Радан
Хранители

I

Кто ведает, как зарождается сила?.. Возникает искра, но из чего она возникает и к чему? Так и я не ведаю, откуда взялся, и не буду ведать, как уйду.

В зиму я зародился – из вьюги вышел, прямо под сруб неказистой избы, собранной из дремучей сосны. Был я тогда мал да удал, а уж с самого начала ведал, по что пришел на этот свет. Породили меня душевным призывом люди, чтоб храмину их оберегал, да уж хромина то была – одно слово да крыша с четырьмя стенами и трещащей печью, кое-как залатанной глиной. Но был то хороший дом, потому как люди в нём хорошие обитали: как лунь седой старик с быстроногим внуком, а с ними пара лаек дымчатого окрасу да подранок-кот, с которым мы сразу сладили. Нужен я им был, ой как нужен! Зажмуришься, вспомнишь, и даже сумрачно становится оттого, что миновала эта нужда. Этакие времена настали: люди людям не нужны, а домовые уж подавно.

Мне уж три тысячи первый год этой зимой наступил, а зачем? Кто б ведал, а я не ведаю уж. Живу себе поживаю, а всё ж вроде как помираю. Вот этому дому, в котором я живу уж сто второй год, всего-то сто пять год – младенец по моим летам, а по летам домов так дряхлый старик, уж отживающий свои последние дожди и снега. Обитаю я под давно уж не топленной печью, когда просыпаюсь, так рву паутину, но просыпаюсь я уж всё реже да реже – могу проснуться только от грома с грозой или от снежной бури, а так всё пребываю в некоей сумрачной дрёме. Должно быть, так некоторые люди уходят, как домовые – бессознательно, а всё ж чувствуют, но и поделать ничего уж не могут. Такова судьба, такова природа…

У этого дома много было хозяев – и хорошие, и дурные – да все из одного рода. Первым хозяином был молодой муж с густой бородой, звали его Волынка. Уж почему так его прозвали, я не ведаю, но на волынке он точно не играл. Поди может за то так кликали, что тянул он свои слова да дела подольше, чем остальные люди, так и примечал он чуть более прочих. Моё появление в его доме Волынка сразу заметил, да всё ж началось раньше…

Рассыпалась первая храмина, в которую меня призвали: не стало сивоволосого деда, быстроногий да повзрослевший внук собрал свой узел, взял лаек, да и сышол… Верно напрямик поближе к людям жить да добра наживать. Меня с собой он запамятовал позвать, а кот-подранок, ладный охотник на мышей, сам не захотел идти: верно мы с ним сдружились, так я за ним и поглядывал. А когда кота не стало, привечал лесных путников, заплутавших в лесу и случаем набредших на мою разваливающуюся заимку, бывало и прогонял больно нерадивых, прогонял с уханьем, да до испугу. А когда уж пришло время разваливаться избушке и завелся в ней лесной дух, так и я, по примеру смышлёного молодца, собрал свой узелок и впервые отправился в мир…

