Стейси Анна
Лучшая девочка на свете: сказки для взрослых

Корона
Вместо предисловия

Однажды мне приснился сон: все мои предки сидят на веранде старого загородного дома и ждут меня. У каждого для меня подарок в свертке. Я могу подойти к любому родственнику и взять его подарок, но выбираю мамину маму, бабушку Наиду. Аристократку, волею судеб потерявшую свою привычную богатую жизнь при царе и приобретшую новую, вполне сносную, но не слишком ей подходящую, при советской власти.

Моя история отдаленно похожа. Похожа по форме, но не по содержанию. Я тоже выросла в одних условиях, а после замужества жила совершенно в других.

И у мамы так же, но с тем лишь отличием, что нам с бабушкой нравилась старая жизнь и условия, в которых мы выросли, а маме нравилась новая жизнь; свое же детство она не любила вспоминать. Ну а вместе с ним и все, что его окружало.

Итак, подхожу я к бабушке Наиде и беру сверток у нее из рук. Разворачиваю, а там – корона. Золотая корона, настоящая. С драгоценными камнями трех видов – изумрудами, рубинами и сапфирами. Формы корона была приблизительно такой: из металлического обруча выходило восемь дуг, которые, изгибаясь, сходились к центру над макушкой, образуя элегантный цветок на голове, увенчанный геральдической лилией.

Подарок меня порадовал, но его смысл был непонятен. Поэтому я отправилась искать значение этого предмета на просторы электронных энциклопедий. То, что мне удалось найти, звучало примерно так: «Корона – это символ высшей власти и божественного избрания; символ высшей мудрости и божественного просветления или же бесконечный поиск смысла жизни».

Так звучали основные смыслы, связанные с короной. Все они очень льстили мне, но не находили должного отклика в душе, и я взялась за поиск собственного смысла этого удивительного подарка.

Для начала я решила проанализировать то, что знала. А после – попытаться сделать предположения о том, что пока было скрыто от меня.

Прежде всего, имело значение, что корона досталась именно мне. Ведь у бабушки Наиды было три дочери, две внучки, двое внуков и бог знает сколько правнуков.

Она могла сделать такой подарок кому угодно, но выбрала именно меня.

«Почему?» – это первый вопрос. «Откуда у нее самой такая ценная вещь и что она для нее значит?» – вопрос номер два. И, наконец, последний вопрос: «Какой посыл мне был передан вместе с этой короной? Или какие ожидания возлагались на меня в связи с подарком?»

Когда пытаюсь ответить самой себе на первый вопрос: «Что отличает меня от других родственников-претендентов?», мне многое приходит на ум. Например, то, что родилась я не в России, а в Америке. Но это вроде не совсем моя заслуга. Вспоминается также, что я никогда не воевала за наследство с родственниками. Если кому-то что-то было нужнее, отдавала. А ведь баталии на этой почве, к сожалению, достигали в моей семье эпических масштабов. Я же не раз старалась всех примирить и восстановить мир. К сожалению, одного моего желания оказалось для этого недостаточно. Я была непохожа на других членов нашего семейства отсутствием практичности, стараясь скорее понять смысл жизни, чем воспользоваться ее материальными благами. Не вполне устраивали меня и укоренившиеся сценарии ее проживания: родился-женился-умер; машина-квартира-дача; институт-работа-пенсия… и т. д. Еще, мне кажется, у меня получилось стать добрее большинства моих предков по женской линии. Женщины нашего рода берут начало из Керчи и представляют собой особый коктейль греко-грузинской крови. Все они отличались яркой внешностью – густые черные волосы, красивые, высокомерные (всегда чем-то недовольные) лица, притягательные для мужчин нрав и красота – всех расхватали замуж чуть ли не со школьной скамьи… И это при хроническом недостатке мужчин в России из-за войн! И мужчины все были не абы кто – великаны, красавцы, очень успешные, оставившие след в анналах истории. Женщины несли в себе эпоху мраморных колонн и ступеней, сирени и летних веранд, кружева и изысканности… И не то чтобы они сами были великолепно образованны и много знали о культуре и искусстве – они как будто были частью этого искусства, главными героинями, сошедшими с полотен портретов XIX века.

Но при этом, к сожалению, негативизм и скандализм толстой нитью тянулись от самой прабабушки Нады до вашей покорной слуги.

В этом потоке негатива перемешивалось много чувств и переживаний, но основой замеса было недовольство, перерождавшееся зачастую в откровенную злость. Это недовольство перекочевало от Нады к дочери Наиде, от Наиды – к своим трем дочерям. Сначала к старшей, Лане, от нее окрепшим двойным потоком оно ринулось на среднюю дочь, Алю, и, присоединив ее к оркестру недовольства, обрушилось на Анну, мою маму, уже с тройной силой.

Но на мне этот поток был прерван, цикл разомкнулся. Отчасти это произошло благодаря внешним обстоятельствам. Но и мне самой, признаюсь, пришлось приложить немало усилий для того, чтобы не нести наш семейный поток недовольства дальше. Возможно, корона мне полагалась за это.

Конечно, можно было бы списать подобный скандальный нрав нескольких поколений на южный темперамент… которому присуща вспыльчивость наряду с повышенной чувствительностью к поведению и словам других людей. Но все же недовольство и злость никак не могут являться прямым следствием таких характерных особенностей. Тут скрывалось что-то другое.

Во время размышлений над вторым вопросом («Откуда у бабушки самой такая ценная вещь и что она для нее значит?») мне приходило на ум что-то про наследие давно ушедших времен. Про смесь благородства и богатства внутреннего, отраженного изысканностью внешнего убранства.

А еще, возможно, про наследие другого характера – про таланты и одаренности, которыми щедро награждала женщин нашего рода природа-мать. Взять хотя бы бабушку Наиду: по профессии она была преподаватель фортепиано, а по призванию – талантливый музыкальный и театральный исполнитель. И пела она чудесно – ее приглашали в московскую оперетту. Но, к сожалению, дед, несмотря на все регалии успешного человека и внешне, и социально, и карьерно, не мог смириться с мыслью о том, что в театре оперетты на его красавицу-жену будут смотреть другие мужчины. Для него образ возможной карьеры бабушки на сцене свелся к примитивному дерганию ногами на публику, минуя при этом искусство с его красотой и возвышенностью, чувственностью и хрупкостью. Игнорируя выразительность, творческий процесс и полет вдохновения. И, в конце концов, минуя понимание, что это очень интересное и увлекательное занятие для женщины.

Наида была музой. Она могла вдохновлять и окрылять. И бог знает, сколько людей смогли бы получить удовольствие от созерцания ее выступлений. Сколько бы воодушевления и жизненных сил от признания своих талантов могла бы получить сама Наида… но дедушка лишил ее и мир этой возможности, заперев дома рожать детей и полоть огород.

Мне мало известно про маму Наиды, Наду. Но знаю, что тема женской красоты и таланта, запертых в клетку, ей тоже была хорошо знакома.

Мне кажется, что даже при отказе Наиде выступать на сцене, дед мог бы замечать ее таланты и восхищаться ими хотя бы в личных отношениях, в семейном кругу. Но, скорее всего, ничего такого не было в их жизни – дед воспринимал Наиду как само собой разумеющееся приложение. Наида продолжала творить и «в неволе» – красиво одетые старшие дочки, ухоженный и плодородный сад, изящные скульптуры, предметы искусства и расшитые ей собственноручно подушки украшали их дом. Но когда тебя с твоими талантами не видят, не замечают, это приводит к серьезной ломке личности, к ее распаду и постепенному умиранию. Не сумевшая реализовать свои таланты Наида перестала быть музой. Муза умерла. И когда это произошло, закончился и дедушкин карьерный успех – его перестали слышать коллеги, а он, доказывая им важность своего мнения, быстро заработал инфаркт и умер.

Не получилось у Наиды увидеть и поддержать таланты в своих дочерях. Моя мама была рождена Наидой в 42 года, что по тем временам считалось очень поздно. Мамино рождение случилось на излете последнего вдохновения и последней надежды Наиды, что родится долгожданный мальчик, мужчина, наследник и продолжатель дедушкиных талантов. Наида надеялась, что с рождением мальчика муж ее увидит и оценит…

Но родилась моя мама. Горю и разочарованию Наиды не было границ. Рухнула ее последняя надежда быть увиденной. Поймать хотя бы один восхищенный взгляд мужа, ради которого она отказалась от тысячи других восторженных, а может быть, и влюбленных взглядов. И Наида ушла от реальности подальше. Дистанцировалась от этой невыносимой боли на большое безопасное расстояние. А заодно – и от своей новорожденной дочери Анны.

Ничего от душевного тепла и заботы не досталось Анне от Наиды.

Не заметил никто и ее талантов. Никто не увидел ее красоту, ее нежность, ее доброту (которые также пришлось похоронить в силу незамеченности). Анна прекрасно рисовала. И собиралась после школы поступать в художественное училище. Но на вступительном экзамене в Строгановку соседка по парте якобы нечаянно пролила чернила на мамину работу. И ее не приняли. Мама говорила, что это было неслучайно. Но на вторую попытку энергии и заряда у мамы уже не хватило – ведь она никогда не осознавала важность своего таланта.

Дальше был брак с успешным мужчиной – дипломатом, совершившим головокружительную карьеру, который, к сожалению, тоже был переполнен собой и воспринимал маму как само собой разумеющееся приложение. Мама тем не менее, не зная лучшего обращения, послушно стала его музой. Мне кажется, ситуация моих родителей была не такая жесткая, как у бабушки. Времена пришли другие, молодые годы жизни родителей прошли в командировках по Америке, где родилась я. Было больше друзей, веселья, куража. На международных ярмарках социалистического блока, устраиваемых генконсульством СССР, любая женщина могла блеснуть и кулинарными талантами, и красотой, и умением общаться. И мама с удовольствием в этом участвовала, забыв на время о своих талантах художника.

