Константин Мстиславович Гурьев
Тень императора

© Гурьев К.М., 2023

© Художественное оформление серии «Центрполиграф», 2023

© «Центрполиграф», 2023

Глава 1

Москва. Июнь

Даже моргать было больно! Корсаков почувствовал это еще до того, как открыл глаза, и ему показалось, что разбудила его именно эта боль – острая и, что особенно важно, обидная! Преодолевая боль и лень, он поднялся и, глядя в пол, двинулся в ванную. Там после небольшой паузы уставился в зеркало и с сожалением понял, что был прав. Порадовало, что нет ссадин, значит, ночью ничего не испачкал кровью. Но, с другой стороны, если бы были ссадины и кровь вытекла, то меньше было бы этих жутких и пошлых синяков, разбросанных по всему лицу. Он залез под душ и стал размышлять. Умея во всяком плохом отыскивать крупинки хорошего, Игорь Корсаков, известный журналист, решил, что главное в этой ситуации – возможность законного отдыха. Между прочим, по-настоящему законного, заслуженного, можно сказать, завоеванного в бою. Гадать о причинах нападения было не нужно. Вчера вечером три паренька в полувоенной форме, напав сзади, умело обработали его возле подъезда, в нескольких шагах от собственной квартиры, и сказали на прощание:

– Если ты, нечисть, еще раз посмеешь прикоснуться даже к тени государя императора, будешь казнен! Ясно?

Вопрос, конечно, был риторическим, и Корсаков промолчал. Тем более что говорить ему было трудно из-за разбитых губ, а кивать в темноте, лежа на асфальте, казалось неуместным. Видимо, мальчики и сами это понимали, потому что, пнув еще пару раз на прощание, растворились в темноте. Значит, монархисты. И гадать нечего. Несколько дней назад газета «Бытовой анализ» опубликовала заключительную статью цикла, в котором Корсаков исследовал то, что сам он назвал «идеологическими метаниями российского общества». Когда-то Корсаков начал «просто так» собирать материалы о «новом российском дворянстве», куда стекались все, кто только хотел. Тогдашняя подруга Корсакова как-то сказала: «Когда эти люди говорят «господа», обращаясь друг к другу, мне кажется, что они даже это слово произносят с орфографической ошибкой через две «а»: гАспАда»!

Поначалу новое русское дворянство Корсакова смешило своими притязаниями, «дворянскими собраниями» и тому подобной чепухой, но потом он подумал, что «игры» постепенно могут перерасти во что-то более серьезное. В конце концов, в основе любого настоящего дворянского рода когда-то стоял простой мужик, который, выражаясь современным языком, «умел решать вопросы». Пропустив начало, можно не совладать с продолжением. И Корсаков стал присматривать за ними постоянно, знакомился с теми, кто знал этих людей многие годы, помнил их продавщицами и лаборантами, а то и вовсе попрошайками.

Так получилась серия статей, в которых он рассказывал о «додворянской» жизни своих персонажей, откровенно издеваясь над «высокородными» притязаниями тех самых «кухарок», которые при коммунистах не успели «поуправлять государством».

Статьи имели успех, и однажды он получил письмо из Сибири. Там время от времени старался попасть в политическую элиту какой-то чудак, уверявший, что он – то ли сын, то ли внук великой Матильды Кшесинской, которая родила его, конечно же, от Николая II Александровича Романова. Корсаков специально съездил в Тюмень, несколько раз побывал на публичных мероприятиях, где разгуливал в военно-маскарадном костюме этот самый «престолонаследник», и привез массу впечатлений, которые сами просились в статью, наполненную сарказмом. Но по здравом размышлении Игорь решил, что явление, с которым он столкнулся, гораздо глубже и шире, чем личность какого-нибудь очередного «романова» или «романовой». И Корсаков стал собирать материалы. На это ушло много времени, но статья получилась серьезная. За дни, прошедшие с момента публикации, ему позвонило не менее полусотни человек. Самых разных: от яростных противников до страстных сторонников. И наконец, вчера вечером – кульминация читательского интереса в форме примитивного мордобоя.

Корсаков позвонил главному редактору газеты «Бытовой анализ» Федору Андреевичу Багоркину, или, проще, главреду Феде, и начал объяснять ситуацию. Главный, с которым они беспощадно ругались не реже двух раз в неделю, был настоящим профи и понимающим человеком. Главному, как правило, приходит в голову больше идей, чем кому-то другому, на то он и главный. Корсаков был уверен, что и его синяки главный использует для очередного пиара, и не ошибся.

– Именно так и сказали? Черт возьми, жаль, что ты не записал эти слова на диктофон! – радостно и возбужденно отреагировал на новость главред Федя, и упрекать его было бесполезно: он делал свое дело. А кроме того, он сразу сказал: – Ну все равно, надо ковать железо, пока горячо! Ты же знаешь, какой идет отклик на публикацию? Значит, так… – Багоркин затих на миг, чтобы выплеснуться с новой силой. – Значит, смотри, сегодня среда, а в следующий вторник выйдет твоя новая статья. Мы ее завтра же проанонсируем, текст я сейчас набросаю, и сообщим, что автор подвергся нападению. Ты подумай, старик, хотя лично я уверен: тебе все это по зубам, а? – и без паузы сменил тон: – И вот что еще: не порти ситуацию твоей синюшной мордой, посиди дома несколько дней, понял? Никуда ни ногой.

На «синюшную морду» Корсаков хотел обидеться. Просто так, для настроения захотел. Отправился в ванную, уставился в зеркало и с сожалением понял, что обижаться не на что. Обозримое в зеркале настоящее не вызывало никаких теплых чувств. На него смотрел человек, теряющий себя. Внешне Игорь Корсаков все еще способен был не только привлечь внимание женщин, но и воспользоваться этим вниманием. Чуть выше среднего роста, каштановые волосы, едва начавшие седеть. Лицо без явных признаков отупения. Синяки ведь не признак тупости, верно? Хотя умный человек должен знать, где и когда следует ходить, чтобы не нарваться на неприятности. В общем, нормальное лицо. А вот глаза… Глаза затухающие.

Корсаков не любил заглядывать себе в глаза. Они его пугали. Из глубины этих глаз тягостно, без искорок лилась усталость. Игорю несколько раз приходилось видеть смерть рядом с собой. Не просто смерть как таковую, а ее победу над жизнью. У него на руках умирали люди, и Корсаков навсегда запомнил, как уходит эта жизненная сила, выдавливаемая оловянностью вечного небытия… Он помнил это и боялся встретить такой же взгляд у себя…

Сейчас он никак не был похож на того Игоря Корсакова, который приехал в город-герой Москву десять лет назад. Приехал из родного Оренбурга, где полное ничегонеделание в сочетании с работой журналиста местного телевидения довели его до точки. Ему перевалило за тридцать, и вечерами такая тоска подступала, что хотелось волком выть. Впрочем, иногда тоска и утром не уходила, сопровождая его весь день.

В Москве долго мотался по разным редакциям, подрабатывал, чем мог, но денег едва хватало на оплату жилья и питание. И уже разваливался на две неравные части журналист Игорь Корсаков, но тут случилась очередная экономическая неразбериха, журналистская братия тогда моталась с одной пресс-конференции или круглого стола на другие, по пути стараясь объяснить друг другу что-то такое, чего никто не понимал. В том числе и тот, кто рассказывал. Слухов и объяснений было так много, что не понятно было: кому верить? Объяснения и аналитика прессы были такими пустыми, что Корсаков удивлялся: зачем сейчас-то люди тратятся, покупая газеты?

Ему повезло: во время одной из пресс-конференций он увидел Севу Рябцова, с которым учился то ли в восьмом классе, то ли в девятом. Сева был сыном военного и пришел в их школу среди учебного года. И ушел из школы точно так же, среди года. Но чем-то они друг другу запомнились за этот неполный год, потому что Сева, едва Корсаков его окликнул, расплылся в улыбке. Правда, лицо его было совершенно измученным.

– Не поверишь, не спим третьи сутки. Все министерство на ушах стоит. – Жаловался он тихим бесцветным голосом. Сева, оказывается, работал в одном из министерств, которое кризис затронул самым прямым образом. Дел было много, времени мало, и он пригласил Корсакова. – Приходи, старик, звони! – А на прощание, когда они отошли подальше от других, спросил: – Тебе-то тут что надо? Тут же никто даже не понимает, о чем говорит.

То ли радость от встречи со старым знакомым, то ли усталость, то ли страх перед неизбежным возвращением в Оренбург подтолкнули его, но он, оттащив Севу еще дальше, рассказал все в двух словах. Сева замер лицом на мгновение, потом решительно мотнул головой:

– Ну, этой беде мы поможем, – сказал он и нацарапал на клочке бумаги телефон и имя Лена, – позвонишь через час, нет, надежнее – через два. Чтобы я успел ей позвонить и она была в курсе.

Леной оказалась бывшая жена Севы, экономист по образованию, которая посвящала Корсакова в секреты финансовых крахов на кухне, заваривая свежий чай каждый час. Около полуночи Корсаков вдруг сказал:

– Но это же все так просто!

– Ну, как вам сказать, – не нашлась с ответом Лена. – Это – целый комплекс знаний из разных сфер…

– Да нет, – перебил ее Корсаков. – Я не о науке, а о том, как все это надо объяснять!

Лена попыталась сказать, что объяснить это просто невозможно, но Корсаков уже ухватил за хвост Птицу Счастья! Следующие сорок восемь часов он провел в квартире Лены, работая, как сумасшедший. Иногда, правда, они забирались в постель, но это было скорее просто переключение внимания, чем какое-то чувство. Когда он отдал Лене почитать свою статью, она, кандидат экономических наук, ойкнула:

– Это какой-то бред!

Но в редакции популярной газеты его статью схватили.

– Старик, ты ухватил именно ту суть, которая как раз нужна нашим читателям! Что-то более серьезное они не осилят, а то, что ты написал, покатит, поверь!

Статья в самом деле покатила, а Игорь Корсаков почти моментально стал известным журналистом. Как водится, сразу же начали искать мохнатую лапу, которая подталкивает его. Кто-то даже вспомнил, как они обнимались с Севой Рябцовым, и вывел из этого связь журналиста с истеблишментом. Корсаков не спорил, не опровергал, не подтверждал. Когда его кто-то спросил «откуда ты все берешь?», Корсаков постучал по лбу указательным пальцем и ответил на вопрос вопросом:

– А ты-то думать не пробовал, старичок?

С тех пор в журналистских кругах Корсакова не очень-то любили, считая высокомерным выскочкой, и время от времени носились слухи о том, что он «исписался». Но «исписавшийся» Корсаков с завидной периодичностью «выстреливал» то одной, то другой темой, которые почему-то всегда оказывались интересными. И, что самое важное, он редко, почти никогда не ошибался в прогнозах.

