Коллектив авторов
Лубянские чтения-2022
Актуальные проблемы истории отечественных органов безопасности
Сборник материалов XXVI научно-теоретической конференции «Исторические чтения на Лубянке». Москва, 2 декабря 2022 г.
Сборник статей

* * *

© ООО «Издательство Родина», 2023

Т. В. Иванова
г. Москва
Становление контроля как функции управления в системе охраны границ Российского государства
(872–1914 гг.)

С точки зрения государственного управления, представляется верным утверждение о том, что «контроль, будучи одной из форм управленческого цикла, представляет собой систему наблюдения, сопоставления, проверки и анализа функционирования управляемого объекта»[1]. Таким образом, с одной стороны, контроль является важной составной частью регулирования процесса исполнения решения. С другой стороны, контроль используется и для оценки результатов выполнения решения, и в этом случае он выступает в форме проверки исполнения.

Вернемся к истории. Как управленческая категория контроль в системе защиты и охраны государственной границы исторически связан с государственным управлением и считается его необходимым элементом.

С момента своего возникновения государство осуществляет функции управления, причем управления постоянно развивающимися структурами и общественными отношениями в различных сферах, в том числе охране и защите своих рубежей.

Начиная с формирования Древней Руси в IX в., охране рубежей государства придавалось большое значение. В процессе динамичного развития практики пограничной службы менялись формы, способы, приемы и средства осуществления контрольных мероприятий и проверок, интенсивность их проведения, меры воздействия, акценты при трактовке результатов контроля, а также приоритеты в оценках и др.

Становление и развитие системы охраны рубежей Древней Руси вплоть до XIV в. шло в строгом соответствии с вырабатываемой князьями «пограничной политикой». Великие князья организовывали сторожевую службу на рубежах государства и непосредственно руководили ею с учетом обстановки, складывавшейся на окраинах. Контрольные функции исполнял сам князь или его приближенные. Он сам формировал цели своей деятельности в плановых значениях и оценивал достигнутые результаты. Главный смысл контроля состоял в том, чтобы добиться выполнения поставленных задач, предупредить возможные ошибки и упущения.

В XIV–XV вв. система охраны и защиты границ Московского государства формировалась по решению великих князей и на основании личных указаний приграничным воеводам. При этом четкая организация контроля, систематический подход к оценке сторожевой службы так же отсутствовали. Но уже в начале XVI в. не только великий князь занимался пограничными вопросами, важную роль стал играть государственный аппарат. Вместо лиц, которые прежде случайно назначались для исполнения контроля, теперь управляли постоянные присутственные места, имевшие определенное устройство и полномочия. Появляются нормативные правовые акты, регламентировавшие организацию.

Во время правления Ивана III (1464–1505 гг.) формируются отдельные учреждения – присутственные места, известные, впоследствии, как приказы. Именно в системе приказного управления и следует искать основу развития ведомственного контроля службы на границе. Предпринимались попытки определить оценочные показатели деятельности по охране границы. Указы, повеления, приговоры, наказы и т. д. определяли порядок несения службы (например, «Наказ к угорским воеводам», «роспись» русских полков для обороны «крымской украины» 512 г.[2]). Таким образом, создавались предпосылки для развития новой формы контроля, позволявшей получать информацию о последствиях принятых решений (управляющего воздействия), посредством проверки соблюдения правовых норм.

В XVI в. для улучшения организации службы сторожей на «государевых окраинах» Иван IV (1547–1584 гг.) в январе 1571 г. назначил главным ее начальником боярина князя М.И. Воротынского. Воротынский начал дело «подробными справками и допросами о настоящем состоянии этой службы и о всем, в чем она требовала изменения, и что можно было оставить в прежнем виде»[3]. Фактически ставилась задача о проведении инспектирования деятельности по охране и защите границ Московского государства. По результатам работы в 1571 г. были составлены правовые документы «Боярский приговор о станичной и сторожевой службе» и «О назначении мест, где стоять головам в поле», которыми были внесены основательные изменения в организацию службы по охране «государевых» окраин. Службу сторожей и станичников в поле контролировали воеводы и стоялые головы «украинных городов», периодически объезжая порученные им участки границы. Если при проведении смотра стоялый голова решал, что станица или сторожа не готовы к службе, то ее разгоняли, а вместо нее выезжала следующая, ожидавшая своей очереди. Так в оценочной деятельности учитывались поддающиеся количественному измерению результаты. Однако, должная оценка не всегда обеспечивалась такими показателями, и, зачастую, носила субъективный характер.

Политические и экономические особенности, определившие в конце XVII – начале XVIII в. процесс развития государственного устройства, требовали скорейшей разработки, оформления основ и практики пограничной политики. На границе ответственность и контроль за несением службы возлагались на конкретных должностных лиц пограничной администрации, к которым относились: воеводы, губернаторы «пограничных мест», «приказные» люди, командиры частей, специально назначенные для выполнения этой задачи. Меняются субъекты контроля.

Следует отметить, что в период правления Екатерины II (1762–1796 гг.) шел активный поиск наиболее оптимальных форм и способов контроля в охране государственной границы. Контроль, как одна из функций управления, приобрела системный характер. Наряду с гласным (административным) контролем продолжал действовать и негласный контроль через институт фискалов, введенный государством в 1711 г. Проводились многочисленные ревизии и проверки таможенных органов на границе. Так, «в 1770 г. таможенным управлением была проведена ревизия таможенных учреждений на границе и проверка состояния от города Нарвы до Кременца, которая установила полную неспособность пограничной стражи к несению службы и выполнению задач из-за халатности и взяточничества начальствующего состава, разложения рядовых работников охраны и невыполнения большинства предписанных мероприятий по усилению охраны границы. Надзиратели из офицеров сами помогали купцам в тайном провозе товаров или, имея поблизости собственные земли, покупали свои должности, находились при форпостах бессменно по два года и более, получали взятки с проезжающих и проходящих людей». По результатам ревизии был издан Указ «Об учреждении особой таможенной цепи и стражи для отвращения тайного провоза» 1782 г.

В первой четверти XIX в. в большинстве регионов России границу по-прежнему охраняли армейские части и казачьи формирования. В 1810 г. военный министр М. Б. Барклай-де-Толли провел инспектирование западной границы и сделал вывод о неудовлетворительном состоянии ее охраны. Предложения Барклай-де-Толли по усилению границы были приняты российским правительством и легли в основу «Положения об устройстве военной стражи», утвержденного в 1811 г.

Таким образом, можно считать, что в качестве основного критерия оценки деятельности по охране государственной границы на протяжении длительного исторического периода являлось состояние и способность подразделений выполнять соответствующие задачи. Как правило, исходной информационной базой для оценки состояния деятельности были различные статистические данные: итоги деятельности, результаты использования сил и средств, различные нормативы и др.

В 1893 г. произошел переход от таможенной пограничной стражи к войскам Отдельного корпуса пограничной стражи (ОКПС), что позволило эффективно решать задачи по обеспечению безопасности России. На рубеже XIX–XX вв. в ОКПС осуществлялся контроль за всеми сторонами жизни и деятельности подразделений и служб путем проведения инспектирования, ревизий и проверок по линии подчиненности, назначением комиссий и др. Это было необходимо как для наблюдения за строгим выполнением положений и правил по пограничному надзору, так и в связи с постепенным переходом сторожевой службы к войсковой охране границы[4].

С конца XIX в. в Отдельном корпусе пограничной стражи практиковались плановые и внеплановые проверки, которые проводились командиром корпуса, штаб-офицерами для поручений, начальниками округов. Инспектирование частей, штабов, учебных заведений и учреждений проходило без заблаговременного предупреждения о дне и порядке «смотра начальниками частей, а также лицами, особо для этой цели командируемым.

Обязанности инспектирующих лиц, начиная от командира ОКПС, подробно расписывались в нормативных документах. Так, при инспектировании частей командир корпуса должен был наблюдать за благоустройством Стражи и в особенности обращать внимание на следующее:

1) удобно ли Стража расположена для пограничного надзора;

2) выполняют ли офицеры и нижние чины все свои обязанности по надзору за границей, то есть, делают ли надлежащие разъезды и обходы, содержат ли исправно караулы и прочее;

3) в надлежащем ли порядке ведутся офицерами письменные дела, особенно счетные книги, послужные и ремонтные списки;

4) получают ли нижние чины все определенные им от казны дачи натурою и деньгами, всегда ли сполна и в определенные для того сроки;

5) не терпят ли они притеснений от начальства и не имею ли каких законных претензий;

6) имеют ли нижние чины надлежащий воинский вид, одеваются ли с должной опрятностью, умеют ли употреблять оружие и не заметно ли между ними ослабления в воинском порядке и дисциплине по роду их службы»[5] и др.

Инспекторский осмотр имел целью проверку части, штаба, управления, учреждения и заведения погранстражи во всех отношениях, а также полное ознакомление с нуждами чинов стражи. В ходе смотра проверялись численность личного состава, правильность отправления им службы, внутренний порядок; ведение хозяйства и отчетности, строевые занятия; готовность к мобилизации, а также проводился инспекторский опрос[6].