Но дальше в жизни мамы произошла та же беда, которую тяжело переживала Наида, – ее совсем перестали видеть – затянул бытовой труд. Муж начал выпивать, да так и не закончил. Анна долго держалась за него, как за соломинку. Пока она держалась и любила его, папина карьера продолжала идти в гору, несмотря на его пагубную привычку. Но всему есть предел. И в один печальный день глаза Анны потухли, а вскоре угасла и она сама.

Параллельно пошла на спад и папина карьера. Его больше не слышали коллеги. С ним больше не хотело иметь дел начальство. И его тоже вскоре не стало. Грусть по ним и по тому, какой могла бы стать их жизнь, но не стала, по-прежнему преследует меня.

На вторую часть вопроса: «Что эта корона значила для Наиды?» – мне кажется, я ответила. Наида была рождена одаренной. Хотя первая часть – «Откуда?» – по-прежнему остается без ответа, но я рискну предположить, что, наверное, Бог распоряжается такими дарами. Этот дар, эта одаренность, как корона, была помещена на голову Наиды. Она об этой одаренности знала, но поделиться своим даром с миром и получить от него радость самой не вышло. Не получилось это и у ее дочерей.

Восторженного взгляда от любимого мужчины тоже, к сожалению, никому не удалось дождаться.

Осталось разобраться с последним и самым важным вопросом: «Какой посыл мне был передан вместе с этой короной, и какие ожидания возлагались на меня в связи с подарком?»

Посыл я ощущаю следующим образом: таланты к нам приходят свыше, их распределяет Бог, и они у всех разные. Например, Наида великолепно играла на фортепиано и пела, Анна прекрасно рисовала.

А я вот пишу. Не уверена, что мой талант имеет ту же силу, что таланты мамы и бабушки, но могу сказать, что он у меня точно свой собственный. У них такого не было.

Так вот, мне кажется, что подарками свыше пренебрегать не стоит. И раз оно дано, то это, наверное, желание кого-то свыше передать в мир что-то через человека. Поэтому я буду писать. И буду делиться этим с людьми.

Какие же ожидания возлагаются на меня?

Думаю, что, хоть это и трагически поздно, но я должна стать тем человеком, который увидит и скажет о талантах моих родных женщин-предков.

Наида, в моей душе ты всегда будешь невероятно одаренной красивой аристократкой, которая несет в себе целую блистательную эпоху. Я буду в воспоминаниях представлять тебя на сцене, обрамленной бархатными гардинами. Ты принимаешь аплодисменты от благодарной публики. Ты стоишь очаровательная, нарядная и незабываемая, от тебя невозможно оторвать глаз. У тебя в руках – букет свежих ароматных роз от поклонников. Ты шлешь зрителям воздушные поцелуи и… улыбаешься. На твоем лице больше нет недовольства. На нем отражены только радость и полет. За спиной у тебя невидимые крылья. Ты снова муза.

Анна, в моей душе ты навсегда останешься немного растерянной красавицей-подростком, которой не дали повзрослеть, которую не увидели и не отразили… Но я-то знаю – ты очень талантлива! И не только в живописи, ты хороша во многих областях. Ты могла бы быть прекрасным организатором собственных выставок живописи… или элегантной и строгой владелицей антикварной галереи… В твоем присутствии хочется подтянуться, продемонстрировать свое знание истории искусств и, немного постояв рядом с тобой, ощутить подспудное волшебство. Ведь ты на самом деле волшебница, способная создать прекрасный мир вокруг себя, доступный не всем, но избранным.

Я буду представлять тебя в воспоминаниях именно такой. И я уверена, что подобное занятие, соответствующее твоему внутреннему дару, подняло бы тебя на тот пьедестал, на котором тебе и предначертано было стоять. И тогда на твоем лице отразилось бы достоинство, гордость, значимость… а недовольство бы ушло…

И теперь про меня…

Возможно, людей, которым будет интересно мое творчество, не так много. Но мне важно и хочется поделиться своими рассказами с миром. Я верю, что в нем должно найтись место мне и принятие моего таланта.

Опубликовать эти необычные сказки и поделиться ими с миром – вот как я вижу посыл от моих женщин-предков. Вот в чем, я думаю, был смысл короны.

Самая лучшая девочка на свете, или Все взрослые – такие придурки!

Я познакомилась с ней не сразу. Нет, ну в самом деле, вокруг было полно других взрослых, кто мог бы заняться этой симпатичной белокурой малышкой! Было грустно, конечно, что никто не обращал на нее внимания. Но и мне было не до того. Почему, собственно, я должна нянчиться с ребенком, мамой которому не являюсь?

Но так уж сложилось, что мы с ней оказались, так сказать, «в одной лодке».

Жизнь забавная штука – ты пытаешься мостить собственную дорогу, рисовать пути и направления. А она берет и все твои планы переворачивает с ног на голову. Или с ног на бок. Или вообще закрывает все двери, в которые ты стучишься.

И так набили оскомину мудрости про «Одни двери закрываются, а другие открываются», «Человек полагает, а Бог располагает», но никуда не денешься. Можно было продолжать переть как трактор в намеченном направлении, а можно было остановиться, оглянуться и попытаться понять, почему все так не клеится с моими замечательными, грандиозными планами.

А планы у меня были – хоть куда! Наполеоновские, без малого.

Но о них потом. А сейчас – про мое знакомство с маленькой девочкой Зои.

Мне во взрослой жизни очень не хватало друзей и хорошей компании. На протяжении многих лет мне никак не удавалось завести такую дружбу, чтобы меня полностью устраивала. Нет, приятели все же были. Но будто время такое «недружеское» выпало на мою долю – общаться полноценно всем было некогда. Так, пару раз в год в ресторан вместе сходить, мейлом на праздники обменяться, ну иногда даже в отпуске на пару дней пересечься. Не более того. Так, как раньше – по два часа на телефоне друг с дружкой висеть или на кухне днями сидеть, языками чесать – такая дружба превратилась в дела давно минувших дней.

А привычка осталась…

И вот я, отчаявшись найти друзей на суше, отправилась в кругосветное путешествие на океанском лайнере в надежде встретить «своих людей» на море.

Так я и встретила малышку Зои. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы узреть ее преждевременную взрослость и способность занимать саму себя. Зои могла часами сидеть на полу, играть во что-то, понятное только ей, и не издавать при этом ни звука. Когда она поднимала голову, чтобы осмотреться, взгляд ее выражал всю сложность пережитого ею в такой еще короткой детской жизни. Она никого не искала глазами, никого с мольбой не вопрошала. Просто наблюдала слегка замершим в удивлении взглядом за тем, что происходит вокруг нее.

Меня часто удивляло, как редко ее слышно. Дети – они же кричат, плачут, шумят и истерят. И на их успокоение зачастую требуется немало усилий. Но только не Зои – немного даже пугало исходящее от нее принятие того, что кричать ни в коем случае нельзя. Трудно было себе представить Зои кричащей. Она оставила крик далеко позади в совсем неосознанном младенчестве.

Мне непросто было приблизиться к ней. Я испытывала большой дискомфорт и страх. Я чувствовала себя неуклюжей, неумелой и еще… почему-то безгранично виноватой.

Но это все были мои собственные чувства. Здесь не было какого-то посыла от Зои.

Я знала, что подойти надо. День за днем я отбрасывала по одной все бесконечные причины, почему я не должна этого делать. По очереди отлетали «Без меня разберутся!», «Почему я вообще должна этим заниматься!», «Где, черт побери, ее родители?!», «Что мне, больше всех надо?», «А меня саму кто обогреет заботой и вниманием?», «У меня нет на это ресурсов!» и так далее.

Не знаю, сколько еще времени я спорила бы сама с собой, если бы не один случай, произошедший на нашем судне. А дело было так: вдруг поломались все лифты. И у единственного работающего лифта столпилось огромное количество народу. На лайнере было множество лестниц, но всем как будто приспичило воспользоваться именно этим благом цивилизации. Я оказалась в числе нетерпеливых, толкающихся в очереди на лифт глупцов. В какой-то момент мои нервы сдали, и я, активно поработав локтями и распылив вокруг себя устрашающие феромоны, пробилась к кабине лифта и втиснулась в нее. Народу внутри было уже предостаточно, и мое напористое поведение могло выйти боком для пассажиров. Но я не готова была больше ждать ни минуты и, осмотрев находящихся вместе со мной, успокоила себя мыслью, что решение втиснуться было правильным. В лакированной кабине красного дерева, помимо меня, были четверо – двое подростков, парень и девушка, и двое детей, девочка лет девяти и малышка Зои. Как она одна пробралась через толпу к лифту? Как осмелилась без родителей войти в кабину? Где вообще были эти ее безответственные родители? Ответов на эти вопросы у меня не было. Я чувствовала внутри злость. Она накрывала меня волнами наподобие волн в океане – сначала поднимается первый, небольшой вал раздражения, после он набирает силу и с мощью девятого вала ярость выплескивается наружу. Именно в этот момент наш лифт, уже поехавший вниз, дал крен. Случилось самое страшное: оборвался один из тросов и лифт накренился. Все в ужасе прилипли к стенкам в ожидании, что будет дальше. А дальше нам пришлось пережить несколько моментов смертельного ужаса – лифт, не меняя положения, вдруг дернулся и быстро полетел вниз. К счастью, мы выжили. Каким-то чудом кабина затормозила и остановилась, пробив пол стеклянной шахты, и подвисла буквально в метре от пола первой палубы.

