли.

***

Я хожу в школу. Я уже умею писать, читать. Я обожаю играть в школу. Дома со мной играть некому. С бабушкой мы играем в школу. Я, понятное дело, учительница. Бабушка сидит на низеньком стуле, отвечает на мои вопросы, я ставлю оценки. Ликую и балдею. Бабушка очень честно играет роль ученицы. Иногда она не готова к уроку, и тогда я ставлю ей двойки. Бабушка как будто сама получает удовольствие от нашей игры.

В шкафчике я нахожу вырезанные картинки и карточки – их привезла и убрала в тот самый шкаф моя любимая тетя. Она закончила пединститут на учителя младших классов, и то, что для меня прикольные карточки, для нее – дидактический материал. Тетя потом узнает и будет ругается, говорит: “Вдруг потом эти карточки пригодятся для работы, я столько времени их делала". Вечерами бабушка учит меня играть в карты. Мы играем с ней почти каждый вечер – я методично познаю азы игры в дурака и еще чего-то карточного..

Дедушка в деревне решает со мной кроссворды, играет в слова. Я крута и в том и другом. Я знаю много слов, я умею составлять из больших малые и из малых большие. Часто говорит: "Будешь переводчиком у президента". Переводчиком стала, дедуль. У президента – нет. Когда поступала в универ, даже не думала про дедушкино напутствие.

***

С утра до вечера я дома одна. И во время школьных занятий и на каникулах. Именно тогда я учусь обходиться сама с собой и развлекать себя самостоятельно. Когда окружающие удивляются тому, что мне никто не нужен,я улыбаюсь. А были другие варианты? Я могла вырасти в кого-то еще при данном раскладе? На ком я могла учиться взаимодействовать с людьми? Я не то чтобы их не люблю. Мне они не нужны и я в них не умею.

Я одна и мне скучно. Когда рядом родители, я все равно одна почти всегда, и мне тоже скучно. В какой-то момент эмоции выливаются в дикую агрессию. Агрессию при родителях выражать не можно, поэтому я ее выражаю, когда рядом никого нет, и никто не видит. Огромными буквами с неоновой мигающей вывеской за агрессией прячется НЕНУЖНОСТЬ.

Я хлопаю дверьми так, что трясутся стены и сыпется штукатурка. Я швыряю телефон так, что он разваливается на кусочки. Холодильник от хлопка дверцы вздрагивает и вместе с внушительной подставкой испуганно вжимается в стену. Я учусь вправлять на место вылетевшие ручки дверей, собирать по запчастям дисковый телефон обратно до рабочего состояния. Я ору порой диким драконом от бессилия и еще не знаю, от чего.

Родители купили новый угловой диван на кухню. Папа рад и мама рада. Мне откровенно пофиг, сидеть прекрасно можно было и на старом. Он отличается от предыдущего только внешним видом. Мама с папой бегут какую-то свою гонку по материальному благополучию и его очевидности. Иногда выигрывают. Мне кажется, сами у себя. Мама говорит, что знакомые говорят о том, как наша семья хорошо живет.

– Машенька, ты почему плачешь?

– Хочу в советский союз.

На столе лежит нож. Подо мной стоит диван. “Интересно, а как дерево режется ножом?”, – задает вопрос мой внутренний пытливый Дроздов. Я беру нож, пилю диван. “Гляди-ка, режется”,– восторгается Дроздов.

Вечером мне предстоит семейно-судебное разбирательство с папой во главе. Именно он посадит меня именно на этот угол дивана. Внимание, речь берет главный судья. Они, родители, все делают для квартиры и для того, чтобы мне жилось хорошо, а я врежУ, не ценю и порчу. Неблагодарная я ….кто? Подбираю слово и не могу подобрать.