По итогам проверки состояние деятельности по охране границы подразделений оценивалось как способность или неспособность пограничников к несению службы и выполнению поставленных задач. Для определения оценки в ходе проведения проверки, как правило, использовалась смешанная система оценок: бальная и описательная (количественная и качественная). Зачастую руководство ОКПС лично проводило мероприятия по инспектированию пограничных чинов. Так, в 1912 г. командир Отдельного корпуса пограничной стражи Н. А. Пыхачев совместно с офицерами штаба проинспектировал части 7-го пограничного округа: 30-ю Закаспийскую и 31-ю Амударьинскую бригады, в ходе которой проверил состояние пограничного надзора, удовлетворение религиозных потребностей пограничников, делопроизводство, строевое и стрелковое дело, денежные отчеты, крейсер «Часовой», моторную лодку «Кречет» и другие. По результатам был сделан вывод: «Охрана границы во всем округе отличается до сего времени крайней слабостью и вся деятельность постов проходит главным образом в самообслуживании… Руководства со стороны начальников делом охраны границы на месте нет…».

Инспектирование пограничных частей проводили и представители Военного министерства. Так, в 1903 г. они провели смотры учебных сборов частей в Виленском, Варшавском и Одесском военных округах и отметили высокую выучку пограничников: хорошую одиночную боевую подготовку, а также то, что сведения о ручном оружии и «из уставов Гарнизонной и Внутренней службы усвоены всеми удовлетворительно, ответы осмыслены». Доклад о результатах смотра был направлен не только командиру ОКПС, но и императору[7].

Инспектированию подвергалась не только служба пограничного надзора, но и другие стороны деятельности войск ОКПС. Для проведения инспектирования заранее намечался план проверки по шестнадцати разделам: общее состояние оружия; оружие неприкосновенного запаса; оружие, состоящее на руках; оружейные принадлежности; чистка и смазка винтовок; хранение оружия, деятельность оружейных мастеров; стрелковые приборы и пособия, учебное оружие; огнестрельные припасы; знание офицерами устройства оружия и употребление стрелковых приборов; ведение книг для отметок по осмотру оружия и боеприпасам. По всем другим сторонам деятельности частей и подразделений планы проверок предполагали такое же всестороннее ознакомление.

Несмотря на большое количество инспекторов из органов управления корпуса, основная тяжесть по осуществлению контроля ложилась на плечи унтер-офицеров, вахмистров, командиров постов. Они проверяли службу фактически ежедневно. Как на плановой основе, так и внезапно. Внезапные проверки проводились разъездами от учебных команд или одиночными офицерами, но в последнем случае к проверке не привлекались пограничники постов, так как «терялся характер неожиданности».

Открытый и скрытый контроль, проведение инспектирования частей и пограничных подразделений в 1893–1917 гг. дали возможность выявлять наиболее характерные недостатки в организации и несении службы по пограничному надзору. Они сводились к следующему:

– несение службы происходило по установленному шаблону и только в зависимости от наличного состава поста, а не с учетом времени года, суток, погоды и др. Охранники объезжали свои участки на конях не только днем, но и ночью, как на первой, так и на второй линиях, из-за чего местные жители могли точно определить, сколько шло пограничников на тот или иной участок, сколько в секрет, под «старую грушу», где от постоянного лежания пограничников переставала расти трава[8];

– нарушение пограничниками своих служебных обязанностей;

– слабое руководство службой пограничного надзора со стороны начальников;

– низкая организаторская роль командного состава, подавление «инициативы снизу», неоправданные ограничения и запреты и др.;

– серьезные недостатки в организации самого контроля[9], который чаще всего сводился к представлению письменной отчетности (расписных книг)[10].

В приказах по корпусу не раз подчеркивалось, что «фактический контроль отсутствовал. Сознания важности этого дела у начальников всех степеней нет». По результатам инспектирования и контроля ОКПС делались необходимые выводы, принимались конкретные меры для усиления охраны границы и работы с личным составом, которые излагались в приказах командира корпуса, так: «Охрана границ не должна строиться по шаблону, а соответствовать требованиям обстановки и меняться в зависимости от хода и направления контрабанды и от условий погранично-сторожевой службы»[11]. «Улучшить контроль, сократив переписку, проверяя сущность дела, а не форму, отрешившись от мелочей опеки и формализма; при оценке деятельности подчиненных основываться на личных наблюдениях и только потом – на докладах начальников. Лица, командируемые на границу, должны знать, что обязанность их состоит исключительно в констатации фактов, не требовать никаких письменных отчетов или донесений от командиров отделов и отрядов, означенная деятельность должна проверяться на местах»[12].

Таким образом, закладывался важный принцип оценочной деятельности: «оценка предполагает, что всегда надо стремиться к получению информации, отличающейся не столько объемом, сколько достаточностью и объективностью»[13]. Оценка зачастую, носила приближенный, усредненный, неточный и субъективный характер в силу отсутствия определения оценочных показателей. Инспектирование подразделений и частей Отдельного корпуса пограничной стражи представляло собой методичную работу всех звеньев руководства корпуса, начиная от его начальника и заканчивая унтер-офицерами, вахмистрами, командирами постов, по оценке деятельности подразделений ОКПС и выявлению текущих и потенциальных недостатков. Все это позволяло сформировать единую картину обстановки, а также спрогнозировать возможные проблемы, возникавшие в ходе охраны границы России. Рассмотренный исторический опыт позволяет выявить отдельные принципы, определившие подходы к оценке результатов и эффективности пограничной службы: объективность, целенаправленность, комплексность оценки, динамизм, надежность и диагностичность, которые в свою очередь находят свое место в современных подходах к оценке деятельности органов безопасности.

М. И. Потехина, Д. Ю. Фуражнин, Е. Н. Яковец
г. Москва
Из истории криминалистической регистрации в органах политического сыска Российской империи

Существенную лепту в результативность российского профессионального сыска в конце XIX – начале XX вв. внесла активная деятельность регистрационных бюро, созданных в органах полиции 9 апреля 1907 г.

Напомним, что Департамент полиции (ДП) осуществлял руководство как охранными отделениями, ведавшими борьбой с политическими преступлениями, так и сыскными отделениями, специализировавшимися в области выявления, пресечения и раскрытия уголовных правонарушений. Комплексная регистрация лиц соответствующих категорий подучётных лиц, интересовавших и политическую, и сыскную полицию, всегда приносила положительные результаты в работе.

В данной статье предполагается кратко остановиться, в первую очередь, – на основных моментах, связанных с работой на этом направлении охранных отделений. Вначале несколько слов следует сказать об истории их возникновения и развития.

13 августа 1902 г. Департаментом полиции был издан циркуляр № 5200, которым объявлялось утверждённое Министром внутренних дел за день до этого Положение о начальниках розыскных отделений. Этот документ чётко разграничил компетенцию жандармерии и розыскных отделений: первым вверялось производство дознаний по политическим преступлениям, вторым – осуществление оперативно-розыскных мероприятий по ним. Начальники розыскных отделений играли доминирующую роль в организации данного взаимодействия. Например, без их согласия жандармы не могли проводить обыски и аресты подозреваемых. Кроме того, губернские жандармские управления обязаны были допускать начальников розыскных отделений по первому требованию к своему делопроизводству, а также сообщать им о лицах, предлагавших свои услуги в качестве осведомителей.

В 1902 г. в крупных городах империи, где наиболее активно проявлялось революционное движение, – Казани, Киеве, Саратове, Баку и др. – была организована целая сеть розыскных отделений

Вскоре розыскные отделения были переименованы и переведены в категорию действовавших до этого параллельно с ними в Петербурге, Москве и Варшаве отделений по охране порядка и общественной безопасности (охранных отделений). В своей деятельности эти подразделения стали руководствоваться Временным положением от 27 июня 1904 г. практически полностью повторявшим Положение о начальниках розыскных отделений[14]. Общее руководство деятельностью охранных отделений было возложено на Особый отдел этого департамента, где, в частности, велась специальная картотека на самых известных революционных и общественных деятелей России.

В последующие годы был издан ещё целый ряд документов, пришедших на смену Временному положению: Положение о районных охранных отделениях от 14 декабря 1906 г.; Положение об охранных отделениях от 9 февраля 1907 г. и др.

К 1907 г. в стране насчитывалось 27 охранных отделений, а всего (в более поздний период их деятельности) их было создано 60[15].

Каждое охранное отделение имело канцелярию, отдел наружного наблюдения, агентурный отдел и регистрационное бюро.

Главное внимание в данной статье уделяется работе регистрационных бюро охранных отделений. Охранные отделения не располагали в рассматриваемый период специальными нормативными актами, регламентировавшими работу входивших в их состав регистрационных бюро. Отдельные нормы, связанные в этой деятельностью, были рассредоточены по многочисленным циркулярам Министерства внутренних дел, Департамента полиции, его Особого отдела, а также филёрских подразделений, являвшихся одним из основных источников поступления учётно-регистрационных данных.

В органах политического сыска регистрационные бюро создавались для выполнения различных задач. В зависимости от этого одни из них действовали на постоянной основе, другие – на временной.

Постоянные регистрационные бюро использовали предшествующий опыт деятельности Третьего отделения Собственной его императорского величества канцелярии. С 1871 г. по секретному циркуляру этого ведомства начали создаваться «Алфавиты лиц, политически неблагонадежных», а также альбомы с их фотографиями, куда заносились «все лица, которые почему-либо обращают на себя внимание правительства, преимущественно в отношении политической неблагонадежности». Термин «алфавит» означал картотечный учёт, в котором регистрационные карточки располагались в алфавитном порядке.