Корсаков все еще размышлял о превратностях судьбы, когда раздался телефонный звонок. Снова звонил главный, и Корсаков, продолжая недавний разговор, сказал:

– Я все обдумал и начну новую серию. А ты набросай информацию о некоем инциденте с известным журналистом, который уже готовит ответный удар! Ну, сам знаешь, что написать! Ты, главное, пафос дай, заряд, как ты умеешь! А девочки тут соплей подпустят для убедительности, понял?

Главред Федя помолчал и заговорил после этой паузы неожиданно мягко:

– Ты не кипятись.

Он снова помолчал, и молчание это подействовало на Корсакова странно.

– Игорь, послушай… Мне звонили… не важно кто… Точнее говоря, неизвестно кто… В общем… ты не заводись, но меня предупредили, ну, то есть попросили передать тебе, что больше предупреждений не будет. Понимаешь? Старик, мы с тобой не молодожены, чтобы друг друга любить пылко и постоянно, но ты не рискуй собой попусту. Учти, сейчас шпану вроде той, что напала на тебя, находят редко. Они научились все планировать и предусматривать, и заметают следы, как лиса. – Багоркин помолчал, потом вздохнул тяжело и продолжил: – Я ведь позвонил кое-куда, поинтересовался перспективами, если ты напишешь заявление. Там просто посмеялись. Никто ничего не видел, свидетелей нет, а попробуй задержать того, кого, может быть, ты запомнил и опознал, такой гвалт поднимут, в том числе, и наши коллеги. Ну, сам понимаешь. В общем, пиши, что хочешь, но веди себя сдержанно и серьезно, хорошо? Ну, хотя бы пообещай, а?

Корсаков сдержался, не ответил, тихо положил трубку и уставился в стену. Неожиданно он вспомнил, как его избили в девятом классе. Тоже трое, как и вчера, но тогда били из-за девушки. Вообще-то Игорь тогда не интересовался девушками. В его жизни были две настоящие страсти: футбол и хоккей. Круглый год он ходил на тренировки, веря, что впереди блестящее будущее. Ему грезились международные соревнования, радостные крики болельщиков и победы, победы, победы. Он шел к этим победам, с юношеским максимализмом отметая все, что могло помешать. Девочки не могли помочь ему на этом пути и были оставлены в стороне. Наверное, мстя за равнодушие, первая красавица класса Вероника и сказала кому-то из своих многочисленных ухажеров, что любит она Игоря Корсакова и больше никого. Вот его и встретили трое плечистых мальчиков. Игорь и сам был парнем крепким, развитым, но драки не любил. Собственно, о любви к дракам говорить было бы трудно. Просто тренер постоянно внушал, что драться, отвечать на провокации противника означает удаление и ослабление команды. И – нельзя! Ну, нельзя так нельзя. Вот он и стоял, прикрываясь, пока его метелили.

Игорь с синяками в школу не ходил три дня. И все эти три дня провел с двоюродным братом Стасом. Стас год назад демобилизовался из воздушно-десантных войск, да и до армии не отличался примерным поведением. Мог при надобности хоть кому в нос наварить. Его Игорь и попросил помочь. Предложение Стаса «назови, я разберусь» отмел сразу как неприемлемое. Помощи потребовал иной: научи драться. Три дня занятий не прошли даром.

Придя на занятия с еще не до конца сошедшими синяками, Игорь ощущал легкое пренебрежение, которое возникало у одноклассников. Это было очень неприятное ощущение, но он терпел. Он не поднимал глаз, чтобы не столкнуться с кем-нибудь взглядом и не выплеснуть энергию боя. На большой перемене старшеклассники уходили за угол курить. Все об этом знали, но никто из учителей не решался туда пойти. Бессрочный контракт типа «Не видим, значит, этого и не существует». Игорь не курил, но знал, что все трое напавших на него курят, значит, там будут. Он немного подождал после звонка и отправился в курилку. Те трое стояли в большой компании то ли одноклассников, то ли просто знакомых. Игорь подошел и, как учил Стас, легко тронул за плечо того из троицы, кто стоял к нему спиной. Парень стал поворачиваться, и в тот момент, когда он развернул плечи, Игорь врезал ему прямо в нос. Это было жуткое ощущение. Казалось, нос и все лицо парня проваливаются, уходят куда-то назад. Брызги крови полетели в разные стороны, и сбоку вылетел крик «Сзади нечестно!».

– А втроем на одного сзади честно? – почти удивленно спросил Игорь.

Наступила тишина. Тот, кто получил по носу, сидел на земле, прижав руку к лицу. Двое других стояли в растерянности. На них, на парней, которые никого не боятся, напали на глазах у всей школы. И никто не заступается?!

Корсаков шагнул ко второму, зная, что третьего оставляет сзади. Это был риск, но риск рассчитанный. Он вышел на позицию боя, развернулся для удара и замер. Противник тоже стоял неподвижно, но по совсем иной причине. На него напал столбняк, парень обездвижел. Пауза затянулась, и Корсаков ощутил, как сзади его трогают за плечо. Повторение пройденного? Дурачок, подумал Игорь. Этому его Стас специально учил. Начиная поворачиваться на похлопывание, он сделал левой ногой шаг вперед – в сторону, уходя от удара. Видимо, тот, кто нападал сзади, иного и не умел. И ударил по инерции, в пустоту. На нем Корсаков тоже отыгрался. Бил сбоку, безжалостно, в ухо. Парень ойкнул, упал и… заплакал. Третий повернулся и побежал под неодобрительный свист толпы.

Странно… Прошло больше двадцати лет, но, вспоминая ту историю, Корсаков Игорь Викторович, известный журналист, снова ощутил, как бегут мурашки по затылку, а внутри все собирается, сжимаясь в тугую пружину. Значит, если прикоснусь к тени императора, казните? Ну, посмотрим. Что там у нас еще оставалось по всей этой монархической шпане? Откуда-то всплыла мысль: ё-моё, сейчас июнь, а ведь через несколько недель, в июле, опять будут отмечать годовщину «екатеринбургского расстрела», опять будут выстругивать новых страдальцев, ё-моё. Мало у России мучеников, так еще и этих сюда же пришпилят. Подумал: почему бы не покрутить эту идею? Что у нас есть по этому поводу? Сначала просмотрел по диагонали свои материалы, которые остались в ноутбуке от прежних разработок. Потом вошел в Интернет, указал в поисковике «расстрел Романовых» и получил несколько сотен тысяч ссылок! Вот это да! И работалось хорошо, всласть!

Все испортил Багоркин. Он позвонил ближе к полуночи. Обычное время для звонков. Даже не поздоровался:

– Слушай, я только сейчас вспомнил, решил позвонить. Мне кажется, этим когда-то занимался Степаненко. Ты не помнишь?

Игорь главреда поблагодарил, положил трубку и выругался! Главред «только сейчас вспомнил». Надо же! А первым вспомнить должен был именно он, Корсаков. Его тема! Он ведь и сам знал, что этой темой увлекался когда-то Виктор Степаненко.

Глава 2

Москва. Июнь

Виктор Ильич Степаненко был патриархом журналистского цеха. Про него рассказывали, что когда-то он еще в школе «просто так» выучил португальский язык. По легенде, ходившей в журналистских кругах, именно знание португальского, отмеченное в анкете, заинтересовало какого-то работника международного отдела ЦК, пришедшего на журфак МГУ. Студента четвертого курса Степаненко вызвали в деканат «для беседы». Все присутствующие ждали нагоняя. Сейчас этот студент обнаружит полное незнание, и огорченный гость устроит всем «баню». Однако «бани» не было. Степаненко уверенно отвечал на вопросы гостя. При этом беседа велась исключительно на португальском, который больше никто из присутствующих не знал, и все сидели молча, стараясь сохранять достойное выражение лица. По прошествии нескольких минут беседа стала менять свой мирный характер. Было очевидно, что высокий гость не согласен с мнением студента, но и студент не намерен отступать. Голоса звучали все громче, напряжение присутствующих приближалось к апогею, когда высокий гость радостно расхохотался:

– Вот они летом сюда приедут, наши их тут уделают. Вот увидишь.

– Да как я увижу? – все так же бесстрашно возразил Степаненко. – Туда билеты, наверное, в ЦК будут распределять.

– А ты что, не согласен с тем, что партия должна занимать все ведущие позиции при движении к коммунизму?

– К коммунизму? К коммунизму должна, конечно! Но футбол посмотреть тоже хочется.

После этих слов гость хохотнул удовлетворенно:

– Ну, тебе-то я билет гарантирую. – Он оглядел всех присутствующих, будто только что их заметил, и обратился к декану: – Ну что! Хорошие кадры готовите, очень хорошие. Думаю, поставим вопрос о том, чтобы как-то вас… поощрить.

Все сразу же оттаяли физиономиями, начали было подсказывать, как бы лучше «поощрить», но гость вернул их к реальности:

– Товарищи, нам надо поговорить с деканом.

И когда все двинулись к выходу, окликнул:

– А вы, компаньеро Виторио, садитесь.

На следующий день студенту четвертого курса Степаненко по его просьбе было дано разрешение на свободное посещение занятий. Вообще-то на журфаке на занятия и так ходили свободно, и всем было понятно, что это – знак особого отличия! А летом, побывав-таки на футбольном матче СССР – Бразилия, о котором и спорил с «товарищем оттуда», Виктор Степаненко уехал в длительную командировку.

В общем, при социализме Степаненко за счет своего трудолюбия, работоспособности и исключительной любознательности поднялся на самый верх журналистской пирамиды. Правда, после того как страна под названием Советский Союз решительно двинулась к «общечеловеческим ценностям», Степаненко был отозван на Родину. Корсаков познакомился с ним в тот момент, когда еще только поднимался на Олимп, а Степаненко уже оттуда медленно сползал. Оказавшись в какой-то момент на одном уровне, они нашли друг у друга заинтересованность и отклик, но потом, когда Степаненко отошел от дел, знакомство распалось само собой. Степаненко – человек старой закалки – ничем не показал былой обиды, на звонок ответил вежливо, даже душевно. Встретиться с коллегой? Нет проблем! Назовите время и место, и я там буду!

Корсаков, все еще украшенный синяками, надел темные очки, но Степаненко на его внешний вид вовсе не обратил внимания. Точнее говоря, просто не сказал ни слова. Несмотря на это, Корсаков все-таки ощущал неловкость и не хотел засиживаться. Поэтому сразу взял быка за рога: заинтересовался темой расстрела Романовых, наткнулся на слухи и вспомнил о «досье Степаненко». Степаненко, выслушав, не стал тянуть:

– После вашего звонка я посмотрел ваши публикации последнего времени, так что готов помочь, чем могу, но у меня есть один вопрос, позволите?