Я виновато гну голову вниз. Я не хочу смотреть в глаза. Я хочу, чтобы все скорее закончилось и от меня отстали – ничего нового я все равно не услышу. Вот он, звучит так любимый родителями многосмысленный вопрос: “Кто это сделал, Регин?!” Без него не обходится ни одно публичное моральное распятие. Значит, скоро развязка и экзекуция. Сценарий всегда примерно одинаков. Разве что заканчивается по-разному: либо углом либо ремнем либо покачиванием угрожательно-указательно-назидательного пальца. Все участники шоу отлично знают все слова, текст выучен назубок.

***

На столе лежит нож. Подо мной стоит диван. На деревянной части дивана зазубрина. Я зла, закипаю, агрессия внутри ищет выход. “Слушай, а если с размаха ножом в то же место, а? Будет незаметно.” – снова Дроздов. “Не попала, да”, – Дроздов разочарован.

После работы мама показывает папе мои деяния. Взрыв, буря, эмоция. Папа в истерике с порывом и криком: "Я тебе покажу, как портить вещи", – хватает барби. Ту самую, первую, самую дорогую и ценную. Я плачу, кричу: “Нет, только не ее, возьми другую!” Папа намеренно берет именно эту. Ему важно взять то, что важно мне. Барби голая, конец застал ее между сменой нарядов.

Папа достает доску для резки, с перекошенным от ярости лицом то ли пилит то ли режет ножом голову куклы пополам. Выбрасывает удовлетворенно. Туда же в мусорку летят весь дизайнерский гардероб – папа швыряет коробки за плиту, где стоит мусорное ведро.

Французская гильотина может пойти дальше. Вполне доступен усовершенствованный вариант, что рассекает голову пополам – глаза отдельно ото рта. Да не расскажет он об увиденном. Порезанную вполовину голову помню зрительно до сих пор. Четко по уровню скальпа – лицо остается в целости, а вот думающую часть черепушки срезает начисто. Мама ждет, пока папа закончит, потом его тормозит своим: “Все, Игореш, хватит”. Кто и по каким параметрам определил уровень этого хватит? 7 килонервограмм можно, а 7,3 уже перебор, да?

Утро. Все ушли на работу. Мне жалко потерять кукольную одежду – вторая барби осталась жива. Коробки с одеждой стоят аккуратно сверху на ведре, не касаясь мусора. Боюсь, что мама заметит, что я забрала некоторые вещи. Выбираю буквально точечно несколько самых любимых. Блестящее платье, еще что-то и что-то; юбка, которую сшила мама остается в коробке – думаю, что она ее потом заметит на кукле и будет ругаться.

Как потом расскажет мама, она специально поставила коробки аккуратно поверх мусорного ведра, чтобы я могла забрать. Любовь ко всем барби на этом высохла как выключенные на холодный сезон фонтаны Петергофа.

***

Я маленькая. Я сажусь к папе на колени и утыкаюсь в его шею и подбородок. Мне тепло и уютно. Я словно обворачиваюсь им. Он пахнем табаком и сильным мужским чем-то. Я шевелю носом и чувствую колючесть бороды. Мне так хорошо.

***

Бабушка выносит из дедушкиной спальни полу-переминаясь полу-торжественно платье. Сколько себя помню, бабушка и дедушка спят в разных комнатах в разных концах дома. Дома, который построил Дед своими тогда-еще-не-дедовскими-руками. Что это? Отсутствие совместной жизни? Аристократические замашки? У дедушки-бабушки странные отношения между собой. Как будто все, что их сейчас связывает – это дети и внуки.

Мама говорит, дедушка гонял из города к бабушке в деревню на свидания, зацепившись за хвост поезда-товарняка. Сотня километров встречного ветра. Если поезд не останавливался на нужной станции, прыгал в щебень. Каждый день. На свидание.

Я узнаю это в только что лет. А вот мужчин, которые делают для меня целое ничего, не воспринимаю никогда. Генетическая память, да?

Много лет назад дедушка влюбился в бабушку и переехал из города к ней в деревню. Из деревни дедушка нет-нет выезжает в город, бабушку не вытащить в принципе. Дедушка принижает бабушку в содержании дома, бабушка дедушку в алкоголе, но не всегда напрямую. Дедушка пьет и не теряет внутренней свободы. У меня нет примера здоровых отношений вообще.