Не веря своему счастью и не чувствуя боли в теле, я посмотрела на своих неудачливых попутчиков. Подростки были слегка ошеломлены, старший потирал плечо. У девятилетней девочки от испуга по щекам потоком лились слезы. Но на первый взгляд, физически с ней все было в порядке. А что же Зои? Только сейчас я обратила внимание, что малышка, зажмурившись, сидит на полу, обхватив, как обезьянка, руками и ногами мою ногу и прижимаясь к ней что есть сил.

«Опять я тут за старшего!» – недовольно подумала я и нехотя приступила к выполнению своей «взрослой» роли.

– Ребят, вы целы? – с серьезным видом спросила я у старших детей.

– Вот козлы! – услышала я в ответ. – Пятизвездочный лайнер, а лифты падают! Кто так строит!

– Да вообще эти взрослые – придурки! – подхватила его приятельница – Вы зачем в лифт вперлись, когда здесь и так уже народу достаточно было!

Тут я поняла, что оказалась в миноритарной оппозиции, да еще и в замкнутом пространстве. Быстро оценив свои шансы на успех в случае продолжения линии «Я тут взрослый, я тут главный!» как незначительные, я метнулась в роль «пострадавший товарищ по несчастью».

– Ой, ребята, – запричитала я, – да кто ж знал-то, что так выйдет? Да лифт же на четверых рассчитан, а вас тут, можно сказать, три с половиной человека было. Это с лифтом что-то не так, со всеми лифтами на этом корабле что-то не так! – я ловко переключила гнев подростков, отведя от себя опасность. Это сработало, подростки начали хаять менеджмент лайнера.

– А нас спасут? – сквозь слезы испуганно спросила девятилетняя девочка, и вдруг прижалась ко мне и зарыдала еще сильнее мне в плечо, щедро увлажняя его слезами и соплями.

– Ребята, – вырвалось у меня, – мы живы! Это – главное! Я уверена, нас скоро вытащат.

И действительно, снаружи послышался топот ног и гул голосов.

Не буду утомлять вас подробностями некомпетентного поведения «спасателей» – очень долго никто не мог решить, что с нами делать – тащить наверх с риском того, что оборвется последний трос или опускать вниз с риском того, что мягко это сделать не удастся, и мы прилично грохнемся. Пришлось мне все же подключиться и настоять на втором варианте. Звук проходил очень плохо, поэтому командовать спасательной операцией изнутри было не так-то просто. Эх, все же правы были подростки: взрослые – такие придурки!

Когда нас наконец освободили, радости не было предела – я просто распласталась спиной на дорогом лакированном паркете первой палубы и готова была так лежать бесконечно. И лежала бы. Но Зои! Бедняжка, она тоже натерпелась страху. И меня как-то тронуло, что именно мою ногу она выбрала островком безопасности, когда всем нам грозила беда. Зои с растерянным взглядом сидела недалеко на полу и завороженно смотрела на меня. Я вдруг стала для нее значимой фигурой, взрослым человеком, к кому можно броситься в случае опасности. И мне эта роль защитницы вдруг понравилась. Вот чуднò как – мы чуть не погибли в этом дурацком лифте, а для Зои это вылилось в то, что она обрела в моем лице друга. Теперь она была не одна, теперь рядом был кто-то, к кому она смогла броситься за помощью, за защитой.

Довольно быстро мы перестали быть главной новостью, и к нам потеряли интерес. Все с большей охотой глазели на рухнувший лифт. Я села и пододвинулась поближе к Зои.

– Привет, – сказала я ей. – Тебя зовут Зои, правильно?

– Да.

– Как ты? Испугалась, наверное?

Зои удивила меня своей взрослостью, ответив совсем не по-детски:

– Да, страшно было падать, – сказала она почти без эмоций, но все же всхлипнула.

– Я – Керри.

– Я знаю.

– Откуда?

– Слышала, как тебя звал кто-то.

– А ты, Зои – ты здесь с кем?

– Сама.

– А твои родители? У тебя есть кто-то?

Взгляд Зои сменился – в нем появилось отчуждение и настороженность. Я не хотела, чтобы она отдалялась от меня и поэтому переключилась на другую тему.

– Слушай, я так перенервничала, пока мы падали. Пойдем со мной в кафе – попьем сока?

Зои обрадовалась:

– Пойдем!

Тогда я впервые взяла ее за руку и неожиданно для себя осознала, что обрела близкого человека. Произошло какое-то маленькое чудо: я поняла, что никогда не смогу выпустить ее руку из своей.

Вот дела – я, взрослый человек, нашла себе достойного друга в лице маленькой девочки! Вот шутница эта жизнь!

С тех пор мы стали проводить много времени вместе. После завтрака я обычно находила Зои в лобби третьего этажа, через который, собственно, пассажиры и попадали на борт судна с причала. Зои же в этом лобби привлекал огромный аквариум, в котором жил небольшой осьминог. Малышка ходила вокруг аквариума, не отрывая ладони от стекла, следуя за движениями неведомого существа о восьми ногах.

– Знаешь, кто это? – спросила я, подойдя к ней и присев на корточки.

– Это… нет, не знаю, – смущаясь своего незнания, ответила Зои.

– Как бы ты его назвала? – спросила я.

– Это не он, это она, – заявила мне Зои, слегка нахмурив бровки.

– Откуда ты знаешь? – спросила я, удивившись.

– Знаю и все! – немного рассердилась Зои.

– А как бы ты ее назвала?

– Катапуся! – уверенно сказала Зои.

Я подумала, что наверняка она слышала, как кто-то из иностранцев произнес «октопусс» и переиначила это слово на свой манер. Но позже я убедилась, что Зои была мастерица придумывать названия всем незнакомым вещам. Отсутствие взрослых вокруг нее, которые бы все ей объясняли, дало толчок недюжинной фантазии. Нашей (немного неловко признаваться, что в первую очередь моей) любимой игрой на ближайшие дни стало прогуливаться по палубам лайнера в поисках диковинных предметов, которым мы с Зои придумывали собственные названия.

Например, в детской игровой зоне: батут – летун или прыгун, скалодром – стена с ушами, мини-гольф – поляна с норами.

С одной стороны, мне было неловко, что я ничему не учу Зои. Но при этом меня не покидало чувство, что я учусь у нее. Что я познаю мир заново. Заново мне открывается и суть вещей, названия которым придумывала Зои. В какой-то момент я все же спросила:

– Зои, а хочешь поиграть? Попрыгать на прыгуне, залезть на стену с ушами или погонять мячи по поляне с норами?

Зои примолкла, не сразу согласилась. Посмотрела на меня неуверенно и спросила:

– А ты меня научишь?

Грустно мне стало, что никто до меня не только не потрудился привести сюда Зои поиграть, но и не сказал даже названий этих популярных у детей забав. Я ответила ей насколько смогла весело:

– Да, конечно, научу. Пойдем!

Это был необычный день для нас обеих. Мне из-за возраста Зои велели быть вместе с ней на всех аттракционах. Зои пробовала новые забавы с осторожностью. У нее неплохо получалось, особенно хорошо она играла в гольф. Однако полностью расслабиться и забыть обо всем на свете, «уйти в отрыв», как часто бывает с детьми, она не могла. Не удавалось полностью расслабиться и мне. Я ведь, как и Зои, не умею веселиться. Не мое это. Тем не менее, когда день закончился, Зои подошла ко мне, взяла меня за руку и спросила:

– А мы можем завтра снова прийти сюда?

– Тебе понравилось? – поинтересовалась я, слегка запыхавшись от прыжков на батуте.

– Да, понравилось… – потом, помедлив, добавила: – Особенно гольф!

Я от души вдруг сказала:

– Спасибо тебе, Зои, я давно так не веселилась! – я хотела, чтобы Зои почувствовала себя значимой.

И это было в каком-то смысле правдой. Да, на аттракционах я веселиться не умею, но я получила огромное удовольствие от компании Зои. Вот уж не думала, что найду себе друга в лице маленькой девочки!

Наше совместное путешествие продолжалось – ежедневно мы исследовали лайнер от кормы до носа на каждой палубе. А было их ни много ни мало двенадцать!

Встречались и расставались мы всегда в одном месте – на палубе номер три с аквариумом. Перед расставанием Зои всегда говорила мне: «Завтра встречаемся у Катапуси!» Мне казалось, что постепенно она стала веселее и увереннее. Даже подросла немножко.

Однажды, когда мы забрели на палубу номер семь, где располагались многочисленные кафе и рестораны, Зои затормозила у одного из баров. Я остановилась вслед за ней и посмотрела туда, куда был устремлен взгляд девочки. За барной стойкой я увидела средних лет мужчину плотного телосложения в очках и при усах, уже прилично набравшегося к полудню. Похоже, он сидел здесь не первый час. А скорее всего, и не первый день. Ему явно не хватало компании для задушевных разговоров – он разговаривал сам с собой, что-то бурча себе под нос. Завидев нас, мужчина уперся взглядом сначала в девочку, потом в меня. Зои при этом непроизвольно взяла меня за руку.

– Чего это ты здесь делаешь? – строго спросил мужчина у Зои, но при этом в голосе его слышалась игривая нотка. Зои вся напряглась. Похоже, что от ее ответа зависело настроение мужчины.

– Мы здесь гуляем, – с робкой улыбкой ответила она, потом добавила: – Вместе с Керри, – и посмотрела на меня.