– Конечно!

– Судя по тому, что я прочитал у вас о «новом дворянстве», вы хотите Романовых представить своеобразным венцом этой завиральной идеи?..

– Если бы я уже что-то задумал, то не стал бы искать встречи с вами, поверьте, – перебил Корсаков.

Он хотел еще что-то сказать, но Степаненко примирительно поднял ладонь:

– Я просто хотел уточнить, а после такого ответа готов помочь всем, чем смогу.

Выждав несколько секунд и не услышав возражений, он продолжил:

– Правда, ничего особенного у меня нет. Просто собирал материалы, когда работал в Латинской Америке, исключительно в порядке личной инициативы, так сказать. Это я к тому, чтобы вы не преувеличивали значение моей помощи.

– А почему вдруг стали собирать? – поинтересовался Корсаков, опасаясь лишиться той самой «соломинки», за которую он, казалось, ухватился. – Вы говорите, что собирали в порядке личной инициативы, значит, инициатива эта самая откуда-то взялась?

Степаненко улыбнулся, и это была самодовольная оценка сильного человека.

– Во-первых, в те годы я был молод и могуч, как слон. Работал по четырнадцать часов в сутки, накапливая материалы. Свято верил, что все понадобится. А обилие публикаций было связано с событиями на Кубе, а точнее, с ростом советского влияния. И штатники, и их сторонники в Латинской Америке всюду, где только было возможно, доказывали, что большевики все вопросы решают насилием, начиная с убийства царской семьи. Ну, а во-вторых, тема монархии и Романовых стала привлекать меня своей актуальностью.

– Актуальностью? – удивился Корсаков.

– Именно. Идеи имеют свойство возвращаться с какой-то цикличностью туда, где им было комфортно. Ну, и, кроме того, идея монархии сама по себе присуща россиянам, скажем так!

– Почему вы так считаете? – спросил Корсаков.

– Потому, что эта идея в сознании россиян живет уже веками, трансформируясь в разные формы, но сохраняя одну основу – единовластие!

– Вы в самом деле думаете, что в двадцать первом веке Россия вернется к монархии?

– Не спешите меня трактовать, – улыбнулся Степаненко. – Я ведь сказал только о том, что в сознании россиян есть тяга к единовластию и вера в некую почти мистическую силу героя. Ведь один из самых популярных персонажей русской сказки – это Илья Муромец, богатырь, встающий на защиту родной земли в самый нужный момент. А до того, как вы помните, он тридцать лет и три года бездействует. Спит на печи, потом просыпается и, будто аккумулируя всенародный гнев, в момент наивысшей опасности поднимается и приносит победу всей стране! Проще говоря, этакий заместитель-избавитель. Вам самому, как и народу в целом, ничего не надо делать, надо только поверить, что тот, кто пришел, и есть Илья Муромец!

– И это – основа российского монархизма?

Степаненко побарабанил пальцами по столу, потом спросил:

– Вы когда-нибудь слышали о «тюремном эксперименте»?

– Нет, – признался Корсаков.

– В начале семидесятых американский психолог Зимбардо предложил своим студентам провести эксперимент. Тогда ведь мир только-только приходил в себя после парижских событий мая шестьдесят восьмого года, когда студенты громили и крушили все, что только попадалось им на пути! Зимбардо предложил студентам добровольно разделиться на две команды, «заключенных» и «охранников», и сыграть в «тюрьму».

– И что же?

– Все вместе придумали правила, все вместе договорились о том, что будут их соблюдать. Обратите внимание, – Степаненко поднял указательный палец кверху, – правила обсуждали все вместе. И будущие тюремщики, и будущие узники. Оборудовали даже «тюрьму» прямо на факультете и начали двухнедельный эксперимент. Понимаете – двухнедельный! То есть рассчитанный на четырнадцать дней! Ну, а теперь угадайте, на какой день вспыхнуло первое столкновение «заключенных» и «администрации»?

– Что уж тут гадать? Сами скажете!

– Ох, портите вы эффект, Игорь, – усмехнулся Степаненко. – На второй день уже начались конфликты, а на шестой эксперимент прекратили, потому что начался бунт с самыми настоящими драками. Недели не прошло! И это не наши российские работяги или бомжи, это американские студенты, которые ни лиха, ни насилия не видели, и в генах у них этого нет, и быть не могло! Ну, а теперь представьте, какая «игра» началась бы в России, и какая – может еще начаться.

– Не совсем вас понимаю. Идея реставрации монархии – эксперимент? Лабораторная работа? – спросил Корсаков.

Он видел, как что-то стало меняться в Степаненко. Что-то тому не нравилось в разговоре, хотя Корсаков не мог бы себя упрекнуть в оппонировании. Ну, обозначение интереса, попытка уточнить акценты, не более.

– При чем тут монархия? – Степаненко недовольно поморщился.

Пожалуй, впервые он позволил себе какую-то отрицательную реакцию. Он уперся взглядом в стол. После паузы произнес, и видно было, что слова подбирал тщательно:

– То, о чем говорю я, – модель. В конце концов, крах любой власти идет по одной схеме: недовольство теорией – протест против практики – выступление против власти.

– Это я уже начинаю понимать, – признался Корсаков. – Но почему вы сказали, что история с расстрелом Романовых – только часть истории? Тогда – какой истории?

Степаненко помолчал, размышляя. Могло даже показаться, что он сомневается. Потом, решившись, ответил:

– Видите ли, все, что происходило в России почти сто лет назад, практически повторяется.

– В каком, простите, смысле? – слегка растерялся Корсаков.

– В самом прямом. Судите сами: сто лет назад император даровал свободы своим подданным. И сразу же появляются Дума, которая все время спорит с монархом, газеты, которые его критикуют, и журналисты, которые выискивают грязь. Вы, Игорь, не обижайтесь, это не старческое злопыхательство. Сейчас ведь ваша возрастная группа уверена, что, критикуя власть, творит добро. Точно так же было и сто лет назад. Именно эти институты, их представители и добивались коренных перемен, радикальных изменений, понимаете? А Николай Романов, человек слабый, наслушавшись разных теорий о необходимости прогресса, задумался. И силы на него влияли самые разные. И политические, и экономические, и даже, можно сказать, потусторонние. На императора оказывалось бешеное давление со всех сторон. Даже, как утверждают многие современники, со стороны младших Романовых, то есть представителей побочных ветвей. Отречение Николая оказалось той целью, которая сплотила людей совершенно разных взглядов и убеждений, однако, как только цель эта была достигнута, вчерашние союзники оказались едва ли не врагами. Будущее России оказалось не только туманным, но и рискованным. Ни Временное правительство, ни попытки установить военную диктатуру ничего не дали. Россия разваливалась, и в очень скором времени многие из тех, кто недавно в едином порыве убеждал Николая отречься, стали возвращаться к идее реставрации монархии. Существовало не менее трех вариантов, каждый из которых, при всей их византийской необычности, имел убежденных сторонников.

Первый вариант предполагал призвание на трон Михаила. Его сторонники распускали слух, будто бы сам император Александр III намеревался передать трон именно Михаилу, а не слабохарактерному Николаю. Николай, де, и сам был не против и даже обещал своему венценосному отцу так и сделать, но под давлением своей супруги от обещания отказался. Потому, мол, и пришлось добиваться отречения Николая, что прогерманское влияние императрицы в условиях войны стало угрожающим. Второй вариант предполагал воцарение царевича Алексея с учреждением при нем особого Совещания, которое будет связывать интересы России с представлениями юного монарха, дабы избежать возможного влияния матери. Третий вариант был, пожалуй, самым оригинальным. Он состоял в том, что народ в лице своих представителей явится к Николаю, проронит слезу и повинится за нерадивых и немощных умом, которые заставили его отречься. Потом снова позовут его на трон. Тот предложение примет, виновных простит, но даст клятву, что Александра будет совершенно удалена от государственных дел. У каждого из вариантов было много сторонников, которые видели в этом свой прямой и живой интерес. Необычайно популярна была в те дни история восемнадцатого века с его бесконечными переворотами. Значение гвардии возросло необычайно! Вспомните хотя бы генерала Корнилова с его попыткой переворота: он снимает с фронта части и направляет их в тыл, к столице. Ведь это же было прямое и обыкновенное предательство! – Степаненко замолчал, и видно было, что он нервничает, будто речь идет о чем-то насущном, о какой-то проблеме, которая его беспокоит прямо сейчас! – Вот вы начали с расстрела, – заговорил он уже спокойно, – а ведь этого события много-много лет как бы и не существовало, никто его не упоминал ни в каких официальных публикациях…

– А почему так происходило? – перебил Корсаков.

– Причин было много, и перебирать их сейчас нет смысла, – усмехнулся Степаненко, – но, когда будете подводить итоги нашей беседы, когда будете работать над своей публикацией, сравните обстоятельства, при которых Романовы были отправлены в Тобольск в августе семнадцатого, и те, при которых их вывозили из Тобольска в апреле восемнадцатого.

– Конечно, буду сравнивать, – сказал Корсаков, – но и ваше мнение хотелось бы узнать.

Степаненко кивнул:

– В августе семнадцатого тогдашние власти были так неустойчивы, что никак не могли решить, что же делать с семейством последнего императора, и отправили, как говорится, с глаз долой. А в восемнадцатом власть большевиков уже понимала, что просто так бывшие не исчезнут, значит, будет большая драка, и царь-батюшка, хоть и плюнувший на всю Русь-матушку, вполне может стать новым знаменем в этой драке!

– Почему «плюнувший»? – немного обиделся Корсаков.

– Потому что забота о государстве Российском была ему вручена в момент восхождения на трон путем процесса, который именуется помазание Божье, – усмехнулся Степаненко, – а Николай отречением показал, что ему на эту самую волю, на помазание, было… Ну, я уже выразился…

– Ну ладно, я не поп, чтобы в таких тонкостях разбираться, – махнул рукой Корсаков. – Но неужели Романовых не пытались вывезти из Тобольска раньше?

