Татьяна Чекасина
Золотая рыба

© Т. Чекасина, 2023

© «Издание книг. ком», о-макет, 2023

Об авторе

Татьяна Чекасина – автор многих художественных произведений и нескольких книг. Так как это писатель-реалист, то всё написанное, созданное этим писателем имеет полностью реальную основу. События, описанные в книгах, – это правда жизни, правда обстоятельств и характеров персонажей. В каждой новелле, в каждой повести или романе – кусок самой жизни, прожитый автором, иногда трудно прожитый, даже трагично. Но, если говорить о том, в каком направлении написаны эти произведения, то самое близкое писателю Чекасиной – трагикомедия. Все её создания, все действия героев – это смех сквозь слёзы, чаще – смех. Именно так написана и эта новая книга под названием «Золотая рыба». Роман-дилогия «Золотая рыба» состоит из двух повестей, имеющих связь друг с другом, но по-своему – самостоятельных. Первая книга называется «Остров Шикотан», вторая – «Нижняя палуба».

Книги писателя Татьяны Чекасиной: «Похождения светлой блудницы», книга о любви, «Канатоходцы», роман в двух томах. Книги, изданные недавно в электронном виде: «Чистый бор», повесть. «Предшественник», роман, «Пружина», повесть о поздней любви. «25 рассказов» (сборник новелл). «Пять историй» (история – это небольшая повесть). Все эти книги изданы за последние два года.

Книга первая
Остров Шикотан

И стояли они над бездной,

хохоча и смеясь…

Рыба к нам приходит, рыба в сети хочет
и плывёт за нами попятам.
Нас качает днём, нас качает ночью.
А, давай взорвём Шикотан!

(Студенческая песня)

Часть 1
«Вояж, макияж, пассаж…»

1

Как она угодила в эту женскую баню? Она никогда не моется в общей бане! Стыдно, будто одна голая. Хочет выйти, убежать. Выхода нет.

Сандра очнулась.

В окошках летнего домика (такие в спортивном лагере) – южное солнце.

– Позагораем? – предлагает Настя. – Я этим летом не загорала.

– Неплохо, но нет купальника…

– Да тут никого.

– Ну, да, женская баня…

Сандра стесняется родного тела. Но и Настя робеет. Из-за белья? Дешёвое, неприглядное. У Сандры – ярко-белое, импортное.

И другие – на полянку: Маргарита Трофимовна в немодном купальнике, тела Вали и Гали в уродливых платьях.

– Этот вояж мне напоминает древний, когда везли рабов на Крит. – Сандра говорит с Настей: кроме неё, никому не понять.

– Они работать ехали? – она оценивает эрудицию Сандры, но немного шутит.

– Нет, – на растерзание Минотавру, огромному быку. Их кинут в колодец, на дне которого этот бык. Знатные люди Крита будут наблюдать, как они крутятся, уворачиваясь, но бык убьёт одного, другого… Тому, который не погибнет, кинут канат и поднимут наверх. Если он привлекателен, то самая богатая дама сделает его любовником. Но и он умрёт от ран.

– Ну, Саша! И в дороге, и тут – байки! – У Риты (Маргариты Трофимовны) их паспорта.

– Это не байки. Это история мира. Я не вам…

– А кому? Ей? Эх, Саша, какая ты юная…

– Давай вверх, – Настя тайно кивает в направлении горы (они у подножья).

Одеваются, идут. В тени прохладно. Солнце лишь с одного бока горы. С другого, наверняка, тень.

Подъезжая сюда, в конце пути они видели в окна вагона много пологих гор, точнее сопок, охровых, фиолетовых… Будто на картинах. Вблизи – тёмный лес. Эта крутая. Они входят в лес. Они входят в гору. Тропинка, но второй шаг выше первого и так далее. Ого: домик внизу и эти… тела. Загорающие. Рита глядит в небо.

Выше, выше! Деревянный домик, как игрушечный! «Тела»: где кто?

– И эти – на гору? – хихикает Настя.

– Ну, уродки!

Они глядят с высоты, хохоча и смеясь.

Деревьев нет. И тропинки нет, неровные ступени, будто камень напилен неопытной рукой. Из трещин – ветки, маленькие деревца…

– Давай, пойду первой? – Сандра обходит Настю.

У той на распаренном лице – извинение, мол, подбила и выдохлась. Одной рукой придерживает не модную тёмную юбку, другой ищет, за что бы ухватиться. Сандра – ловкая, в классных джинсах, даёт руку, и вот ими преодолена круча.

Перед «скалолазками» площадка, на ней ветерок. Как хорошо! Забывается трудное карабканье. Сверху виден этот непонятный населённый пункт: столовая, контора, баня…

С другой стороны необыкновенный ландшафт: зелёная долина, голубая река и… город, о котором не догадывались. Дома, улицы…

– Гляди: тропинка. К реке!

– Давай – к реке, – тут же велит Настя.

Вот и берег. Вода кристальная. На тёплых камнях разувают горячие ноги, окунают в воду.

Сандра плещет и на лицо. У неё никакого макияжа. У Насти плотный, но на губах нет помады.

Настя болтает ногами в воде:

– Рита, наверное, подымет базлан[1]…

– Да, Рита любит поднять базлан, – для Сандры слово новое, явно – не литературное.

– А пошла она…, – намекает Настя на ещё более не литературное. – Давай в город махнём. Вон дорога…

В городе они гуляют курортными улицами. Горожан нет, как вымерло. Банальный день на юге. Настя в ларьке набирает открыток с видами, ей всё-всё нравится.

– На дерьмовый дармовой обед мы не попадём.

– Завтрак на грани выживания, – напоминает Сандра.

Они опять хохочут: каков завтрак, таков будет и обед!

– А мы отобедаем, – предлагает Сандра. – Будьте добры, где тут кафе?

– Блинная! – машет рукой какой-то дядька: – Туристки?

– Да-да, мы – туристки! – выкрикивает Настя, не давая ответить.

Они входят в блинную. Внутри деревянная отделка, лавки… По две порции. С маслом. Со сметаной. На улицах горячо. Тут прохладно. Блины отличные. Народа нет.

– Как хорошо!

– Как хорошо! – вторит Настя.

Они бредут улицей, которая уходит вверх.

Океан. Вернее, бухта, но огромная. И корабли, корабли… Под разными флагами. Да-да-да! Океан! И – порт.

– Импрессионизм, – бормочет Сандра.

– Одесса, – вздыхает Настя.

Пора обратно. Как приятно путешествовать!

У дверей – Рита, глядя вдаль. Увидев их, – в домик.

На кроватях дремлют Валя и Галя. Рита шипит недовольно, но и она – на кровать.

…Нереальная река в нереальной долине, курортный белый город поднимается террасами вверх. И главное: морской порт. Вода океана мерцает. Вода – много мелких зеркал, от каждого – луч. Сталкиваясь, они делают зыбкими и воду, и корабли.

– «Летучие голландцы», – улыбка Сандры ещё одной легенде.

2

Вечер в этом краю долго не наступает, а, придя, переходит в ночь, до того тёмный. Звёзды на бархатном богатом небе, как блёстки на платьицах кукол в театре кукол (Москва, Садовое Кольцо). Тут их много: отдаёт безвкусицей.

– Вы куда? – налетает Рита.

Отужинав, идут из «тошниловки»[2](опять выдала Настя). Грубоватый юмор – определяет Сандра, но ругает Риту, Маргариту Трофимовну:

– Надоели её откровения: «Бац – по морде, – фингал; бац – по морде, – отёк».

– Рита давно мужем не бита!

– А Галя: «Господи, спаси!»

– Валя – чёртова краля.

И они хохочут! Они идут в темноте, хохоча и смеясь. Они не верят в бога, у них нет мужей. И не надо! Детей нет, и, наверняка, не будет никогда! И это так хорошо!

Кое-как удирают. Туда, где гремит музыка.

– Давай – на пригорок, оттуда видно, – предлагает Настя.

Не на танцплощадку?

Динамики гремят знакомым итальянским мотивом. Италия, будто рядом: там и тут – океан.

Сандра ликует: у неё доброе, открытое общение! Она дружит по одной схеме: лучше тебя нет никого, и другие люди – против нас двоих. И я буду охранять тебя, беречь, дорогая моя Настя! Но знает об этой девушке немного. Телефонистка, родилась в городе Клин. У неё маленький братик и маленькая сестрёнка. Ей целых двадцать два года! Что ещё узнала в долгой дороге? Больше никакой информации? Но она такая добрая, а, главное, внимательна к словам эрудированной визави.

А Рита в дороге, когда Настя вышла из купе: «Вы давно такие дружные?» «Нет, мы в этой конторе…» «А-а», – тянет Рита, Маргарита Трофимовна, которой они по велению начальницы конторы отдают временно в обмен на проездные билеты свои паспорта. Но это – не одно удивление удивительного вояжа.

Настя отказалась выйти в танцевальный круг. Они, будто две девочки, глядят с галёрки на балет.

– Уродки!

У Сандры пара книг. Учебник и стихи (Апухтин, Соловьёв, брат теософа)… В памяти и другие авторы, не только поэты. Прочла немало за долгие и трудные, – думает она, – восемнадцать лет.

Комментарий:

– Это не люди! Ишь, топают! Пыль клубится. Дарвинизм…

Они, молодые и здоровые, глядят на этих уродов в пыли, хохоча и смеясь. Они-то – не уродки. Настя, правда, считает себя неуклюжей. Она не любит своё имя (не Алла!), но от этой неправильной оценки её избавит новая подруга.

Итальянская музыка гремит курортным вечером:

«Мам-ма-ма, мам-ма Мария!»

– Воздух, – роняет Настя. – Ну, как в Одессе…

– Да это же юг! – кивает Сандра.

Она любит Крым, Евпаторию. Она и её родня летом отдыхают в Крыму. В Одессе не была.

– А ты отдыхаешь там? – и будто натыкается на преграду.

– Я жила там. Рядом с портом. Моя мать проститутка.

– Твоя мама?!

Вот это кошмар! Сильнее того, что у Риты (муж алкоголик, её бьёт). А в дороге Настя этого не говорила. Да и вообще не говорила ничего.

– А теперь мы на сто первом километре, и она в прачечной работает. Нас выселили из Одессы.

– И давно?

– Этой зимой. Вернулись в Клин. Клин клином… Но и оттуда… В деревню.

– И брата и сестру – в деревню?

– Да.

Надо же, на сто первый километр! Туда из Москвы выселяют не нормальных людей…

«Её надо выселить на сто первый километр! Она нигде не работает, торчит у “Метрополя“. Проститутка она. Со мной не здоровается! Это для милиции. Распишитесь». Консьержка Антонина Егоровна говорит громко, а дверь из комнаты в прихожую открыта. Мама с бабушкой дуэтом: «Дома дети!» Уходит, а голоса кипят, бурлят, как вода, под которой выключили конфорку: «Её хоть не пускай…»

Кто – «дети»? Верунька, да, вундеркинд этот. Читает «Алису в стране чудес», как и полагается умной малышке в интеллигентном доме. Папа – доктор наук. Но Сандра – не какая-то малявка! Она знает такие слова! И это, ею не употребляемое, – «проститутка». Она не ребёнок! «Какой ты ребёнок, Саша» – глупый вывод Риты, Маргариты Трофимовны.

Настя не может быть порочной! Хотя её мама… «Мать», – говорит она.

Они глядят на танцплощадку (решение Насти). Она не умеет танцевать?

Парней полно. Откуда они в этой женской бане? Из города? Видимо, да. Некоторые на мотоциклах, вон – у забора. А велики – внутри ограды.

Да, этот «детский спортлагерь» для активного пола – заведение. Шагнёшь с гор, с террас белого города в яму, как у Куприна (тайная литература для мамы с бабушкой). Тут на всех дам клиентов не хватает. И вон они, тихие на лавках под фонарём (не красного цвета).

«Опять повернулась». Некие «повороты» – один за другим с начала этого вояжа. Как мало времени минуло, немного более недели, а повороты… Первый: отбирают паспорт в обмен на проездной билет. Второй: удивительные тётеньки-попутчицы. Риту муж бьёт, а у Вали ребёнок умер. Галя – и вообще фантастика, – верит в бога! Они из каких-то отдалённых деревень! Настя казалась вполне нормальной… И – поворот. Её мама – ночная бабочка! Удивительно: у этих мадам бывают семьи?!

– Надо вымыться до пояса, мы тут одни (женская баня).

– Ну, да, – у Насти на лице килограмм туши, румян…

Рита глядит в направлении танцев. Увидев их, – в дверь.

Сандра берёт варежку, губку, мыльницу, зубную пасту, щётку… А Настя, кое-как оттерев макияж, кроме полотенца (у Сандры два, не считая салфеток) обмылок. В дороге не видела этой странности, в вагоне каждый индивидуально моется в туалете.

Тут умывальник общий, на улице. Длинная труба с воткнутыми в неё металлическими гвоздями; поднимешь – струйка холодной воды. Такой в спортлагере. Правда, там ещё отдельные кабинки. Её, только принятую в спортивную школу (идея папы), не отпускали мама и бабушка! Не ехать – отчислят. В итоге вернулась победительницей в соревнованиях. А вот из этого вояжа вернётся ли победительницей?

На шее у неё цепочка с талисманом, «куриный бог», найденный на пляже в Евпатории, где так чудно летом. Когда плохо, – тронет пальцами: и опять нормально! Мама не одобряет: «на раковине забываешь…»

Они плещутся в полутьме, полусвете. Они не дамы полусвета. Рядом такие же «дамы» гремят гвоздями.

Настя что-то говорит, но не до неё: радует изобретение, выдумка кого-то доброго. Плохие люди не изобретают. Природа творчества в тандеме с этикой, с великими ценностями. Мытьё ниже пояса – в деревянном туалете, для этой процедуры у неё лёгкий пластмассовый кувшин; у домика целый бак тёплой воды, нагретой солнцем.

Они на кроватях: ни стульев, ни, тем более, кресел. Рита с Валей тихо разговаривают, Галя – сама с собой.

– Ой! – Сандра – к умывальнику!

Ищет – нет! Под трубой жёлоб, вроде корыта, куда стекает грязная вода. Не мог уплыть? Вроде, не мог. На металлической мыльнице нет.

– Не надо было снимать, – и Настя ищет.

– Напишу объявление: кто нашёл, будьте добры, верните!

– Кто нашёл, тот не вернёт.

Они – на лавке у домика.

Кому нужен её талисман? Утерян не только «куриный бог», – фрагмент её детства, которое с ней. Начал работу механизм ликвидации детства. Будто из дыры в мешке Деда Мороза падает первая игрушка. И посыплется…

3

Хохот, визг. С танцев идут. Знакомая тётенька! Она такая молодец! Напоминает беднягу Кабирию. Сандра не только читала «Яму» Куприна, тайно видела фильмы Федерико Феллини. Правда, для мамы с бабушкой она и теперь, как Верунька, но наконец-то они поймут! Месть свершена!