– Идите гуляйте где-нибудь в другом месте! – пытаясь напустить на себя серьезность велел нам мужчина. – Нечего вам тут околачиваться!

На мгновение мне показалось, что он испытывал неловкость перед маленькой девочкой за сложившуюся ситуацию – он в баре, пьяный… Но тут мужчина отвернулся и, поворачиваясь, махнул на Зои рукой. И в эту отмашку он вложил столько пренебрежения и разочарования, что даже мне стало не по себе.

– Кто это? – спросила я у Зои, когда мы отошли от бара подальше.

– Это мой папа, – ответила Зои. Потом подняла на меня свое личико и сказала: – Пойдем на корму? Капитан сказал, что оттуда можно увидеть дельфинов.

– Пойдем! – сказала я наигранно весело. И мы пошли, не разжимая рук.

Остаток дня прошел без особо интересных событий. Разве что капитан объявил о стае летучих рыб справа по борту. Мне удалось на них посмотреть, а вот подсадить Зои, чтобы и она их увидела, не получилось. Я боялась поднять ее слишком высоко, чтобы, не дай бог, не уронить. В этот момент я поняла, как дорога мне стала эта маленькая девочка.

После того, как мы расстались у Катапуси, я побрела к себе в каюту. Уже стемнело, и там, где участки палубы не были хорошо освещены, было довольно неуютно. В одном из таких темных закоулков я наткнулась на Зоиного папу. Он, шатаясь и периодически хватаясь рукой за борт судна для равновесия, возвращался к себе в каюту после дня, проведенного в баре. Видимо, пил он давно, и пить он умел.

Нескольких секунд в непосредственной близости к нему мне хватило, чтобы заразиться от него чувством безнадежности и бесполезности всего, происходящего на этой земле.

– Вечер добрый! – поздоровался он слегка бравадно.

– И вам тоже добрый вечер! – вежливо сказала я, стараясь держаться как можно более непринужденно, хотя, помня Зоин страх перед этим человеком, далось мне это нелегко.

– Вы проводите время с моей дочкой, – констатировал он и, помедлив, добавил: – Спасибо!

Мне показалось, что внутри у этого человека будто много разных персоналий, и ему требуется масса усилий, чтобы решить, кого именно выпустить при разговоре. Чувствовалось, что человек он непредсказуемый, импульсивный, и с ним надо быть настороже.

Я решила побыстрее откланяться, чтобы уйти восвояси, и сказала ему насколько можно вежливее:

– Что ж, доброй вам ночи!

– Доброй ночи, – ответил мне он, не найдя больше ничего, что сказать.

Я обошла его слева – сам он держался правее, придерживаясь за борт. Снова на секунду оказавшись в поле его ауры, я почувствовала, что этот человек уже далеко ушел от себя, и обратно навряд ли сохранилась хотя бы тропинка.

Мне стало очень грустно. Я, кажется, поняла, чем вызвана Зоина столь ранняя взрослость и наблюдательность. С таким папой не расслабишься!

Эх, а как ведь было бы здорово, если бы этот в целом не такой уж плохой, по моим ощущениям, человек оставил бы свои вредные привычки и посвятил бы время Зои! Тогда бы он узнал, чем можно заполнить пустоту внутри, которую он заполняет в баре, – общением с этим замечательным маленьким человечком по имени Зои, доброй, умненькой, ласковой и бесконечно преданной девочкой.

К сожалению, было очевидно, что этот человек потерян и для семьи, и для общества. А что же мать Зои? Что за история с ней? Может быть, сейчас, когда мы уже поближе познакомились и подружились, Зои сможет поведать мне немного о ней? На следующий день, когда мы сидели на деревянных ступеньках лестницы, ведущей к бассейну, и наслаждались мягким утренним солнышком и клубничным мороженым, я аккуратно спросила малышку:

– Зои, а твоя мама… где она?

Зои по-детски трогательно вздохнула всем тельцем, подняв плечики, и сказала:

– Она есть, но она меня совсем не любит.

– Как это не любит? – задала я дурацкий вопрос, не сдержав растерянности.

Зои снова вздохнула и, подтянув к груди колени, обхватила их ручонками. Потом рассеянно посмотрела на мороженое, поняла, что в такой позе его есть не удобно, и протянула рожок мне.

– Хочешь? – спросила она.

– Ну давай, – согласилась я, хотя мороженым уже объелась. Да и к тому же клубничное не мое любимое. Я люблю шоколадное.

– Не знаю, не любит и все. Ругает меня все время, сердится ни за что ни про что. И так сильно сердится, что я даже верю, будто что-то плохое сделала. Хотя на самом деле я ничего такого не делала.

– А где она? – спросила я аккуратно.

– Да здесь где-то, – снова со вздохом сказала Зои. – У нее подружек очень много, она целый день с ними проводит. А когда дома, так целый день с ними по телефону треплется. На меня вообще никакого внимания не обращает.

Мне стало не по себе от одиночества этой маленькой девочки. И от безысходности ситуации, в которой она оказалась. Пьющий отец – еще полбеды. Но нелюбящая, равнодушная мать – это уже полномасштабная катастрофа.

Несколько следующих дней я пребывала в паршивейшем настроении, ведя нон-стоп внутренний диалог с родителями Зои, пытаясь призвать их к ответственности. Но даже мои внутренние попытки о чем-то с ними договориться не привели ни к какому результату. При живых родителях Зои была брошенным ребенком.

Я не показывала Зои виду, что со мной что-то не так, что внутри идет изнуряющая борьба. С ее же стороны я ощущала просто какое-то недоумение и растерянность по поводу положения вещей.

Однажды случился шторм. Приличный шторм, баллов восемь. Капитан раз десять, начиная с раннего утра, всех предупреждал по громкой связи оставаться в своих каютах и быть предельно осторожными при передвижении по лайнеру. «На палубу не выходить, в коридорах держаться за поручни!» – с ноткой озабоченности вещал его голос изо всех динамиков.

В каюте особых развлечений, кроме телевизора, не было. Поэтому, проведя там добрый час после завтрака, мне надоело ощущать мощь стихии в одиночестве. К тому же моя каюта находилась ниже ватерлинии. Вкупе со штормом вид через иллюминатор «под воду» давал ощущение еще большей паники, как будто мы уже тонем.

Держась за стенки, углы стола и ручки двери, я выбралась в коридор. Там, кроме меня, по стенке полз еще один несчастный, явно страдающий от морской болезни, о чем свидетельствовал его бледно-зеленый цвет лица.

«Вот ведь, – подумала я, – всегда найдется кто-то, кому еще хуже, чем мне». И от этих мыслей у меня почему-то появилась досада. Как будто хотелось получить общественное признание, что хуже, чем мне, уже не бывает.

«Нет, бывает, – напомнил внутренний голос. – Вот Зои, например».

«Зои, – подумала я. – Как и где она сейчас?» Смутное ощущение тревоги, даже паники, шевельнулось внутри.

Тут надо остановиться и сказать, что хоть мы и подружились крепко за последнее время, и я искренне полюбила эту девочку за ее простоту, доброту, нежность и какую-то недетскую мудрость, я все же не готова была полностью заменить ей родителей, поэтому оставила себе свободу и независимость. В смысле, общалась я с Зои только тогда, когда мне самой хотелось, и предпочитала не думать, как она и где она, когда мне нужно было побыть одной. Знаете ли, я ведь и сама не слишком счастливый, цельный человек. Часто тону в жалости к себе. И когда волна накатывает, мне, уж поверьте, не до чужих детей.

Но шторм почему-то вымыл на поверхность мои лучшие человеческие качества, и я побрела искать Зои, желая убедиться, что с ней все в порядке. Шатаясь от одной лакированной стенки к другой, я добрела до лифта в лобби. Но на нем висела табличка: «Просьба во время шторма лифтами не пользоваться!» На секунду возникла злость по поводу этого ограничения моих гражданских свобод. Но потом, вспомнив свои ощущения – сжимающихся внутренностей и холодного пота на лбу – в те несколько секунд, когда мы летели на неисправном лифте вниз, я смирилась и воспользовалась лестницей.

В лобби, на удивление, было достаточно людно. Видимо, не только мне в момент страха и трепета перед стихией хотелось быть среди людей, а не переживать все это одной в каюте. За многими было интересно понаблюдать: некоторые делали вид, что им вовсе не страшно, и они деловито общались с другими пассажирами, бодро держа в руках бутылку минеральной воды, а кто-то и бокал шампанского. И только по белым костяшкам на пальцах было понятно, с какой силой они сжимают фужеры и бутылки, стараясь держаться хотя бы за них. Непроизвольно я вспомнила фразу: «Держится за бутылку» – так часто говорят об алкоголиках. Сейчас именно так все и выглядели. Происходило это из чувства страха перед чем-то значительно более сильным, чем ты, а выглядело так, будто если отобрать последнее, «за что держаться», человек совсем потеряется и будет выглядеть и чувствовать себя беспомощным.

Другие пассажиры, воспользовавшись ситуацией, закатывали глаза и строили из себя великомучеников, разрешая при этом «более храбрым» пассажирам себя утешать.

Были и те, кто не скрывал своих истинных переживаний. Такие люди не стеснялись громко общаться с сотрудниками лайнера на рецепции, требуя от них заверений в том, что лайнер прошел надлежащие испытания и способен выдержать подобный шторм. А также требовали показать им метеосводки и назвать время до минуты, когда шторм закончится.