Розовое платье в белую полоску сделано из простой ткани, и носить я его готова только дома. Нужно отдать должное, платье очень удобное, и заношу я его практически до дыр. До сих пор моя память помогает представить его в подробностях – воротничок, прямой крой, две широких оборки внизу и белый кант. Бабушка оправдывается – в их местном деревенском магазине плохой выбор.

Из деревни они не выбираются никуда. Когда у мамы появляется возможность, мама зовет их на море.

– Да нет, куда нам уже.

Дедушка раньше был интересующимся человеком. До самого конца. Мама всегда сильно помогает бабушке и дедушке – уголь, мешки продуктов, лечение.

Розовое в полоску платье из простой ткани – последний подарок бабушки. После этого бабушка всегда поздравляет и меня, и мужа, и правнучек только деньгами. У них с дедушкой большой железнодорожный стаж и хорошая пенсия. А поскольку: “Да на что на тут тратить, а из еды мы себе все-все покупаем”, – деньги они собирают, складывают на похороны и немного дают внукам или детям. Кому-то больше, кому-то меньше, но всем так или иначе достается.

Сунутые в кулачок или карман деньги вызывают некую неловкость, будто чтобы никто не видел. Деньги = опасность. Фонит. Обычно добавляется фраза: "Только сразу убери", – и говорящий жест рукой наотмашь: “Да что говорить”.

Жизнь 7. Компанейская

Мама выходит на работу в магазин – уже кассиром. На первую работу в должности менеджера по швабре маму устраивает папа. Через тридцатку совместной жизни после долгой папиной неработы мама сподвигнет его на работу дворником. У жизни отличное чувство юмора.

Кассиром в магазин маму тоже устраивает папа. Почему нужно устраиваться именно через знакомых и знакомых знакомых? Я не знаю, это сложно моему пониманию, но родители играют в эту игру до самого переезда в Питер.

В каждой большой компании есть своя душа, свой Кот Баюн – человек, который всех собирает и развлекает сказками. Мы начинаем активно ходить в гости к маминой коллеге из магазина, там постоянно собираются большие компании. Сидим обычно сильно допоздна, на праздники можем остаться на ночь. Спим вповалку на диванах, креслах, на полу, на ковре.

Маме нужны люди. Папа интроверт и домосед. Ему это не в кайф, не нравится, и он постоянно хочет домой. Сидит с недовольным лицом или бесконечно канючит. Родители ругаются, но из раза в раз находят компромисс. Едут на море, но разрешают папе взять лыжи.

Эпоха почти-ежедневных гостей длиться несколько лет. В гостях дети обычно сами по себе, минимум трое детей и собака – огромный дог. Я боюсь его. Когда я в комнате с мамой рядом, и входит собака, мама меня отодвигает за себя. Когда я в комнате с детьми, я или сама протискиваюсь от собаки за хозяйских детей или замираю. Мама до дрожи в голосе боится собак, но в гости ходит.

Мы с детьми и их папой, дожьим хозяином, выходим гулять с собакой. Идем на пустырь. Вокруг снег и деревья. Дог очень любит срывать с детей шапки и сбегать с ними в туман. Он делает это регулярно с чужими мимо проходящими одинокими ребенками и ребенками, идущими с родителями вместе. Хозяева обычно извиняются для проформы и не видят в этом ничего страшного: “Он же не укусил, просто играется, ну любит он шапки”. Игривая черная собачка с метр в холке.

Дог несется на меня, валит на снег, срывает шапку, убегает. До внутренней трясучки. Удержать под силу гиганта-собакена никому. Хозяин обычно выгуливается весело несущимся догом, развиваясь сзади у него на поводке и наивно с надеждой покрикивая время от времени: “Стой! Нельзя! Фу!” Вместо палочки собачка носит бревна и бежит с ними радостно на хозяина или хозяйку.