Тётка, напоминающая итальянскую героиню фильма, – героиня этого утра, когда Рита, Галя, Валя и они с Настей выходят на платформу какого-то дачного полустанка из вагона, в котором тряслись целых восемь суток. В станционном домике никто о них не знает.

Лицо Риты, Маргариты Трофимовны (и паспорта у неё) – пятнами:

– Обещан автобус!

На перроне эта «Кабирия». У неё жёлтые волосы, будто цветочки, которыми украшена гора у железной дороги. На «их» горе цветов нет. Кг косметики, как у Насти, у которой гладкое лицо, а у этой полно морщин. Такого увядания нет ни у бабушки, ни, тем более, у мамы.

– Мы тут целое утро. Приедут, – хрипит, курит.

Вот и машина, не автобус.

– И как туда? – Рита опять в пятнах. – Хоть кто-то поможет? – заглядывает в кабину. Вроде, ей в ответ, мол, давайте сами. – Никакой подмоги!

– Какая дорога, такая и подмога, – рифмует Валя.

– Господи, спаси! – Галя, будто бабка, в платочке. Всю дорогу в платочке! И всю дорогу: «Господи, спаси!» – рефрен их вояжа.

Сандра упёрлась ногой о колесо: р-раз, – и там! Спортсменка!

– Ну, молодец! – реагирует публика.

Из той группы, где «Кабирия», смогла так молодая девица в белых брюках. Вот ур-родка! Кто так одевается в дорогу? Вдвоём втягивают в кузов вещи, потом владелиц вещей. Ну, вот и – на лавках, над ними брезентовая крыша.

Автомобиль рванул. Едут… Второй рывок, и падают с лавок друг на друга, отдавливая друг другу ноги, ушибая колени и головы… Крик, визг, ругань…

Сандра с краю, не падает, крепко вцепившись в лавку, но, выглянув, видит, как пригорок готов опрокинуть эту коробку с людьми! Миг-другой – и грузовик на двух колёсах! Но, не упав набок, – плюх на четыре колеса!

Бьют кулаками в кабину.

Рита и «Кабирия» слезают. Какие-то дебаты, и Рита одна, крикнув водителю:

– Можно ехать!

Галя молится громко, обнаглев. Едут минут пять, и, кроме её молитв, ничего. Ну, вот и «спортлагерь»! Какие ещё ямы готовы принять их на дно? Прошли по краю бездны, проехали.

Окружают спасительницу.

– А шофёр? – Сандра злая: она прямо, как Верунька против Риты, не говоря о геройской тётеньке с жёлтыми лохмами.

– Ладно, мы оба худые. Он – набок через коробку передач, ну, и дрыхнет, – кивок в направлении кабины.

Днём на сопке, в южном городе с видом на порт, на «летучих голландцев», вечером – над дискотекой, а в голове мелькает утро, немного – и авария грузовика с людьми, да эта хрипатая спасительница…

И вот она, умеющая водить автомобиль, говорит с ними, стоя у лавки:

– Дочки! Люблю танцы! Но больше танцев люблю петь!

Она уходит в темноту. И, не молоденькая (дочками назвала), громко поёт голосом прокуренным, да и пропитым:

«Эх, ты, камбала-камбала, одноглазая б…!
Без тебя, моя камбала, морячка не видать».

Хохочут под умывальником, хохочут в домиках, хохочут во тьме этого удивительного населённого пункта…

Какой пассаж… Мама, бабушка, Верунька… А папа? О, папа… Трогает на груди: нет талисмана! У неё нет оберега! Ей не уйти от беды! Она готова рыдать.

– Ну и ну, – хохот Насти. – Я люблю камбалу в томате. А тут: плохая женщина… в томате…

Улыбка дёргает губы Сандры, вновь отломлен маленький фрагмент её детства…

…Она не любит эту книгу с кривой эстетикой. Но реалии, как по нотам, по этой книге. Она вытолкнула себя в зеркало, она с той стороны, где всё наоборот. Хотела быть ещё дальше от мамы и бабушки, ближе к папе, но во время этого длинного пути, не открывая книг, отдаляется от него, тупея, а вот мама с бабушкой рядом. И, видимо, надо обратно к ним, чтоб они опять были далеки…

Непередаваемо! Она рядом с непонятной Настей. Поют про камбалу не с томатом, а с матом. «Я – ненормальная?» – её любимый вопрос маме и бабушке. Фраза для них: «Да, оттого, что ты тут».

Бывает, индивид уходит из мира людей в какую-то полу-жизнь. Ради определённой цели. В логике той сказки она это делает для того, чтоб пройти в королевы, дамы-дамки, страна которой – шахматная доска, но для игры в шашки. Пара клеток позади. До финала далеко. И нет рядом того, кто бы мог её отправить обратно в багажном вагоне…

– Саша, я могу тебе о морячке, – нервно предлагает Настя.

Дуновение. Ветерок от города, с воды, с океана. Океан в ночи несёт ей ветер надежды. Она выйдет из путаной выдумки на эту сторону зеркала, и более никогда в него не войдёт. А пока она тут, рядом – убогие зверушки. И рядом… Настя. Её смущённое лицо. Сандра не прочь говорить, но дело подруги новоявленной – не говорить, а слушать. Как в дороге.

…Там Сандра глядит в окно вагона на поля, луга Родины, и – удивлённо: «Сюрреализм… Некоторые философы трактуют жизнь как сон». И Настя уже не глядит в окно, она, будто у кафедры любимого профессора. Но вряд ли она видела преподавателей такого уровня. И Сандра для неё, да, – профессор. Сюжеты мировой литературы (Хемингуэй, Ремарк, Ясунари Кавабата), трактовки философских концепций, упрощённых до уровня «публики».

Сандра любит историю философии. От наивных космогоний древних – в гору современности, будто на площадку, откуда вид новых горизонтов. Внимает ученица, хоть и далека от наук, которые штудируют в государственном уважаемом университете. И вдруг о маме, о «матери»… И готова… о морячке.

– Идите в избу, – выглядывает из дверей Рита. – Слыхали, как тут поют?

Маргарита Трофимовна под впечатлением народного творчества. Паспорта обменены ею на матрасы, притащенные ими со склада. Две другие не комментируют. Их объём информации давно озвучен ими. Валя: «Болел, судороги, умер» (о ребёнке). Галя: навес, баня, шифер, сарай, господи, прости!

В конце другого ряда коек спят эти трое, утомлённые дорогой. Впервые не толкает поезд, не мигают в окнах фонари станций. Сандра днём рухнула на свежую кровать, увидев и во сне женскую баню. Бабушка Надя говорит: «Баню видеть к трудностям, которых не планировал».

Настя на кровати рядом. Она тяжело дышит, …плачет? Ну, да. Дотрагивается до руки, как с Верунькой.

Настя утирает лицо, и – тихо:

– …я про «морячка»…

– В Одессе?

– Да. Его зовут Славко. Загорелый брюнет, весь волосатый.

– На пляже?

– Он не любит пляж.

– Но ты говоришь: «весь волосатый», – и – догадка!

Сандра рыжая и лицо алое в этот миг.

– Я хотела в Одессу, а не… сюда. Но там… СлавкО…

– Он там живёт? Или бывает на отдыхе?

– Что он забыл в Одессе, чтоб жить, отдыхать… – с обидой. – Он приходит в Одессу на «Христо Ботеве». Он механик на этом судне…

Молчание. Наверное, спит.

«Весь волосатый», загорелый (тоже весь) болгарин. Одесса… Н-да, такое откровение про «морячка»… «Ещё один поворот!» Будто с горки на бортовой машине: резко набок.

Да, натворила дел ты, стесняющаяся родного розового тела… Тот, кто едет от себя, никуда не едет, а уходит в зеркало, и… кульбиты… Мозги набекрень.

4

«Александрина…», – кто-то поёт в вышине.

Завтрак. Еда – никуда! Дома вкуснее, да и в вагонном ресторане. Объявляют: время покинуть этот курорт. Матрасы – в обмен на главные документы – прямо в руки Рите (Маргарите Трофимовне). Зажав истерику, она идёт в контору. Обратно такая же: и в руках не только паспорта, но и… билеты. Ничего никому не отдаёт. Руководящая роль её утомляет. Документы – в пакетик, который где-то прячет. Где – никто не видит. Успокоить бы её, но она противная в недоверии… На голых кроватях – до её команды.

– …пройти этап превращения, некую страшную сказку. Или Клондайк… У Джека Лондона на Аляске добывают золото, золотая лихорадка…

Настя кивает: или читала, или хотела бы лекцию…

– …так вот, у Джека Лондона главное: найдут золото или не найдут. Это испытание, но объективное, внешнее… А я говорю о внутренних переменах…

– Ох, Саша! Ох, Александра, драть тебя некому! Я на месте твоих папки и мамки запретила бы тебе это путешествие! – обрывает Рита, не дав развить идею, а Настя так внимательна! О, если бы так внимали мама и бабушка!

– Маргарита Трофимовна, мой документ у вас?

– У меня, а что такое?

Сандра – вплотную к этой мелковатой против неё тётеньке, видимо, никогда не игравшей в регби, футбол и баскетбол (в эти игры неплохо играет Сандра), разряды по волейболу и теннису.

– Откройте мой паспорт, там моё имя. Меня зовут Алек-сан-дрина.

Чем чревато имя Александрина? Могут называть Сашей. Но этим людям она представилась именно так. Она недавно Саша. Дома она Сандра, в интерпретации папы – Сандрина.

– Да, я вам назвала имя Саша (так понятней, демократичней), но я не Александра! Я Александрина Георгиевна Семибратова! Ай ченч май нейм, ай ченч май фейс». С английского: «Я меняю своё имя, я меняю своё лицо…» Понятно? И не перебивайте. Когда вы говорите, я не перебиваю, хотя вас иногда стыдно слушать.

– … стыдно? – не ожидала Рита.

– … о том, как бьют «по морде». Вы так называете своё лицо, свой фейс…

Настя хихикает.

– Простите меня, девочки! Так трудно с мужем, который пьёт…

– Ты не виновата, Рита, – Валя глухо, будто в банку.

– Господи, спаси! – молитва Гали.

Но Рита добавляет:

– Дома ей, в Москве плохо, в МГУ! В культурном богатом доме! Но на востоке обломают тебе рога!

– Выйдем, – кивает на дверь Настя.

У домика на лавке никого.

– …И как это мне «обломают рога»?

Не уйти ли ей от демократки Саши, не вернуться ли к аристократке Сандре (это имя, как отринутое счастье). Её окатывает счастьем, как душем. В будущем – счастье! Возникнет, будто порт под солнцем! Он – счастье. Порт, корабли-миражи. Её счастье – один из миражей?

– У Риты ни рогов, ни копыт.

– Нет рогов, говоришь, у этой тётки?

– У козы. Рога ей обломал козёл. Пьяный…

Они хохочут. Нет, Настя – не какая-то тупица!

И вновь интеллектуальная тема, прерванная грубой Ритой:

– …пройдя адовы круги, я, наконец, воскрешу папу…

– Разве он умер?..

Да, это не понять, необходимы детали. Папа. Бедный папа. Она и в этот миг ощущает унылый запах папиной квартиры, берлоги курильщика, который дышит через сигарету. От нормального воздуха кашель, нервы. А табак умиротворяет. Дым даёт ровное дыхание и ровное течение мыслей. Папа говорит, и Сандра живёт во вселенной. Ей плевать на «морячка»… У неё никогда не будет никаких морячков! И камбалу она не намерена видеть!

Она тут для выполнения субъективной программы, для процесса превращения! Она пока в яйце, но птица из неё выйдет шикарная. Ахнут недруги, увидев такую жар-птицу.

…В группе пара уродов, странные глаза которых не видно во тьме их очков: «У нас одни парни и одна волейболистка». «На тебе, Семибратова, природа отдыхает. Гениальность через генряд». Им не быть таким, как папа. Доктор наук Семибратов в тридцать пять лет создал гениальную концепцию истории философии. По этому учебнику они учатся! И она к тридцати годам такое создаст! В этом академ-отпуске ей надо решить: будет ли она не только учиться, но и жить!

А папа… Да, он этот учебник… Он работает, но из университета его выперли. Он и его друзья пытались остановить внедрение капиталистической антисоциальной формации. Они предложили такую формацию, которая бы могла синтезировать лучшее в обеих системах, но их идеи отвергнуты. С тех пор папы, будто нет. Он, будто в другом мире. Уход не полный. Но вот откуда он ушёл, так это из дома. Он огромный, рыхлый. Мама говорит: «тюлень». У него нет «целеполагания». У него один друг Андрей Поднебесный, которого он именует Первозванным. Они с Андреем Васильевичем играют в шахматы. «Он спасается у меня от семьи», – говорит папа. Но кто, кто, кроме его дочери, спасёт его самого?

– Не бери в голову. Как-нибудь потом…

А Настя вдруг:

– У меня никогда не было отца.

– Как… не было?

Настя глядит куда-то вдаль. В даль далёкую глядит Настя…

– Мне так хорошо в эти дни, – косится на Сандру.

Ей хорошо оттого, что они познакомились полторы недели назад?

…Знакомая Москва и знакомый дождь. Но незнакомый микрорайон. От метро – на автобусе до конторы, до «пункта приёма…» на впервые увиденную улицу. И там, в темноватом холле девушка в этой же коричневой юбке, в куртке из кожзаменителя. Тонкие прядки – вдоль щёк. Напоминает Алёнку на обёртке шоколада. Улыбка, но в глазах – двойственное: юная весёлость и немолодая печаль. «Как тебя зовут?» «Александриной. Сашей…»

Вот так студентка МГУ Семибратова и переименовалась для этих никогда ранее не виденных тёток… Кто они такие? Рита и Валя замужние. Галя, хоть и немолодая, ей около сорока, с виду монашка. Ну, а Настя молодая, мужа нет…

– …в Ильичёвском порту в радиорубке я в наушниках. Оттуда видны причалы… «Христо Ботев»… Сколько был под разгрузкой и погрузкой, столько мы и… Ох, нет, не могу говорить о нём…

5

До автобуса медленно идут тёплым вечером. Но с океана – вольный ветерок. В нём – радость.

Находкинский вокзал. Именно такое имя у этого милого города, где порт, над которым парят «летучие голландцы» с цветными флагами. Находка. Кто-то когда-то нашёл этот берег. Это, явно, счастливая случайность. Это, явно, открытый кем-то Клондайк!

Им опять на поезд. Они едут во Владивосток!