Была там еще одна женщина, которая привлекла мое внимание, да и не только мое. Красивая, еще вполне молодая, слегка полная, пышущая здоровьем и невероятно болтливая. Держась за поручень, идущий вдоль аквариума, окруженная группой других теток примерно ее же возраста и комплекции, она заливисто рассказывала, как кто-то спросил ее, из какого она идет бара, когда та, шатаясь, добиралась по коридору до лобби.

Да, правы были те подростки: взрослые – такие придурки!

Я искала глазами Зои и, к своему все растущему страху, не находила ее. В ситуации опасности мне правила не указ. Покинув лобби, я прошла через примыкающий к нему читальный зал с сигарной комнатой. Я знала, что в сигарной комнате были открывающиеся окна, и надеялась, что запирать их, в отличие от всех выходов на палубу, не будут. Мое предположение оказалось верным, да еще повезло с тем, что в это время и при такой качке желающих курить не нашлось. Я шмыгнула за бархатную портьеру в сигарной комнате и, скрытая ей от посторонних глаз, потихоньку открыла окно. Вылезти из него было несложно – створки распахивались полностью, а прямо под окном проходила прогулочная палуба. Снаружи было не настолько страшно, как я представляла себе. Да, палубы были мокрые от дождя, но на таком уровне волны до них не доставали, лишь обдавали брызгами. Покачивало тем не менее прилично. Следуя интуиции, я направилась в сторону бассейна – где шагом, а где на полусогнутых. Держалась я за внутренний поручень, идущий вдоль стены. Обычно в это время мы с Зои сидели там на ступеньках и уминали мороженое. Потом купались.

Мое сердце подпрыгнуло слишком сильно наверх, а потом рвануло слишком быстро вниз, когда я увидела наконец Зои и то, что она собиралась делать.

Одетая в свой дешевенький поношенный синий купальничек, который местами уже совсем поблек и истерся до телесного цвета, Зои стояла у входа в бассейн спинкой к воде и крепко держалась обеими руками за один поручень. Ее маленькие ножки изо всех сил прижимались к верхней ступеньке. Видимо, она по привычке собралась пойти купаться и недооценила опасность этой затеи. Вода в бассейне летала от борта к борту, практически оголяя дно то справа, то слева. В бассейне тоже был шторм.

Конечно же, я закричала, даже заорала что есть сил: «Зои, Зои, сейчас же вернись! Не смей прыгать! Зои, черт тебя побери!!!» Мысль о безалаберных родителях уже привычной колючей иглой пронеслась через мое сознание. Но я не могла позволить ничему постороннему сейчас отвлечь меня от Зои – ни мысли, ни чувству.

В этот момент, по закону жанра, Зои, конечно же, разжала ручонки, полетела вниз и скрылась, поглощенная пучиной. «Зои, мать твою!!!» – орала я, несясь через мокрющую, обильно поливаемую дождем и ходящую ходуном под ногами палубу. «Несясь» – конечно же, сильно сказано. Полубегом, полуползком, пару раз грохнувшись на колени, обретя ссадины на локтях и ладонях, я добралась до треклятого бассейна. Пока я билась и падала, к болезненно-колючей мысли о безалаберных родителях добавилась не менее болезненная мысль о безалаберных взрослых вообще. Нет, ну не идиоты: выход на палубу закрыли, но ребенок спокойно пробрался, и никто из команды даже глазом не моргнул! Где, черт побери, камеры, дежурные, спасатели?!

Оглянувшись напоследок, не произошло ли чудо, не спешит ли к нам кто-нибудь на помощь, и убедившись, что нет, я повернулась лицом к бушующей стихии. Слава богу, Зои отлично плавала, поэтому пока, хоть и с трудом, но держалась на поверхности. Проблема была в том, что при такой сильной качке она не могла ухватиться за борт, и ее болтало по бассейну, как тряпичную куклу. Не подумав, как следует, что будет со мной, я безо всякой грациозности рухнула в воду. Думать, тем не менее, желательно при любых обстоятельствах… Прыгнула я как раз в тот момент, когда был «отлив». И, ударившись сильно о дно, я испытала полный «кайф», когда меня накрыло с головой «волной» прилива. Но недаром говорят: «Глаза боятся, а руки делают!» Я перестала обращать внимание на боль, еще когда карабкалась по палубе на помощь Зои. Я изо всех сил оттолкнулась ото дна и, сделав пару сильных гребков, оказалась на поверхности. Может быть, в этот момент никто из людей мне и не помог, но точно помогали какие-то потусторонние силы, так как я не только доплыла в эту безумную качку до Зои, но и смогла продолжить движение дальше к борту, перехватив ее под животик одной рукой. Пару раз волна, конечно же, шмякнула меня о борт. А я, как опытный и преданный телохранитель, заслоняла собой от ударов Зои. На третий раз мне удалось схватиться за борт крепко. И пока волна еще не успела отхлынуть, я выпихнула Зои на палубу, оставаясь висеть на двух руках в уже опустевшем от воды за это время углу бассейна. Долго ждать не пришлось, и новый прилив дал мне такого крепкого пинка, что я вылетела на палубу как рыба на берег. Лежа на мокрой лакированной поверхности лицом вниз, я снова испытала прилив счастья, как и тогда, когда удалось спастись самой и спасти Зои из падающего лифта. Девочка полулежала, полусидела рядом и смотрела на меня красными от хлорки и слез глазками. Ни слова не говоря, она подобралась поближе и обвила мою шею ручонками. Так мы и сидели, покачиваясь в такт волнам, которые, кажется, становились меньше. Шторм потихоньку терял силу.

– Эх, Зои, Зои, куда же тебя понесло, милая! – уже начала бурчать я в ее мокрую макушку, от которой еще так сильно пахло детством. Но в это время нас, наконец, заметили. В нашу сторону бодро бежали два работника лайнера. Их лица выражали крайнюю степень серьезности и озабоченности.

Ну что могут сделать эти взрослые, понимая, какая трагедия могла бы разразиться из-за их невнимательности? Конечно, ругать детей на чем свет стоит!

Полилось-посыпалось: «Ты не слышала и не видела объявлений, что на палубу выходить нельзя? Как ты только додумалась в бассейн в такую погоду лезть!» И так далее и тому подобное. Зои виновато опустила голову и еще сильнее прижалась ко мне.

А я… я сидела и офигевала от такой нереальной ситуации, когда ребенок чуть не погиб во время шторма, а эти взрослые люди, вместо того, чтобы успокоить, обогреть и приласкать, в первую очередь думают о том, как прикрыть свою задницу, снять с себя ответственность и переложить ее на ребенка! Мне просто слов не хватало выразить свое негодование.

Дальше – больше. Болтливая тетка в фойе оказалась матерью Зои. Как только мы вошли в фойе, все мокрые и трясущиеся, завернутые в намокшие полотенца, которые ничуть не грели, она сменила выражение лица с веселого на высокомерно-гневное и обрушилась на ребенка с силой той самой волны из бассейна, а может, и чего-то посильнее.

– Кто тебе разрешил из каюты выходить? Будешь наказана на три дня! Будешь сидеть одна и никуда не выйдешь! – она схватила Зои за руку, дернула ее резко и потащила в каюту с такой скоростью, что Зои еле успевала перебирать ножками. У нее даже не получилось обернуться и попрощаться со мной.

Видимо, бедняжка привыкла к такому обращению и понимала, что с мамой лучше не спорить. Чтобы не сделать себе хуже.

Я в растерянности стояла в холле – вода продолжала течь с меня на лакированный пол. Я была странная и некрасивая. Мои мокрые волосы лежали на голове черт-те как. На мои колени было страшно смотреть: кровоточащие царапины, кровоподтеки, синяки. На руках и локтях картина не лучше: содранная кожа начинала саднить, все раны начали ныть одновременно. Люди кругом тоже были растеряны, видимо, не понимая, какую помощь мне предложить. Да и предлагать ли вообще?

«Все-таки взрослые такие придурки», – подумала я, удаляясь к себе в каюту под горячий душ, в чистое белье и мягкую кровать.

– Как вы чувствуете себя? – спросил меня мой психолог.

– По-разному, – ответила я. – Есть радость от того, что я спасла Зои. Я – молодец! Но есть и злость. Злость на всех этих дебильных взрослых вокруг, которые чуть не загубили ребенка, да еще ей же это в вину и поставили.

– А что бы вы могли или хотели бы сказать этим взрослым? – спросил психолог.

– Да о чем с ними говорить? Это же совершенно бесполезно. Они же все придурки!

– Эй, но мы же с вами тоже взрослые. Мы что, тоже придурки? – не унимался он.

– Ну мы нет, мы не такие, – насупившись, пробурчала я.

– А в чем отличие их от нас?

– В том, что и я, и вы совесть имеем и мозги, а они – нет!

– И как это для вас: общаться с людьми без совести и без мозгов?

– Обесточивает… я не понимаю, к чему там можно апеллировать – мозгов нет, души нет, совести тоже…

– А как вы себя чувствуете при этом?

– Как Зои… беспомощной и… остекленевшей.

– А что же ваш подросток? – продолжал копать психолог. – Что бы он ответил?

– Да он что, он и разговаривать с этими полудурками не желает!

– А ваш взрослый? Что же ваш взрослый? Мог бы он защитить и малышку, и подростка?

– А знаете что? – вдруг говорю я. – У меня нет ни малейшего желания взрослеть! Да, ни малейшего! Как только я повзрослею, я тут же превращусь в придурошного взрослого. Я забуду, какой была. Я забуду обо всем том, что причиняло мне боль в детстве и в отрочестве, и буду своим поведением причинять боль своим детям. Вы посмотрите вокруг: это ведь со всеми происходит!