Сейчас содержание такой собаки в квартире вызовет недоумение. Тогда и там это считается нормальным – тут и там ходят овчарки, питбули и ротвейлеры. И похожие на них хозяева. Чудны дела твои, эпоха 90-х. За прошедшие годы умер и дог и его хозяин. Хозяйка живет одна, выращивает астры и встречает народившихся за эти же годы внуков. И детей.

***

У меня день рождения. Мама заказала в кулинарии мое любимое птичье молоко. Я бы сейчас продала пару душ дьяволу за такой торт. Не своих. конечно. Никто не знает, где найти, а? Я иду в кулинарию за тортом. Он украшен белковыми розочками на шоколадной глазури. Идеально, как я люблю.

Я несу его осторожно и уже представляю-примеряю его вкус на свои губы и язык. Середина мая. Цветет сирень, на деревьях полноценные зеленые листья, на полу планеты трава. Я поднимаю голову в небо и не верю глазам. Большие комковатые хлопья снега падают вниз, кружась и тая. На розочках и шоколадной глазури. Момент нескольких минут. Все заканчивается также внезапно, как и началось. Словно кто-то сверху увидел такую красоту и решил присыпать ее сахарной пудрой.

***

В гостях. С Валей, средней дочерью хозяйки, находим новое развлечение. Она старше меня на три года, что в подростковом периоде весьма существенно. Мы придумываем и проводим игры: Угадай мелодию, Поле чудес, 100к1 и прочий популярный телехлам. Иногда делаем друг для друга и играем сами.

Чаще делаем для взрослых. Пишем сценарии, придумываем вопросы, проводим. Со взрослыми гораздо интереснее. Они смеются, им нравится. Будет целый период регулярных игр для всей компании взрослых.

Однажды молодой друг семьи приносит горсть шоколадок нам на призы. Вася – модный в те времена бизнесмен. В нашем городке у него стоят несколько киосков на остановках со всякой ходовой мелочевкой. Киоски стоят у его папы, но Вася активно принимает участие в семейном подряде. Самое современное, модное и интересное в компанию приносит именно он. Мы рассматриваем, сидим и трогаем свежепригнанную из Германии иномарку, мы фотографируемся полароидом, у нас есть пленки для фотоаппарата.

Он весельчак, балагур, серфящий всегда на волне настроения и позитива харизматик. Он всех развозит домой, он всем помогает и всем улыбается. На взрослую голову мне не понятно, зачем это было нужно ему самому, и как он вписался в компанию людей старше него почти в два раза. Такой, очень удобный, если включить реалиста-критикана.

Состояние восторга и радости и у нас как организаторов и игроков как участников. Играть на призы – это совсем не то, что играть не на призы. Вася становится нашим постоянным спонсором. Иногда мы сами делаем дополнительно призы из мандаринов, конфет со стола и прочих мелочей, но самые важные от него – новые целые желанные и стоящие.

Взрослые играют как будто с удовольствием, но покровительски-соглашающе, не на равных. У них есть свои взрослые дела и развлечения. Тогда хочется равенства. Это ощущение – покровительски-соглашающееся отношение к тому, что я делаю – часто со мной. Чаще всего от родителей: "Делаешь какую-то фигню, но поскольку ты своя, я так уж и быть… Тащи сюда свою фигню". Иногда на этом легчайший налет покровительственной усмешки.

Однажды Вася будет играть с нами-детьми в какое-то очередное "поле чудес". Вместе главного приза попросит от Вали поцелуй в щечку. В самый последний момент повернется и чмокнет ее в губы. Вале 14. Она удивлена, ей явно приятно. Когда Вася выходит, она делает акцент на том, что он повернулся к ее губам. Мне всегда хочется внимания. Мысли: "А почему не меня", – всплывают первыми.

Взрослый мужчина целует малолетку – я смотрю на это и испытываю разочарование, что выбрали не меня. Я всегда жажду внимания вне зависимости от того, какое оно. Много лет спустя Валя выйдет за Васю замуж, подавив его полностью. Внешне это выглядит так. Больше не будет весельчака, балагура, харизматика. Останется только запчасть от Вали, приложение. Мне это все очень напоминает папу. Сначала был папа. Потом осталась только запчасть мамы.