Рита шипит:

– Никуда не убегайте!

– Господи, спаси! – аккомпанирует Галя.

Валя молчит. Но вид у Вали… Вообще-то, у всех (и у Насти) вид бедняцкий, не модный. Эта хоть из Клина, а те обитают в каких-то далёких деревнях. Но главная в группе не Саша-Сандра, а Рита.

На пункте приёма в этот вояж работает тётенька, вроде неё. «А мама с папой тебя отпустили?» «Я совершеннолетняя, внимательно проглядите документ…» «У меня дочка таких лет, но я бы её никогда…» «Мне бы поговорить с вашим руководством» «?» «…о вреде нотаций». Тётка выдаёт договор.

Из тьмы, – целая толпа… Морячки! Видят их вперёд одноглазой падшей рыбы камбалы.

– Девушки, вы тоже во Владик?

– Нет, мы с вами, – в ответ на реплику Сандры смех этих парней. Она остроумная.

А Настя, одёрнув длинноватую юбку, – к Рите и к их чемоданам, которые у ног Риты.

Сандра и на ходу болтает с ними, с морячками. Одеты в матроски, какие-то детские. Бескозырки, ленточки трепещут от тёплого ветра в открытых дверях тамбура. Утомившись от своего остроумия и от их туповатых ответов, – наверх, на боковую полку…

В этом мире, где она, некий сдвиг во времени. Будто, не дожит временной отрезок, а часы переведены.

Утром при ярком солнце они у железнодорожного вокзала города Владивостока.

Вдвоём с Настей обходят этот зелёный в белой лепнине архитектурный памятник под крики Риты, недовольной «туристками».

Им на другой вокзал, морской. «Морвокзал рядом» – говорит кто-то в толпе. Неподалёку, но не имеет вида памятника архитектуры. У Насти нетерпение: увидеть бы ещё какой-нибудь объект.

Злят Рита, Валя, Галя. Солнце палит, морячки легко уходят. Бег туда, где огромный белый корабль, – Сандра впереди их компании. Во-первых, от злости, во-вторых, от физической подготовки, которой нет у этих клуш (и у Насти). Ждёт. Наконец, Рита: именно на этот удивительный корабль у них билеты!

Причал полон тех, кто никуда не отчаливает. Наверху головы отъезжающих. И те, и другие весело выкрикивают. На корабле – дети, внизу – родители. Ребятам, одетым в бледно-голубую форму с логотипом на рубашках, лет по восемнадцать – двадцать. Студенты!

– Вы из какого института? – обратилась к очкастой девице.

– Из рыбного, – надменно, мельком оглядев Сандру, её нелепый чемодан…

Ни у студентов, ни у моряков чемоданов нет. И таковой говорит о владельце, путь которого не как у студентов, моряков или командированных. Это некое бегство.

Те, у кого такие неподъёмные чемоданы с подозрительным наполнением, горемыки, у них нет места, где бы приткнуть добро, вот и тащат, как мудрец, «всё своё с собой», в пути ненужное. Лёгкие рюкзаки говорят о наличии дома.

А те, с кем она в одной компании, волокут «ценное». Настя – зимний гардероб: «Оставлю, – продаст». Рита (она на полке вагона открывала чемодан) – официальные костюмы, немодные туфли, огромные нитки каменных колье. Наверное, надеясь на капитальную встречу с тем, у кого нет практики битья «морды». Валя – бедные тряпки, но при этом утюг. Галя – одеяло, кастрюльку, эмалированную кружку, тарелку, ложку…

У Сандры необходимый минимум: куртка, три свитера, три пары джинсов (одни на ней), по четыре футболки и майки, две пижамы, восемь пар нижнего белья. Несколько пар носков. Дорогие кроссовки; кеды – на ней. Две книги. Косметичка, нет косметики, но хорошее мыло и зубная паста. Кроме этого: шампунь, дезодорант, французские духи (детские). Щётки для зубов, ногтей и волос. Эти предметы туалета компактно – в упомянутом кувшине. Гель для стирки вталкивает мама. Она же навязывает клеёнчатую «аптечку». Это добро вошло бы в рюкзак или в сумку, которую берёт на спортивные соревнования.

Но она демонстративно откопала на антресолях древний чемодан, ибо он – один из атрибутов её жуткой мести. Мама, бабушка и даже Верунька напуганы этим древним вместилищем, ибо это – укор им за их недопонимание неординарной личности Сандры Семибратовой. Вот вам, видите, она не на соревнования по волейболу, не на тренировку… Она едет в кошмарный вояж с кошмарным чемоданом!

Главный укор – отказ от денег. От денег мамы (немаленьких). От денег бабушки – половины её немаленькой пенсии. От комичных денег Веруньки, добытых ребёнком в торопливо разбитой кошке-копилке. Этот акт их общего милосердия проигнорирован Сандрой!

Папа – не объект укора. Он понимает, кто объект. И когда она пытается не брать щедрую часть его профессорской зарплаты, на его лице такой мрак! Эти деньги не в модном неудобном кошельке, а в папиной книге «История философии».

Чемодан её будто выдал. Книги, это тебе не кастрюли, и не зимние сапоги на каблуках или утюг. А эта уродка надменно: «…в рыбном…» Ах, так!

– Рыбу потрошить учат в рыбном?

– Это ты, наверное, будешь этому учиться.

– Я на философском, – сквозь зубы («ф» и «с» свистяще, нервно).

Обмен репликами прерывает оркестр. Дети машут родителям, громко поют что-то подобное:

«Мы едем-едем-едем в далёкие края, где много-много рыбы наловим мы, друзья…»

Вдруг среди юных боевитых лиц, – Настино: намалёванные веки, напудренные и нарумяненные щёки, будто для какой-то непонятной сцены. Она подзывает к перилам. Там наиболее плотная толпа. Сандра протискивается. У борта их корабля – катер; на нём – музыканты. Но не только, – телевидение!

Кто-то крепко обхватывает плечо. Дядька, одетый, как студенты, другой рукой цепко держит Настю. Он вытягивает их из юного коллектива. Тем временем кто-то передвигает к их ногам чемоданы:

– Это же съёмка! Ишь, влезли!

Настя немного смущена:

– Ладно, пойдём, вон и Рита раскипятилась.

Рита кипит-вопит, боясь отойти от чемодана…

Тут-то и припомнит Александрина, студентка Семибратова, дополнительный негатив этого вояжа.

В поезде дальнего следования она информирует не Настю, не Риту, а какого-то молодого интеллигента, правда, рано сошедшего, будто она в командировке по заданию редакции для сбора материала о социальных проблемах Дальнего Востока. Не полное враньё. Морякам-попутчикам из Находки во Владик наболтала о летних каникулах. У одного сомнение: «Не вербованная? Тут вербованных навалом…» И вот теперь их вычислили.

Владивосток, этот Владик, – такой город, где каждый ребёнок отличает вербованного от не вербованного.

Билеты в разных местах (каютах!): Галя и Валя уходят.

– Вы меня доведёте! Когда уж доедем! – Рита отдаёт билеты, но приберегает у себя паспорта.

Они, что нырнут в море и уплывут куда-нибудь в Японию?

Кстати, о Японии…

Опять – на палубу, наблюдая отход (От Насти моряцкие термины). Этот великолепный корабль плывёт (идёт) по мягким волнам в открытое море. Прощай, огромный город, равный океану и небу над ним! Город, вознёсшийся на сопки каскадами домов, гордо глядящий в океан окнами, стёкла горят от солнца!

– Смотрите, джонка! Джонка японская идёт! – кричит кто-то.

То поднимет лодку волна, то швырнёт. Над судёнышком – красно-белый флаг. Солнце, море, волны, ветер и… джонка! Но вот и нет её: не тонет, уплывает.

Настя, как заводная. Бежит «проведать наших девочек» (Рита сказала номера их кают). Будто эти «девочки» не надоели за дорогу и два дня в Екатериненке. Но подруга активна. И в какой-то миг – за неё страх, который вспомнит Сандра.

Вновь на палубе. Вокруг – мрак, тёмная вода. Камень на шею, и – за борт: уйти в бездну… Вода – бездна. Без дна. Дно есть. Но для неё (с камнем) дна не будет. Именно так: эта чёрная жидкость, в которой не жить, для неё, как она думает, крепкой атеистки, – небытие, имеющее понятный облик. «Один из обликов смерти», – думает Александрина, девушка восемнадцати лет. Она думает о таком лет с пятнадцати.

И вдруг Настя:

– Мне бы маленькую лодочку, уплыть далеко, далеко…

Ах, да, она опять об Одессе! Напугавшись новых откровений, Сандра проявляет эрудицию:

– Две категории людей. У одних при виде пропасти – мысль о бездне, у других – о мосте. Вот я о смерти, а ты о лодочке…

– Я на лодке умею на вёслах. И с мотором. Меня один… научил…

– Моряк Славко?

– Это такой брюнет под два метра с огромными глазами. Нет-нет, так… ребята. Я хотела к Чёрному морю, но ехать туда нет сил.

Да и нет у неё «сил» говорить правду.

– Ты, Саша, такая молодая, и думаешь о смерти!

Имя «Саша», к которому намерена привыкнуть как к ещё одному имени, иногда воспринимает, будто говорят не с ней, а с какой-то другой и туповатой девицей.

– Да, я думаю о смерти, о жизни, об этом лишь стоит думать. Я ведь не в рыбном учусь, не о рыбе же мне думать, – она смеётся.

И начали они хохотать. И так стояли они над бездной, хохоча и смеясь.

Часть 2
Остров Шикотан

1

Утро солнечное. Итальянское. Определение, словно из далёкого будущего (в Италии не бывала. Но будет).

Крик:

– Саша, дельфины!

Настя, одетая, как накануне, только без куртки. Её босые ноги между бугров дивана, будто стволы молодых берёзок. С виду она – деревенская крепкая девушка. Но лицо нарумяненное, веки трёх цветов, актриса в годах, играющая молоденькую. Она держится одной рукой за винт иллюминатора: качает.

Сандра встаёт рядом, хотя ей и не так интересно. В иллюминаторе волны. Ветреная погода.

– Вон, вон! Смотри, Саша!

Упруго мелькает огромный рыбий хвост. Непонятна мощь этого хвоста: он даёт отпор волнам, которые качают огромный корабль.

Каюта комфортабельная, крахмаленные идеальные постели. И ванная комфортабельная. Наконец-то, цивилизация.

Впервые стирает на руках. Но как это делать, видела. Одна в спортивном лагере каждый день (у неё был не так велик запас белья, как у Сандры). В чемодане компактная ёмкость моющего средства (впихнуто мамой). Две пары джинсов, семь пар белья, футболки, майки, носки… Обе пижамы… Вещи не выглядят грязными. Она моется утром и перед сном, хотя бы частично.

В дороге нелегко: кувшин, кипяток в титане; варежка для мытья, губка, мочалка. Но, по мнению бабушки и мамы одеяния подлежат капитальной обработке. Руки крепкие и умные, да и гены работают каких-то прабабок, не имевших ни рабынь, ни техники.

Приняв душ, надев чистое, вернулась в каюту: Настя так и глядит в океан.

– Это, видимо, пролив Лаперуза!

В иллюминаторе нет берегов в этом проливе.

Выходят на палубу. Ни джонок, ни дельфинов, ни берега, а только волны, волны… Широта океана отменяет реализм.

На корабле ресторан! Они берут и морских гребешков, и крабов, и рыбу «угорь». Но куда вкусней этой невидали суп из палтуса.

Деньги выданы в Екатериненке, которая для лиц мужского пола, обитателей города Находки, «яма» (образ Александра Куприна).

Отобедав, отдыхают в холле (ковры, бордовые диваны), беседа о культурных материях.

– В рассказе Томаса Манна «Господин из Сан-Франциско» именно такой корабль… Я могу концепцию…

На других диванах интеллигентная (как у Томаса Манна) публика. Семейная пара, поодаль – пара учёных. Так выглядят молодые люди, один в модных очках.

И тут мимо – Рита, Валя и Галя. Настя – спиной, а то бы глупый крик: «Девочки, идите к нам!» У этих тёток вид провинциальный. Они, будто вышли на сцену из другого спектакля. Они с Настей – главные героини, плывут на круизном лайнере… Они две богатые девушки. Обе эрудированные. Выдумывает и огорчена: её подруга – в той же мятой юбке и не опрятной кофте. Не те детали. Ищет в Чеховских и Бунинских рассказах, подбирая более верную аналогию.

Любимые писатели с ней, будто они – её семья тут, где нет ни мамы, ни папы, ни бабушки, ни сестрёнки Вероники (Веруньки). Джек Лондон… О, Грин! Она – бегущая по волнам! Будто в опьянении, которого никогда не испытывала, она с теми, кто на пароходах, на кораблях плывут, зная куда и что будет в конце этого плаванья и чего от этого плаванья ждать.

И вот она на палубе не с этой непонятной девушкой, – рядом молодой джентльмен: «Сандра, я из Сан-Франциско. Меня зовут Джек». Нет, Том. «Да, Томас», – она под кружевным зонтиком (не в брюках, а в юбке).

Вдруг она повстречает какого-то… Томаса, сильного, умного. У него нелёгкая планида, и вот теперь перед ним она, которая поймёт его душу. «Я понимаю вас, Том», – говорит она. Корабль плывёт в открытом море, но впереди маячит тёплый берег их сбывшихся надежд…

От фантазий – в реалии, где она не Сандра, интеллигентная, а Саша простоватая, как эти её попутчицы. И какая-то бесполая, в брюках, а не в юбке…

Вечером музыка. Танцы на крытой палубе для студентов.

Настя в углу на лавке наблюдает тех, кто танцует, и Сандру, которая выпрыгнула, не дожидаясь ничьих приглашений. Танцы невинные, не для флирта. Далеко не у всех, а тут ни у кого, нет таких джинсов и такой модной футболки. Она ощущает себя на провинциальной дискотеке. Ребята не только видят в ней ровню, но и поглядывают с уважением. Танцуя в кругу, они веселятся на зависть другим.

В кратком антракте представляется вполне правдиво: она студентка знаменитого вуза. И ребята как-то понимают, что она едет отдыхать.

И тут – поддатые тётки вербованные, один в один удалая «Кабирия», которая вела машину, не опрокинутую пьяным водителем. Кривляньями, грубыми нетрезвыми выкриками они сбивают ритм молодёжного драйва.

И на этом корабле вроде песенки про камбалу:

– Мать-перемать! Мы научим их плясать!

– Это что такое! А, ну, пошли вон! – командир отряда Саша предлагает: – Давай-ка, выведем этих гражданок…

Не философский факультет, – рыбный: девиц – толпа, парней мало. У двери на палубу ставят дежурных.