– Пытались, конечно! Правда, об этом только слухи ходили, не более. Говорили, например, будто зять Гришки Распутина бегал по Питеру, собирал деньги на спасение августейшего, а потом исчез вместе с теми самыми деньгами, ну, да ладно, их дела. – Степаненко усмехнулся и сразу посерьезнел. – А когда весной восемнадцатого стало ясно, что серьезная борьба за власть только начинается, тогда и вспоминают про Романовых! Есть много версий по поводу того, что с ними делать, но сегодня копаться в них нет смысла. Важна реальность. Кстати, учтите, что в августе семнадцатого охрана семьи Романовых была возложена на полковника Кобылинского, в подчинение которому было отряжено более трехсот человек, причем все фронтовики, то есть люди, умеющие пользоваться винтовкой и иным оружием. И когда в Тобольске стали появляться некие «рабочие отряды» из Омска или Екатеринбурга, отряд Кобылинского им было никак не одолеть. А вот в апреле восемнадцатого прибывает некий Яковлев, Москвой уполномоченный, а с ним еще десяток – полтора людей. – Степаненко с усмешкой посмотрел на Корсакова: – Ну, куда им с сотнями полковника Кобылинского тягаться? А выходит, что и тягаться не надо было. Просто пришел этот Яковлев к полковнику: мол, у меня приказ Совета народных комиссаров – вывезти Романовых в столицу! А полковник ему: а моим солдатам с прошлого года никаких выплат на содержание при исполнении задания не совершали, люди мои голодом сидят, по Тобольску шастают, работу ищут! А Яковлев ему: подготовьте ведомость с указанием всех накопившихся задолженностей по каждому персонально. А полковник: и что? А Яковлев: и получат все! И на следующий день все решается за несколько минут!

– Это вы откуда взяли? – не выдержал Корсаков.

– Этот факт много кем описан, но не это важно, – ответил Степаненко. – Важно, что никто никакого сопротивления Яковлеву не оказывал, и Романовых можно было спокойно вывозить из Тобольска!

– Куда? В Екатеринбург?

Степаненко снова воздел палец к потолку:

– Вот! Тут-то и начинаются настоящие тайны и интриги! Во-первых, семью разбивают на две части, объясняя это тем, что у наследника начались обострения его болезни и он никуда ехать не может! Романов с супругой и одной из дочерей прибывают в Екатеринбург и там более месяца ждут других своих детей, которые прибывают в конце мая! Только в конце мая!

– И что? – недоуменно уставился Корсаков.

– А то, – снова усмехнулся Степаненко, – что четырнадцатого мая неподалеку от Екатеринбурга, в Челябинске, произошло столкновение, которое многие историки считают актом начала Гражданской войны! А если уж началась война, то все указы Ленина не имеют никакого значения! Тем более если речь идет о бывшем императоре.

– Кстати, об «указах Ленина» и других документах, – перебил Корсаков. – В большинстве случаев ссылаются на документы, которые весьма и весьма противоречивы, и это понятно, но иногда утверждения делают вовсе без ссылок на документы…

Степаненко посмотрел так, как смотрят на наивного малыша.

– Игорь, поверьте, документы составляют отнюдь не всегда! Чаще всего как раз наоборот! И уж имейте в виду, что самые важные решения принимаются не на бумаге, а на словах.

– Но если были контакты, значит, должны быть свидетельства, – возразил Корсаков. Он понимал, что в нем заговорил какой-то крохобор, интеллектуальный сквалыга, который не хочет отказываться от устаревших взглядов, но ничего не смог с собой поделать. – Ведь если встать на вашу сторону, то историю вообще надо если не переписывать, то хотя бы переосмысливать, – буркнул он.

Степаненко улыбнулся:

– Друг мой Игорь, вы наверняка слышали, что у ваших друзей бывают романы с замужними дамами, так ведь? Не отвечайте, не надо. Просто скажите сами себе, как много можно было бы найти свидетельств этих пылких встреч? А ведь такие встречи происходят в мире ежедневно. Какие-то из них зафиксированы детективами, которые следят за неверными женами, какие-то – случайными прохожими, какие-то подругами, дающими ключи от квартиры. Но много ли таких свидетельств сможет обнаружить исследователь спустя лет двадцать – тридцать? А контакты, о которых говорим мы, скрывались куда как тщательнее. Ну, а касательно ваших опасений, ваших личных опасений, я вот что скажу: идя к интересному, оригинальному материалу, журналист всегда рискует промахнуться.

– Иногда это тоже бывает полезно.

Степаненко шлепнул ладонью по небольшой сумке для ноутбука:

– Вот что, Игорь, готовясь к нашей встрече, я сделал ксероксы некоторых публикаций, о которых говорил. Они тут. Мне кажется, что вы еще не вполне в теме, поэтому сделаем так: вы с ними поработаете, а потом позвоните мне, если возникнет необходимость, хорошо?

Корсаков кивнул и хотел что-то сказать, но Степаненко протянул ему сложенный вдвое листок бумаги:

– Тут телефон и имя. Позвоните завтра, ближе к полудню, и договоритесь о встрече вот с этим человеком.

Возвращаясь домой, Корсаков размышлял и скорее был склонен согласиться со Степаненко: идея монархии все чаще выплескивалась и на экраны телевидения, и на страницы газет и журналов. Сейчас уже царя-батюшку видели не только в маскарадно-лубочном варианте Никиты Михалкова, но и в более серьезных обликах. Корсаков вспомнил заявление кого-то из казачьих атаманов: дескать, именно поддержка казаков сделала Романовых царями. Значит, если переводить на современный язык, «сделаем царя из того, что есть»? Ну, тогда неизбежно столкновение. Интересно, подумал вдруг Корсаков, новое столкновение, если начнется, снова, как в девяносто первом и девяносто третьем, ограничится Москвой или выплеснется на всю ширь России-матушки, как было почти сто лет назад? Он почему-то вспомнил беседу с «русским патриотом» из городка на Дальнем Востоке. Там, узнав о его приезде, «культурно попросили» на «беседу» с местным казачеством. Ряженые в полувоенных костюмах, с физиономиями, вызывающими воспоминания об обкоме ВЛКСМ, сурово «напоминали» ему о том, как «узкоглазые» занимают исконно русские земли.

– Ты глянь, кто тут в тайге промышляет! – ворчал местный атаман. – Одни эти чурки! И, ты понимаешь, порядки они устанавливают свои, как в Китае. А русскому человеку куда податься?

– А вы мне можете устроить встречу с человеком, у которого китайцы или, например, корейцы отняли рабочее место? Вот он работал, и работал хорошо, а они пришли и его выгнали. Часто так бывает?

– Так в том-то и дело, что местную власть они уже купили на корню! Они, понимаешь, тут создают свои собственные фирмы, и народ привозят свой, а не наш, не местный. Мы тут к одному ходили… побеседовать. Мол, возьми на работу наших, местных. Им работать негде, обнищали мужики. Так он нам отвечает: они у вас пьют днями напролет, работать не хотят и хозяина не слушают, а? Это он – макака желтая, тут хозяин?

– Ну, а мужики-то местные пьют? – поинтересовался Корсаков.

– Пьют, – охотно подтвердил атаман. – А что им делать, когда утрачена… историческая перспектива? У них и рабочее место отняли, и Родину, вот что главное!

– А место-то кто отнял?

– Так тот же кореец и отнял. Он же своих привел.

– А его «свои», значит, не пьют?

– Да куда им пить против наших, – усмехнулся кто-то из окружения «атамана».

– Ну, а сами вы почему не создаете фирму? Собрали бы этих мужиков, взяли бы их в ежовые рукавицы, вот вам и прибыли, и рабочие места, и историческая перспектива, а?

– Э-э-эх, москва… Ты ведь и сам знаешь, откуда у этого всего ноги растут. Ведь все эти демократы-депутаты с бандитской руки кормятся, на бандитские деньги пируют, бандитам угождают. Не получится, пока все мы будем только по этому закону жить. Не получится. И ведь что интересно, все знают, как эту проблему решать, и никто не хочет пальчиком своим пошевелить, а?

– А как решить? – осторожно поинтересовался Корсаков.

Атаман посмотрел на него вроде оценивающе, а вроде укоризненно и даже с обидой и недоверием:

– Россия – страна царева, державная! Без царя нам не жить.

– Ну, а как же его скинули-то? – не вытерпел Корсаков. – Ведь никто его не защитил.

В комнате повисла зловещая тишина. Потом атаман шумно вздохнул:

– Нет, москва, не понимаешь ты народ. Не понимаешь и унижаешь. Ты вот что, собирайся и утром уезжай. Сегодня я еще могу гарантировать твою неприкосновенность, а вот завтра…

И эти тоже ведь будут «выбирать царя», подумал Корсаков. И еще нагайками помахивать.

Глава 3

Москва. Июнь

Человеку, которого рекомендовал Степаненко, Корсаков позвонил в первой половине дня, и ему сразу же ответил глуховатый, но хорошо поставленный голос. Игорь успел произнести несколько слов, когда его перебили:

– Витя мне звонил, так что я в курсе ваших интересов. Давайте встретимся. Вам удобно подъехать ко мне? Я живу на Лесной.

Корсаков и самому себе не смог бы объяснить, что заставило его заглянуть к старому знакомому, такому же журналисту, как и сам Корсаков, – Гене Листвакову. Листваков еще на заре «новой России» выбрал себе специализацию опасную, но интересную. Он изучал спецслужбы и их противоборство в советские времена. Феноменальная память в сочетании с обширным досье, невесть откуда взятым, выводила его в число самых информированных людей, и с этого места можно было «стричь купоны» всю оставшуюся жизнь, но Гена пошел иным путем. Он ушел из газеты и начал писать книги об истории советских спецслужб. Книги эти выпускали большими тиражами, их сметали с прилавков сразу же. Гена стремительно становился популярным автором, на каждом углу заявлявшим, что его дело – история и не больше, и только самые доверенные люди знали, насколько обширны знания Листвакова, и иногда обращались к нему за справкой. Корсаков отправился к нему, потому что фамилия, названная Степаненко, оказалась совершенно незнакомой ему. Долго и усердно напрягая свою память, Корсаков не обнаружил ничего, что подсказывало бы, кто это такой. Правда, то, как это представил Степаненко, делало возможным некую связь со спецслужбами, а вопрос, кто такой Дружников, только Листвакову и можно было задать, не опасаясь последствий. Приближаясь к дому Листвакова, Корсаков подумал, что придет он с вопросом довольно необычным, ну, мало ли Дружниковых на свете!

Но Гена Листваков на странный вопрос отреагировал еще более странно. Он достал сигару, помял ее, не спеша раскурил, насладился ароматом и потом с блаженным выражением лица ответил на вопрос вопросом:

– Ты, что ли, со Степаненко начал работать?

Вопрос ясновидящего! Врать своим Корсаков не любил вообще, а в данном случае врать было опасно: Гена иногда отказывался помогать, и тогда сдвинуть его было просто невозможно.

– Начинаю. Точнее сказать, это не совместная работа, а некий обмен информацией.

Листваков – человек серьезный – скрытый намек понял сразу и не обиделся.

– Ладно. В конце концов дело твое. Дружников – фигура серьезная, в каком-то смысле до сих пор загадочная и знаковая. Мог бы сейчас руководить каким-нибудь банком или крутой фирмой, а он простой пенсионер. В подробности я тебя посвящать не буду, но мы его много раз пытались просветить на предмет сотрудничества, и – тишина. Или мы плохо следили, или он так хорошо шифруется. Но, скорее всего, не хочет отвлекаться на мелочи вроде нас.