***

Мама устраивается работать кассиром в магазин. Маминой карьерной лестнице можно писать оду. Мама начинает техничкой-уборщицей и закончит карьеру главбухом, пред которым делают ку и носят желтые штаны. Мама идет малыми шагами в направлении верха. Магазин работает от дома инвалидов. Магазин просто продуктовый и почти все сотрудники дееспособные. С большей частью из них мама начинает дружить семьями и работать вместе на других предприятиях.

Одна из запомнившихся мамой рассказанных страшилок-историй. Мама бережет меня до скрежета зубов – и моих и маминых. Мама боится за меня. Мама волнуется за меня. Поэтому я никуда не хожу и ничего не делаю. Мама часто рассказывает мне жизненные истории, которые должны меня похоже предостеречь от необдуманных поступков. На самом деле истории учат меня страху – медленно и верно я учусь бояться собак, резких событий и риска, людей.

Директор магазина передвигается на коляске. Мама рассказывает, что когда-то все было нормально, он ходил на своих двоих. И даже бегал, шутил, жил. Однажды они с друзьями ездили купаться куда-то, где он прыгнул с обрыва. Воды оказалось слишком мало, а дно слишком твердым – на мели сломал позвоночник. Истории "не делай так, будет плохо" помню фоном постоянно. “Не делай никак”, – понимаю. Не живи. Потому что если будешь жить, то с тобой что-нибудь может случиться. А как тогда мама без тебя?

***

Из гостей мы часто уходим после того, как папа начинает “психовать”. Это мамино любимое слово. Возвращаемся часто пешком от гостей посреди ночи, идти около получаса. В это время уже не ходят автобусы, такси обычно дорого, а подбросить некому – все довольные остались в гостях.

Посреди ночи сонная я топаю с мамой за руку. Папа идет быстро впереди, опережая нас на несколько широких шагов. Он очень зол. На улице темно и холодно. Я в лисьей шапке – она прячет от меня весь мир за своей рыжей пушистостью. Из под нее хорошо видно только мои идущие по снегу ноги. Папа очень резко реагирует, когда, по его мнению, мама начинает флиртовать с кем-то из мужчин или танцевать. Кроме Васи все мужчины в компании с парами и семьями.

Мама любит носить очень глубокое декольте и короткие юбки. У мамы узкая талия, шикарная грудь и красивые ноги. Больше всего на свете маме нравиться нравиться. В тумбочке дома после одной из гостевых вечеринок появляется фотография, где мама в счастливом настроении на коленях у хозяина дома. Фото сделано в момент общих игрищ и скорее всего не имеет продолжения. И хозяин и мама в праздничной одежде. Оба широко улыбаются.

“Только не показывай папе”, – говорит мама, убирая фотографию в тумбочку.

***

На антресолях или в других закромах лежат кучи ненужных вещей. В них классно копаться – всегда можно найти что-нибудь новенькое. Оно лежит там годами и его никто не достает. Там ткани, искусственные цветы, книжки, пряжа, бусы – всякая всячина. Нахожу теплый зеленый драп. Темно-изумрудный с красной ниткой, делящий рисунок на псевдо-шотландскую клетку.

Ткань сложена ровно и похожа полностью на отрез – готовым изделием это быть не может. Я вырезаю ровный квадрат ткани, шью офигительное пальто для барби с опушкой на воротнике. Подобранные ленточки меха подходят идеально. Пальто огонь. Сидит как влитое. Я очень довольна. Мама хвалит пальто. Валя хвалит пальто. Все хвалят пальто.

Через время мама достает… в-общем отрез изумрудной ткани оказалось прямой драповой юбкой, которую мама вдруг решила надеть. С квадратной дырой на попе. Скандал до потолка. Мама кричит громко и долго.

– Зато пальто какое красивое. Барби тепло, Да, Регин?

Одна из любимых маминых историй про Регину, типа смешных. Обычно смешные истории про Регину для Регины не смешные, но Регина обычно не озвучивает это вслух при рассказе. Рассказ всегда заканчивается подтверждением классности получившегося пальто.