Командир отряда Саша удивляет:

– А ты, правда, как эти, вербованная? Вербованные – ходячее зло у нас во Владике. Мне вон та намекнула: «Не обижайте нашу девочку», – кивает на Риту.

Какая идиотская забота!

У стены на лавке тихие: Рита, Валя, Галя… Настя с ними. Глядят так, будто пришли заложить её перед новыми друзьями.

– Я не поверил, – добавляет он. – Вербованные – это те, кто на рыбные промыслы, договоры у них на эту работу…

– В философском плане: нами подписан контракт. Когда родились. Договор на эту жизнь.

Парень доволен ответом и, видимо, решает, что Сандра (она назвала ему нормальное имя) не имеет отношения к этой малограмотной публике. Но ей танцевать расхотелось, будто эти танцы не реальны, и надо обратно в то бытие, которое в данной момент и является реальностью Сандры Семибратовой.

– Ты в какой каюте? – уточняет Саша (прямо, тёзка).

– В двухместной.

– В полу-люксе?

– Да. – Но не говорит номер каюты. – Ладно, было приятно познакомиться…

Настя нагоняет в коридоре.

Томик стихов, проверив в другой книге наличие папиных денег, о которых она никому не говорит, но на которые, мало ли, вернётся домой.

– Апухтин – тонкий поэт. «Пара гнедых, запряжённых с зарёю…» На стихи написан романс. Или вот, «Гадалка»: «Ну, старая, гадай иль говори. Пусть голос твой звучит мне песней похоронной…» Он рано умер, не выходя из дома…

– А – в хлебный?

– Он в другом веке, с прислугой. Наша теперь приходит иногда. У неё имя Липа. Олимпиада.

– Да? – не верит, и нет охоты говорить.

…Впереди остров Крит, туда везут группу рабов, пленённых критянами в Афинах, бросив на нижней палубе, кормят и поят. Их ждёт игра со смертью в облике быка Минотавра, на растерзание которому отдадут этих бедолаг. С тех пор, как они покинули Грецию, – смертники, и плывут навстречу гибели.

2

Нереальное путешествие на круизном лайнере обрывается ранним утром, как оборвался южный вечер у сопки песенкой про камбалу.

Нервная Рита:

– Вы не готовы?

– Нет-нет, мы готовы, – миролюбивая Настя.

– Какая каюта! – более нормальным тоном, – моя на шестерых. Такие гадины: водку пьют, орут, откуда-то мужики… Их усмиряла команда матросов этого парохода…

– …камбалы, – улыбка Насти.

– …ладно, давайте, чтоб никаких опозданий. Доберётесь?

– Объявило радио судовое, спикер, – Настя в этом эрудированная.

Нервная дрожь. Сандру выталкивают с великолепного корабля. Он теперь поплывёт без неё. Ей бы плыть и плыть… Обедать в ресторане, отделанном цветными витражами, отдыхать в удобной каюте. Постель ещё, как новенькая! Приятный душ…

Высохло выстиранное. Рядом комната-гладилка. Перегладив, аккуратно пакует на удивление маме, бабушке и Олимпиаде Тихоновне (с детства – Липа). А Настя, вроде, и не воспользовалась бытовыми благами. Рулон туалетной бумаги пихает в огромный чемодан, с трудом защёлкивает, стоя на коленях, подобрав юбку. Сандре неловко: как реагировать на такое? Или там, куда они едут, нет туалетной бумаги?

Её озаряет: уехала не ради мести маме и бабушке! Это не инфантильная месть. Ради корабля! Ради путешествия.

Вновь объявляют:

«Всем пассажирам, следующим на Шикотан, собраться на верхней палубе по правому борту…»

Настя глядит вверх, напомнив Галю, будто глас божий. Угрюмое лицо Сандры её удивляет.

– Куда плывёт этот пароход?

– Наверное, на Камчатку, в Петропавловск, который на Камчатке.

– Я не хочу выходить, – резкий подъём и команда: – Идём!

Но выводит их Настя коридорами и лестницами идеальной чистоты на крытую палубу, где нет танцев, но много народа. Угрюмо глядят какие-то тётеньки, от которых дух грязи, дух пьянки. Они ругаются матом. Вот оно что… Этот белый, внутри богато отделанный, блестящий медью, с мягкими диванами и дорогими коврами корабль набит какими-то бактериями, которые вспенились, выплыв на поверхность.

Открыт люк, будто люк самолёта, за которым небо; туда, как в кино, должен нырнуть парашютист. Корабль готов выплюнуть этот нештатный груз прямо в небо! Тянет дождём. Морю он ни к чему, его явление какое-то неестественное.

Вдруг в дверном проёме, как с неба и спиной к бездне, не боясь рухнуть в неё, – существо в полиэтиленовом плаще, некая стрекоза с рукавами-крылышками. Непонятно, откуда (с облаков? или нет?) эта тётка (маленькое мятое лицо, яркие помадные губы). Ну, не влетела же она, будто насекомое? Отбирает паспорта. Рита выдаёт ей пять штук.

– Я боюсь, – вдруг говорит Настя.

«Стрекоза» велит отойти, так как к двери бойкой цепью – студенты с рюкзаками, и – в люк! Отмашка другим.

У дверного проёма и Сандре не по себе: вдоль борта корабля дрожит канатная лестница (ступени деревянные). Публика неловкая, с вещами. В тревоге оглянувшись, видит Настю на верхней ступеньке: боится сделать шаг.

– Настя, не бойся! – она храбрая и перед этой девушкой, мало знакомой, и перед неведомым народом.

И та (вроде, такая бывалая морячка!) – тихонько вперёд. За ней, матерясь, остальные.

На воде – плот, то отдаляясь от борта корабля, то приближаясь к нему. На плоту парни-студенты (и знакомый командир отряда Саша) помогают девчонкам, да и другим. Сандра прыгает, шутливо отвергнув протянутые руки.

А Настя буквально падает в руки парней, и один крепко обнимает под выкрики и хохот. Не молодых, а тёток. Настя одёргивает юбку. На лице слёзы.

И, наконец, чёртова «стрекоза» – бойко с папироской, искрящейся, хоть и дождь.

Дождь не идёт, не накрапывает. И, тем более, не льёт. Он висит. Она будет помнить это утро и этот оригинальный дождик.

Буксир, тарахтя, ведёт плот по воде. На носу и на корме пограничники с автоматами.

– Эй, сударик, куда чалимся? – спрашивает какая-то похмельная пассажирка. – Куды приплыли?

– Шикотан! – орёт в ответ такая же другая.

Студенты готовы на выход. Оркестр: музыканты играют марш. На берегу ребята строятся в колонну, кричат «ура»…

Буксир тянет плот, Сандру увозят в чужое будущее. Она не любит ходить строем. Но, глядя на отдаляющийся берег, хочет в строй, в нём порядок, которого нет в толпе.

Все её любимые герои книг, одинокие, великодушные, не в ровненьком строю, но и не в толпе. Трудно быть одиноким. Но и у тех, кто в созидательном строю, как и у тех, кто в созидательном одиночестве, принципы цивилизованного мира. Принцип толпы – отсутствие принципов. И активность толпы направлена к разрушению. Именно эту энергию используют политики для им выгодных деяний, для этого и людей нарочно сгоняют в толпу.

Она, плывя на чемодане, на этом деревянном пароме, который Настя уже назвала, как надо, – плашкоут, делает вывод: она в толпе. Ну, нет… Она тут не одна! У неё Настя. Правда, паника на трапе корабля говорит о том, что эта подруга – слабая. От паники её избавила та, которая моложе. «Ты такая молодая, – и думаешь о смерти». Сандра ненавидит упоминания об её молодых годах.

– Их много! – удивлена Настя.

Каменные великаны тут и там. По колена в воде, а лиц нет (да и коленей). Безмолвные, как оба пограничника на носу и на корме. В их немоте тайная энергия, окаменевшая, но, того гляди, вырвется. Напоминают деревянных идолов в сквере на Чистых прудах.

– Сколько их?

Да, целая толпа, – хотела ответить. Нет, каменные непонятные надгробья индивидуальны, один на один с ветром и ударами волн.

Они огибают остров Шикотан. Входят в бухту.

3

На берегу их никто не встречает, фанфар нет. Тихо, как на даче. Но деревянное немаленькое здание, явно, не жильё. Лодки у мостика, катер на мели…

Людей нет. Только – девица. Объёмная. Или выглядит так на деревянном возвышении, которое подпирают выходящие из воды мокрые столбы. Будто она на подиуме, где любой выглядит эффектней. Они – на плоту, а он почти вровень с водой.

Девица в тёмном трико, полы белого халата, какие на работницах кухни, завязаны спереди. И белый марлевый колпак, явно поварской, накрахмаленный, надвинут до бровей. Резиновые литые сапоги отогнуты, из одного торчит нож. Девица меланхолична, но внимательно наблюдает выход на берег прибывшего народа, курит.

…Немало лет пройдёт, когда, отплывая от пережившей наводнение Венеции декабрьским вечером на встречу Нового года в Местре, она увидит такой пирс и на нём в полутьме явной экономии электроэнергии, будто эту девицу: материализовалась в далёком итальянском городе, но без белого колпака. «Видишь? – обратится Сандра к мужу, – как там…»

– Видишь? – Настя, будто у вольера. – Рыбозавод, Одесса…

Не понять: что восхитительного в этой шикотанке, в её нелепом наряде?

Тётка-«стрекоза» – начальник отдела кадров. А с виду – уборщица.

Покуривая, информирует:

– Проживание бесплатное. Питание за деньги. Имеется баня. Отопления нет. Дрова есть. Вода на колонке, но она рядом. Туалет недалеко. Там фонарь.

Они – в опрятной комнате. Стол, табуретки. Шесть коек с прикроватными тумбочками. Тепло – от белой печи.

– Тут капитальней, чем на пересылке, – улыбка Насти.

– …на пересылке? – хмурит лоб Сандра.

– Ну, да, в Екатериненке, – удивлённый ответ.

Дождь, будто высох. Этот длинный одноэтажный дом (не охота говорить «барак») ярко-зелёного цвета. Вокруг и живой зелени полно. Но кадровица пугает: в лес – ни ногой, там травка. Не о той, которую курят некоторые идиоты. «Руки, тело покроются язвами». Эта «травка» в роли проволоки, натянутой вокруг. Нет выхода на сопки? Только – на берег?

Деревянными лестницами – вниз (бараки наверху, куда поднимались с вещами). К берегу – только территорией завода. Скалы у воды или топь, с виду – суп. Пахнет неприятно.

– Морская капуста. Её едят! – ликование Насти.

А вот и унылый архитектурный объект. Снаружи лестница на второй этаж.

– Залезем! – велит подруга.

Дверь отворена: какая-то контора. Ни души. В окна виден препротивный ангар, в нём – длинное сооружение. На полу, на деревянных плотиках много тёток… Одеты, как та, что на пирсе, ножи не за голенищами, а в руках. Потрошат рыбу. Клеёнчатые фартуки у некоторых до пола. Колпаки, как у той, – надо лбами.

– Фу, как много кишок, – хмурая Сандра.

Одна мокрая лента везёт рыбу, другая, двигаясь внизу, отволакивает куда-то требуху. Те, кто у конвейера, выглядят жутковато, будто фабрика смерти.

Во дворе Сандра с отвращением:

– Ты когда-нибудь чистила рыбу?

– И немало! Но мне это, ох, как не нравится, – улыбка, будто они говорят о ресторане на великолепном корабле…

Одинаковые интонации, а подруга непонятная. Такой не была в дороге, у окон вагона…

«Укладка», – значится на первом этаже над входом.

– Гляди! Вон где режут! – таинственный шёпот: агрегат делит рыбу (в ней нет внутренностей) на одинаковые фрагменты.

Опять длинный прилавок, вдоль которого едут на транспортёре кусочки рыбы на уровне рук. На верхнем – по воде, немного толпясь, новенькие баночки.

Во дворе публика.

Уважительный шепот:

– Директор завода!

Немолодая дама в официальном костюме:

– Кто на разделку – влево, кто на укладку – вправо.

– Мы на укладку! – выкрик Насти.

Её инициатива проникнуть в «смотровую кабину», откуда видна неприятная «разделка». И выбор падает на укладку. И они теперь укладчицы. Желающих потрошить рыбу довольно много.

«Кто влево пойдёт… Кто вправо…»

Сандра в толпе у ворот рыбного предприятия. Вокруг – океан… А у этого берега гниют водоросли и рыба, запутавшаяся в них. Вонь гнилья и ветерок; опьяняет, будто колдовской напиток, рождая сон наяву.

Не Сандра она, Саша, демократичная, глуповатая, индивидуальное потеряно. Только бы не потерять Настю! Удивительный вывод, хотя именно эта её напарница более правильно видит мир. И, наверное, так давно: в дороге, в Екатериненке, где контора, склад, баня, жилые деревянные домики летнего типа и танцплощадка – не территория отдыха, за которую его приняла романтическая Сандра. Это – пересылка. Настя правильней понимает обстановку: «Тут капитальней, чем на пересылке».

Какое-то бранное «пересылка» молвит легко, без подготовки, не думая, а ведь оно в одном ряду: тюрьма, этап… Так легко обронить – «пересылка» не могла бы другая. Ни Рита, ни Валя, ни, тем более, Галя верующая. Настя немного недоразвитая? До этого вояжа никогда не общалась Сандра с такими людьми. В сравнении с Настей, у Веруньки – ума палата. И её бы удивило это не ходовое название, которое рядом с другим – «каторга».

Что-то оборвалось с вопросиком: «Кто на разделку, кто на укладку?» Не ответишь: а никуда! И в этом кульбит. Один за другим с того момента, когда она, никогда не видящая в упор объявлений на улице, читает: «Приглашение на работу… с оплатой проезда»… И «в конторе по найму» подписывает договор, и далее не думает об этом документе! Манит дальняя дорога впервые без родителей.

В Екатериненке буйная яркая зелень, а вечером – южные звёзды, необыкновенный морской тёплый ветер с океана… Цветущий край.

Домики, типа сарай, где туалет во дворе, неподалёку от их комфортабельной дачи. Но тем, кто из северных регионов, не так важно, какой в Крыму туалет. У детей ракетки, шарик, и давай гонять! Сандра обыгрывает, подавая с обеих рук. Но тут нет игры, тут – пересылка.

На юг в Евпаторию они везут новый мяч в цветной сетке. А на юге он летает в воздухе, сетка на дне пустой сумки, откуда вынуты платья, шорты, купальники… Игра и во дворе, и на пляже. Но зовут обедать, на полдник, вечером… Сандра играет в любой мяч: регби, футбол…

Романтику юга обрывает матерная песенка про камбалу. Чтоб в Евпатории, на солидном курорте… Там за такую «камбалу» – в милицию… Чтоб в тенистом дворе, над которым плети винограда «Изабелла», на фоне голоса Веруньки: «Бабушка, я не ем кашу на юге», вдруг такая «камбала»… Тут напомнила: не курорт, не их «крымская дача», как говорит папа, а «пересылка».