– Ну хорошо, – благодушно соглашается мой психолог, – давайте на этом остановимся. Нам многое удалось сегодня сделать, например, подружить вас с вашим внутренним ребенком. Теперь, по крайней мере, ей там не так одиноко.

Два дня без Зои прошли ни шатко ни валко. Вместо того, чтобы наслаждаться собственным геройством в виде бесстрашного и самоотверженного спасения Зои, я корила себя за то, что безмолвствовала перед взрослыми и никак не заступилась за девочку. Да и мне, собственно, никто спасибо не сказал за героическое спасение ребенка. Неслыханная наглость! Вечер я решила все же не проводить в одиночестве, а надела одно из своих платьев с тропическим рисунком вместо привычных джинсов и отправилась на ужин. Ужинала я обычно за собственным столиком, но в этот вечер на лайнере устроили какое-то особенное представление, и всех рассадили за общими столами по восемь человек. Я оказалась в веселой компании уже слегка подвыпивших англичан и англичанок, которые были настроены на веселье любой ценой. Одна дама обратилась ко мне с вопросом:

– Скажите, это вы спасли маленькую девочку, когда был шторм? – в ее голосе звучало и любопытство, и восхищение. Я почувствовала, как что-то теплое и сладкое разливается по телу. Признание! Как мне его не хватало!

– Это было так храбро с вашей стороны, вы такая молодец! Неизвестно, чем бы это все закончилось, если бы вы не вмешались! – продолжила ее соседка, которая выглядела, как симпатичная экзальтированная курица.

Я пробурчала что-то типа: «Я не могла поступить по-другому», стараясь изо всех сил оставаться в рамках невозмутимой скромности и смиренности, а саму при этом била слишком сильная радость от похвалы.

– Нет, правда, вы – герой! – подхватил англичанин в синем твидовом пиджаке и светло-розовой рубашке.

– За вас! – поднял бокал другой джентльмен с красноватым лицом, одетый в великолепно отглаженную рубашку в сиреневую полоску с расстегнутым воротом. Все сидящие за столом подхватили: «За вас!»

Теплое и сладкое чувство признания и одобрения уже эволюционировало в состояние столь приятное, что его можно было сравнить только с сидением на облаке.

К моему удивлению, мне даже удалось расслабиться и повеселиться самой в этой шумной и бесшабашной компании. Иногда я с удивлением слышала, будто со стороны, как я шучу и, смеюсь. Оказывается, у меня есть чувство юмора!

В какой-то момент я вспомнила о Зои, и мое сердце наполнилось нежностью по отношению к ней. И тихой печалью, что она не здесь, со мной, а одна заперта в каюте, в то время как ее мать снова где-то треплется с подружками, а отец выпивает.

Но я не ощутила какого-то трагизма. Я знала, что моя любовь и привязанность к Зои постоянна и сильна. И она пройдет через любые стены и этажи. И я подумала, что Зои, наверное, тоже знает о моей любви и чувствует ее.

Но тут мой взгляд упал на двоих подростков, с которыми я недавно «с ветерком» прокатилась в лифте. Они стояли у входа в ресторан и глазами искали кого-то, наверное, своих родителей. И почему-то не находили. Я разглядывала их издалека, стараясь не пялиться. Но в какой-то момент мы встретились глазами. Мне стало неловко. Чудные какие! Одеты как оборванцы, хотя на таком приличном корабле нищебродов по определению быть не может. Но их прически! Головы то ли немытые, то ли лохматые и нечесаные, джинсы не первой свежести – и в таком виде прийти вечером в ресторан! И тут я вдруг очень четко ощутила разницу между ними и собой – я такая чистенькая, ухоженная, в платье и в хорошей компании. Взрослая, красивая, почти уверенная в себе женщина. И они – потерянные, как инопланетяне, не способные найти себе место на этом празднике жизни взрослых, выглядят так, что родителям за них должно быть стыдно. На минуту у меня вдруг даже промелькнула коварная мысль, что если бы я была мамой этой шпаны, то не стала бы кричать им и махать через весь зал, чтобы не позориться. Подумают ведь, что вот мамаша сама сидит расфуфыренная, шампанское пьет, а дети неизвестно где шляются и невесть как одеты.

Но тут вдруг что-то больно кольнуло меня. По-моему, это была совесть. Наверное, поэтому так и принято говорить: «уколы совести».

«И давно ли мы стали такими высокомерными?» – ткнул меня в ребро внутренний голос.

«Ну почему высокомерными? – Я стала кокетливо уходить от собственных обвинений. – Ребята выглядят как-то неопрятно, трудно этого не заметить».

«Ага, а кто еще недавно хотел остаться подростком навсегда, потому что они намного честнее и справедливее, чем взрослые?»

Тут я поняла, что спорить можно до бесконечности, но совесть все же права.

Хоть и больно осознавать свое несовершенство, но лучше жить с широко раскрытыми глазами, чем с малодушной совестью.

Я извинилась перед своими англичанами, сказав, что мне нужно отойти на пару минут, встала и подошла к подросткам.

Боже, при ближайшем рассмотрении они выглядели еще более устрашающе. Девица была с начесом из мелированных перьями волос и с одной серьгой в форме большого кольца в ухе, прям ни дать ни взять пиратка. Глаза она густо обвела черным карандашом, что плохо смотрелось на ее бледном от курения и недосыпа лице. Помада была ничего, пепельно-розовая. Но она уже почти стерлась. Одета девица была в джинсы и длинный балахон с размашистой надписью «Fresh»[1]. Белые кроссовки на липучке значились, пожалуй, единственным опрятным элементом в ее наряде.

Парень же был – чудо природы! Тоже с начесом, с подводкой на глазах, но сделанной более утонченно. Если выражение лица девицы было скорее наглым и вызывающим, то у парня наглость и вызов уже эволюционировали в тотальное презрение ко всему и нарциссизм. Он был в модных, но несвежих джинсах, футболке с угрожающим общественности логотипом и длинном летнем пальто из тонкой материи.

«Вам, ребята, хоть на сцену, хоть в цирк!» – подумала я про себя.

Тем не менее, собравшись с духом, обратилась к ним довольно вежливо:

– Ребята, привет, помните меня? Вам помочь? Вы кого-то ищете?

– Да блин, нам родители оплатили ужины обычные, а этот какой-то с шоу, он дороже. И нас не пустят, наверное, – проигнорировав мое «привет» и вообще не глядя на меня, сказала девица.

– А ваши родители здесь? – спросила я, стараясь выглядеть серьезной. Честно говоря, я и понятия не имею, как обращаться с этими чертовыми тинейджерами! В их присутствии я чувствую себя дура дурой!

– Не-а, – глядя поверх меня с некой даже гордостью, сообщил парень. – Мы здесь сами.

– Ребят, пойдемте к нам за стол, поужинаете, – услышала я свой собственный голос как бы со стороны. И тут же ужаснулась сказанному. Ну куда, куда я поведу за стол этих… этих…

«Вообще-то они тоже люди!» – подсказала мне совесть.

– Че, серьезно? – ухмыльнувшись, спросила меня девица. А парень просто вскинул вверх свои красивые брови.

– Да, пойдемте, – решительно сказала я. – Мы с вами в одном лифте падали. Можем и за одним столом поужинать.

– Ну ладно, – слегка усмехнувшись, сделал мне одолжение парень. А на лице девицы в этот момент, несмотря на весь ее наглый имидж, вдруг появилось выражение испуга и нерешительности. Я часто видела такое выражение у Зои.

– Пойдем, – уже более мягко и слегка приобняв ее за плечи, сказала я.

Остаток вечера был непростым для меня. Я привела за стол с приличной компанией двух подростков, сильно отличающихся от других. Мне было слегка неловко за них и даже страшно, не испортят ли они всем вечер, решив проявить свое бунтарство или грубость. Не потеряю ли я расположение англичан? Но одновременно мне было волнительно за подростков, не обидят ли их уверенные в себе и такие правильные англичане? Не осмеют ли, не «опустят» ли? За девицу мне было особенно волнительно – не начнет ли к ней кто-нибудь приставать? Несмотря на всю свою брутальность, она вдруг стала казаться мне по-детски нежной и трогательно-смешной. Но все прошло на удивление хорошо. Подростки даже пришлись англичанам по душе, особенно их интересный прикид и пирсинг. Англичане принялись вспоминать себя в молодости, и тут понеслось-поехало! Молодость у этих солидных людей оказалась очень бурной! Но, в отличие от меня, они про свою не забыли, не стерли из памяти за ненадобностью.

– А как вы сейчас? Чувствуете ли вы себя ближе к своему внутреннему подростку? – слышу я вопрос психолога, выхватывающий меня из круиза по Атлантике.

– Я… мне нелегко вспоминать об этом периоде жизни, – вздыхаю. – С точки зрения меня сегодняшней, это был полный беспредел. Хочется немедленно призвать к порядку и поместить в жесткие рамки.

– А что именно вас так пугает в этом полном беспределе, в котором жила ваша девушка-подросток?

– Ну, во-первых, здоровье. Ей было полностью начхать на свое здоровье. Недосып, плохое питание, курение – я бы не допустила всего этого, будь я тогда рядом. Да и сейчас я не могу сказать ей спасибо за такой образ жизни. Я небольшого роста от того, что слишком рано начала курить. Я ненавижу спорт – предпочитаю бездельничать. У меня наверняка проблемы со слабыми сосудами – опять же, из-за этого курения…

– Вы злитесь?

– Да, я злюсь! Можно было бы о себе и получше позаботиться. Даже если этого не хотели делать другие. Даже если бросили родители.