Регистрационные бюро осуществляли криминалистическую регистрацию неблагонадёжных лиц, систематизацию всех поступающих на них сведений. В ходе регистрации предписывалось осуществление сигналетической (опознавательной) фотосъемки подучётников, составление их словесного портрета, проведение дактилоскопирования и антропометрических измерений, получение образцов почерка.

На основе результатов уголовной регистрации в бюро формировались различные виды криминалистических учетов. Представлявшие интерес сведения из различных источников на одно и то же подучётное лицо систематизировались в единой карточке. Карточки с информацией в отношении членов определённой политической организации нанизывались на отдельный регистратор, о чём делалась ссылка в алфавитном листе, находившимся на дуге или в специальном ящике.

Следует отметить, что ещё в 1902 г. подразделения тайной полиции располагали алфавитной картотекой, содержавшей около 65 тыс. учётных документов. В архивах содержалось до 200 тыс. регистрационных карточек с фотографиями государственных преступников и лиц, состоявших под негласным надзором. После создания регистрационных бюро массивы картотек стали возрастать ещё более интенсивно. Так, в отчёте регистрационного бюро Московского охранного отделения за первые четыре месяца его работы отмечалось, что «для проверки в отделении созданы две картотеки. В первую (общую), насчитывающую около 300 тыс. карточек, вносятся все лица, которые по тем или иным обстоятельствам попадают в поле зрения отделения. В другую (специальную) картотеку объёмом около 30 тыс. карточек вносятся данные исключительно о членах противоправительственных и оппозиционных партий и организаций. По общему архиву за указанный период проверено 467 490 чел., при этом выявлено 1 663 политически неблагонадежных лица».

Для удобства в учётах использовались карточки различных цветов: социал-демократы были отмечены синим цветом, эсеры – розовым, студенты – желтым, анархисты – зеленым, деятели буржуазных партий и беспартийные – белым и т. д.[16]

В охранных отделениях консолидировались также значительные объёмы фактографической (событийной) информации, которая поступала от агентуры (включая зарубежную), а также от филёрской службы, в отношении лиц, попавших под подозрение и состоявших на алфавите.

В распоряжении охранных отделений имелись объёмные аналитические материалы, связанные с профессиональным, студенческим и другими «общественными движениями».

Помимо общих обзоров составлялись особые периодические бюллетени, где в хронологическом порядке излагались все наиболее значимые для органа политического сыска события, а его интересовало буквально все. Так, в подобный бюллетень попадали сведения о работе и настроении биржи, о ходе различных выборов, о передвижении английской эскадры, о намечавшихся политических переменах в других странах и т. д.

Писатель В.С. Пикуль в своём романе «Нечистая сила» так описывал работу аналитиков тайной полиции: «Всего пять минут требуется, чтобы на основе агентурных данных выдали о тебе справку на бланке серого цвета. И здесь всегда будут помнить даже то, что ты сам давно позабыл!.. Третий этаж – самый зловредный, ибо здесь расположен сыск, а заходить сюда могут лишь избранные. Именно тут собраны материалы личного состава департамента, в пухлых досье покоятся жизнеописания агентов и провокаторов. Прекрасная библиотека легальных и нелегальных изданий (русских и заграничных). На третьем этаже сидят похожие на приват-доцентов господа и почитывают книжечки. Это не жандармы – это скорее учёные с аналитическим складом ума. Они изучают мемуары революционеров, газеты Парижа и Мадрида, Брюсселя и Берлина, Токио и Нью-Йорка; красным карандашом, сочно и жёстко, подчеркивают всё, что может пригодиться: имена, псевдонимы, даты, клички. Третий этаж – самый хитрый и изощрённый (недаром здесь служит немало профессуры). Каждая мелочь анализируется, все пустяки сопоставляются. Из столкновения фактов, порой и незначительных, рождается проблеск первого подозрения и заводится новое дело. (Шьётся дело! – говорят жандармы, скрепляя досье ниткой с иголкой)»[17].

Основной проблемой в работе регистрационных бюро охранных отделений являлась потребность в тесных контактах с сыскной полицией, однако в силу различия интересов эти подразделения не всегда тесно взаимодействовали между собой и порой не оказывали друг другу помощь. Сведения об уголовном элементе, добывавшиеся регистрационными бюро охранных отделений, редко передавались в сыскную полицию. Чаще их сотрудникам запрещалось отвлекаться на «не свойственные политическому сыску вопросы». Например, по поводу установления лиц, занимавшихся подделкой кредитных билетов, начальник Пермского районного охранного отделения заявил, что эти лица «политическую полицию, которую он имеет честь в сем районе возглавлять, не интересуют», в связи с чем вопрос об их привлечении к ответственности так и остался открытым.

Возможно, что одной из целей реорганизации Московского охранного отделения, начавшейся в конце декабря 1910 г., как раз и явилось преодоление подобных негативных тенденций. К работе в указанном подразделении были привлечены представители сыскной полиции. К регистрационному бюро прикомандировали также 48 околоточных надзирателей, освобождённых от исполнения своих прежних обязанностей. Особые инструкции получили и приставы. Регистрационное бюро должно было обзаводиться секретной агентурой. Кроме того, при нём была сформирована «статская команда», состоявшая из ста бывших городовых, которые несли филёрскую службу на участках по охране высокопоставленных лиц. Всего штат бюро насчитывал 153 чел.

Во время Первой русской революции и в последующий период получило распространение создание временных охранных отделений, в задачи которых входило обеспечение личной безопасности «высочайших особ» в местах их возможного пребывания, отдыха, торжеств и международных встреч. В обязанности таких подразделений входили проверка жителей по пути «высочайшего проезда и проживания», выяснение их благонадежности, проверка лиц, приезжающих в ту или иную местность, и т. п. Для этого при временных охранных отделениях создавались особые регистрационные бюро.

Важнейшее значение придавалось работе особого регистрационного бюро в Санкт-Петербурге, деятельность которого распространялась также на царские резиденции в Царском Селе, Петергофе и Гатчине. Его функции регламентировалась «Временной инструкцией чинам Регистрационного отдела», включавшей 47 пунктов, а также специальной подробной «разработкой для сотрудников бюро при проверке паспортов», состоявшей из 138 пунктов. В отмеченных документах определялись задачи подразделения, обязанности его начальника и постоянных служащих, функции прикомандированных сотрудников общей полиции и т. д. По образу и подобию данной Инструкции разрабатывались нормативные документы, регламентировавшие деятельность временных регистрационных бюро в других городах и местностях, которые планировал посетить Николай II (Полтава, Рига, Киев, Овруч, Чернигов, Крым и др.).

Для оперативного решения вопросов, связанных с проверкой тех или иных лиц по месту их жительства, циркуляром Министерства внутренних дел от 21 мая 1910 г. № 167 губернаторам, начальникам областей и градоначальникам предписывалось вменять «городским и уездным полицейским управлениям в обязанность немедленно сообщать требуемые регистрационным бюро сведения по телеграфу полицейским шифром».

Специальные регистрационные бюро создавались и для активизации работы по пресечению деятельности террористических групп. Так, в целях наблюдения за боевой группой Савинкова 21 декабря 1910 г. Департаментом полиции был разослан циркуляр за № 127653, в котором в виде временной меры предлагалось создать соответствующие регистрационные бюро в Москве и Петербурге. Дела по организации этих регистрационных бюро так и были озаглавлены: «Регистрационное бюро в Петербурге в целях наблюдения за боевой группой Савинкова», «Регистрационное бюро в Москве в целях наблюдения за боевой группой Савинкова»[18].

Следует подчеркнуть, что терроризм в рассматриваемый период являлся весьма серьезной проблемой для всего цивилизованного мира. В связи с этим ещё в декабре 1898 г. по инициативе итальянского правительства в Риме состоялась международная конференция, посвящённая проблемам защиты социального строя от анархистов. По итогам работы конференции 54 делегата из 20 государств, включая и Россию, подписали заключительный документ, предусматривавший ряд мероприятий, затрагивавших сферы административного, законодательного и политического противодействия терроризму. Стороны договорились о создании специализированных агентств, призванных наблюдать за анархистами на своей территории и обменивающихся полезной информацией. Предусматривалось введение законов, запрещавших применение взрывчатых веществ и владение ими, участие в анархистских организациях, распространение анархистской пропаганды, а также оказание поддержки анархистам. Смертная казнь должна была стать обязательным наказанием за покушения на глав государств.

Однако решения Римской конференции не были реализованы на практике. Странам-участницам не удалось добиться ни создания центрального антианархистского информационного бюро, ни принятия международного антианархистского законодательства[19].

Руководители политической тайной полиции высоко оценивали работу своих регистрационных бюро, вполне обоснованно полагая, что их деятельность приносит «самые наилучшие результаты и даёт возможность подлежащим местным органам быть всегда в полной осведомлённости относительно того, с каким элементом им приходится считаться в данный момент…»[20].

И это действительно так. Общеизвестный факт, что во многом благодаря активной деятельности регистрационных бюро, в 1913 г. на международном съезде криминалистов в г. Берне (Швейцария) российская сыскная полиция в номинации «раскрываемость преступлений» была признана лучшей в мире.