Мелькнёт и уйдёт. Только ясность, опять новая тёплая волна. На бортовой с пьяным водителем, – и в голове кратко: где-то я не там! Но прогулка в Находку, вид морского порта с «летучими голландцами» – и вновь очарование. Миражи… Элитная обстановка круизного лайнера. А утром – дыра-дверь на вихляющийся трап. Докуда она намерена очаровываться? Но теперь дальше некуда. Шикотан.

4

Деревянный барак, но, как тот, на спортивном летнем отдыхе… Тут «тренер» не велит отходить от лагеря, но это и в нормальных лагерях, так как можно встретить хулиганов. А тут травка. Радиоактивная. Привет с Хиросимы и Нагасаки. Будто какая-то отрава на наших южных Курильских островах.

– Да, плевать, вон и тропинка, ходят люди.

Настя не верит «стрекозе» с алыми губами, будто наклеенными на морщины. И этим она куда ближе к этой немолодой тётеньке, чем к молодой Сандре.

– Какой-то мутный налёт на зелени? Это – «травка»?

– Это ковыль.

– Ковыль? Да, вроде бы…

Настя не верит в «травку», в будущие язвы и ожоги, она верит: это добрый ковыль, она игнорирует предупреждение не ходить в лес. Прошлись. Правда, недалеко. И – на берег к рыбному заводу (длинные унылые строения). В домах такой архитектуры (в кино) свинарники, коровники…

– Нам туда! – «радует» Настя.

На складе им выдают белые халаты, клеёнчатые фартуки, резиновые сапоги, марлю на косынки, и – обратно вверх лестницами (цунамными).

Нет вариантов. Не уехать, не уплыть, не улететь… Сандре плохо! Кое-как выдерживает медосмотр. Воюет с гинекологом, победив.

На её кровати так и валяются обёрнутые фартуком спец-вещи. Другие шьют.

Рита колпаки крахмалит, для всех ею добыт крахмал. Паспорта не у неё, а отданы владелицам, – довезла, ни за кого не отвечает. Она ушила в талии халат. Выглядит медсестрой.

Валя, укоротив непомерно длинное для неё одеяние, с охами-вздохами подгоняет сапоги: то с одним носком, то с другим. Насте сапоги впору, неплохо выглядят на её ровных ногах. У Гали с изнанки халата пришит карман, господи, спаси.

«Ох, уродки»…

Да, многое не учла! Многое? Всё! Твердила: уеду! И когда вагон тронулся с Казанского вокзала, когда он набрал темп, а перрон с мамой, бабушкой и Верунькой, крепко ею наказанными, откатил, торжество: уехала! И долгую дорогу: нате вам!

А в итоге? Победное «уехала» и более победное: «Нате вам!» имеет продолжение… Комната в новом бараке… Шесть коек (занято пять). Рядом с Настей – свободная. В комнате – печка. Её кто-то должен (но не она же!) топить дровами, притащенными откуда-то (откуда?) А утром, надев амуницию, – в длинный ангар, где пахнет рыбными внутренностями.

А эти довольны! Рита оглядывает зауженный халат. Валя притопывает в сапогах. У Насти, о которой думала, как о подруге, один фасон халатов с Ритой, одинаковое восприятие завтрашнего дня. Рита хвастает ножом для разделки рыбы. И у Вали такой. Напоминают кухонные.

– А вы, девочки, на укладку не хотите? – Настя, далёкая-предалёкая.

– На разделке, – говорит Рита, – ширк – кишки выпускаешь, и опять… На укладке копаться надо…

Ширк! Сандра медленно поднимается, будто хочет всё тут разнести. Рядом с её кроватью открытое окно. Она выходит в окно на веранду. Продолжайте о выпускании кишок! Она прыгает по деревянным тротуарам. Она вышла в окно!

Настя догоняет:

– Саша! Ты куда? Рита говорит, что тебя выселят из этой комнаты. Это хорошая комната…

Одна деревянная лестница, вторая… Вот и берег… Идти некуда – ворота завода. Причал. Отчала нет.

– Ой, гляди, – выкрик Насти.

У пирса – катер. На его палубе домик, напоминает будку для какой-то огромной собаки. Пограничники крепят катерок канатом к тумбе на берегу. Один прыгает на берег, другой отворяет дверцу «будки».

– Выходите! – дуло автомата имитирует приказ, а то и переводит его на другой язык.

Да, это именно перевод… Из будки – дяденька. Он явно нерусский, не европеец: широкое туловище, короткие ноги. Лицо жёлтое, но не загар. Руки держит на голове. Пограничник велит ему не двигаться. Второй – копия первого, видимо, его брат; потом ещё один… И сколько там этих «братьев»? Пятеро? Семеро?

– Джонка, это джонка, – догадливая Александрина Семибратова, не имеющая братьев, тем более, таких.

– Японцы, – ахает Настя.

Обитателей джонки (как они там утрамбовались?) ведут к офисным домикам на берегу.

Какая-то бывалая тётка:

– Это японские рыбаки, они «ловят нашу рыбу» в наших водах, на нашей территории. Наши их ловят.

– Как сайру в сети… – поддакивает ей другая.

– Некоторые японцы не хотят на родину и до конца дней на Шикотане. Видела старика, который обитает прямо у воды?

Да, Япония неподалёку, да и остров (вроде, на японском – Цветущий, но растительность тут не богатая) в древности – резиденция императоров.

В таком маленьком судёнышке? И не боятся волн?!

У Сандры – фонарик. Все легли, и верхняя лампочка не горит, а ей надо записать в дневник, который, как правило, ведут путешественники, для неё приемлемый формат. Но кульбит: не «уеду и всё», а «уеду туда-то, где… буду делать то-то» (вторая половина бойкой фразы).

Она с удивлением поймёт логику её, вроде бы, не логичных действий. В недалёком будущем – отгадка.

«Дневник путешественницы» не начать: на других кроватях болтают, и это опять напоминает спортивный лагерь.

Рита говорит: ей надо «тыщу». У них в деревне где-то во Владимирской области можно на такие деньги купить дом, даже с мебелью. Ей буквально негде обитать. Накануне этой поездки она уходит от мужа алкоголика, с которым они в доме свекрови; детей временно – к брату, его семья в доме их родителей. Ей одной «поднимать детей». У неё двое. Как много – тыща! Но она заработает в этом ушитом халатике!

– Мне бы хоть три сотни, – голос Гали, которая за дорогу, кроме: «господи, спаси, шифер, баня, навес», никаких слов. – Мне хватит трёх сотен. Мы с мамой обновим кровли – это главное. Нам хватит, – елейно говорит Галя.

Ей на разделке и укладке, «в мокре», – никак: ревматизм. Она будет на складе клеить этикетки на банки с готовой продукцией.

– На всё, как говорится, божья воля, – поддакивает ей Валя. – Мне бы купить хотя бы пару золотых колец. Золото на чёрный день. У моей тётки тоже ревматизм, но как мой Димочка… – «Димочкина болезнь и смерть» всю длинную дорогу.

Примолкли, ждут. Трое обнародовали планы, двое молчат.

В окне лишь небо над Шикотаном.

Утром они с Настей идут рядом.

– Не могу же я им сказать, что отдыхаю?

Телефонистка Настя. Работа, вроде, не трудная. Но мечта об отдыхе?

– Я устала от Славко. От дум о нём. А в эти дни я о нём думаю редко. Отправилась сюда, а то бы торчать мне в Одессе. И вот я весёлая. Не думаю! Вернее, думаю о мамке, о детях. Говорят, промтовары тут недорогие. Когда деньги дают, большой завоз.

Она, будто оправдывается перед «нашими девочками», так как ей не объяснить, почему она тут. От Саши она никаких откровений не ждёт, так как знает, – сложны ответы.

Да и Сандра «хорошо отдохнула»! Ей бы обратно. Вдвоём с «отдохнувшей» подругой она входит в гостеприимно открытые день и ночь ворота завода.

– Я ваша учётчица, меня зовут Аля. – В мутных глазах уныние.

– Давно вы тут? – Настя к ней с уважением.

– Десять лет, – гордясь.

– Какая вы молодец! Так давно на этом острове!

Наверное, и Настя хотела бы тут «не думать», радуясь «завозу промтоваров»…

Сандра у холодного конвейера.

…Бабушкино лицо с подёргивающимся глазом… «Сандра, тебя вырастили здоровенькой, тебе дали воспитание. Многовато физкультуры (идея твоего папы). Видимо, этот фактор и определил твой выбор философского факультета в МГУ. А надо было – на товароведа в Плеханова. Но это можно переиграть, ведь ты более трудную курсовую работу, наверняка, не напишешь. А в этом вояже ты утратишь и здоровье, и воспитание. С образованием, любым, будет кончено».

«Дело не в физкультуре! – негодует мама. – Отсутствие оптимизма, праздный образ жизни, инфантилизм и рефлексия!

Надо не думать, чёрт знает о чём, а делать! Делать дело!» Они с бабушкой – дуэт.

Мало их, так ещё папа, он – дополнительная ноша. У него нет спасения от мамы и бабушки, он терпит данное общество, даже уехав в другую квартиру! Папа или, как мама его называет, – Георгий Евгеньевич, – дополнительный груз.

О, ей куда трудней аргументировать, чем Насте!

Не примитивный ответ, когда цель: «обновить кровли», «купить кольца на чёрный день» (другие дни, как вывод из этого, – светлые). Или, более трудная, – «поднять детей»!

А как ей толковать её пребывание на острове Шикотан? Цель: «уеду и всё» выполнена. Но вот другая: «Вернусь на коне, то есть, с деньгами, на которые куплю модную зимнюю куртку, летние туфли на каблуках…» Так она делает попытку идти в направлении Гали, Вали и Риты. Но на тряпки ей наплевать. Она и так одета. Нет, её цель, не только другая, но и тайная от неё самой…

«Вы мне не указ! Я решу, как мне жить. Я – личность! Александрина Семибратова» (для бабушки и мамы и некоторых ехидных в университете). И это куда ближе к её тайной цели…

Видимо, цель укрепить себя и укрепить папу. Он – не волевая субстанция. Волевая, но враждебная, – мама Инга Ивановна. К ней не кинется. Но защита не помешает – вывод запоздалый. Тут, куда она прибыла, никакой, ни в чём. Она на краю: бездна – справа, бездна – слева, впереди – туман.

Часть 3
Рыба – деньги, рыба – всё

1

Она у конвейера. Те вопросы, с которыми ехала на край земли, желая на них ответить, не имеют ответов.

Окунув руку в холодную воду, крепко хватает упругий ломтик рыбы и ставит его, как демонстрировала учётчица Аля, в банку, которую придерживает рукой, чтоб не вертелась.

Академик Павлов рекомендует, работая руками, «соединять их с головой». Данная работа требует определённой сноровки, которой, увы, нет. В каждую банку входит несколько ломтиков сайры (рыба эта – сайра). От крупной фрагменты толще. В центре – маленький, от хвостика, «как цветочек», – умильный комментарий Али.

Наполненные банки ставят рядами на противни; по мере заполнения громоздят один на другой, и – на транспортёр (учётчица пишет в блокнот цифры), далее уплывают в духовые шкафы для тепловой обработки, откуда выходит рыба варёной. На другом конвейере в открытые банки кладут специи и наливают масло. Еда готова, крепят крышки (закатывают).

Она пытается ловить ритм, будто в спорте. Бесполезно. Когда Аля фиксирует объём, у Сандры вполовину меньше, чем у Насти, стоящей слева, и, тем более, меньше, чем у какой-то тётки справа.

Обедают в столовой. Кормят нормально, в меню свежайшие морепродукты. Еда немного умиротворяет. Настя твердит: норму одолеют.

Театр, откуда хочется уйти. Но запасного выхода нет. Обмен воли на даровой вояж, и не уплыть с острова.

Да и непонятно, что она будет делать, уплыв? Папиных денег на обратную дорогу хватит. И вот она дома: «Здрасьте, я накаталась!» Но это не «возвращение на коне». Где ей добыть этого «коня»? Для других и три сотенных – конь. Но и таких денег тут не будет – решает в первый день работы белоручка Сандра. Никогда ей не выхватывать из холодной воды мгновенно вёрткие обрубки рыбы, мигом вталкивать в банку. Щёлк-щёлк-щёлк… Банка – за банкой…

Главное-то – не путешествие, а работа в конце него. Дополнительной свободы не обрела. Наоборот – упала до труда рабыни. Идея пройти жуткую сказку и окрепнуть выдумана для утешения.

Мнение учётчицы: «такими темпами» она и «на еду не заработает». А Настя – молодец. Долго отправляет банки на транспортёр, и вид у неё довольный, хотя и утомлённый.

На пути к бараку топится баня (коллега не идёт). Взяв необходимое, Сандра входит внутрь. Три дамы: не хамят, не орут. Лавку окатывают кипятком. И в этом она берёт пример. Мытьё и тепло наполняет временным покоем.

Рита и Валя, подлинные работницы данного предприятия, с целым фартуком рыбы. Уха на «всю нашу комнату» приготовлена ими (разделка заканчивает раньше укладки). Еда, как и мытьё в бане, успокаивает нервы.

У коллег болтливая лихорадка: норму одолеют, и не одну! Валя и Рита потрошат, как автоматы, (тысяча гарантирована). На обед не будут ходить, а только ужинать бесплатной рыбой. Галя дополняет: рыба – лёгкая пища, да и нет такой в её деревне.

– На деликатесы (икра, морские гребешки, крабы) уйдут деньги, – итожит Рита.

Для Сандры морепродукты – тут одна радость. Вроде бы, откроют кафе: бульон, беляши, пирожные… Не плохо бы! В магазине куплен мёд, который она не любит (инициатива Насти: мёд на двоих). Тут полно еды. И воздух нагоняет аппетит. А эти: только рыбку! Да у японца купят картошки (дефицит, и сушёную едят).

Галя довольна (какая бойкая стала!) Она на ящике в тепле, обвернувшись одеялом, клеит этикетки. Денег не так, как в цехах, но три сотни оторвёт.

– У меня всё есть, – говорит она, – два польтà, шубейка, платок оренбургский, плащ. Модного мне не надо, счетовод я в райцентре.

Райская у неё жизнь в рай-центре. Дом, огород, корова, куры… И они с матерью вдвоём. Всё у них есть (два польтà).