Листваков говорил уже не как друг, а как хозяин серьезного предприятия по производству интеллектуальной продукции. И если не только слушать его слова, но и улавливать интонации, воспринимать мимику, то был в этих словах старого приятеля упрек. Упрек профессионала новичку: ну, куда еще ты-то лезешь?.. Корсаков не обиделся. Он в самом деле тут был «на чужом поле», поэтому спокойно и беззастенчиво задал очередной вопрос:

– А если он в самом деле пенсионер?

Листваков сморщил физиономию, и в голосе его дребезжала ухмылка:

– Старик, его постоянно грузят такими предложениями, каких ты никогда и не сделаешь, и не получишь. Таких людей не отпускают, даже если они очень хотят на пенсию. Ему предлагают златые горы, а он отказывается. И заметь, без всяких обид и последствий.

Феликс Александрович Дружников оказался крепким стариком чуть выше среднего роста. Собственно, его и стариком-то называть было бы неточно. Скорее, мужчина неуловимо старше средних лет. Не считать же годы мужику! Из прихожей сразу прошли в кабинет, расселись. Начал Дружников:

– Степаненко мне звонил, рассказал о вас, его рекомендация, конечно, дорогого стоит, но сути я не уловил. Мне даже показалось, что он и сам не понял, чего вы хотите. Вы могли бы сейчас поставить вопрос прямо, без уверток?

И он замолчал, занявшись раскуриванием трубки. Корсаков, помня о вчерашнем разговоре, внес некоторые изменения в свой монолог, старался говорить кратко и закончил свой монолог так:

– В общем, кратко говоря, я хотел бы понять, почему в советское время об этом убийстве так молчали? Почему его так скрывали?

Дружников внимательно посмотрел на него, положил трубку в пепельницу и широким жестом отодвинул ее в сторону, будто давая понять: сейчас предлагаю всерьез!

– Знаете, – сказал он, – этот вопрос можно считать и наивным, и очень серьезным, я бы сказал, глубинным, сущностным! Рассуждать – ваше дело, а я выскажу свое мнение. О событиях лета восемнадцатого года в Екатеринбурге долгое время у нас не говорили, потому что и дело-то само загадочное, какое-то киношное, что ли…

– А точнее? – спросил Корсаков.

Дружников усмехнулся:

– Я ведь вас не перебивал. Но нетерпение ваше понимаю, и на вопрос отвечу, но с условием…

– Молчу, молчу, – согласился Корсаков.

– Об этих событиях мало говорили потому, что так было удобнее всем, а удобно было потому, что никто не мог сказать точно, кто и какие распоряжения отдавал, кто и как их исполнял, и никто не хотел навлекать на себя излишнее внимание, пытаясь во всем этом разобраться. Сам факт расстрела Романовых, например, был сформирован много лет спустя через воспоминания старого и больного человека, который, как выяснилось позже, якобы рассказал их известному историку. А уж как один рассказывал, а другой этот рассказ воспринял и понял – дело совсем другое. – Дружников обреченно развел руками. – А расстрел событие не рядовое, признавая этот факт, надо его каким-то образом объяснить, а точнее, оправдать, вплести, так сказать, в полотно истории…

– Но ведь и в истории Англии, и в истории Франции такое было! – не удержавшись, перебил Корсаков. – И никто особенно-то эти страны не обвиняет.

– У России в этом смысле – свой путь, своя судьба, – усмехнулся Дружников. – Был такой анекдот в советское время: «При капитализме – эксплуатация человека человеком, а при социализме – наоборот».

– Это как «наоборот»? – спросил после крохотной паузы Корсаков. – Как понимать?

– Как хотите, так и понимайте, а суть одна: вы, русские, никогда не можете быть правы! – расхохотался Дружников. – Отсмеявшись, продолжил: – Отвечать на ваш вопрос, если серьезно, можно часами, потому что разных несуразностей набралось, как говорится, вагон и маленькая тележка. Вы в Свердловске бывали? Это я так Екатеринбург по старой памяти именую. Если не бывали, то надо вам знать, что тот самый Ипатьевский дом, где будто бы все это случилось, находится в центре города, на берегу пруда, который многими тогдашними жителями воспринимался как место воскресных прогулок. Возникает вопрос: а с чего это вдруг семью Романовых селят в центре города, хотя все понимают, что ограничивать доступ к этому дому будет сложно? А доступ неизбежен хотя бы потому, что любопытство людское ни одна революция не угасит, и обыватель туда попрет валом! И вопрос этот не пустой, потому что с ним связана реальная история, о которой я осведомлен. История такова: в середине семидесятых к Брежневу вдруг приходит глава КГБ Андропов и просит рассмотреть вопрос о сносе этого самого Ипатьевского дома. После Гражданской этот дом как только не использовали: перестраивали, передавали из рук в руки и снова уродовали разными преобразованиями, так что ценности никакой он не представлял ни для кого. И вдруг – сам председатель КГБ предлагает дом этот снести. Мотивация у Андропова была понятная: дескать, близится подписание Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, будут открыты границы для культурного обмена, поедут иностранцы. Есть, мол, опасность того, что дом Ипатьева, как место расстрела бывшего императора и его семьи, станет объектом повышенного внимания и ряда провокаций. Брежнев согласился, и решение было принято. Казалось, все сделано и забыто, ан нет. Никому не известно, как это случилось, но – случилось! Пошел слух, что Андропов покрывал какие-то вскрывшиеся грехи чекистов. Ну, а если уж снесли дом, где были расстреляны Романовы, то и грехи эти стали именно с этим расстрелом связывать. И, судя по всему, об этом же задумался и Леонид Ильич. Он вообще-то чересчур воинственным и не был, а уж с годами и вовсе смягчился. Конечно, сам он ни о какой ядерной войне и думать не хотел, вранье это все, поверьте. И этот документ в Хельсинки в семьдесят пятом подписывал, чтобы максимально снизить опасность войны. Скажу вам, Игорь, больше: неофициальными путями наводили мосты по поводу сближения и с теми кругами, которые коммунизм не принимают, но в своих странах очень авторитетны, например, с английской монархией. Была такая идея, но переговоры закончились на самом раннем этапе. Английская сторона сразу предупредила: пока коммунисты не повинятся в убийстве семьи Романовых, ее величество, как официальное лицо, никаких переговоров вести не будет, хотя, как вы несколько минут назад справедливо заметили, в ту манном-то Альбионе тоже было, что королю голову отрубили. Но получается, им можно, а нам ни в коем случае!

Дружников махнул рукой:

– И тут вдруг главный чекист просит снести дом, где вроде бы этих самых Романовых расстреляли. Поневоле возникают вопросы! Был у Леонида Ильича довольно близкий товарищ – министр внутренних дел Николай Анисимович Щелоков. Тоже силовой министр, но не такой сильный, как Андропов, хотя не такой влиятельный, а борьба между ними шла серьезная. Я бы даже сказал – бескомпромиссная! Поговаривают, что Щелоков был таким бесстрашным как бы потому, что за ним Брежнев стоял, а я точно знаю, что Леонид Ильич его иногда даже упрекал: дескать, ты, Коля, не в свои дела лезешь. Впрочем, потом, уже после смерти Брежнева, Андропов Щелокова, что называется, «наказал».

Так вот, еще дом не снесли, а началась по этому поводу настоящая грызня под ковром. То ли это была задача, Брежневым поставленная, то ли Щелоков просто понял его намек, но, так или иначе, начали люди Щелокова выяснять, кому и почему понадобилось сносить особняк в центре города. У милиции, конечно, методы работы были несколько иные, чем у чекистов, но работали они хорошо. Так вот, в Свердловск была отправлена специальная бригада, подотчетная только Щелокову, понимаете? Министру – и больше никому! Работали они там месяца три. Это огромный срок для любого расследования, но у этой группы никаких регламентов не было. Одно задание было – выяснить, и всё! И никаких ограничений! Через кого они добывали информацию, не знаю, но, видимо, нарыли много! Щелоков после их прибытия побывал у Леонида Ильича дома, что, как вы понимаете, было совершенно особым случаем. Бригаду в полном составе наградили так, как будто они пролетарскую революцию в какой-то стране совершили. Все это так засекретили, что казалось, никогда никто не узнает. Но люди есть люди. Откуда шла утечка – неизвестно, да и слухи носились разные. А так бывает, когда хотят создать заслон против случайно просочившейся важной информации. Двое из бригады вскоре погибли при выполнении ответственных заданий, награждены посмертно, семьи облагодетельствованы, но многие подумали, что именно эти двое утечку и допустили. В общем, слухов было много, и все – разные.

Дружников замолчал, но на этот раз уже всерьез, и, видимо, чтобы выиграть время, принялся раскуривать свою трубку. Раскурив, признался:

– Ну, раз уж я Виктору обещал, с вами поделюсь. Тем более что, во-первых, столько времени прошло, а во-вторых, слухи и есть слухи. Утверждали якобы, эта группа нашла там двух каких-то чудаков, которые чуть ли не всю жизнь исследовали вопрос о расстреле в Ипатьевском доме. Чудаков этих нашли после долгого просеивания самой разной информации, потом еще их долго проверяли, но в конце концов выслушали. И рассказали они много интересного. А точнее, не столько рассказали, сколько отдали свое досье. Досье это будто бы начал собирать в юные годы дед одного из этих энтузиастов…

– А откуда он документы-то брал? – не выдержал Корсаков.

Дружников усмехнулся и повел головой, будто говоря «не выдержал все-таки», но ответил как ни в чем не бывало:

– По окрестным домам ходил, сплетни всякие собирал, бабок да стариков расспрашивал, а они рассказывали, потому что этому самому деду в восемнадцатом-то году было от роду лет пятнадцать. И так он заинтересовался всеми этими историями, что потом стал школьным учителем истории и действовал уже, так сказать, вполне официально. Однако все эти известия он, не разбирая, не пытаясь как-то анализировать и сопоставлять, складывал воедино. То есть просто сложил все листочки вместе и хранил где-то. Ну, а потом отдал внуку. Так сказать, в целях повышения образованности.

– Ну, а уж внук пустил их в дело, – снова не выдержав, перебил Дружникова Корсаков.