В рассматриваемой связи нельзя не упомянуть ещё об одной картотеке, которая формировалась в Особом отделе департамента полиции. В рассматриваемый период на каждого человека, доставлявшего ценную агентурную информацию, заводилось соответствующее делопроизводство, где концентрировались сведения о самом человеке, его профессии, общественном статусе, членстве в революционных организациях и т. д.

После Февральской революции архив Департамента полиции был открыт, и данные о секретных агентах царской полиции обнародовали. Было создано несколько специальных комиссий, занимавшихся исследованием архива и выявлением лиц, связанных с царской «охранкой». Было установлено, что всего на картотечном учёте Департамента полиции состояло около 10 тыс. лиц, оказывавших негласное содействие органам политического сыска в период с 1870 по 1917 гг. В картотеке имелись данные на все категории агентов: секретных сотрудников, вспомогательных агентов, осведомителей, «штучников», заявителей и др. Данные об этих сотрудниках исследовались и систематизировались на протяжении многих десятилетий Советской власти и сейчас являются достоянием историков[21].

Учётно-регистрационная деятельность субъектов политического сыска в дореволюционный период не ограничивалась лишь работой тайной полиции. В соответствии с утверждёнными в 1911 г. «Правилами регистрации лиц контрразведывательными отделениями», которые создавали правовую основу для успешной информационно-аналитической работы военной контрразведки, начал активно формироваться криминалистический учёт лиц, подозревавшихся в шпионаже. Одновременно осуществлялась систематизация всех материалов в сфере борьбы со шпионажем, добывавшихся агентурой и наружным наблюдением.

Специально выделенные сотрудники заносили в особую картотеку данные на «заведомо причастных к военному шпионству, а равно подозреваемых в таковом», указывая их приметы, краткие биографии и «характеристики» деятельности.

Контрразведывательное отделение, получив сведения, указывавшие на возможную причастность к шпионажу того или иного лица, немедленно заводило на него соответствующую карточку и копии её рассылало всем контрразведывательным учреждениям империи, включая Главное управление Генерального штаба.

Помимо общей картотеки подозреваемых, во всех отделениях по агентурным дневникам составляли специальные «листковые алфавиты» лиц, упомянутых хотя бы один раз в донесениях конфидентов.

Наконец, в каждом отделении стали заводить общий список подозреваемых и «неблагонадежных» с условным разделением их по государствам, в пользу которых они работали, а «равно по районам и пунктам, в коих занимаются шпионажем». Эти сведения подлежали хранению в течение пятидесяти лет.

Всего на 1 января 1914 г. в 11 военных округах России было зарегистрировано 1 379 лиц, подозревавшихся в шпионаже. Самую многочисленную группу составляли фигуранты, заподозренные в связях с разведкой Австро-Венгрии. Они состояли на учёте практически во всех военных округах. В семи военных округах контрразведка поставила на учёт 309 вероятных агентов Японии. Лица, предположительно работавшие на германскую разведку, составили третью по численности группу подозреваемых[22].

Сегодня ни для кого не секрет, что возможности современных силовых ведомств далеко не безграничны. Это не позволяет пока в достаточной мере противодействовать внешним и внутренним угрозам национальной безопасности России. Многие оперативные подразделения нередко проигрывают в получении актуальной информации, значимой для борьбы с преступностью. Их аналитическая деятельность, как показывает практика, организована слабо. Мощные «мозговые центры» современной организованной преступности и внешних противников нашей страны, напротив, располагают на сегодняшний день высокоэффективной разветвленной системой сбора, анализа и использования самых различных сведений, направленных на активное противодействие правоохранительным органам и спецслужбам, подготовку и совершение новых преступных акций.

Это свидетельствует о настоятельной необходимости совершенствования различных форм и видов аналитической работы субъектов контрразведывательной, разведывательной и оперативно-розыскной деятельности. Причём, обязательно должен быть востребован, адаптирован применительно к современным технологиям и поставлен на службу государству необоснованно забытый в свое время опыт деятельности регистрационных бюро силовых структур Российской империи.

С. В. Медведев
г. Москва
Публичные собрания в 1905–1906 годах в документах Департамента полиции

В соответствии с Высочайшим манифестом «Об усовершенствовании государственного порядка» от 17 октября 1905 г. император Николай II разрешал свободу слова, собраний, регистрацию политических партий[23]. Вместе с тем задачи обеспечения безопасности в стране требовали от охранных структур соблюдения повседневного контроля различных общественных мероприятий. Департамент полиции (ДП) осуществлял контролирующую деятельность через работу секретной агентуры, перлюстрацию, переписку с губернаторами и начальниками розыскных учреждений.

Менее чем через месяц после опубликования Манифеста 17 октября 1905 г. Департамент полиции начал получать запросы от губернаторов, касающиеся уточнения условий реализации нового документа. 30 ноября 1905 г. тверской губернатор П. А. Слепцов писал в Департамент полиции: «Покорнейше прошу уведомить, как надлежит считать митинги, устраиваемые рабочими на фабриках и заводах, то есть надлежит ли такие митинги признавать публичными и следовательно разрешаемыми на основании правил 12 октября, так как эти митинги по большей части бывают многолюдные и при том на них почти всегда принимают участие пришлые ораторы или же фабричные митинги, как проходящие в закрытых фабричных помещения, относятся к категории частных, не требующих разрешения на устройство их»[24]. Ответ был получен тверским губернатором 12 декабря 1905 г.: «Департамент полиции уведомляет ваше превосходительство, что митинги, устраиваемые рабочими на фабриках и заводах надлежит признавать публичными, если на них присутствует сторонняя публика и вопросы, подлежащее обсуждению, выходит из сферы экономических, интересующих рабочих предметов»[25].

21 января 1906 г., через три месяца после обнародования Манифеста 17 октября, министр внутренних дел П. Н. Дурново направил калужскому губернатору А.А. Офросимову послание, которое может считаться программой противодействия революционному движению в условиях либерализации законодательства. Директивный стиль письма соответствовал исключительным обстоятельствам, в которых приходилось работать чиновникам в центре и на местах. Дурново писал: «Первое. Разнузданность, допускавшаяся на митингах, привела нас почти к полной революции. Поэтому безусловно необходимо удержать настоящее положение и разрешать митинги с величайшим разбором лишь людям умеренных воззрений. Второе – сообразовать число разрешаемых митингов с возможностью надзора за ними, дабы иметь всегда достаточно полиции, чтобы разогнать митинги силой. Третье – ни под каким видом не допускать многолюдных митингов под видом частных собраний и все подобные многолюдные собрания признавать публичными. Четвертое – в видах осторожности многолюдных митингов отнюдь не допускать. Пятое – равным образом не допускать митингов, устраиваемых с очевидной целью пропаганды революций рабочим и простому народу. Шестое – вне городских поселений, а равно в городах на открытом воздухе никаких митингов не разрешать. Седьмое – в высших учебных заведениях, земских, сословных, городских зданиях – митинги не допускать. Восьмое – иметь постоянно в виду, что закон 11 октября должен быть применяем однообразно во всей империи, что „он предоставляет губернаторам широкое право не давать разрешение во всех случаях, когда, по их мнению, митинг угрожает порядку и спокойствию“»[26]. Удивительно, что в январе 1906 г., после того, как произошли такие события, как «Кровавое воскресенье» и Декабрьское восстание в Москве, унесшие жизни сотен людей, министр внутренних дел считал, что в России происходит «почти полная революция». Также обращает внимание и то, что Дурново, через три года после провала эксперимента С.В. Зубатова по созданию легальных обществ взаимопомощи рабочих, придерживался мнения о том, что «митинги людей умеренных воззрений» могут быть приемлемыми. В Москве распространялись слухи о том, что Дурново не серьезно относится к революционным событиям. С.Ф. Ольденбург писал С.С. Ольденбургу 16 апреля 1906 г.: «Одно довольно высокопоставленное лицо с придворным званием рассказывал мне свою беседу с Дурново, который сказал: „Все, что происходит теперь в России – большое недоразумение, скоро все в этом убедятся и увидят, что все это был просто пуф“»[27].

Департамент полиции наблюдал и за тем, каким образом проводили вакации депутаты Государственной Думы. 15 июня 1906 г. в адрес саратовского губернатора С.С. Татищева поступило письмо следующего содержания: «Некоторые члены Государственной Думы решили взамен летнего перерыва уезжать по очереди на родину и проводить несколько дней среди своих выборщиков. В конце текущего июня ожидается подобная поездка в город Камышин члена Государственной Думы Я. Дитца, причем предполагается устроить собрание немецких уполномоченных где-нибудь в селе или в самом Камышине»[28]. В 1907 г. общение думцев с общественностью вне стен Государственной Думы продолжилось. Департамент полиции перлюстрировал письмо неустановленного лица А. Дуделю в Одессу: «Чтобы не быть голословным, укажу хотя бы на то, что рабочие требуют отчетов о том, что твориться в Думе, и о тех вопросах, которые там поднимаются. Понемногу опять открываются клубы (например, 2 на Выборгской – на старых местах), в которых пролетарии хотят слушать сообщения о бюджетах, об аграрном вопросе, о кооперативном движении и профессиональных союзах и т. п.»[29].