Только кровли отремонтируют на домике, на бане… Вернувшись, Галя вновь – в контору, а вечером живность накормлена, молоко, творог, яйца на столе. Они довольны. И ещё богу молятся! Да ведь святая эта Галя и её мама! И как она рада: на ящике проведёт эти дни! Будет копить деньги, зашивая их в карман с изнанки рабочего халата, в котором готова спать…

Опять конвейер. «Какая пошлость!» – Сандра употребляет слово «пошлость» как «однообразие», «рутина». Так именно у Чехова. Тут не Клондайк! Наверное, куда интереснее в море на корабле! Когда шторм, он будет тонуть, и это – экстрим, романтика! Но ей уготован берег!

Из романтической волны выныривает.

– Мать твою так! – орёт матом Настя. – Пропускайте рыбу!

Первый мат, который от неё слышит. И уходит из цеха. Ждёт, когда выйдет напуганная. Но той нет. Видно, рыбу «пропускают», и она укладывает то, что плывёт в руки, не пропуская другим.

Ящики и во дворе выполняют функцию лавок. На одном – японец. «Какая тут романтика!», – говорит она, вдыхая йодистый ветерок, который налетает с прибрежной воды: запах водорослей и дохлой рыбы. Японец молчит, хотя он явно понимает язык.

Наконец, Настя… Вид курицы, потерявшей цыплёнка:

– Куда ты делась, Саша? Тебе плохо?

– Тут отвратительно…

– А деньги? Глянем, сколько набежало.

Японец и далее под навесом.

На большой фанере довольно высоко (не дотянуться и не стереть) – мелом фамилии и цифры. Рыба и деньги. Против фамилии Макушина число в два раза большее, чем против фамилии Семибратова, но и это не маленькое.

– Ещё поработаем, а дома отдохнём.

«Дома», – так говорит Макушина Настя о бараке.

Маленький катерок «Оболь» («о» почти стёрто, осталась «боль») подвёз много рыбы. Она бьётся, как бы налитая в сеть. Дождь мелкий, еле ощутимый, опять не идёт, а висит. Кто-то авторитетно информирует: сайру ловят в дождь. Рыбаки выкидывают из трала другую рыбу, крабов, которые деловито идут по доскам причала.

– Гляди, какая! Крупнее той, которую Рита с Валей…

Бьётся рыбина. Настя – к катеру.

– Что, синеглазая?

– Рыбу-то куда?

– В море.

– Какая это?

– Горбуша. А тебя как звать?

– Меня? Тамарой. Рыбу, горбушу, отдашь?

– Бери! Где живёшь: в старых бараках или на горе? Тамара? Найду.

Настя тянет рыбу за хвост.

– Домой! – командует она.

Вдвоём кладут рыбу на фартук, перекрутив концы и сдавив крупную тушу. Идут – хохочут. Руки от хохота слабеют, а рыба как долбанёт хвостом! И – плюх в пыль! Мимо – люди, улыбаются. Да ну её, кинуть и убежать. Опять укладывают на фартук. Лестницы: одна, другая… На третьей рыба вырвалась.

Кое-как донесли на гору. Рыба грязная.

– Беги за ушатом! – велит Настя.

Рыба оживает у водопроводной колонки в новом ушате, выданном комендантом общежития. Вода вымыла до блеска. В комнату – её! Деловая Настя пишет: «Девочки! Сварите уху. Саша и Настя».

Идут обратно.

– А почему – Тамара?..

– Имя говорить? Ещё найдёт! – Глаза в макияже, как на бал, сердито темнеют.

Они топают цунамными лестницами. Вот и опять цех.

Вдруг она видит Веруньку… «Возьми сестру за руку», – мама и бабушка помогают водителю перетаскивать вещи в дом. Сандра хватает ручонку и делает широкие прыжки к крыльцу. Она тороплива: на соседней даче у теннисного стола мальчишки, два брата, которых она обыгрывает. Рука дёргает Веруньку, и малышка падает, оцарапав до крови колени. Ей лет пять, она такая маленькая, такая беленькая и так громко рыдает!

Что это я? – текут слёзы: больно дёрнула её за ручку… И от бабушки, от мамы уехала далеко! От Веруньки. Да и папу теперь жальче.

Бухта подковой. А впереди ворота рейда, и на нём далеко рыболовный катер. «Оболь», от которого осталась «боль». С тем рыбаком, которому нравятся синеглазые девушки…

2

Цех новый, в нём не воняет. «Не работали тут с тухлятиной», – реплика учётчицы. Ледяная вода хлещет. Порционка брызжет рыбой; те, кто рядом с агрегатом, укладывают первыми. Они с Настей посредине.

Справа – тётка. У неё острый живот, кривые ноги. Откуда она, где обитает: у берега или наверху, в старых бараках или в новых? У неё муж преступник («Опять в тюряге, скотина!» – говорит она учётчице Але). Вроде, Риты: одна с детьми. И она, как преступница, например, речь. Зовут Тонькой.

В их группе ни Рита, ни Валя, ни, тем более, Галя (господи, спаси!) не бранятся. Сандра не употребляет. Бывая на факультете филологии, была на лекции об этой лексике… Настя до работы в цехе не ругалась. О подруге она знает далеко не всё. «У тебя парень фарцовщик? – Ещё в пути спросила Настя, оглядев джинсы, – у меня один…» Сандра неопределённо махнула рукой, не говоря, что привёз мамин брат, дядя Петя. Он работает в Вашингтоне, инженер электронных процессоров.

– Нет, ты гляди, Тонька-то! – Руки Насти укладывают в банки мокрые ломтики.

Тонька прёт таз, вернее, огромный дуршлаг. Из дырок бьёт вода. Пока добегает до места, воды нет, а в решете полно рыбы; поднапрягшись, вываливает на рабочее место, и давай расфасовывать.

Настя вопит:

– Ворует нашу рыбу! Это наша рыба, она бы пришла к нам, а ты её хапнула!

Тонька, не отвлекаясь от работы, в ответ такое, что шедевр про камбалу меркнет. И Настя орёт. У неё гневные глаза на милом полноватом личике «шоколадной Алёнки». Сандра готова защитить Настю и от Тонькиных слов, и от тех, которые выкрикивает сама подруга. Но это невозможно. Они тут в эпицентре какого-то дикого горя!

На крик – Аля. Теперь орут втроём.

Рыбу выработали.

Во дворе японец – так же.

Она идёт Крабозаводском. Это наименование на отправленных домой конвертах. Но иначе, как Шикотан, не называют.

Шикотан он и есть Шикотан… Оглядывает округу: вот он, Шикотан, бывшая какая-то резиденция древних японских правителей.

В центре – топь, укрытая досками, на них – сарай непонятной функции. Неподалёку темные от времени бараки. У берега, в одном ряду с магазинами, столовой, клубом и поликлиникой – дома, где живут не временные. Тут полно людей, которые, будто старик со старухой, «у самого синего моря»… Нет пляжей. Новые бараки вверху. К ним и подведены лестницы, для живущих внизу, – аварийный выход, как при пожаре… Оттого и зовут цунамными.

Надо бы в цех… Но медлит. Вон сарай непонятный, вон столовая; из дверей тётки в белых халатах. Так и ходят посёлком, будто он – один большой завод. Крабо-заводск.

Крабы. Пирсом бегают довольно прытко, будто ёжики. Иные и колючие. Настя консультировалась у японца, как их «чистить». Вот краб «королевский», – внятно говорит по-русски этот дедушка.

Дождь опять.

– Саша! Рыба пошла!

Вид у Насти виноватый. Но и довольный:

– Это всё равно, если б она нахально встала на конвейер рядом с порционкой, где одни местные.

Сандра рассказала бы ей про Ситку Чарли и про охотников за ложными солнцами. Но актуальней – лекцию о бранной лексике, в основе которой – отрицание веры, Христа и богоматери. Не понимая этого, некоторые люди и в церковь ходят, и матом кроют. Тема для доклада об истории религий.

Рыба пошла, и надо укладывать.

Ночью выходят из цеха. Дождя нет. Луна над островом. Также тепло, как в Евпатории, и также не густо, а легко пахнет морем.

Ветерок веет лёгко-тёплый. Вот-вот и – счастье. На папины деньги, наверное, уедет с острова. Предвидение счастья. Но вне Шикотана.

…Они на веранде. За деревьями – тёмное Чёрное море, и по нему огни. С набережной. Оттуда – музыка. Верунька в белом сарафане, Сандра в лёгком платье на широких бретельках. Мячик в цветной сетке между окнами веранды.

Наконец, мама, обе бабушки и папа, и они, дети, гуляют в невинной толпе, где маленькие с родителями, где загорелые юноши из «приличных семей», как говорит мама. Где мамаши катят в колясках усатых детей-инвалидов, и где «девицы на выданье», как говорит бабушка, такие же, какой будет Сандра. И она будет гулять по набережной. Но рядом – не эти родные люди, а молодой интеллигентный капитан дальнего плаванья… Они говорят о высоких материях. У дома он сообщает, что завтра ему в путь на огромном океанском лайнере, но… «Я вернусь, Сандра…»

…Мама читает Веруньке о Принце Дакаре на подводной лодке «Наутилус»… И это – материал для воображения. Вот и она на этой лодке. С этим принцем… В гостиной учительница музыки играет на фортепиано. Лист. «Годы странствий»…

Рано утром её будит дедушка Джек: «Пора!» Обещал взять внучку на рыбалку. Она никогда не встаёт рано, а в это утро вскакивает. На яхте «Надежда» они выходят в море. Рыбалка удалась. Большая, с виду золотая рыба бьётся в садке…

И вновь вечер… Она лупит по мячу…

Вот откуда веет счастье-ветерок на остров Шикотан.

– Идём! – говорит Настя.

Перед Сандрой напарница в белом колпаке. Двор завода. Темнота и тоска. Вечера разные у моря. Да, и ветерок, не тот ветерок.

Они лезут в дыру на склад. Тут нет воды. На укладке – море. Коробки, будто картонные стены. Мы пришли проведать «нашу девочку» Галю? Тётенька Галина Никандровна тут наклеивает этикетки на банки с консервами. Но нет, «мы пришли» их воровать.

Настя берёт из штабеля, который не до верха, банки, и – в карманы халата.

– Бежим!

И они выбегают. Сандра глядит на луну: выть или не выть? Воровка куда-то делась на минуту. Но вот она опять рядом: банки открыты. Не уточняет, кем: парни у катера, рыбаки, наверное.

– На!

Рыба пахнет вкусно. Ночью под навесом нет японца. Саша-подельница выпивает соус. Фрагменты рыбы вытряхивает в рот. Банку далеко швыряет в контейнер для мусора. Блямц! Попала.

– А мою, – с уважением (к броску) довольная Настя. – Будем прихватывать хлеб. Деньги на еду не надо тратить.

Перерыв кончился.

Опять борьба с Тонькой. Опять мат. Актуальна лекция о мелком хищении на предприятии. Да, много тем для лекций и докладов.

Полуобморочно бредут. Утро, но солнце палит, оно курортное. Они идут вверх каскадом деревянных лестниц. Одна лестница, другая, третья.

Мытьё под колонкой. Там холодной воды вдоволь. Баню в этот день не топят. В бараке умывальник, на плите ведро с тёплой водой. Но Рита бесится: они с Настей не ходят за водой, не топят печь. Халаты вешают, мокрые рукава натёрли руки. Рита, Валя и Галя готовы на выход: они в дневной смене.

– Уха на плите! Где вы такую рыбу выловили! – утренний смех Риты. – Поешьте перед сном…

И Сандра ест «только рыбку», и только «дома». Нет ни желания, ни сил идти в кафе (открылось). И она экономит. Невидаль в её характере. Вполне вероятно, и карман для денег пришьёт, какой у Гали-богомолки. Рыба тут в открытом доступе. Другой рыбак отвалил Насте скумбрий. Это не та скумбрия, которой торгуют на материке. Так говорят, наверное, чтобы не забыть: находишься на острове. Для этого парня она – Света.

Удивляет лёгкость. Из каких-то неведомых ситуаций, в которых девушка легко называет себя другим именем? Где, на какой полке в голове, в каком отделе памяти? «Ай ченч май нейм…» – Куприн и Бунин? О женщине, и о позоре. В ряду: женщина-горе-позор. И для сокрытия горя и позора другие имена…

Сандра, назвав себя Сашей (манёвр уровняться с теми, у кого и горе, и позор), теперь не рада. Она тут – горбуша в одной сети с другой рыбой, вот и представилась «сайрой» (Сашей этой).

А вдруг горе и позор ожидают и её в далёком от дома краю? Некий негативный вариант судьбы выполняет программу другого имени. Какая-то не народная мудрость: с переменой имени индивид меняет судьбу. И не к лучшему. До буквальной смены не дошло.

Уху едят так, что не могут говорить. Приступом. Пьяное насыщение…

– В барак, который в конце улицы, навезут студентов!

Сандра не рада, не мыться ей под колонкой даже в полной темноте…

Внизу у моря – семейные рыбаки с катеров. Их жёны в цехе на выгодных местах. А наверху бараки набиты молодыми тётками, девчонками. Проверенные с головы до ног. Пищевая промышленность. Пищепром. Больных и ранее судимых не берут.

«Там бывшие преступницы! – пугает консьержка. – А ваша – туда? Они там заразные. Дворничиха говорит: оттуда едут больные или беременные без расписки». Мама: «Тихо!», мол, у нас в квартире такое не говорят. Но эта Антонина Егоровна придёт за солью, да наболтает. «У меня от неё лицо дёргается». – Жалоба бабушки. Обнять бабушку, как в далёком детстве, повторяя: «бабушка, бабушка», и никаких других слов.

Уха. Отличная уха! Дремлет Сандра. В голове путаница. Какая огромная и прекрасная родина, мы ехали ею так долго! И так много здоровых и добрых женщин. Настя, Рита… Да, да! Классную уху варит Рита! Великолепный остров. Шикотан. День в разгаре. Она додумает… Постель чистая, ветерок с моря в окно. Какой ветерок? Да, как в Евпатории.

– Одесса, – выдох Насти.

3

Далеко она! Не может в метро, на троллейбусе приехать к папе. Они-то в центре, в немаленькой квартире, дедушкиной и бабушкиной. Ей бы туда, к папе, увидеть его, вернуться домой на Долгоруковскую и поговорить… И с мамой, и с бабушкой. Верунька вспоминается маленькой, обнять бы её за мягкие плечики и пойти с ней играть на ковре. Хотя нет, Верунька не такая маленькая…

Накануне была зарплата, давка в их «Промтоварах» в Крабозаводске, идут давиться в Малокурильск. Тёплый летний день – и это выходной! Ей не в радость. Для неё всё, что на Шикотане, – подневольное.