– Да как раз в том-то и дело, что не пустил. Это щелоковские ребята на него вышли. А краевед этот со своим другом решили исследовать легенду о счастливом спасении Романовых и продать ее куда-нибудь на Запад. Ну конечно, когда стали историю разбирать милиционеры, то о Западе никто не заикался. Стоило хоть раз произнести это слово, и дело тотчас забрали бы в КГБ. Как-никак, а умысел на связь с заграницей. Так вот, решили эти два краеведа проверить все слухи, достали какими-то путями книгу Соколова. Соколов, чтобы вы знали, – следователь, которого Колчак отправил в Екатеринбург расследовать обстоятельства «злодейского умерщвления царственных особ». Со следствием Соколова тоже многое неясно, но не в этом дело. Краеведы прошли весь путь, им проделанный, и даже нашли какие-то человеческие останки. Но поскольку очень уж им хотелось стать знаменитыми, они стали всюду рассказывать, что нашли место, где большевики закопали царя и царицу с детьми. Более того, они даже показали какие-то останки, которые сами раскопали якобы именно там, где были захоронены Романовы, а останки эти потом хранились у одного из них под кроватью. Собст венно, по этим слухам краеведов и нашли. Иначе все бы так и оставалось в прежнем состоянии.

– А что же потом? Я никогда ни о чем таком не слышал! – искренне огорчился Корсаков.

– И не могли бы услышать, – успокоил его Дружников. – Досье у этого краеведа взяли, пообещав, конечно, вернуть, а ему и другу разъяснили, что распространение непроверенных сведений такого характера тянет на приличный срок. Ну, хлопчики, конечно, сразу же все поняли.

– Значит, так все и закончилось? – снова не выдержал Корсаков.

– Да как вам сказать… Я ведь и так вам пересказываю слухи… Но добавлю еще. Ходил слух о том, что щелоковские ребята еще раз проделали весь путь краеведов и прошли те места, где они бывали и людей опрашивали. И как говорили, будто бы что-то они оттуда привезли. Но уж что конкретно – не знаю.

Дружников снова занялся своей трубкой, раскурил ее. Усмехнулся:

– Трубка не любит болтунов. И вот что еще, Игорь. Правда, это уже, как говорится, из другой оперы, но все-таки послушайте. Опять-таки слухи, а точнее говоря, скорее, легенда. Такая, знаете ли, чекистская легенда. Слышал я, что в конце тридцатых, когда велось следствие по делу «Единого трудового братства», несколько старых чекистов были подвергнуты особо тщательным допросам. И «кололи» их на какое-то «романовское дело». Что это за дело, связано оно с царствовавшей династией или просто был какой-то однофамилец – не знаю. Но дело было. Вот, наверное, все. Дальше ищите сами и думайте.

Корсаков помолчал, обдумывая услышанное и стараясь скрыть волнение. О «Едином трудовом братстве» он узнал совсем недавно из тех самых бумаг, которые передал ему Степаненко. Так что же получается? Если все, что он узнал, правда, то он в самом деле вышел на хороший след! Успокоился, взял себя в руки, потом спросил:

– А сами вы как думаете: это только слухи или были у них основания?

Дружников усмехнулся:

– У слухов всегда есть основания. Другое дело, что основания могут быть нереальными, выдуманными.

– Ну а эти? Те, о которых вы мне рассказали? У них основания были реальные или выдуманные?

– И опять я отвечу уклончиво. Вы, Игорь, допрашиваете не того человека, который даст вам точный ответ. Признаюсь, я не уверен в том, что правильный ответ вообще существует.

– Что же тогда я должен искать? Сам я, признаюсь, несколько запутался. Степаненко показал публикации, где говорят о том, что Романовы живы. Причем говорят об этом уверенно, без колебаний! В России Романовых официально похоронили с помпой в девяносто восьмом. То есть я сейчас вижу два полюса, между которыми – весь мир, вся жизнь! И это, в принципе, вопрос веры! Хочу – верю, что расстреляны, хочу – верю, что чудесным образом спасены, так? Но сейчас вы мне намекаете, что это не вера. Если живы наследники, то это уже факт или его отсутствие, что тоже, по существу, является фактом, верно?

– Мне нравится ваша настойчивость, Игорь, – рассмеялся Дружников, – но даже с такой настойчивостью вы от меня сейчас ответа на ваши вопросы не получите. Дело в том, что ответов я не знаю. Степаненко просил побеседовать с вами, дать ту информацию, которая у меня накопилась, и я это сделал. У вас не может быть претензий и обид, верно? А уж все остальное – ваш хлеб, согласитесь.

Выйдя от Дружникова, Корсаков отправился к метро, размышляя над тем, что услышал. Конечно, Дружников прав: поиски истины или ее заменителя – это работа Корсакова. И чем больше он узнавал, чем, казалось, дальше продвигался, тем больше возникало вопросов, тем больше было проблем, тем яснее становилось, что настоящие проблемы еще только маячат впереди, а ответы на самом-то деле превращаются в вопросы. Что могло заставить всесильного главу КГБ Андропова заботиться о сносе какого-то дома на Урале? Урал, даже в условиях развития какого угодно туризма, все равно с демидовских времен был и оставался российским арсеналом, где живет и работает военная индустрия, индустрия обороны. Глупо думать, что туда, где закрытых институтов и номерных заводов полным-полно, вдруг повезут иностранных туристов толпами. Ну, пустят их туда, но ведь группу-то будут формировать у нас, и визы выдавать по согласованию со всеми инстанциями, включая КГБ. И ездить эти туристы будут по утвержденному маршруту и под строгим контролем тех, кому это предписано. Откуда же опасность провокаций? Нет, что-то тут не сходилось. И не зря Брежнев, которого потом рассказчики превратили в маразматика, дал секретное указание Щелокову, а потом выслушивал его доклад у себя на квартире, где, как он надеялся, его не прослушивают. А может, прослушивали? А уж если прослушивали самого Брежнева, значит, игра шла какая-то большая. Да что там большая! Огромная шла игра! При одном, правда, условии. При условии, что все это не сплетни, упавшие на благодатно унавоженную почву воспаленного интеллекта Игоря Викторовича Корсакова. И он сразу и одновременно стал себя и ругать, и хвалить. Хвалил, потому что теперь точно знал, что надо делать! Ругал, потому что должен был уже давно об этом вспомнить!

Глава 4

Москва. Июнь

Юля появилась в жизни Корсакова совершенно неожиданно и необычно. Никогда прежде женщина не была инициатором знакомства, тем более романа. А Юля стала.

Корсаков тогда шел в редакцию на важное совещание, но внезапно начавшийся дождь заставил заскочить в какое-то кафе. Вообще-то идти до редакции оставалось совсем немного, но мокнуть и сидеть взъерошенным на виду у всех он не хотел, потому и плюхнулся за первый попавшийся пустой столик, ни на кого не обращая внимания. То ли кафе было такое, то ли порядки в нем, а может, вообще стечение обстоятельств, но официант не подходил, чтобы взять заказ, и Корсаков, глянув в окно и удостоверившись, что на улицу выходить рано, отправился к стойке. Он все так же был занят своими мыслями и не смотрел по сторонам, как вдруг услышал женский голос:

– Ой! Вы же Корсаков! Здрасте!

Отвечать не хотелось, потому что обычно так все и начиналось: «я вас сразу узнала», «мне ваша передача (не)понравилась», «что вы нам еще покажете», ему это изрядно надоело, но он повернулся для того, чтобы сразу расставить точки над «Ё». Повернулся и не смог произнести ни слова. Женщина, стоявшая перед ним, подавила Корсакова сразу, а завоевала еще раньше. Высокая, ростом чуть выше его, совершенно не думающая о здоровом образе жизни, женщина, у которой все тело было настоящим женским, живущим и радующимся жизни без всяких там оздоровительных упражнений. И глаза – синие, яркие, сверкающие, и сверкающие не по поводу встречи с ним, а просто так, потому что жизнь хороша! Но сильнее всего его привлекла, а честно говоря, и вовсе обезоружила ее прическа! Наверное, называть прической то, что в армии именуют «стрижкой под ноль», было бы рискованно, и Корсаков, не обращая внимания на условности, сказал:

– Даже не надеялся встретить такую стрижку.

Женщине слово «стрижка» явно не понравилось, и она выразила свое мнение легким пожатием плеч, но сказала:

– Я – Юля! Турбизнес!

– Я – Корсаков. Журналист, – отрекомендовался Корсаков.

И они просидели в этом кафе, пока не раздался звонок, и разгневанный Багоркин стал интересоваться, может ли редакция рассчитывать на то, что господин известный журналист соблаговолит появиться.

Корсаков, честно говоря, даже немного обрадовался, потому что весь разговор с Юлей, точнее говоря, настроение и взаимный интерес, который они не скрывали, требовали продолжения общения в форме, обычно именуемой интимом, но он, удивляясь себе самому, никак не мог придумать фразу, которая раскрыла бы его желания. Отключая телефон, он судорожно соображал, как и что сказать, когда Юля произнесла тоном самым обычным:

– Ой, мне тоже надо на работу, а то и меня потеряли. – Юля взялась за свою сумочку и спросила: – Куда за тобой заехать часов в восемь?

И больше никаких уточнений. По идее, Корсакову должны были бы нравиться взгляды Юли на отношения мужчины и женщины, потому что она никак не навязывалась и если хотела, например, предложить что-то вроде поездки на выходные, то задавала вопрос так, чтобы было понятно: она примет любой ответ, и Корсаков иногда даже отказывался без объяснений и последствий. Вскоре он понял, что хочет, чтобы она переехала к нему, и просил ее об этом все полтора года, пока длился их роман. Но Юля отказалась сразу и бесповоротно, и каждый раз, когда Корсаков снова просил переехать к нему, отвечала одной и той же фразой: «Кажется, я люблю зануду». Юле было тридцать пять лет, она была замужем, но свои отношения с Корсаковым не скрывала. Во всяком случае, именно такое впечатление складывалось у Корсакова и его знакомых. Поначалу ему и в голову не приходило, что Юля может быть замужем, но однажды, когда они сидели в кафе, зазвонил ее сотовый. Она ответила, разговаривала спокойно, смеялась, а на прощание сказала «целую». Положив трубку, пояснила удивленному Корсакову: «Не злись, это звонил мой муж»… Расхохоталась, увидев вытягивающееся лицо Игоря, и подвела итог: «Согласись, что по закону он имеет права на меня, и давай договоримся, что это мы не обсуждаем. Муж – это не твоя территория, о’кей?»

Юля была хозяйкой небольшого туристического агентства, и дела у нее шли успешно. Правда, этим она не кичилась и спокойно позволяла Корсакову тратить деньги, предугадывая ее малейшее желание. Вообще она была женщиной, относящейся к себе удивительно спокойно. Ни разу Корсаков не видел, чтобы она использовала какие-то женские хитрости, ведя дела или в их личных отношениях, и за это он ее не только любил, но и уважал. Однажды они заскочили в какую-то галерею, где открывалась выставка Юлиной приятельницы, и там столкнулись с ее мужем. Юля вела себя совершенно спокойно, ограничившись коротким «привет, Игорь – Глеб», а у Игоря и Глеба настроение пропало. Так же спокойно и естественно она от него ушла. Просто позвонила как-то, попросила пригласить на обед. За обедом болтали о всякой ерунде, а потом она сказала:

– Корсаков, я не буду извиняться, потому что извиняться тут не за что. Мы с тобой больше не будем встречаться. Все проходит, и я хочу расстаться так, чтобы потом приятно было вспомнить и увидеться, хорошо?