В июле 1906 г. обращения губернаторов в Департамент полиции о разрешении или запрете публичных мероприятий участились настолько, что Дурново вынужден был разослать инструкцию по всем губерниям: «В последнее время многие начальники губерний обращаются в Министерство внутренних дел за разъяснением того, как надлежит им поступать в тех случаях, когда устраиваются публичные собрания (митинги) при участии членов Государственной Думы. По этому поводу считаю нужным указать, что так как в законе 4 марта текущего года о собраниях не сделано для таких митингов каких-либо исключений, то таковые должны подчиняться тем же правилам, как и всякие другие публичные собрания, а, следовательно, должны быть закрываемы в случаях, предусмотренных статьей 12 отд. II упомянутого закона»[30].

Источники зафиксировали диаметрально противоположные интерпретации законов о публичных мероприятиях со стороны глав местных администраций. С одной стороны, некоторые уездные начальники стремились скрупулезно контролировать даже свадьбы и похороны. Газета «Биржевые ведомости» сообщала 8 мая 1907 г.: «Нам доставлен циркуляр начальника Рижского уезда, которым он объявляет подведомственным чинам о том, что запрещение устраивать всякого рода собрания без разрешения полиции распространяется также и на случаи крестьянских похорон, свадеб, поминок и т. п.»[31]. С мнением уездного начальника согласился Лифляндский губернатор[32]. С другой стороны, министр внутренних дел получал письменные обращения о том, что полицейский контроль публичных мероприятий затруднителен и малоэффективен. Одесский градоначальник писал 2 февраля 1906 г.: «Внутренний контроль за происходящим на этих собраниях официально не возможен, так как на основании статьи XII указа 11 декабря 1905 года в подготовительных собраниях чины полиции не присутствуют и роль их ограничена лишь наблюдением за тем, чтобы посторонние лица не имели доступа в помещения, в которых происходят собрания; не предусмотрено также право для администрации командирования на подготовительные собрания особых чиновников… Таким образом, сведения о ходе подготовительных собраний, об общем их направлении и речах в них произносимых, будут получаться лишь агентурным путем»[33].

Калужский губернатор А.А. Офросимов в письме министру внутренних дел фактически заявлял о том, что решения о дозволении или запрете собраний будут приниматься им в соответствии со степенью их политической лояльности власти. Интересно, что в его обращении нет ни слова о нормах закона. 25 января 1906 г. он писал: «Мною разрешаются собрания местных отделений партий „За царя и порядок“, „Союза 17 октября“, „Торгово-промышленной“, „Конституционно-демократической“ и будут допускаться собрания выборщиков и избирателей в Государственную Думу, но так называемые „митинги“ я не нахожу возможным допускать, пока у меня не будет полной уверенности в том, что эти митинги не будут служить ареной противоправительственной деятельности. При этом считаю долгом присовокупить, что среди населения Калужской губернии значительно сократилось стремление к самоуправным действиям скопом против частной собственности и появление отдельных агитаторов противоправительственной пропаганды. Все это – результаты преподанных Вашим Высокопревосходительством мероприятий и объявление Калужской губернии на положении чрезвычайной охраны»[34]. Несмотря на верноподданический характер вышеприведенного письма, следует отметить, что оно не соответствовало законодательным нормам. 4 марта 1906 г. были опубликованы Правила, согласно которым устройство собраний могло быть разрешено только физическим лицам, а не партиям (большая часть из них к этому времени не утвердила устав). Из других определений закона, препятствующих публичных мероприятий, можно отметить запрет их устройства в гостиницах или ночлежных домах, угрозы участников мероприятий общественному порядку и спокойствию.

Тот же калужский губернатор решил подробнейшим образом оповещать Департамент полиции о публичных собраниях в вверенной ему губернии. 27 июня 1906 г. он сообщал: «17 сего июня было устроено в Калуге в помещении Дворянского собрания членом губернской земской управы Кашкаровым и помощником присяжного поверенного Циборовским собрание калужского отдела конституционно-демократической партии, на каковом собрании присутствовало около 700 чел., в числе которых члены Государственной Думы от Калужской губернии Новосильцев и Обнинский… Константинов спросил, что будет делать Дума, если министерство, ухода которого он требует, не уйдет. Из его слов видно неодобрение к Думе за ее „долготерпение“. Новосильцев категорически заявил, что министерство не может не уйти. Через три месяца ему нужны будут деньги, а Дума постановила не разрешать кредита этому министерству и оно волей-неволей должно будет уйти»[35].

Закон 4 марта 1906 г. породил такую путаницу и недоумение среди губернаторов, что отголоски этой путаницы были актуальны и в 1909 г. Так, курский губернатор М. Э. Гильхен 11 января 1909 г. написал большое письмо в Департамент общих дел Министерства внутренних дел, в котором признался, что закон порождает двойственные интерпретации: «При применении на практике закона 4 марта 1906 года мной встречены затруднения в разрешении следующих вопросов: 1) Относится ли статья 135 Устава о предупреждении и пресечении преступлений, запрещающих устройство всякого рода зрелищ и увеселений без разрешения полиции, только к публичным (общенародным) увеселениям или же ко всем без исключения увеселениям (спектакли, музыка, танцы, пение, декламация, карточные игры), как публичным, так и не публичным. 2) Должно ли почитаться публичным собрание в общественном клубе или семейном собрании, в которое имеет доступ кроме членов собрания только гости, входящие по записи их членом собрания в особую книгу, за что гости вносят плату в доход собрания. Если таковые собрания признаются публичными, то обязательно ли к ним применение ст. 5 раздела III Временных правил о собраниях 4 марта, а также подлежит ли плата, взимаемая с гостей особому сбору в пользу ведомства императрицы Марии»[36]. Через четыре месяца курскому губернатору ответил лично исполняющий должность директора Департамента полиции Н. П. Зуев. Он разъяснил губернатору, что смешивать ст. 135 Устава о предупреждении и пресечении преступлений и закон 4 марта 1906 г. нельзя, так как спектакли и общенародные игры, которые могут быть запрещены ст. 135, не относятся к «объединениям по вопросам общественным и государственным», находящимся под действием закона 4 марта.

Как демонстрируют архивные документы, губернаторы иногда не понимали смысл новых законов и постановлений. Чрезвычайная перегруженность начальников губерний, необходимость заниматься мелкими несущественными делами в условиях революционного времени способствовали кризису местного управления, невозможности оперативно решать повседневные проблемы. Уже во второй половине XIX века губернаторы, будучи чиновниками Министерства внутренних дел, «получали большое количество министерских предписаний из всех департаментов, которые должны были исполнять»[37]. Важнейший вопрос разрешения или запрета публичных собраний во время продолжающейся революции вызывал много вопросов глав местных администраций; их переписка с Департаментом полиции или с Министерством внутренних дел могла занимать несколько месяцев, что совершенно не удовлетворяло потребностям управления.

С. И. Ефремов
г. Москва
Некоторые особенности организации пограничной охраны Финляндии в годы Первой мировой войны
(1914–1918 гг.)

К началу Первой мировой войны (1914–1918 гг.) в условиях бурного технологического развития соперничавших стран, акватория Балтийского моря представляла собой не только широкую торгово-экономическую зону, связывавшую разные государства, но и область военного противостояния стран. В связи с экспансионистской политикой отдельных европейских государств и обострением обстановки в европейском регионе, сложилась реальная опасность вторжения агрессора в северные рубежи Российского государства, тем самым поставив перед лицом потенциальной опасности его столицу – Петроград. Северо-западным оплотом государственной границы Российской империи являлась Финляндия, входящая в ее состав по Фридрихсгамскому мирному договору 1809 г. В условиях начавшейся Первой мировой войны данный регион получил особую стратегическую значимость. Наделенная широкими автономными правами Финляндия, являлась с одной стороны, своего рода надежным щитом от нападения врага, но с другой стороны в случае занятия ее территории неприятелем, создавала потенциальный плацдарм для атаки на северо-западную часть Российской империи и Петроград, в частности. Как свидетельствует исторический опыт, Финляндия неоднократно являлась плацдармом для военных действий Швеции против России[38].

Для обеспечения комплексной защиты стратегически важного региона, с суши и моря, а также с воздуха (в связи с бурным развитием воздухоплавания и авиации), русским военным командованием был предпринят ряд мер военно-оборонительного характера на территории Финляндии, в том числе и в области боевого применения в условиях начавшейся войны сил и средств пограничной стражи империи. Так, уже 18 июля 1914 г. были мобилизованы все 5 округов пограничной стражи России, 31 июля они перешли в подчинение военного ведомства[39]. Чины 1-го пограничного округа, в составе четырёх бригад (1-й пограничной С-Петербургской императора Александра III бригады; 2-й пограничной Ревельской бригады; 3-й пограничной Аренсбургской бригады; 4-й пограничной Рижской бригады) и одной особой пограничной Беломорской сотни были рассредоточены по побережью Балтийского моря для несения охранной службы на наблюдательных постах, а Беломорская пограничная сотня была расположена в районе Архангельского, Онежского и Мезенского уездов[40].