– А знаете, я сочувствую вашему внутреннему подростку, – вдруг сообщает мне мой психолог и изображает сочувствие на лице. – Есть ощущение брошенности, одинокости, ненужности. Трудно, наверное, жить и выживать в таких условиях.

Мы долго сидим и молчим. Я тупо перебираю в голове все свои неадекватные поступки, совершенные в юном возрасте, и в голове нет ничего, кроме шока, осуждения и вопроса: «Где были мои мозги?»

– Что сейчас происходит? – участливо вклинивается психолог.

– Ругаю себя на чем свет стоит! За курение, за поездки поздно ночью с незнакомыми водителями в такси, за бардак в квартире, голове и жизни… За то, что не берегла себя… и перестала в этот момент беречь других…

– Звучит действительно очень страшно и рискованно. А что же это все-таки было? Какие чувства стояли за этим диким поведением? Какие чувства есть сейчас?

Думаю, постепенно вскипаю.

– Ярость! – решительно поднимаю голову. – Месть!

Месть за себя и за бедняжку Зои. За то, что нас обеих бросили. Мы обе – сироты. Мы обе – несправедливо обвиненные в своей нехорошести. За всю эмоциональную жестокость, которую к нам проявили, я почувствовала острую потребность отомстить! Это было желание напугать, навести ужас, как наводил на Зои страх и ужас ее отец. Это было желание спихнуть с пьедестала спесивости и лживости мать, которая внушала мне всю жизнь, что я плохая. Поэтому она бросала меня один, второй, третий раз… Мне хотелось жестокостью и насилием над собой наказать ее – привести в шок, в ужас! Чтобы ей, черт побери, хоть раз из-за меня стало плохо! Как мне было всю жизнь плохо из-за нее…

– Как вам кажется, удалось вашему подростку отомстить за все? – подхватывает мой ожесточенный настрой психолог, мимикой пытаясь отразить ту страсть разрушения, которая, видимо, присутствует в этот момент на моем лице.

Я торможу… и вдруг радостно осознаю:

– Да, черт побери, удалось! Насколько это вообще было возможно, удалось! Ай да подросток! Да, помню-помню, мать из-за моего поведения и не спала тогда, и из себя часто выходила, и даже в обморок от переизбытка чувств пару раз падала! А отец… этот самодовольный, напыщенный эгоист. Как краснело его лицо, как мотало его от страха к ярости, когда я с друзьями смотрела его запрещенные к ввозу фильмы! Ай да подросток, ай да молодец!

– Оказывается, есть какой-то смысл в том, как вел себя ваш подросток! – эмпатично и с добрым лицом сообщает мне психолог.

– Оказывается, да, – соглашаюсь я…

Я стою на палубе нашего лайнера и любуюсь на закат. На море – полный штиль. Лайнер мягко скользит по водной глади. В моей руке – коктейль. Он один на весь вечер, не более. Не хочу иметь проблемы с алкоголем, как отец.

На мне летнее платье, но в отличие от тех, которые носила моя мать, оно сшито со вкусом.

Я смотрю на то, как слегка оттаявшие подростки играют около бассейна с Зои. Девица заплетает ей хвостики, а парень изображает, что сейчас грохнется в одежде в бассейн. Зои смеется. Я рядом. Я так рада, что они вместе. Конечно, это снимет часть работы с меня, взрослой женщины, за развлечение маленькой девочки. И за то, чем занять подростков. И как приучить их к тому, чтобы помогать другим. Но я не перекину на них всю ответственность за Зои и за них самих, я не брошу их. Я всегда буду рядом. Я буду следить за тем, чтобы им было тепло, чтобы у них была хорошая одежда, чтобы они хорошо кушали. Я буду, насколько смогу, обеспечивать им безопасность. Я дам им нужное образование и расскажу о своих ценностях. Может быть, какие-то из них они захотят взять и себе.

И я никогда, никогда не брошу их. Я беру управление этим кораблем на себя. Сначала мне очень хотелось сойти с него. Потом мне хотелось захватить с собой Зои. Потом мысленно я выделила в своей спасательной шлюпке место и для подростков. Но сейчас я не хочу отчаливать. Потому что это мой корабль. И как его капитан я говорю: на нем всем найдется место, и у нас впереди еще много интересных приключений, которые мы переживем не каждый в одиночестве, а все вместе! И держаться мы будем все вместе, потому что мы – самые добрые, как Зои, самые справедливые, как подростки, самые умные и любящие, как я! А большинство взрослых все же – такие придурки!

Между здесь и там

Ей никто ничего не объяснил. Нани понимала, где она находится, безо всяких объяснений. Это была другая реальность, в которой она оказалась после нелегкого путешествия по Земле.

Она бывала здесь и раньше – во снах. Еще при жизни ей стали сниться места «по ту сторону», где находились уже некоторое время ее мама и папа. Как-то во сне Нани навещала маму в большом загородном доме, где было много комнат и помощников. Помощники, в основном женщины, собирали ягоды в огромные корзины и перебирали их на варенье. Нани помнила корзину с живописной красной и черной смородиной. Еще была одна с крыжовником. Мама расхаживала по дому в халате и косынке, повязанной на голове наподобие чалмы, и молча следила за тем, как все работают. Почему-то родные Нани не говорили с ней во сне. Они все делали молча.

Вот и дедушка – самый первый приснившийся Нани ушедший родственник, которого она никогда не знала при жизни, но очень-очень хотела бы узнать, сидел молча в окружении семьи. Сидел на стуле в своем генеральском мундире, прислонившись к стене, на то время выкрашенной в голубой цвет. Потом было много ремонтов, и стена меняла цвет на розовый, зеленый, обои и прочее. Нани радовалась встрече с дедушкой и по-детски скакала вокруг него, одновременно рассказывая, какие у нее успехи в жизни.

Дедушка как будто бы слушал, но как-то отстраненно. На Нани не смотрел, и видно было, что ему тяжело. Что именно тяжело – Нани было трудно понять. Но она догадывалась, что – наверное, находиться с ней в этой ее реальности. Как будто это требовало от него очень много сил.

Нани потом съездила к дедушке на кладбище и навестила их там с бабулей. Посидела немножко на скамеечке, полюбовалась на портрет, приставленный к памятнику, где дедушка и бабушка, молодые и счастливые, смотрят друг на друга, и в глазах их радость. Настроение, исходящее от этого портрета, было приподнятое, как будто вся жизнь впереди.

Папа был непредсказуем даже во сне. Навещал Нани неожиданно. То ей снилось, что она сидит на диване и читает, а папа вдруг высовывается из окна со стороны улицы, как будто решил над ней подшутить, и смеется своей шутке. То он бодро заходит в пивной бар – любимое заведение в последние годы – и, держа в руках высокую кружку с пенистой шапкой наверху, вступает в оживленную беседу с другими посетителями. Иногда Нани казалось, что отец остался жить на земле. Только как кто-то другой. И она думала: «Вот было бы здорово его встретить!»

Дело в том, что после смерти мамы и папы (а жизнь у них сложилась, как в сказке – жили они долго и счастливо и умерли в один день. Ну или почти как в сказке и почти в один день), Нани видела сон, где мама отправляется на небо, а отец – обратно на землю. Было это так. Нани сидела на вершине кургана на круглом жертвенном камне. Сначала рядом с ней села мама. Нани взяла ее за руку. Рука была знакома Нани до мельчайших подробностей. Ведь она держала ее почти целый год, пока мама болела и медленно угасала. Рука была маленькая, женственная, с красивыми ноготочками. По ней можно было увидеть, какая мама была трудолюбивая и как мало времени уделяла себе. Морщинок от нескончаемых стирок, уборок и мытья посуды на коже было предостаточно. Еще последнее время мама ухаживала за дачным участком, и руки от прополки потемнели. Нани стала рассказывать маме о том, как старательно она ухаживает за родительским домом. Что уже поставили новую крышу взамен старой сорокалетней. Что дом утеплили и осушили, что на цокольном этаже теперь можно спокойно жить. Мама молча слушала Нани, не смотря на нее и не разговаривая. Нани не обижалась – она понимала, что мама уже не здесь, но еще и не там. Потом мама поднялась и встала лицом перед Нани. Нани взяла маму за обе руки и медленно отпустила наверх.

Затем рядом присел папа. Он как будто больше был в контакте с Нани, чуть больше смотрел на нее и немного кивал, когда Нани рассказывала ему ту же историю про дом. Потом, как и мама, он встал перед Нани. Они взялись за руки. И тут вдруг Нани почувствовала, как через нее проходят слова: «А тебе придется прожить жизнь заново…» Папа не очень хорошо вел себя при жизни. Многих людей обидел, особенно маму, а когда потерял важную работу, стал много пить. Много горя принес он родным и близким. Нани отпустила руки, и отец медленно стал уходить вниз по тропинке, которая по спирали обвивала курган.

Вот такие необычные сны бывали у Нани. Поэтому, когда она посреди зимы вдруг оказалась в летнем сказочном лесу, который будто был нарисован художником-импрессионистом пятнами зеленого всех оттенков и солнечными зайчиками, Нани сразу поняла, где она. Страшно не было. Нани уже знала, что эта реальность намного более прекрасная, спокойная и предсказуемая по сравнению с жизнью на Земле. Здесь действительно можно было наконец отдохнуть, расслабиться и ни о чем не думать. Здесь было чувство, давно утерянное в реальной жизни – что-то из детства. Нани чувствовала себя защищенной и любимой. Она не хотела пока задумываться о том, почему она попала сюда. Это было слишком тяжело для нее в первый день. Нани решила, что подумает о собственном уходе из жизни попозже, когда немного привыкнет к тому, что теперь ее новый дом здесь.