…Через полгода она погибла в катастрофе… Корсаков узнал об этом только через несколько дней, узнал случайно, очень огорчился, но потом подумал, что и не пошел бы на похороны, скорее всего, понимая, что не сможет увидеть ее… там…

С Глебом они увиделись через несколько месяцев совершенно случайно на какой-то тусовке, где их познакомили заново, но на этот раз Глеб Шорохов был представлен как историк, часто размещающий свои материалы в Интернете. Завязалась беседа в узком кругу, который быстро стал разлетаться в разные стороны, и Шорохов, уже начав поворачиваться, чтобы тоже двинуться в путь, сказал:

– Ты знаешь, мы ведь вместе прожили почти десять лет… Она всегда такая… яркая, неудержимая… всегда казалась мне такой… непостоянной, а любовник у нее был только один – ты.

На этом тема сложных отношений была закрыта, и, когда они встречались еще несколько раз, тоже случайно, разговор об этом не заходил. Зато Корсаков узнал, что Глеб действительно историк, но своеобразный, любящий копаться в мелочах, которые рядовому потребителю Интернета не интересны. Именно ему он и позвонил, разыскав его номер через знакомых, предложил встретиться. Шорохов, к удивлению, на встречу согласился, внимательно выслушал, потом немного помолчал и спросил:

– Ты чего хочешь-то?

Корсаков в ответ тоже помолчал, потом признался:

– Сам толком не знаю.

– Вот я и вижу, – согласился Шорохов. – Но ты не переживай, тема эта такая многоугольная, что единого мнения никогда не будет…

– Никогда? – то ли обрадовался, то ли огорчился Корсаков.

– Ну, ты сам посуди, – предложил Шорохов. – Вот сейчас бубнят все, кому не лень: дескать, какой-нибудь там генерал Деникин присягу нарушил! Но ведь генералы, да и все остальные, присягу-то давали царю-батюшке, и если он сам написал заявление по собственному желанию, то, стало быть, и присягу отменил, понимаешь?

Видимо, взгляд Корсакова выражал непонимание, и Шорохов пояснил:

– Ну, отрекаясь от управления Россией, он ведь всем, кто ему служил, будто сказал: дальше без меня! А с кем? Он ведь толком-то никого не назвал! Так, метался! То одного, то другого, и никакой конкретики!

– И что дальше? – надоело молчать Корсакову.

– Дальше? Ты же спросил, могла ли в России быть восстановлена монархия, а я уточняю и говорю: а кто мог тогда стать монархом? – Корсаков хотел задать вопрос, но Шорохов продолжил: – Повторяю, сейчас на эту тему столько написано, что сам черт ногу сломит, поэтому, как говорится, я тебя услышал, а теперь мне надо просто привести в порядок твои вопросы и прикинуть мои ответы… – Он помолчал, потом добавил: – Не ответы, конечно, а так… предположения…

Шорохов уже совсем собрался уходить, но задержался, посмотрел на Корсакова, и теперь во взгляде его был какой-то интерес.

– То есть ты хочешь разобраться в том, что же там произошло? Трудно тебе будет это сделать… Да и смысла не вижу… Но помогу, если уж обещал… – помолчал, потом спросил уже вполне серьезно: – Ты сам-то об этом много знаешь?

– Ну, так…

– Ладно, давай я попробую тебе рассказать историю того, как все это становилось известным, а потом уж ты будешь спрашивать, ладно?

Корсаков согласился, и Шорохов продолжил:

– Ритуальной датой считается семнадцатое июля восемнадцатого года, но никаких сведений о том, что об этом кто-то сказал восемнадцатого июля, то есть на следующий день, не существует. Не отмечено! Не зафиксировано! И вообще все начинается только после того, как в Екатеринбург вошли чехи, развязавшие мятеж по всей железной дороге, от Казани до Владивостока. С ними вместе пришли и какие-то отряды белых, которые стали требовать отыскания и наказания негодяев, которые убили семью государя императора. А им отвечают: откуда к вам, господа хорошие, такие ужасы пришли? Кто свидетели, где все это произошло? А господа офицеры им в ответ: мол, сами ищите! В общем, препирались, препирались, да ведь у господ офицеров на боку шашка болтается, а в кобуре револьвер находится! Много-то с ними не поспоришь! Вот и пришлось…

– Ты зачем мне все это рассказываешь? – перебил Корсаков.

– А затем, друг мой Игорь, чтобы ты осознал важность двух обстоятельств: времени и давления! Давление вооруженных людей привело к тому, что следствие было открыто, а значит, нельзя исключать, что и продолжалось оно под их диктовку, а время… Ну, смотри… Требование об отыскании преступников появляется больше чем через неделю после того, как событие якобы имело место! А теперь поспрашивай обыкновенных криминалистов: хватит ли этого времени, чтобы уничтожить все следы преступления, или, наоборот, сформировать из ничего идеальное место преступления? Проблему понял?

– То есть ты не исключаешь, что все это могли…

– Да! Могли! И нет никаких доказательств, что не успели фальсифицировать все это! – Шорохов оживленно усмехнулся: – Анекдот вспомнил! Не в смысле «вернулся царь из командировки», а смешной случай, который тогда произошел. Убегая от большевиков, прибыл в Екатеринбург известный в те времена следователь по фамилии Кирста. Ну и, узнав о том, что расследуется такое злодейство, изъявил желание всячески способствовать! Пригласили его на опознание вещей одной из дочерей Николая, пришла девица, которая опознавать будет, осматривает она вещи и говорит: вот, мол, туфелька ее высочества. Ну, следователь сразу радостно это в протокол заносит и просит продолжать! А Кирста спрашивает: мол, при каких обстоятельствах, сударыня, вы туфельку эту на ноге ее высочества видали? А барышня честно отвечает, что сама-то не видела, а царский повар ей о такой красоте рассказывал! Кирста в хохот, следователь – в гнев! И Кирста более такой ерундой заниматься не пожелал. Это я к вопросу о качестве следствия.

– Ты думаешь, что так все и делали?

– Не спеши, – попросил Шорохов. – В ноябре восемнадцатого англичане привозят в Омск Колчака, и через несколько дней он устраивает переворот, а потом поручает следствие тому самому Соколову, о котором все твердят…

– Погоди, – перебил Корсаков. – Убийство в июле? А Соколов назначен в ноябре?

– Ну, ты хватил! – усмехнулся Шорохов. – Соколов назначен в марте девятнадцатого!

– Когда?!

– Не ослышался! В марте девятнадцатого! То есть если снова о возможностях создать «место преступления», то обследовать его Соколов начинает через восемь месяцев после того, как там якобы что-то произошло. – Шорохов внимательно посмотрел на молчащего Корсакова и спросил: – Понимаешь?

Глава 5

Москва. Июнь

Погода сегодня была пасмурная, небо заволокло тучами, но прохлады не было, господствовала духота, поэтому Корсаков, приближаясь к месту встречи, вдруг стал беспокоиться, потому что предстоящий собеседник, судя по его голосу, был человеком довольно пожилым, а по разговору – еще и занудным. Узнав, что звонит и просит о встрече журналист, согласился при одном условии: Корсаков напишет расписку, что любое слово из разговора использует в своей статье только с его, Зеленина Александра Сергеевича, письменного согласия.

– Иначе я вас по судам затаскаю, – вроде как пошутил Зеленин, но Корсакову его шутка шуткой не показалась.

– Да какие проблемы? Я и приду с такой распиской, – сразу же согласился Корсаков.

Предстоящая встреча была, честно говоря, почти случайностью. Вчера он еще раз побеспокоил Листвакова: чем-то его вдруг привлекло то самое «Единое трудовое братство», которое, если верить Дружникову, было как-то связано с событиями в Екатеринбурге. Листваков ответил не сразу, но, когда перезвонил через пару часов, назвал и имя человека, который, возможно, сумеет что-то рассказать, и номер его телефона. Договорились встретиться на Покровском бульваре в четыре часа, потому что, как сказал сам Зеленин, там в это время уже прохладно. Но сейчас ни о какой прохладе речи не шло, и это беспокоило Корсакова, который опасался, что дурная погода соответствующим образом повлияет и на характер собеседника. Тем удивительнее и в некотором смысле приятнее была реальность: Зеленин оказался добродушного вида стариком в толстенных очках. К удивлению Корсакова, он был конкретен и сразу же спросил, о чем пойдет разговор. Корсаков подготовился к беседе, поэтому начал издалека:

– Сначала, так сначала. Тогда я вас предупреждаю, что ваше право отвечать или не отвечать – превыше всего, договорились?

– Тут и договариваться нечего. – Голос Зеленина был так же вежлив, но непреклонность читалась даже в движениях губ. – Вы бумажку принесли, как обещали? – Получив расписку, прочел ее внимательно, сложил и сунул в карман. – Люблю ответственных людей. Давайте ваши вопросы.

– А я люблю людей деловых, поэтому и спрошу четко: приходилось ли вам сталкиваться с таким названием «Единое трудовое братство»?

– Не только сталкиваться, но и чуть было не войти в него привелось, – ответил Зеленин так легко, будто только этого вопроса и ждал. – Но, слава богу, не сложилось. Может быть, поэтому и имею сейчас возможность сидеть тут и с вами беседовать. Вы меня как нашли-то и как вообще вышли на эту тематику?

– Отвечать буду только за себя. Нашел вас случайно, искал долго, но не вас, а некоего абстрактного человека, который смог бы просветить.

– В чем?

Корсаков развернулся, сел, поджав под себя ногу, навалился локтем на спинку скамьи. Этакий нон-шалон! Дескать, не опасайтесь, вреда от меня нет, и стал пояснять:

– Сейчас я готовлю цикл публикаций, в которых хочу показать читателю, что те оценки, которые сегодня господствуют касательно тридцатых годов и чекистов, может быть, неточны, может быть, ошибочны, может быть, конъюнктурны. Но просто так отметать все, что сегодня известно, бессмысленно. Люди не любят простые запреты. Сегодня человек адекватно отреагирует только на запрет обоснованный, предостерегающий и такой… я бы сказал, неконфликтный.

– А куда же вы, голуба душа моя, денетесь от конфликтов? – искренне удивился Зеленин. – Конфликты неизбежны, как сама жизнь, и бояться этого не надо. Но по сути я с вами соглашусь в данном вопросе. Вы-то обо мне что знаете?