Ну, почему, если надо уехать, то обязательно работать на рыбе? И пусть она хоть золотая, это – не Клондайк! Там хождение по краю. Там неординарные личности. А тут? Пищеблок банальный. Кухня. Бабы. Бабы на кухне. Готовят и готовят рыбу на прорву ртов.

Из бани, в этот день набитой, – с отвращением. Баб концентрация. Голые, орут, некоторые матом. Не остров, женская баня. Морячка-то не видать! Хотя камбалы много, то бишь, сайры…

«Не попади там в лапы соблазнителя!» Ха-ха-ха! Бабушка, наивная бабушка! Какие тут соблазнители! Да и соблазнить твою внучку непросто! Ей подходит яркий, неординарный. Вот папа. Георгий Евгеньевич. Он – смелый. Но его смелость в бумагах. И это не делает его ярким.

Другое дело его папа, то есть, дедушка Евгений Георгиевич, Джек, как его зовёт та бабушка. Бабушка Надя. Они с Верунькой называют её с добавлением имени. Дедушка Джек работал в Министерстве текстильной промышленности. Министерство процветало. Как и промышленность. Жили они с бабушкой Надей на улице Горького, на Советской площади. Он вышел на пенсию до развала всего советского, и этой процветающей отрасли. Теперь он ходит на лодке в море, он умелый рыбак. Он ради моря уехал в Крым. Именно его дом – их крымская комфортабельная дача. «Дом, который построил Джек». Идея: уехать к бабушке Наде и к дедушке Евгению Семибратову. К Джеку. Вместе рыбачить. Папа – рафинированный интеллигент, не такой, как его отец.

Идут цветущим островом Шикотан из Крабозаводска в Малокурильск. Жарко. Тут не только лестницы да тропинка в гору, тут нормальная дорога: пройдёшь кладбище, а дальше – лесом. Моря не видно. На какое-то время она забывает о нём. Дорога приятная. Зелень, трава, будто на подмосковной даче, менее комфортабельной, не такой, как в Крыму, но тоже неплохой, МИДовской. И другой дедушка, мамин папа Иван Илларионович Бурцев работал в министерстве, но Иностранных дел. На окраине дорога, как эта, в лесу птицы поют. По такой дороге она бы на велике. У неё спортивный. Пригнёшься к рулю, ноги легко крутят педали… Э-эх…

Рита, Валя и Галя далеко, они с Настей идут ходко, и вновь море. Оно не такое, как в Крабозаводске, будто огороженное непреступными берегами, а – длинной лентой. Весь Малокурильск – набережная. Но и тут, видимо, не купаются. В Крабозаводске, например, нет выходов к воде. Не поплавать. Купальник ни к чему.

В Малокурильске полно домов, не только бараки, не только баня и столовка. Причалы вдоль дороги, – это, видимо, центр. Окраины – на сопке. Да вот же мостик, где сходили с плашкоута студенты, а вербованных уволокли к другому берегу. Где-то тут командир отряда Саша, с которым танцевали на палубе корабля до полупьяных тёток, прервавших веселье. Эти бабы работают на рыбе каждый сезон. Им не надо далеко ездить. Они неподалёку, например, во Владике. Такой контингент окраин этого города. Тема для журнала «Вопросы социума».

На дороге машины. Они немного одичали в Крабозаводске. Цунамными лестницами вниз – вверх. Название удивляет: какое тут Цунами? Цунами – это бедствие, вроде тайфуна, какие-то непомерно-огромные волны…

– Давай проголосуем! – говорит активная подруга.

Она отоварилась в Крабозаводске – «детям» необходимое, дёшево. И тут купит. Матери – тоже. Она так говорит: не брат и сестра, а дети, не мама, а мать.

Тормозит микроавтобус эпидемической станции, медработники: дама, двое мужчин, не старые, лица добрые. Подкинут до универмага, это немного в объезд. Катят в гору.

В окошки видны пешеходы. Риту, Валю и Галю обгоняет автомобиль.

– Наши девочки, – с наивной энергией Настя.

Врачи торопятся, они «не такси», но тормозят…

– Девочки, Рита, Валя! – Далековато, да и не думают, что кто-то их окликнет из автомобиля. – Девчонки, мать вашу так…! – ну, будто в цехе в общении с Тонькой.

Дама теряет доброту:

– Выходите, живо!

Настя вылезает. Сандра выпрыгивает:

– Спасибо! Извините!

– Чего ты им расспасибковалась? Пошли они…

Вот и «наши девочки».

– Универмаг на горке: мне одна на конвейере говорила. А вы идёте впереди, не сворачивая. Я ору вам, и вдруг вас нет! – Рита напоминает о роли старшей группы Маргариты Трофимовны.

– Я золото куплю. Тут дешевле, чем на материке. Тряпки, что, износишь… Продам. Купим с моим хоть какой-нибудь неновый «жигуль». Вот как сынок умер, он о машине твердит, прямо до развода… На любой Шикотан уедешь…

Говорит Валя с подъёмом перед обретением «золота», ведь оно – автомобиль для «моего», отмена идей о разводе, а там и ещё ребёнок, и не умрёт… А на работе её ценят, кое-как дали отпуск. Начальница сжалилась: Димочка умер. Работает Валя, Валентина Олеговна, инспектором в отделе кадров небольшого предприятия, но одного в их городке.

– Даст бог, будут у тебя детки! – говорит ей Галя.

Она в платке до глаз. Одета в рабочий халат на линялое платье. Халат ценный, с карманом для денег. Тратить их Галя не намерена. У неё другая цель, не быть одной в комнате: крючок на дверях слабоват. Лиходей (или лиходейка) войдёт, отнимет деньги. Она и в «Промтоварах» ничего не купила, и, довольная именно этим, вернулась вместе с другими. Сохранить деньги – главное.

Универмаг открыт, набит покупательницами.

Сандра вдруг берёт английскую сорочку для папы… И это не всё.

Фирменных джинсов у неё три пары, двое – техасских, привезённых из Америки маминым братом дядей Петей, Петром Ивановичем Бурцевым. Бабушка гордится сыном. «У тебя парень фарцовщик?» – Настя легко роняет такие слова («пересылка», «проститутка»…)

Для работы на рыбе куплен японский ширпотреб, зато цвет – морской волны. В тему.

Глядит в море, которое отличается от неба волнами, блестящими и живыми. Ну, и бухта! Никакого залива. И красоты нет. Видимо, и для неё Крабозаводск (как для Насти) – дом: он ей нравится. Выход в океан определённо приятный. Тех, кто у моря, выход в океан волнует; какой он: лёгкий или трудный, красивый или нет? «Тут лёгкий выход в море», – говорит дедушка Джек, Евгений Георгиевич Семибратов.

На обратном пути они впереди других. Настя, плача, говорит об Одессе. «Халупа» недалеко от порта, «хорошенькая блондинка», её мать. Правдиво или нет? Но, вроде, правда. «Я толстая, а она, как манекенщица». Халупа – деревянный домик (две комнаты), туалет во дворе. В одной они, дети, их трое, в другой мать работает. Вроде, мать у неё проститутка? Но, оказывается, нет, она работала на дому…

– …шьёт? – у них в доме на Долгоруковской портниха…

– Шьёт и порет. Нас с милицией выселили.

– У неё не было разрешения на работу?

– Ну, да…

Скитания бедных с двумя малыми детьми. Какими нелепыми бывают люди! Нет, чтоб выхлопотать разрешение, как у соседки с первого этажа Веты Штельманис. Одна комната в её квартире – ателье. Дорого берёт. Но дамы на автомобилях заказывают у Веты целый гардероб… Какой-то её «комплект» выбился в «прет-апорте». Эта глупая информация от мамы.

Рита приобрела шторы для будущей избы, на которую тоже заработает. А Валя – два кольца. У Гали нет покупок, и этим она довольна больше тех, кто что-то купил.

Настя вернулась без денег. У неё готовая посылка. «Матери» – кофту из какой-то японской мишуры. А «детям» – каждому комплект: кеды, куртка, джинсы, свитер. Себе – только тёплые носки, чтобы работать в резиновых сапогах на рыбе.

– Всё до копейки? – с укором глядит Валя.

– Мы, когда из Одессы уматывали, шмотки (у матери было полно), спустили за копейки. Норку даже… – Настя пихает в чемодан добро.

Об их побеге из одного города в другой она рассказывает равнодушно. А вот о великолепном болгарском моряке – с горечью.

Не договаривает подруга.

Маме трудно с папой, и он не договаривает, будто мама ему не ровня, будто она маленькая и глупая. Он говорит, что мама не понимает его (ну, а с тёщей, тем более, говорить не о чём): «Тебе не понять, Инга».

Тайна отдаляет. И Сандра одна на этом Шикотане.

«Отдых» кончился (глупая прогулка), а утром опять: сапоги, фартук, колпак, ледяная вода…

Скорей бы конец путины, уехать с этого острова и не думать о нём никогда.

4

…– Глухота, – разводит он руками.

– …Ты не понимаешь папу, – у неё в дебатах с мамой и бабушкой аргументы Георгия Евгеньевича.

– Чего-чего? – взглядывает мама так, будто шкаф заговорил.

– Настроил! Ребёнка! Против матери! – выкрикивает бабушка.

– Бабушка, а с тобой и вообще не о чём говорить! – дерзит «ребёнок».

Они скандалят. Орут друг на друга. Потом ревут, но только Сандра и бабушка. Мама никогда.

– Тебе многое непонятно. – Любимая фраза мамы.

– Маме бы помогала, чем такое устраивать, – укоряет бабушка.

– Кто, кто устраивает? – Эти люди, явно глупые, явно виноватые, перекладывают с больной головы на здоровую!

Если б Ингу Ивановну хоть раз выселили, как Настину мать… Инга Ивановна – кадр! Гипнотизёр. Но её дочь не поддаётся внушению!

…Воскресное утро, девять, тебе не надо идти в школу (или уже в универ), читала Джека Лондона до трёх утра. …Он идёт по льду реки Юкон, начинает замерзать (пятьдесят градусов!) Он замерзает… медленно. И умер.

Накануне папа говорит об этом рассказе, и Сандра каменеет в кресле у пыльного стеллажа. Человек, «полнейший материалист», не обладал воображением и оттого умер.

Мама выходит в кухню. Взгляд на часы, на книгу:

– Не учебник! – наливает себе воды. – Мигом – в кровать!

Утром она будит. Жерло пылесоса вплотную у дивана. Инга Ивановна трёт тряпками мебель, пол. Пол у неё, как стол (где нет ковров). Ковры… Два персидских. Мамин папа дедушка Иван Илларионович Бурцев вывез из Персии, когда работал в МИДе. Папа рад, что теперь никто не гонит его с коврами во двор, где их чистит Липа, приходящая домработница.

Она – в кресло, пытаясь дремать. Тем временем, пылесос вонзается в её диван.

– Иди завтракать! – дуэтом с техникой.

Попытка укрыться в ванной.

– Ты чего там так долго? – кара настигает и в этом убежище.

Бабушка подкарауливает на кухне:

– Яичницу? Или – кашу?

Как такое предлагать, когда она в таком состоянии?! Обдумывает главную экзистенциальную проблему. «Он замёрз, так как у него не хватило воображения. И у меня не хватит! О, материалистическое воспитание!»

Бабка нетерпеливо подталкивает еду.

– Бабушка, а ты когда-нибудь давно верила в бога?

– Верить в какого-то бога! Я окончила институт! Мой папа, твой прадедушка, марксист-ленинец. А его отец был накоротке с Владимиром Ильичём Лениным! Он не мог верить в какие-то выдумки!

Информация о предке и о «Владимире Ильиче» грозит превратиться в длинную лекцию. Бабушка редко употребляет популярный псевдоним, будто лидер мирового пролетариата член их семьи.

Мама – с ведром и тряпкой.

– В голове у неё какие-то басни про бога! – докладывает бабушка.

– …ещё в бога тебе не хватает уверовать! – Инга Ивановна вытирает подоконник, горшки с цветами.

Глупо вырвалось на эту тему! Немедленно ехать к отцу, к папе, к Георгию Евгеньевичу.

– Вот, деточка Сандрина… Это карта истории философии, – папа раскидывает карту на пыльном столе. – Жёлтый цвет (так наглядней для моих студентов) – это идеалистические философские концепции. А синий – материалистические. Как видишь, идеализм доминирует.

– В мире больше людей, которые верят в бога?

– Ну, примерно, так. Ты найдёшь своё мировоззрение.

– А ты давно нашёл?

– Это может показаться удивительным, – виноватая улыбка, – но пока нет. Богоискательство бывает трудным делом.

Когда она возвращается, с ними не говорит. Молча, плюхается в кресло, кивком головы (как папа) откидывает с умного лба рыжие пряди.

Обе – в крик:

– Не вымыв рук! А брюки! Ты в них в транспорте! Немедленно – в домашнее! Кругом инфекция!

Уходит к себе и… к Веруньке. Это такая неимоверно миленькая любимица бабушки и мамы и, кажется, папы… Папы – тоже.

Приедет, а он: «Как там Верунька?» Не огорчая папу, говорит про Веруньку. Какое у неё новое хобби, не влияющее на учёбу в двух школах: в общеобразовательной и музыкальной. Папа рад слышать. И думает, что и ей не терпится поговорить о дорогой сестричке, с которой конфликтует. В такие моменты Сандра думает: они меня не любят! Они меня ненавидят!

…Верунька – за столом Сандры. Ей мало своего, где в идеальном порядке идеальные тетради (нотные и обычные), книги и клавиры. На другом клеит фрагменты бумажных игрушек, лепит из пластилина, вырезает фигурки из картона.

Сандра может долго не подходить к своему столу. Мама и бабушка дуэтом: «Прибери! Вытри тряпкой пыль». Но она ненавидит тряпки. Она никогда ничего не вытирает, не стирает, и не моет посуду. Наконец, мама уберёт пыль, кофейные чашки (иногда до пяти).

– Где мой конспект по истории религий? Какое уродство!

– Убирай, тогда будешь знать, где!

Она читает, валяясь на диване (ночью при фонарике), иногда на кухне. Одно время мама запирает дверь в гостиную. Не днём. Днём там играет на пианино Верунька. Аргумент: «Одна комната в квартире не захламлена тобой». «Захламить» – это те же использованные кофейные чашки, тарелки для бутербродов с их остатками, книги и тетради.

Верунька вырезает из картона человечков. Как маленький гений она выявляет тайну мультипликации. На столе новые порезы. Гнев кипит! До утра при фонарике читала Фому Аквинского (истина в гармонии веры и ума!) Она выведет формулу бога! Она на пути к открытию. Путь в тупике. Она злая-презлая.

– Марш от моего стола!

– Но Сандра! Видишь, как двигается, – перемещает фигурки, и никакой неловкости!