К началу XX в. внутренняя ситуация в княжестве Финляндском была двоякой: с одной стороны, в связи с широкими автономными правами народных волнений на его территории не было, и местное население было лояльно настроено к российской власти. С другой стороны, в связи с политикой царской власти, направленной на ограничение некоторых прав финского населения, пропагандистской деятельностью отдельных групп лиц и политических сил, в том числе и социалистов, уже к 1914 г. настроение населения Финляндии было разно полярным. Ситуация осложнялась и тем, что часть этого населения являлась шведами по происхождению, и их политические взгляды зачастую были направлены против российской власти в сторону восстановления шведской гегемонии в регионе. Пограничная стража России постоянно следила за настроениями населения Финляндии и регулярно докладывала о его состоянии по команде. Так, например, начальник 3-го Николайстадского участка пограничной стражи, с большим количеством проживавшего шведского населения, в 1915 г. докладывал: «Настроение местных жителей спокойное, а в деревнях и селах даже сочувственное к нам, про города это сказать нельзя. Горожане холодно корректны и положиться на них нельзя»[41]. Подобное положение явно осложняло ситуацию в регионе.

Для защиты территории Финляндии и северо-западных рубежей Российской империи от вероятного вторжения неприятеля была сформирована Финляндская пограничная охрана, которая фактически состояла из небольшого гарнизона русских войск. В связи с её малочисленностью уже в начале 1915 г. она была усилена сотнями 1-й пограничной С-Петербургской императора Александра III бригады. Так, согласно приказу по бригаде № 241, с февраля 1915 г. были отправлены на территорию Финляндии ее сотни[42]. В дальнейшем, на базе сотен бригады были развернуты четыре пограничных Петроградских конных дивизиона, личный состав которых был распределен на постах от селения Муониска, по побережью Ботнического и Финского заливов и по сухопутной с Финляндией границей между Финским заливом и Ладожским озером. Специально созданные Петроградские конные дивизионы несли охранную службу на побережье, входя в состав семи участков Финляндской пограничной охраны. Пограничные посты подразделялись на офицерские, унтер-офицерские и береговые ближнего наблюдения. В обязанности постов входило постоянное наблюдение за вероятным появлением противника с моря и воздуха, при обнаружении летательного аппарата личный состав поста должен был немедленно сообщать по команде о направлении его полета, и при необходимости вести его преследование.

В случае обнаружения вражеского десанта пограничный пост поддерживал телеграфную, телефонную, конную и велосипедную связь с соседними постами, командиром своей сотни, начальником участка, соседними частями, батареями и береговыми наблюдательными постами для своевременного донесения по фронту и в глубину всем войсковым частям. Пограничникам было предписано немедленно оповещать о десанте близлежащие посты и части и «максимально воспрепятствовать его высадке». Причем соседние с атакуемым участком посты должны были включаться в отражение вражеского десанта и оказывать друг другу поддержку, опрокидывать неприятеля обратно в море, либо при его многочисленности «задерживать врага огнем, не даваться ему в руки и доносить о происходящем по команде». При отходе пограничных постов, под натиском вражеского десанта, они превращались в разведзаставы, между которыми устанавливалась надежная связь по фронту и в глубину.

При этом важно подчеркнуть, что в случае отступления, пограничные посты начинали действовать организованно и активно. Отступая, они угоняли подвижной состав железных дорог из опасных районов и «уничтожали близлежащую инфраструктуру, вместе со всем, что могло быть использовано в пользу неприятеля, тем самым всячески затрудняя продвижение врага вглубь страны»[43]. Посты также препятствовали незаконному переходу отдельных лиц через полосу охраны, как из-за границы, так и за границу, наблюдали за исполнением местными жителями постановлений военного и гражданского начальства.

Для эффективного обнаружения и противодействия вражеским летательным аппаратам и морским судам на территории Финляндии чины пограничной стражи в ходе войны активно взаимодействовали с частями Морской охраны Ботнического залива. Она представляла собой сеть постов ближнего и дальнего наблюдения, расположенных на шхерах и островах, личный состав которых вёл наблюдение за морем и небосводом и сообщал о появлении неприятеля на пограничные береговые посты ближнего наблюдения. Причем посты располагались таким образом, чтобы с берегового пункта был виден сигнал соответствующего Морского пункта. В условиях плохой видимости донесения доставлялись на моторной шлюпке. При необходимости оказания помощи судам Морской охраны, и при наличии необходимых сил, помощь выделялась из числа чинов Финляндской пограничной охраны[44].

На протяжении всей войны частям Морской охраны давались чёткие указания о действиях на случай возможной высадки неприятеля на побережье. Для задержания вражеского десанта предусматривалась реализация ряда мер, в результате которых: «1) главные фарватеры ведущие в гавани портов, как то КЕМИ, ТОРНЕО, УЛЕАБОРГ, ГАМЛЯ-КАРЛЕБЮ, ЯКОБШТАД, НЬЮ-КАРЛЕБЮ, НИКОЛАЙСТАД, КРИСТИНЕСТАД, СЕДЕБЮ, КАСКЭ, МЯНТЮЛУОТО, РАУМО, НЮСТАД, АБО – были частично заминированы, либо подготовлены к минированию; 2) некоторые особо важные пункты фарватеров были приготовлены к тому, чтобы из них в нужный момент были затоплены пароходы»[45]. Кроме того, на некоторых пограничных участках, как например на 3-м Николайстадском, в связи с особенностями прибрежного рельефа, для блокирования вражеского флота использовалась естественная архитектура дна – «шхеры прикрывали собой побережье, затрудняя приближение к берегу не только крупного флота, но и мелких судов, если они не были хорошо знакомы с лабиринтом шхерных фарватеров. Значение шхер возрастало, при наличии минного флота. Последнее заставляло блокирующую эскадру противника держаться от наших берегов на значительном удалении под угрозой минных атак из шхер. Проведение же десантных операций в этих условиях для противника становилось рискованным».

Особое внимание пограничными постами на территории Финляндии велось за наблюдением и оповещением в случае приближения вражеских воздухоплавательных аппаратов. Для раннего обнаружения неприятеля посты располагались на открытых и возвышенных местах, таких как колокольни и башни. Для удобства пограничников они оборудовались простейшими приборами определения направления полета вражеских летательных аппаратов, помогавшими ориентироваться нижним чинам: «На каждом таком наблюдательном пункте был установлен деревянный круг диаметра в Ѕ аршина, разделенный на 4 равных сектора, каждый сектор выкрашен в различные цвета, круг этот был установлен по компасу»[46]. Так, например, начальники постов 1-й и 3-й сотен 3-го конного Петроградского дивизиона пограничной стражи при появлении воздушного противника были обязаны немедленно доложить об этом командиру и сообщить о направлении движения летательного аппарата телефонограммой на соседние правый и левый посты[47]. После этого наблюдение за аппаратом продолжалось.

У пограничников был приказ не только наблюдать за летательными аппаратами противника. Офицерские посты могли атаковать воздушные суда неприятеля, а также вели их преследование всеми доступными средствами. Воинским чинам давались подробные наставления на этот счет. Так, например, начальник 3-го Николайстадского участка Финляндской пограничной охраны описывал несение службы на своих постах 22 марта 1916 г.: «На каждом офицерском посту должна была постоянно находиться дежурная часть для обстрела и преследования летательных аппаратов. Обстрел мог производиться только по приказанию офицера, причем по аэропланам открывали частый одиночный огонь, а по дирижаблю стреляли залпами, наблюдая чтобы огонь не был направлен на населенные пункты и города, чтобы не причинить вред местным жителям. Обстрел воздушных судов начинался только в том случае, если аппарат был уязвим для выстрелов, если же аппарат летел слишком высоко, или его не удалось подбить, то высылались разъезды на велосипедах для преследования и дальнейшего наблюдения за полетом, причем посланный разъезд должен был при каждой остановке, сообщать о результатах преследования и в каком направлении продолжал лететь аппарат»[48].

В случае вынужденного или добровольного спуска летательного аппарата пограничники: «Арестовывали всех находящихся на нем лиц, отбирали имеющееся при них оружие, производили обыск, все обнаруженное при обыске отбирали, задержанных отводили в помещение поста, а к аппарату приставляли 2-х нижних чинов для охраны аппарата, а если представлялась возможность, то аппарат также доставляли на пост. После чего тотчас же доносили обо всем непосредственно командиру»[49].

Особое внимание в годы Первой мировой войны обращалось на настроения местного населения Финляндии. В военных документах того времени отмечалось, что «оборона со стороны моря при условии сочувствия местного населения задача не трудная. Совершенно иною представляется она при не сочувствии, а тем более враждебности местных жителей»[50]. Велась активная идеологическая борьба за умы и настроения местного приграничья Российской империи. Во время войны российскими государственными органами был введён особый контроль за передвижением граждан через государственную границу империи в пределах Финляндии: был запрещён выезд всех молодых финляндцев мужского пола в возрасте от 19 до 35 лет, в Швецию. Из приграничных со Швецией областей выезжать можно было только политически благонадежным гражданам империи по спецдокументам – «легитимационным билетам» с разрешения Улеоборгского губернатора и местной жандармерии[51]. Все это проводилось для укрепления политической ситуации в Финляндии и пресечения деятельности иностранной пропаганды на территории Российской империи, а также исключения случаев бегства местного населения на шведскую территорию.