– Хороший вопрос. Ничего не знаю, кроме того, что вы можете обладать информацией о некоторых делах, которые расследовались в конце тридцатых.

Зеленин вытащил из кармана серебряный портсигар, достал папиросу, и видно было, что папиросы эти не фабричные. Он, перехватив взгляд Корсакова, охотно и даже горделиво пояснил:

– Сам составляю табачные смеси и сам набиваю гильзы. Исключительно и неповторимо! Курю с юных лет, к сожалению, так уж лучше получать от этого хоть какое-то удовольствие, – закурил Зеленин. – Значит, я так понимаю, что информацию обо мне вы получили, что называется, вслепую.

– Вслепую – это как?

– Вслепую – это так, что информатор ваш сообщил вам какие-то сведения, сам того не ведая. Вообще-то этому сыщиков учат, но кое-кто этим владеет, так сказать, от рождения. Ну, а вам, журналистам, сам бог велел это уметь. Иначе вам хлеб свой зарабатывать будет трудно.

– Ну, в общем, вы правы, – согласился Игорь.

– Ну, а о месте моей работы в те времена что знаете?

– Ничего, – честно ответил Корсаков. – Могу, конечно, признаться, что догадываюсь, но любая догадка может быть очень далека от истины.

– Понятно. Ну, это хорошо, что отвечаете честно и незнания своего не скрываете. А то сейчас все норовят навыдумывать, нарасписывать разные небывальщины, и всюду кричать, что это так и было. Но вы мне, Игорь, вот что поясните: ну, не знаете вы ничего обо мне, а вопросы задаете. А если я какой-то обыкновенный пенсионер, который всю жизнь проработал, например, гардеробщиком в театре, а сейчас вам навру с три короба. А вы все это напечатаете, а люди вам не поверят, да еще и в суд подадут, а?

– Ну, во-первых, вы сами потребовали от меня расписку, что каждую страничку сами лично будете проверять и подписывать, так? Значит, если я это напечатаю, а люди подадут в суд, то я вас туда потащу, как клеветника и соответчика. Правильно?

Зеленин несколько удивленно поглядел на Корсакова:

– Неужели старика потащите в суд?

– А неужели старик врать будет? – вроде как отшутился Корсаков.

Зеленин усмехнулся:

– Ну ладно. Человек вы серьезный, расписку вашу я получил, спрашивайте.

– А я уже спросил.

– Насчет «Единого трудового братства»? Да, была такая организация. Тогда ведь вообще организаций было огромное количество, и каждая притязала на исключительное положение в своей сфере.

– Как это понимать, в какой «своей сфере»?

– Да, хоть в какой, – хмыкнул Зеленин. – Те годы нельзя видеть одномерно, только как царство террора и насилия в Советском Союзе. Мир, весь мир, понимаете, вступил в новую эпоху, и начал этот мир с создания неких правил, по которым он будет жить.

– То есть правил социалистических и правил капиталистических?

– Ну что вы! Если бы дело обстояло так, все давно жили бы в мире и покое. Капиталистические, например, правила, это какие? Английские, французские, а может быть, польские? Или американские? Вот то-то и оно, что каждый предлагал свои правила, стараясь выторговать себе как можно больше разных преимуществ. А у нас? Это потом Ленина всюду стали считать единственным и безусловным лидером. Сталину так было удобнее защищать свою конструкцию. А поначалу там такие бои шли, что стены дрожали. Ну вот, посудите сами. Есть, например, социал-демократ Феликс Дзержинский, которого и на каторгу отправляли, и к смерти приговорили. И как, по-вашему, он станет безоговорочно слушать какого-то Ленина, который все это время сидел в сытой Швейцарии и пил пиво? И ведь это – верхушка горы! А внизу, а в провинции, а в крохотных городках? Всюду старались установить свои правила, свои нормы, свои законы, и всюду для этого надо было создавать какой-то свой мир, мир единомышленников. А мир, хотите вы или не хотите, нерушимым быть не желает, и каждый человек вдруг начинает что-то свое говорить, что-то такое, что прежним взглядам противоречит. И получается борьба! И хотя все шли к одной цели, все стремились создать всемирное царство счастья народов, пути к этому счастью все видели по-своему!

– И это «братство» – тоже?

– И это «братство» – тоже. Там ведь разные люди были, и романтики, и жулики, как в любом деле.

– А вы вели следствие по этому делу? – поинтересовался Корсаков.

Его все больше интересовал новый собеседник. Что-то в нем было подкупающее, как-то легко и открыто он общался, не прятался в норку, не ощетинивался.

– Ну, можно и так сказать, конечно, хотя к тому времени был я в НКВД меньше трех месяцев. Шла «ежовская чистка», и кадры требовались постоянно. Вот меня и включили в особую группу. Состояла она из пяти человек во главе со старым чекистом, который, как я потом стал понимать, видимо, и сам находился на подозрении. Наверное, поэтому и поставили его на такой участок, поэтому и придали ему необстрелянных юнцов. Всю работу планировал и распределял он, а каждый из нас, молодых сотрудников, получал от него конкретное задание. И потом – что хочешь делай, а задание выполни. Иначе сами понимаете. Вот так я и прикоснулся к делу «Единого трудового братства». Но подробностей этого дела я не знаю, поэтому вряд ли смогу оказать серьезную помощь.

– Но вы же сами сказали, что принимали участие в следствии по этому делу?

– В самом деле так сказал? Ну извините, если так. Сказать-то я хотел, что фактически с этого дела был снят на его, можно сказать, боковой отросток.

– Это как?

– Ну, расследуется дело, задействованы люди, и вдруг в ходе расследования выясняется, что обвиняемые еще что-то натворили. Может быть, еще более серьезное. Как быть? Прекратить прежнее следствие нельзя. Пропустить открывшиеся обстоятельства – тоже. И создается новая группа, которая и занимается этим, так сказать, побочным следствием, понимаете?

– Понимаю.

Обидно было терять такого собеседника, такой источник информации, но нить явно рвалась. И, уже готовясь к прощанию, Корсаков спросил:

– А что за ответвление было, не секрет?

Зеленин помолчал, будто взвешивая: «секрет – не секрет», потом ответил, тщательно подбирая слова:

– По нынешним временам, видимо, уже не секрет. По делу «Братства» проходил чекист с дореволюционным подпольным партстажем, лично знакомый с Дзержинским. Когда нас, новобранцев, водили по музею истории чекистов, этому человеку был посвящен стенд. Там и его портрет, и его маузер, и лично написанный рукой Дзержинского приказ по ВЧК об особых полномочиях этого человека. А через несколько недель после этой экскурсии сажают меня в допросную камеру и приводят ко мне на допрос этого человека. Я его сначала даже не узнал, так он был избит и изуродован!

– И в чем же его обвиняли?

– Подозревали. Не обвиняли, а подозревали. А доказательства того, что он виновен, и должен был получить я.

В разговоре наступила пауза. Корсаков понимал, что значило «получить доказательства», и ждал, что Зеленин станет как-то выкручиваться.

– Вы, наверное, ждете, что я сейчас начну юлить: дескать, не бил, не пытал, – будто прочитал старик мысли журналиста. – Не буду. Во-первых, потому что не бил. Для этого были другие люди. Но вызывать этих людей и давать им указания об интенсивности «обработки» должен был, конечно, я. Кроме того, человек этот вел себя поразительно стойко, и руководитель нашей группы пошел другим путем. Он подобрал показания тех, кто был менее упорен, и подтверждал все, что хотели выбивать из этого чекиста. Ну, и главное, в это-то преступление, о котором я и должен был его допрашивать, вообще-то мало верили. Я узнал, правда, значительно позже, что дело это считалось пустой забавой, что ли. И возникло оно исключительно для того, чтобы просто рассеять внимание подследственных, сбить их с толку, ослабить концентрацию. А так вообще-то дело, конечно, пустяковое. Хотя странно оно завершилось. Так в те времена дела не заканчивались.

– А чем же оно закончилось? – спросил Корсаков, от которого уже второй раз ускользала путеводная нить.

– А вот ничем и закончилось. Дело пропало. Всех, кто по этому делу проходил, признали виновными по другим делам, приговорили и расстреляли. А дело пропало. Пропало как-то… как бы это сказать… таинственно и необъяснимо. Но пропало бесследно. Правда, виновным объявили как раз руководителя нашей группы. Ну, раз уж он был на подозрении, значит, надо ему и обвинения предъявлять, верно? Вот среди прочих и это обвинение было. Но я знаю точно, что он в этом не виноват.

– Откуда знаете? Он сам вам говорил?

– Да вы что! Разве о таких вещах говорят? Да еще начальники подчиненным! Нет, он мне ничего не говорил. А знаю я потому, что дело это исчезло из моего закрытого кабинета, из ящика стола, когда я вышел на пять минут, не более. И начальника моего в ту пору в Москве не было. Так что у него полное алиби.

– И что же это за дело такое было мистическое?

– Дело и впрямь какое-то, ну, не мистическое, но загадочное. И дело, считавшееся выдуманным, высосанным из пальца. Дело о фальсификации расстрела бывшего российского императора Николая Романова и его семьи.

Все звуки и краски мира исчезли для Корсакова. Вся бесконечная и беспредельная Вселенная сосредоточилась для него в сидевшем перед ним старичке, который только что произнес некую непонятную фразу. И Корсаков переспросил:

– О чем?

– Да-да, вы не ослышались. Чекиста этого заслуженного, Позднякова Кирилла Фомича, обвиняли в том, что он в сговоре с троцкистами способствовал побегу семьи Романовых из Екатеринбурга в июле восемнадцатого года. А чтобы предательство свое замаскировать, сфальсифицировал и расстрел, и захоронения. Вот такая история.

Все вопросы вылетели из головы Корсакова. Он шел на эту встречу, чтобы найти хоть какие-то нити, ведущие к событиям Гражданской войны, и был готов к долгому и трудному разговору, возможно, к нескольким разговорам, а ему почти сразу же говорят: не расстреляны Романовы, фальсификация все это. С ума сойти!

– Александр Сергеевич, вы, пожалуйста, не… – начал Корсаков.

– Не обижусь, не обижусь. Вы просто невнимательны. Я ведь вам с самого начала говорил, что дело это было шито белыми нитками и никакого значения для судьбы этого Позднякова не имело.

– Но все-таки оно пропало?

Зеленин кивнул:

– Меня и самого это заботит. Зачем было воровать такую явную фальсификацию? Было бы понятно, если, например, какие-то листы с собственноручными показаниями стали бы где-то всплывать. Ну, решили слабого духом человека шантажировать. Бывает. Но за все прошедшие годы ни один листок, ни одна фамилия не всплыли, понимаете?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.