– Марш, говорю! – кидает на пол и опыт мультипликации, и фломастеры, и аккуратно разложенные цветные картонки.

Верунька воет, как сирена, подбирая человечков…

Прибегают бабушка и мама:

– Наглая! Она ребёнок!

– Ты что, творишь? А ещё на философском факультете! Не плачь, милая, не плачь, умница, – утешает бабушка Веруньку.

– Отстаньте от меня!

Верунька уже за своим столом. Сандра – лицом к окну. Во дворе дуб, клён, вороны… Слёзы капают на дерматин. Мама с бабушкой уходят в другие комнаты.

– Хочу умереть, – говорит твёрдо.

Вновь видит Юкон, холод Аляски. Полный атеист (такой, как бабушка) идёт к своей гибели. И она идёт с ним, и она замёрзнет. У неё воображение, но она готова околеть.

– Сандра! Сходи в булочную! – крик из кухни.

Не откликается, уронив голову. Верунька – докладывать.

– Верунька, ты только не бери хлеб с краю, с краю трогают руками, перехватают и вернут, – инструктирует бабушка.

Как умереть? Каким методом? Вниз головой в Москву реку? Не выйдет. Она плавает, как рыба. Или с платформы под локомотив метро? Это бы неплохо. До обеда она, то умывается в ванной, то плачет. Она не знает, как ей умереть.

– Сандра, иди обедать!

Из кухни – такие запахи, а ведь она не завтракала. Ей предлагали выйти в молочную: сметана – к борщу… Верунька играет на пианино, учит урок. Наверное, мама сбегала в магазин. Обедать противно: не умерла, и надо жрать. У неё опухшее лицо. У мамы такая мина, будто конец света. Бабушка вздыхает. Верунька глядит любопытно. Мама с бабушкой думают: Александрина катится! Недалеко до алкоголя, до наркомании и половой распущенности, которая приведёт к СПИДу. У них похоронные лица, они будто её хоронят.

Их мнение: не надо думать, надо ходить в магазин, пылесосить ковры, мыть полы и вытирать столы и стулья. Стирать на стиральной машине. Телевизор – умеренно – кино – не любое, а с учётом юного возраста. Театры, концерты классики. Но никак не стадионы с рок-музыкой. Верунька должна учиться на пятёрки (она так и учится), Сандра обязана быть первой в группе. Но не в МГУ, и, тем более, не на философском факультете, который, наверняка, бросит.

Внешний вид: мера, дабы не концентрировать внимание мужского пола. Короткую обтягивающую юбку (да, к тому же, красного цвета) не дай бог. Один парень в группе: «Семибратова, у тебя нет мини-юбки? Такие ноги…» Деньги уходят на питание. Мама получает, но это не деньги. У бабушки пенсия. Главная беда – папа даёт мало! Они даже прислугу не могут содержать, и давно никого нет в комнатке рядом с кухней.

– Тебе необходимы такие яркие туфли?.. – Намёк: яркие туфли надо отдать ей, у них один размер.

– Я работаю пока что, – обувает Инга Ивановна новую обувь на высоких каблуках.

«Пока что» в контексте: ей работать и работать, так как ты долго не слезешь с шеи. Стипендия уходит на «Шоколадницу», мелкие подарки и на книги. Книжные шкафы битком, и литература оккупирует один подоконник за другим. А ведь там горшки с цветами!

Отличный борщ (творение бабушки, второе – мамины котлеты). И не хочется умирать.

Она уходит на диван. Верунька рядом. Ей надо удивить человечками, чтоб Сандра ими хоть немного восхитилась. И восхищается, и они играют ими, а потом она прислоняется головой к Верунькиной тёплой мягкой спинке и дремлет. Она за Верунькой, как за каменной стеной. И сестрёнка уже спит. Никто не орёт, не врубает пылесос.

…В Москве – дикая жара. Начало каникул. Идут в «Шоколадницу». Там хотя бы кондиционер. Двое ребят. Сандра.

– Так бы и нырнул в какой-нибудь водоём! – говорит один.

А второй, Володя Одинцов, удивляет:

– Я живу на Оке.

И он говорит об этой реке, о какой-то рыбе плотве, о маленьком родном городке, куда отбудет до следующего семестра… А у неё идея:

– …давайте в Крым…

Там дедушкина яхта «Надежда», многокомнатная дача…

Оба парня (второй из какого-то сибирского города) довольно кивают, прибавляя «классно» и, наконец, сибиряк говорит: он с девушкой. Володя Одинцов глядит: мол, а тебя я могу считать «своей девушкой»? Взгляд понят, ответа нет. И он думает: мол, там, в Крыму, видно будет.

Она выходит на Маяковке, им ехать да ехать на съёмную квартиру.

– С кем? С кем ты собралась? – вопросы Инги Ивановны.

– Мальчики из группы, девушка одного…

– Они приезжие?

– Володя Одинцов – нормальный парень. Да, не всё ли равно, с кем рыбачить! Дедушка Джек…

– О, нет! Необходима санкция Георгия Евгеньевича!

– Да, и с санкцией, – напирает бабушка, – ехать не надо одной. Мы вот-вот вместе: мама, Верунька…

Инга Ивановна подхватывает:

– У меня отпуск с определённого дня! Вот тогда и поедешь. С нами, а не с какими-то ребятами приезжими… – И уходит к себе в комнату звонить папе.

– Мы с мамой тебе желаем только добра. Тебе необходимо окончить институт, выйти замуж (этот тонкий вопрос мы проработаем!) – меморандум бабушки.

– Тебя к телефону!

– Да, папа…

«Сандрина, деточка, думаю – нереально. Я не могу убедить твою маму, это кремень. Будь моя воля, я бы позвонил дедушке Джеку…»

– Мне жаль, папа…

Что плела она Володе Одинцову… Тот в ответ, мол, рыбы полно и в Оке.

…Идя от метро, видит на заборе яркую картинку: рыбак, одетый в красный штормовой капюшон, в двух руках большая золотая рыба… Отрывает клочок с телефоном…

Главное: билет бесплатный. Родные люди не дают денег на рыбалку у дедушки. Но к чёртовой бабушке или прямо – к чёрту на рога будет бесплатный проезд. Надо только в Чертаново для оформления договора.

В МГУ пишет заявление на академ-отпуск. Если б можно было заявление на смерть, то в таком настроении…

Далее истерика для мамы и бабушки (хотите, чтобы я повесилась или отравилась – выбирайте!) и аргументированный диалог с папой. Она так нацелена, так тверда, что они отступают. Твёрдость, о какой они не подозревали. Папа ей оформляет командировку, делая вид, что верит: она и дальше будет твёрдой, взрослой, наговорив этих банальностей, немного разбавив ими их, в целом, небанальное общение. Он внял её, опять-таки, твёрдой просьбе не идти на вокзал.

Мама и бабушка, будто ждут, что она в последний миг выпрыгнет из вагона; им придётся компенсировать деньги на билет и суточные, которые ей выдали. Они нагло спекулируют на Веруньке: «Уговори не уезжать». Но сестрёнка на перроне не ревёт (на это рассчитывают сценаристки), а говорит с милым доверием: «Возвращайся скорей».

У Сандры бравада, какой не бывает у покойниц на пути в крематорий; лица бабушки и мамы вполне для ритуала. Дома они будут плакать, обвинять папу в неправильном воспитании, мама будет ему звонить на эту тему, и он чаще будет курить, хотя, вроде, чаще невозможно.

Вот вам! Уедет! Так уедет, как вам и не снилось! И – уехала!

5

– Пока мы дрыхли, девчонки говорят, студентов привезли! – Настя рада!

За окном смех не только женский. Доски тротуара гудят от грубых ног. Увы, теперь и в темноте не вымыться на колонке.

– Их вон в те, где койки в два этажа, – ликует Настя.

Свет горит в окнах, раньше тёмных. Шум, беготня. Как много их… Одеты одинаково, не отличить, где девушка, где парень.

– Парней у них много, – вздыхает Настя. – Танцы будут, а нам – в ночь.

И какое ей дело до танцев: юбка ниже колен?

…На конвейере опять дикая битва. Две бабы дерутся, а как они бранят друг друга, не передаваемо.

Ненормальное явление: ей нормально работать на рыбе. Тупой однообразный труд. Выработка автоматизма. Она и работает, и думает вопреки рекомендации академика Павлова о синхронности рук и головы.

Неотвязно: мама, Верунька (эта чаще других), папа, бабушка. О маме – много. Об этой мощной Инге Ивановне. Она моторная! Она делает и делает. Всё доводит до конца. Было нелегко, но она «пробила» клинику новых методов лечения наркозависимых.

О папе не думает. Он не моторный. У него двадцать книг с закладками на первых страницах покрыты пылью. Пыли много в его «берлоге». Когда она ночью в цехе укладывает в банки холодную мокрую рыбу (маленькие ломтики – «цветочком» в банке), думает о маме. Она видит её в ярких туфлях, в ярком жакете на сеансе психотерапии перед группой пациентов, которые превращаются из наркозависимых в полностью зависимых от Инги Ивановны. Руки хватают сайру, кладут в банки, которые одна за другой брякают на металлический поднос.

Выжмет три нормы. Настя делает пять. Она вновь кроет матом Тоньку. Тонька с огромным дуршлагом (из отверстий бьёт вода) мимо Насти, и ненароком льёт ей в сапоги. Та кинулась, цепко держит края этого тазика и вырвала бы, не вмешайся полусонная (уколотая – наблюдение Настя) учётчица Аля. Рыбу делят. Тонька ревёт.

Сайры нет, на транспортёре в ледяной воде редкие ломтики.

– Не то с резкой, – предполагает Настя.

Они бегут к началу цикла. Разделка работает: кишки летят. А вот порционка в режиме ожидания. Настя хватает какое-то корыто. Агрегат врублен! За ними хвост; у всех – ёмкости. Рыба льётся с водой, падает в бак, и оттуда её ловят. Один дуршлаг, второй, третий… Сандра, вернее, энергичная туповатая Саша входит в азарт. Их корыто – немного – и доверху. Рыба серебряная, будто холодные продолговатые камни для какого-то великаньего ожерелья.

И тут Тонька:

– Рыбу захапали, так вас и так!

А Сандра, правильнее – Саша, ловит и ловит… Наберёт корыто доверху! Рядом мокрые Настины руки, мокрое Настино лицо, фартук, сапоги, халат. Настя Тоньке в ответ:

– Сама, так тебя, так, всё хватаешь, так и так…

Тонька никнет, и вся очередь с тазами терпеливо клонит головы перед Настиным криком, перед её матом, да и перед физической подготовкой Сандры, вернее, Саши…

Порционка хлещет ледяной рыбой. Опять корыто. Укладывают, а другим укладывать нечего.

Утром сапогами в тёплой воде, которая откуда-то течёт, разливаясь на бетонном полу. Ест отбланшированную, но не залитую маслом и не запечатанную рыбу, которую крадёт с конвейера Настя. Если так каждую смену, – ликует коллега, – то она не только матери и детям, но и себе купит, например, «импортный купальник».

– Тут негде плавать!

– Поеду в Одессу, пойду на пляж…

– С этим моряком Славкой?

– Да, нет, он не любит пляж… Он загорает на палубе «Христо Ботева», на котором ходит из Болгарии…

Девушка-подружка умолкла. Сандра – следователь, на допросе у которого врёт подследственная. Хоть ни о чём не говори с ней, кроме, как о рыбе.

– Если так пойдёт путина, детям куплю и зимние куртки. Матери надо бы элегантную… В Малокурильске есть.

Наверное, и Сандре надо ликовать. Явится приодетой… Яркие туфли на высоких каблуках; у неё нет таких. На низких есть, дома, дорогие. Она будет высокой на каблуках. Она и так не маленькая. И юбку эффектную, чтобы ноги…

Музыка! Танцплощадка под фонарями. Опять наблюдают, будто в театральном бельэтаже, но с цунамной лестницы.

– А нам в смену, – говорит Настя.

Темнеет. Тёплый ветер летит с музыкой, а они грубо топают литыми сапогами в цех, к рыбе, к Тоньке, к драке, к пяти нормам.

Утром – в барак, падают, как мёртвые. Мыться теперь нельзя на колонке, только в комнате за печкой, которую нагревают, чтобы сушить халаты, рукава мокрые, да и сапоги – в тепло. Для дров неновый ушат с двумя ручками. Нагружают, тащат вдвоём. Топят, когда отдохнут.

Ну, вот и превратилась в полу-дебильную Сашу, и такой ей быть. Мыслей во время работы нет. Автоматизм подталкивает к одной «идее»: натащить много рыбы, не дожидаясь, когда её притащит транспортёр: можно и не дождаться. Идеальный вариант – караулить у порционки. Правда, уборщица отгоняет наиболее ретивых к конвейеру (явно инструкция начальства) и для убедительности – шланг с ледяной водой, которым она моет пол, называемый «палубой». Это слово от новеньких.

Они не с большой земли, а откуда-то неподалеку, будто с моря. И они вербованные – так тут говорят, но не уехали домой, а кочуют по островам Курильской гряды; на некоторых и круглый год работают рыбозаводы. И на кораблях такие предприятия, плавучие.

– Вот бы на корабль! – улыбка Насти.

Эти две девицы на конвейере неподалёку. Самоуверенные. Морячки. И опять думают уйти в море. Вот тут схлынет, и они схлынут. Приливы и отливы.

«Останов». Выходят во двор. Бывалые курят, рядом пассивные курильщицы. Настя ненавидит дым с Одессы. Сандра от папы (болезненный курильщик). Но на Курилах многие курят не меньше, чем папа в Москве. «Вернётся она оттуда пьяницей и курякой…» – накануне отъезда бабушкино напутствие. «…и беременной…» – добавляет мама как врач.

Одна бывалая, – будто самка гамадрила: нет шеи, лба, лохматые брови и коротко стриженая голова. Голос – наиболее хриплый мат на конвейере. Других никаких слов от неё, кроме этих.

Её подруга мелкая, – не вдруг и поймёшь, – это девушка, а не подросток. Но лицо у неё миловидное. Да и фигура женская. И у неё нормальная речь. Кроме мата, такого наглого, какого нет ни у Тоньки, ни у Насти.

– Уборщица, б…, там палубу поливала, сука, и меня на х…, облила! – ребячливый голосок, которым вопит, ни с кем не ссорясь.

Нормальные фразы у неё за двоих: за себя и за Навалову. Имя этой Наваловой спросить? Но и так ладно: Навалова и Навалова… Старше (хотя выглядит наоборот) Стенька. У этой пока только имя. Полное – Степанида. Так уважительно её звать никто тут не будет, но она не претендует.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Шум, скандал (арго преступников).

Вернуться

2

Тошниловка – столовая (арго преступников).

Вернуться