Хотя соседняя Швеция и сохраняла формальный нейтралитет в отношениях с Россией, но антирусский информационный поток, шедший из этой страны, уверенно раздувал революционные настроения в сердцах финнов. Эти настроения активно подогревали и целенаправленно использовали вражеские, в первую очередь немецкие агенты. На протяжении всей войны, на этом направлении была значительно расширена деятельность немецких шпионов, которые помимо сбора важных сведений, вербовали финскую молодежь для вовлечения её в открытые вооруженные выступления против властей Российской империи на территории Финляндии[52].

На пограничную охрану Финляндии, чинов пограничной стражи легла повышенная ответственность за борьбу с политической контрабандой на государственной границе Российской империи. Например, из Швеции шёл широкий поток прокламаций, спрятанных в коробках для спичек[53]. Пограничная стража России всячески пыталась пресекать этот поток, одновременно осуществляя сбор разведсведений о деятельности иностранных разведок. Так, например, в июне 1917 г., командир 1-й пограничной С-Петербургской императора Александра III бригады, занимавший одновременно должность помощника начальника Финляндской пограничной охраны, докладывал по команде, что: «Из весьма серьезных американских источников сообщается, что немцы усиленно работают над подготовкой в Финляндии восстания. Деньги и инструкции идут из Министерства иностранных дел в Берлине. Крупный резидент имеется в Нью-Йорке. Он располагает кредитом до одного миллиона долларов и деятельность его, главным образом, распространяется на финляндских эмигрантов, коим выдаются субсидии и которые вербуются для пропаганды. Источник просит обратить внимание на всех Финляндских эмигрантов, коим выдаются субсидии и которые вербуются для пропаганды. Источник просит обратить внимание на всех финляндских уроженцев, возвращающихся из Швеции. Передачей в Финляндию инструкций и денег заведует германский консул в Стокгольме. Глава организации в Финляндии – офицер, является резидентом в Гельсингфорсе. Живет там с фальшивым паспортом и вербует сотрудников среди молодежи. Гельсингфорс якобы должен явиться центром снабжения оружием эмигрантов. Начало восстания в Финляндии хотят приурочить к началу наступления Русских армий»[54].

В условиях активных антироссийских действий с территории Швеции русское военное командование уже с 1915 г. прорабатывало различные варианты развития военной ситуации на границе империи со Швецией. Поэтому, в строго ограниченных военных кругах подвергалась изучению справочная книга «Организация и дислокация шведской армии», являвшейся особо секретной в связи с действовавшими на тот момент «дружественными отношениями между Россией и Швецией»[55]. Это была вынужденная мера.

Таким образом, в силу ряда объективных геополитических факторов военного и политического характера, создание надежной защиты территории Финляндии в Первой мировой войне являлось одним из важных приоритетов деятельности Российского государства. Территория Великого княжества Финляндского являлась для Российской империи своеобразным щитом от вражеского нападения с севера. Неприятель всячески стремился разрушить этот щит и превратить Финляндию в плацдарм для активного наступления на Петроград. Созданная Финляндская пограничная охрана, совместно с частями Морского ведомства и подразделениями пограничной стражи, создала эффективную оповестительно-оборонительную систему, состоявшую из наблюдательных постов для защиты территории, как с моря, так и воздуха. Решая задачу обеспечения безопасности столицы, государственные органы власти России приобрели определенный опыт в борьбе с вражеской пропагандой, и с ослаблением её влияния на разжигание в стране революционных, антирусских настроений в условиях военного времени. В условиях современной нестабильной военно-политической обстановки в мире, большого количества зачастую искусственно раздутых огней «цветных революций» в мире целесообразно внимательно изучать фактор проведения неприятелем дестабилизирующих мероприятий на территории своей страны, разжигания иностранными агентами антигосударственных, националистических настроений в стране. Более углубленное изучение этих проблем, в том числе и на базе исторических источников периода Первой мировой войны, может быть полезным для успешного проведения исторического анализа и прогноза обстановки современными спецслужбами России, отвечающими за национальную безопасность государства.

Л. В. Лукьянчикова
г. Москва
Следствие и суд по политическим делам в России в 1917 г
(по материалам ЧСК Кронштадтской крепости)

В результате революционных событий Февраля 1917 г. после свержения в России монархии установилась форма государственного правления, вошедшая в отечественную историю как период своеобразного сосуществования и противостояния двух властей – Временного правительства и Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, которому стали подчиняться уже имеющиеся и возникающие по всей стране Советы. Данный хронологический этап отличается также деятельностью различных следственных комиссий, созданных Временным правительством в центре и на местах с целью расследования различных сторон политики царского правительства.

Так, уже в марте – июне 1917 г. Временное правительство учредило несколько следственных комиссий. Особенное значение придавалось деятельности Чрезвычайной следственной комиссии при Временном правительстве (далее – ЧСК), созданной 4 марта 1917 г. для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и других высших должностных лиц[56]. Создание ЧСК должно было помочь стабилизировать общественно-государственную систему и ввести в правовое русло народный гнев и самосуд против деятелей «старого государственного строя». Строгая приверженность законности и правопорядку была для Временного правительства основанием легитимации и укрепления его власти. При этом подчёркивалось ее принципиальное отличие от свергнутого режима[57]. Под эгидой ЧСК для способствования ее деятельности создавались различные следственные комиссии, в том числе, «Комиссия по разбору дел бывшего Департамента полиции» и многие другие[58].

14 апреля 1917 г. были основаны две «Особые следственные комиссии для расследования злоупотреблений по военному и морскому ведомствам», а 9 июля 1917 г. – «Особая следственная комиссия для расследования степени участия в восстании 3–5 июля 1917 года отдельных частей войск и чинов города Петрограда». Подобные комиссии являлись безусловно архаичной формой организации предварительного следствия. По своей компетенции они весьма напоминали временные следственные комиссии, особенно часто создававшиеся в России во второй трети XVIII в.[59]

Несмотря на заверения официально признанного Временного правительства о беспристрастности деятельности данных комиссий, в их работе не удавалось избежать предвзятости. Например, член ЧСК С.А. Коренев указывал, что в составе ее президиума имелось два течения – одно более мягкое, старающееся каждое дело рассмотреть и сточки зрения закона и со стороны простой справедливости, и другое, не знающее ничего, кроме желания «оправдать доверие общества и расправиться со злодеями»[60]. То, что расследование той же ЧСК велось и в отношении тех, кто просто являлся сторонником самодержавия, убедительно свидетельствуют дела, помещенные в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ). Это материалы расследования, в первую очередь, в отношении активных общественно-политических деятелей монархического крыла, правых депутатов Государственной Думы[61].

Учитывая то, что стихийно созданные разнообразные Советы депутатов (рабочих, солдатских, крестьянских, казачьих матросских и др.) самостийно закрепили за собой существенные властные полномочия, Временному правительству пришлось с этим считаться и, наряду с должностными лицами судебного ведомства, в состав ряда комиссий включались представители Советов. Относительно деятельности ЧСК, в той или иной степени, осуществлялось взаимодействие между Временным правительством и Петроградским Советом. Более того, отдельные ЧСК, независимые от ЧСК при Временном правительстве, создавались при исполкомах Советов.

Так, при исполнительном комитете Совета рабочих и солдатских депутатов крепости Кронштадт действовала своя чрезвычайно-следственная комиссия, в состав которой входили представители от политических партий и общественных организаций революционного толка. Возникновение подобного рода комиссий, наряду с другими их аналогами, стало возможным ввиду ухудшения всеобщей ситуации с поддержанием правопорядка, усиления преступности и политического экстремизма.

Причины этого кроются не только в затяжном системном кризисе, охватившем Россию с начала Первой мировой войны, но и популистскими мерами Временного правительства в марте 1917 г., стремящегося заработать авторитет общественности. К их числу следует отнести упразднение Департамента полиции МВД и Отдельного корпуса жандармов, с увольнением всего личного состава органов полиции и жандармерии; проведение широкой амнистии и т. п.[62]

Все это, сопряженное с неспособностью Временного правительства обеспечить должное функционирование аппарата власти центра и на местах, позволило существование различных учреждений общественной самоорганизации, осуществляющих не только административную, но и судебную и правоохранительную деятельность, зачастую не подчиняясь распоряжениям Временного правительства или, самостоятельно интерпретируя их, по-своему толковали содержание распоряжений.

ЧСК Кронштадтской крепости была создана с целью расследования дел, связанных с секретной агентурой Кронштадтского жандармского управления. В состав комиссии входили представители партий революционного толка, городского самоуправления, следственной комиссии (находившейся при Петроградском исполкоме Советов) и различных демократических организаций, повсеместно стихийно созданных в этот непростой период. Политизированность данной комиссии проявилась не только в ее составе, но и в ее деятельности.

Следует отметить, что в целом к уголовным делам «политического» характера наблюдалось повсеместное повышенное внимание. В данном случае, следствие проводилось в отношении лиц, обвиняемых в провокаторстве, и вообще в любом проявлении сотрудничества с Кронштадтским жандармским управлением. О результатах своей деятельности члены ЧСК регулярно докладывали в Исполком Совета рабочих и солдатских депутатов г. Кронштадта.

Полномочия ЧСК были существенные: устанавливать виновность или невиновность арестованных. В первом случае – освобождать, во втором – оставлять в тюрьме до созыва Учредительного Собрания.