***

Дома жуткий холод. Веерные отключение отразились и на электроэнергии и на отоплении. Очень часто я сижу дома днем без того или другого. Панельный дом промерзает насквозь и приходится играть в многослойность. В трендах этого сезона прекрасно сочетаются спортивный костюм с шерстяными носками поверх. Отлично дополняет наряд надетый поверху мамин махровый банный халат.

Папа играет в демиурга, и из трубы, спиралей, вентилятора и шнура с вилкой рождается обогреватель. Он стоит на перевернутой тормашками вниз табуретке и вежливо жужжит. Мой пытливый ум заглядывает внутрь этого чуда техники. Внутри ярко-красные раскаленные спирали. Когда очень холодно, я придвигаюсь максимально близко и вытягиваю ноги в носках к спирали. Когда становится совсем горячо – убираю.

Если бросить что-то мелкое внутрь жерла трубы – нитку или оторвыш бумаги – появляется необычный запах горелого. Мне нравится, и я делаю так время от времени. Родители строго-настрого наказали обращаться с обогревателем осторожно. Поэтому внутрь я бросаю только маленькие кусочки чего-то горючего. Большие не рискую – вдруг пожар.

***

На рынке возле дома продают тамагочи. После развала ссср стихийные рынки рождаются рядом с почти каждым магазином. Здесь продают много всякой интересной разности. Мы разговаривали про тамагочи с мамой. Она считает, что это вредная и бесполезная игрушка:

– Забудешь покормить – умрет. Потом плакать будешь. У знакомых знакомых умер зверек, ребенок чуть с ума не сошел.

Плакать вредно и для красоты и вообще. Мама старается максимально снизить причины для слез, убирая из жизни все самое интересное и сложное. Не спорю, молчу, иногда киваю и понимаю. Не прошу, делаю вид, что мне не интересно. И хочу. Показываю как бы между прочим. И снова хочу. Мама боится всего непознанного. Страх – мамин друг. Говорят, он оберегает и помогает не плакать.

Там же на рынке видим однажды жилет для плавания. Он смешной и желтый. Я не умею плавать сама. У меня есть круг для плавания, и я иногда цепляюсь за него и, поджав ноги, дрейфую. Я никогда не видела такого жилета-агрегата. Их всего два и цена велика. Мама задумывается, подсчитывает что-то в уме и покупает. Дорого – знаю.

В ближайшую поездку к воде я натягиваю обновку и бегу в воду. Из воды вылетаю как пробка и болтаюсь в странной позе на поверхности. Пробую разные варианты движения, подстраиваюсь и плыву. Веселится и ликует наш народ. И плывет. Вот.

Папа очень хорошо плавает. Он заплывает так далеко, что превращается в точку на горизонте. Годы спустя в море-океане он будет входит в воду по пояс, я же наоборот уплываю. Иногда боюсь, но уплываю. Когда дети просят плыть до буйков вместе, меня всегда страшит ответственность за них. Если я плыву одна – ответственность за них с мыслью: "Вдруг со мной что случится, как они будут…"

Спрошу у папы о причине страха. Он говорит о страхе того, что в воде: рыб, моллюсков и иже с ними. Он много смотрит какой-нибудь нэшнл джиографик и заранее боится. Страх носит панический характер и заметен при первых проявлениях.

С большой компанией друзей мы ездим летом на берег водоемов плавать. Иногда вечером после работы, иногда в выходные. Я не умею плавать – я боюсь воды. Мама активно поддерживает этот страх – как только я захожу в воду по шею, она заставляет меня выходить помельче.

Мама не умеет плавать, она боится воды до безумия. Мама рассказывает, как в молодости ее учили плавать в черном море, сбросив с катера. Не научили. А еще у мамы на руке родинка. Мама говорит, по заветам хиромантии, носители такой родинки часто тонут. Мама очень боится воды. Она сидит на берегу или заходит "по колено" и делает плавательные пассы руками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.