Лесной ручей пробирался фиолетовыми и желтыми искорками меж деревьев. Нани пошла или поплыла по воздуху вдоль него. Двигаться здесь было одно удовольствие. Можно было плыть по воздуху, можно было плыть по воде (причем вода всегда была теплой и такой приятной, что хотелось залезть и поплавать в любой мало-мальски позволяющий по размеру источник). Ручей привел Нани к темной лагуне, которая была как будто потаенным местом, спрятанным средь деревьев и лесных оврагов. Нани, кстати, очень нравилось, когда в лесу были и овраги, и пригорки, и лагуны, и скалистые места. Такой лес был намного интереснее, чем равнинный или болотистый. Вот ей как раз такой и достался, когда она очутилась в иной реальности.

Над лагуной возвышался, даже нависал, крутой берег. Что там наверху – совсем не было видно. Но Нани знала, что нужно забраться туда, наверх. Она помнила по своим предыдущим снам, что, если хочешь попасть к кому-то из родственников в гости, нужно перейти мост или перебраться через реку. Ну а здесь была лагуна и крутой берег над ней.

Взобравшись, Нани увидела уже знакомое по снам деревянное шале. Это был второй дом мамы. Детство она прожила на даче, где было много народу и вечно кипела работа, связанная с садом-огородом и загородной жизнью. Видимо, в похожий дом мама и попала, когда ушла из жизни. Но был еще один. Именно перед ним Нани и стояла сейчас. Нани помнила, что внутри шале сначала кажется обычным: три этажа, все отделано деревом. Первый этаж – большой зал с камином. Второй – спальные комнаты и балюстрада.

А вот минус первый этаж был с выходом на две стороны – на лес, откуда пришла Нани, и на… То, что было с другой стороны, описать сложно. Дом уходил резко вниз и переходил в более древнее сооружение, напоминающее пирамиду. У основания пирамиды лежал огромный парк, напоминающий чем-то Версальский, но с гигантскими фонтанами. В парке прогуливались нарядные люди, а в фонтанах плескались фантастические огромные рыбы, наподобие Чудо-юдо рыбы кита из славянских сказок. Их мощные синие чешуйчатые спины вздымались из воды и переливались на солнце.

Нани помедлила у порога. «Интересно, почему я пришла сейчас сюда, а главное, с чем?» – подумала она. С мамой из всех родных у нее были самые непростые отношения. Нани так и не поняла толком, какие. Мама много раз оставляла ее, а сама уезжала за океан надолго. Мама постоянно ругала Нани, особенно когда та была подростком. Мама часто была несправедлива к ней. Нани выросла, как в поле трава.

Но почему тогда в детстве она чувствовала себя такой счастливой? Откуда у нее такая открытость к людям и жизнелюбие? Откуда столько сил у Нани? Как она умеет так любить? Непонятно… Нани вспомнила о своей доченьке. Вспомнила, как при жизни была счастливейшей из мам. Загрустила. Но сейчас нельзя было думать о дочери. Сила любви Нани к дочке была столь огромной, что, кажется, могла перенести ее обратно в тот мир. А Нани что-то нужно было сделать в этом. Недаром она сюда попала. В кармашке она нащупала письмо. «Странно, – подумала Нани, – оно ведь у меня только в мыслях было. Как оказалось на бумаге – непонятно». Развернула и поднесла к глазам.

«Дорогая Мама!

Мне очень хочется назвать тебя мамочкой. Тебя нет со мной уже почти три года.

А мне все еще трудно в это поверить. Сейчас, когда тебя нет, мне кажется, что в своих мыслях и снах я общаюсь с тобой больше и глубже, чем когда ты была жива. Ты для меня очень много значишь, а сейчас еще больше, чем раньше. А может, я только теперь поняла, как много ты для меня всегда значила.

Я люблю тебя всем сердцем. Люблю как маму, как маленького ребенка, ворчливую, улыбающуюся, серьезную, взбалмошную, сердитую и снова улыбающуюся.

Я очень хочу услышать твой голос, узнать, что теперь с тобой все хорошо. Как бы мне хотелось, чтобы с тобой было все хорошо. Солнышко сейчас садится и навевает мысли о тебе.

Я люблю тебя. Очень. Я хотела бы, чтобы ты испытала такую любовь при жизни. Может быть, тогда ты была бы сейчас жива…

Целую тебя и обнимаю.

Твоя Нани»

Письмо подсказало Нани ответ на ее вопрос, зачем она оказалась здесь. Ей нужно было отдать маме ту любовь, ту большую безграничную любовь ребенка, которую ей так и не удалось отдать ей при жизни. Мама не могла или не хотела брать Нанину любовь.

Нани всхлипнула. «Ну что ж, – подумала она, – зайду». В доме было светло и тихо. Солнышко пробиралось через кружевные занавески на окнах. «Забавно, – подумала Нани, – домик альпийский, а тюль советский, из маминого детства». Тишина. Нани ходила по первому этажу и осматривалась. Как примет ее мама? С радостью или с раздражением? Интересно, а разговаривать они теперь смогут, раз Нани пришла в этот мир теперь уже насовсем? А мама вообще здесь или гуляет с нарядной толпой у подножия пирамиды?

Что-то подсказало Нани, что мама здесь. Нани чувствовала ее присутствие. Захотелось подняться наверх, где были спальни и балюстрада. Когда она шла по второму этажу, казалось, что он расположен очень высоко над первым. Рука скользила по гладким деревянным перилам. Нани постучала в дверь спальни, где, как ей почувствовалось, была мама.

Мама действительно была в комнате и дремала на кровати. Нани осторожно приблизилась. Все-таки так долго не виделись. Взяла стульчик, приставила поближе к кровати и села. Получилось сделать это тихо. Когда все были живы, мама часто злилась на Нани за то, что та будила ее своими неосторожными движениями. А Нани, как назло, вечно попадались под ноги и под руки гремящие предметы именно тогда, когда мама спала. Вот и сейчас Нани никак не решалась разбудить ее.

Она молча сидела и побаивалась даже посмотреть на маму. Кто-то сказал ей однажды, что на спящих пялиться нехорошо. И Нани это запомнила.

«Да нет, напрасно я так волнуюсь! – подумала она. – Мама точно будет рада меня видеть. Ведь она тоже пыталась со мной связаться из своего мира. Снилась мне часто, я ее за плечи во сне обнимала». Нани вспомнила, как в одном сне мама стоит посреди кухни на старой квартире и бодро распоряжается. Надо сказать, что старая мамина квартира, доставшаяся их семейству от того самого дедушки-генерала, вначале была шестикомнатная. И кухня тогда была посередине квартиры. Потом же, когда квартиру разделили между мамой и одной из ее сестер, эта комната превратилась в кабинет с голубыми стенами, а кухня переехала в другое место. Нани тогда еще не было, и она не знала, как там все было давным-давно. Но во сне увидела. Так вот, стоя посреди старой кухни, мама собиралась отправить Нани на телеграф, что-то оплатить. Мама любила развести бурную деятельность. Далеко не всегда приводящую к чему-то дельному. Но низкий коэффициент эффективности против высоких энергетических и эмоциональных затрат ничуть не смущал маму и никоим образом не сбивал ее с толку. Еще мама пыталась вовлечь всех в свой водоворот дел. Нани этого терпеть не могла. Когда она была подростком и частенько валялась у себя в комнате на диване, задрав ноги и с наушниками в ушах, мамины бесконечные приказы, куда надо сходить и что сделать, ее сильно раздражали. Нани грубила в ответ, а мама сердилась, и даже очень. Во сне же Нани почувствовала лишь легкий укол раздражения на мамину просьбу сбегать с квитанцией на Центральный телеграф. Нани осознала, что мама навещает ее из другого мира, а в этом мире ее уже нет. Поэтому просто подошла к ней, обняла сзади за плечи и успокоила, что все сделает и выполнит просьбу. Это был единственный раз во сне, когда мама что-то говорила. В остальных снах она, как и все родственники, молчала.

Мама открыла глаза и какое-то время смотрела вниз, не на Нани. Потом подняла глаза на дочь. «Боже мой, какое счастье!» – подумала Нани. Взгляд у мамы был совсем спокойный и светлый.

– Ну здравствуй, Нанюш, – сказала она, не вставая с кровати, но приподнявшись на согнутую в локте руку.

Нани была рада, что у нее тоже нет сильных чувств. Мама обычно боялась их в Нани. Она вспомнила, как бежала к ней изо всех сил, чтобы обнять крепко-крепко, после возвращения из-за океана. Тогда мама оставила ее, двухлетнюю, на год с бабушками. Мама не смогла выдержать этих объятий. Она улыбалась, но смотрела поверх Нани и руки быстро отпустила… Да, Нани не один раз пыталась задушить маму от любви в своих объятиях. Но маме это не очень нравилось. Может, было неприятно. Поэтому Нани выросла, думая, что с ней что-то не так, раз мама не хочет ее обнимать. Думала, что недостаточно милая, недостаточно симпатичная, недостаточно ценная для мамы. Это чувство было похоже на невидимую маску. Как будто на лице что-то надето, из-за чего люди к тебе не тянутся, не считают тебя важной и нужной. Нани помнила это ощущение маски непривлекательности, недостаточной любви на своем лице. В детстве ей казалось, что люди могли видеть эту маску, когда глядели на нее. И ей было стыдно, что она на нее надета.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Fresh по-английски имеет 2 значения: «свежий» и «нахал»

Вернуться