Также за три дня до разбора дела лица, обвиняемом в провокации, для осведомления граждан сообщалось об этом в газетах, чтобы каждый, что-либо знающий об обвиняемом, мог сообщить вовремя все сведения, имеющиеся в его распоряжении.

После оправдания обвиняемого ЧСК, оправданный оставался под стражей три дня. Если в течение этого времени не будет предъявлено ни с чьей стороны протестов против его освобождения, то таковое должно было состояться[63].

Все дела «о секретных сотрудниках» после окончания следствия из комиссии передавались в общественный демократический суд, также являющийся продуктом революционного «самоуправства».

Общественный суд, как значилось в одном из его протоколов, был ответственен перед Советом и исполнительным Комитетом Совета рабочих и солдатских депутатов Кронштадтской крепости, и в своих постановлениях руководствовался «мнением широких кругов общества». В случае признания обвиняемого виновным, суд применял следующие меры пресечения:

– освобождать обвиняемого под надзор общественной организации;

– освобождать с лишением права выезда из Кронштадта;

– освобождать с опубликованием имени и фамилии освобожденного и указанием его виновности и уведомлением об этом по месту жительства;

– освобождать с лишением избирательного права (пассивного и активного) при выборах во все демократические организации;

– оставлять в тюрьме впредь до выработки новых законов о провокаторах[64].

Архивные материалы ЧСК Кронштадтской крепости отражают всю глубину противоречий, сложившихся в России на фоне обострения системного кризиса и радикализации общественных настроений. Так, 22 августа 1917 г. в исполком данного Совета была направлена записка о дознании по делу матроса Учебно-минного отряда Балтийского флота Т. С. Фокина. ЧСК уведомляла, что по делу выяснено следующее: Фокин состоял осведомителем при Кронштадтском жандармском управлении под кличкой «Дудка» с января 1912 г. по его утверждению – «из бедности». Жалованья получал от 10 до 50 финских марок в месяц. Давал сведения политического характера, указывал на личности, принимавших активное участие в революционном движении и места свиданий сходок этих лиц.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Журавлев В.В., Савруков Н.Т. Государственный бюджет: Конспект лекций. СПб.: Политехника, 2000.

Вернуться

2

Каргалов В.В. За столетие до Ермака: Историческая повесть. М., 1987. С. 41.

Вернуться

3

Беляев И. О сторожевой, станичной и полевой службе на польских украинах Московского государства до царя Алексея Михайловича. М., 1846. С. 2.

Вернуться

4

Плеханов А.М. Отдельный корпус пограничной стражи России. М.: Граница, 1993. С. 117.

Вернуться

5

Там же.

Вернуться

6

Плеханов А.М., Плеханов А.А. Отдельный корпус пограничной стражи на границе России (1893–1919). М.: Граница, 2012. С. 328.

Вернуться

7

Плеханов А.М. Указ. соч. С. 119.

Вернуться

8

Сборник циркуляров Отдельного корпуса пограничной стражи за 1900 г. С. 152.

Вернуться

9

Плеханов А.М. Указ. соч. С. 123.

Вернуться

10

Приказы по войскам Отдельного корпуса пограничной стражи. №№ 1-152 за 1911 год. СПб., 1911. С. 2.

Вернуться

11

Сборник циркуляров Отдельного корпуса пограничной стражи за 1897 г. С. 1–2.

Вернуться

12

Приказы по войскам отдельного корпуса пограничной стражи за 1911 г. С. 1–5.

Вернуться

13

Там же.

Вернуться

14

Смирнов М.П., Шумилов А.Ю. Оперативно-розыскная деятельность в Российской империи в документах и комментариях (XVIII в. – февраль 1917 г.): монография. М.: Издательский дом Шумиловой И.И., 2010. С. 65–66.

Вернуться

15

Оперативно-розыскная энциклопедия / Авт. – сост. А.Ю. Шумилов. М.: Издательский дом И.И. Шумиловой, 2004. С. 215.

Вернуться

16

Яковец Е.Н. Органы профессионального сыска и иные субъекты информационной безопасности Российской империи: монография. М.: Юрлитинформ, 2012. С. 448.

Вернуться

17

Пикуль В.С. Нечистая сила. М.: Новатор, 1995. С. 40.

Вернуться

18

Перегудова З.И. Политический сыск в России. 1880–1917. М.: РОССПЭН, 2000. URL: http://www.pseudology.org/Sysk/Peregudova/index.htm (дата обращения: 19.07.2022).

Вернуться

19

Лизен А.-М. В мире разведки появились «необходимые союзы» // Время новостей. 2004. 20 ноября.

Вернуться

20

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 102. 00. 1910. Д. 360. Лит. А. Л. 114.

Вернуться

21

Перегудова З.И. Указ. соч.

Вернуться

22

Греков Н.В. Русская контрразведка в 1905–1917 гг.: шпиономания и реальные проблемы. URL: http://www.firstwar.info/books/index.shtml?4 (дата обращения: 09.08.2022).

Вернуться

23

Левакин И.В. Императорская «Конституция» 1905–1906 гг. (исторический контекст, содержание, причины провала) // Правопорядок: история, теория, практика. № 1 (32). 2022.

Вернуться

24

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 62. Д. 52. Л. 160.

Вернуться

25

Там же. Л. 161.

Вернуться

26

Там же. Л. 194.

Вернуться

27

Представительные учреждения Российской империи в 1906–1917 гг. Материалы перлюстрации Департамента полиции. М., 2014. С. 15.

Вернуться

28

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 62. Д. 52. Л. 322.

Вернуться

29

Представительные учреждения Российской империи в 1906–1917 гг… С. 64.

Вернуться

30

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 62. Д. 52. Л. 326.

Вернуться

31

Биржевые ведомости. 8 мая 1907 г.

Вернуться

32

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 62. Д. 52. Л. 374.

Вернуться

33

Там же. Л. 210.

Вернуться

34

Там же. Л. 196.

Вернуться

35

Там же. Л. 329–330.

Вернуться

36

Там же. Л. 382.

Вернуться

37

Жукова Д.Д. Система взаимодействия владимирских губернаторов с органами полиции во второй половине XIX века // Вестник КГУ им. Н.А. Некрасова. 2014. № 4.

Вернуться

38

Большая Советская Энциклопедия. 2-е изд. Т. 45. С. 182.

Вернуться

39

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 16315. Оп. 1. Д. 44. Л. 184.

Вернуться

40

Там же. Л. 200.

Вернуться

41

Там же. Ф. 4929. Оп. 1. Д. 40. Л. 43 об.

Вернуться

42

Там же. Ф. 4966. Оп. 1. Д. 2. Л. 10.

Вернуться

43

Там же. Ф. 4929. Оп.1. Д. 40. Л. 300–304 об.

Вернуться

44

Там же. Л. 304.

Вернуться

45

Там же. Л. 19 об.

Вернуться

46

Там же. Д. 37. Л. 89.

Вернуться

47

Там же. Л. 99.

Вернуться

48

Там же. Л. 100.

Вернуться

49

Там же. Л. 99.

Вернуться

50

Там же. Д. 40. Л. 43-43об.

Вернуться

51

Там же. Л. 182.

Вернуться

52

Там же. Л. 354 об.

Вернуться

53

Там же. Л. 57.

Вернуться

54

Там же. Ф. 5010. Оп. 1. Д. 64. Л. 4.

Вернуться

55

Там же. Ф. 4929. Оп. 1. Д. 40. Л. 177.

Вернуться

56

Об учреждении Чрезвычайной Следственной Комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и других высших должностных лиц: Постановление Временного правительства от 4 марта 1917 г. // См.: Сборник Указов и Постановлений Временного правительства: Вып. 1. 27 февраля – 5 мая 1917 г. Пг., 1917. С. 266.

Вернуться

57

Варфоломеев Ю.В. Чрезвычайная Следственная Комиссия Временного Правительства и общество (историко-правовой анализ взаимодействия и взаимовлияния) // Информационная безопасность регионов. 2012. № 1. С. 151.

Вернуться

58

Куприянов М.И. Деятельность Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства (март-октябрь 1917 г.): дис. … канд. ист. наук. М., 2006. С. 39–43.

Вернуться

59

Серов Д.О. Органы следствия в России в годы революций и Гражданской войны (1917–1921 гг.): опыт краткого обозрения // Историко-правовые проблемы: новый ракурс. 2015. № 12. С. 138.

Вернуться

60

Коренев С.А. Чрезвычайная комиссия по делам о бывших министрах // Архив русских революций, издаваемый Г.В. Гессеном. Т. VII. Берлин: 1922. С.16.

Вернуться

61

ГАРФ. Ф. 1467. Оп.1. Д. 972.

Вернуться

62

См.: О его составе и задачах: Декларация Временного правительства от 3 марта 1917 г.; Об упразднении Департамента полиции и об учреждении временного управления по делам общей полиции: Постановление Временного правительства от 10 марта 1917 г.; О расформировании Отдельного корпуса жандармов: Постановление Временного правительства от 13 апреля 1917 г. // Собрание узаконений и распоряжений Временного правительства. Вып. 1. 27 февраля – 5 мая 1917 г. Пг., 1917. С. 5, 27, 365.

Вернуться

63

ГА РФ. Ф. 1657. Оп. 1. Д. 3. Л. 4.

Вернуться

64

Там же. Л. 27.

Вернуться