Что уж говорить, много я блуждал да бродил, да много видывал: где-то приживался, откуда-то выпроваживали, но всё ж больше уважали, да не обижали, да и характер у меня завсегда был недурён, как у некоторых, особо молодых или дремучих домовых. Я ж был в содружестве с шестьюдесятью двума хозяевами, на пятерых то серчал, то радовался, и только трёх изводил. У иных домовых оборотные заслуги: много какие и с одним хозяином могли жить кряхтя да нехотя, да едва ли дружно и со всех сторон не очень-то старательно. Я не таков был, когда все мы были нужны. Ай и что с того? Теперь все мы одинаково ненужные: и вредные, и безвредные. Того гляди, все совсем исчезнем. Некоторые уже поспешили да и первее прочих исчезли. В прежнее время, древнее и прекрасное, редкий домовой исчезал от забвения, а теперь бесповоротно исчезнувших намного больше, чем всё ещё остающихся. Редкость мы ныне – вот оно как! Ещё двести лет назад в каждом доме по домовому водилось, а то уж и по двое бывало, когда умудрённые домовые молодых домовят в учение не брезговали брать, а нынче… Нынче и новые домовые-то не родятся из священного ниоткуда, чтобы после исчезнуть в священное никуда. Старики дряхлые, самые уж древние из древних, с силой из прошлых веков, да и остались. Сироты мы теперь, до которых никому-то нет интересу, но пуще худо, что исчез не тот трескучий интерес, но священная надобность. Вот как бывает на этом свете. Исчезну, а кто заметит?.. Древние друзья, до сих пор не сгинувшие, да и те не сразу – как поймут, что исчез, коли редко уж заглядываем мы друг к другу: так водится, что под крышу хранители наружные в крайнюю редкость захаживают, а вот хранители очагов могут ходить наружу. Да я уж стал как-то тяжек на подъём, кабы проверить, крепятся ли ещё полевик с банником, да водяной с лешим – даже по своим владениям уж не шаркаюсь, чтоб от звучанья собственных шагов по скрипучим половицам случайно не затосковать уж слишком сильно.

Со здешним лешим я познакомился не так давно, всего-то сто два лета назад, когда пришел в эти края из далечей деревни. Подвёз меня водяной – он и в той деревне правил, из которой я ушёл, и в эту деревню он тоже захаживал: вод у него в то время было много – одна подземная река, да множество наружных речушек, три полевых да пять лесных озер, да богато бьющих ключей-студенцов. Он перевёз меня по реке на листке кувшинки, резво раздвигая перед моим незамысловатым плотом буйно цветшую в том году ряску. Много порогов было на нашем пути, да не потопил и не замочил старый друг – всё чинно сделал, весь путь баял баснь про свою самую старшую русалку, да русалки мне были не очень-то по нраву: вредоносные, мучающие людей почём зря, да не пужающиеся домовых – а что им нас пужаться, коли вне домов у нас большой силы нет, а в дома они не захаживают, коли их только супротив их воли не затянут.

И с полевиком здешним я в ту же ночь дружбу свёл, он-то меня к этой славной избе и подвёл – говорит, мол, хозяева прогнали злого домовика ещё до зимы, а нового никак зазвать забыли, вот хоромина и без достойного заступничества осталась. Вот так-то я тут и завёлся, в доброй избе, срубленной из морёного дуба – такая изба не один век должна бы простоять, да в начале нового века осталась без хозяев, запустела, а теперь вот крыша прохудилась – прошлой осенью небесная вода начала капать да знай течь по внутреннему брусу.

Эх…

…Ныне водяные, как и весь заповедный народ нечеловеческий, угасают. Не так быстро, как домовые, потому что могута в них куда великшая, а всё ж гаснут. Вот и мой знакомый всё прозрачнее становится, всё реже навещает меня с полевиком – стоит ли тревожиться об оном?.. Я уж и просыпаться не думал до осенних гроз, как вдруг – чу! – потревожили, да сон мой спугнули. Кто бы там?..

II

Сказывал ли я, что не со всеми хозяевами ладил, да не все со мною сдюживали? О, как я был добр и настолько ж бывал ужасен! Я баюкал слепых котят пятнистой кошки и душил злую бабу за дурное зельеварение, я помогал красной девице с пряжей и взмыливал коня дурному хозяину. Ух, как я однажды разошелся – чашки и плошки летали по дому, ударялись в чёрны головы дурных людишек! Сбежали те хозяева, отдали дом семье брата хозяйкиного, думали, что так и погубят его, чтоб всё наследство себе забрать, ан нет, эти хозяин с хозяйкой мне приглянулись – не забывали делиться со мной парным молоком, да мёдом потчевали, а я деток их укрывал по ночам тёплой периной, да их обувь ровнёхенько расставлял, в хлеву животинке сеном подстилал… Что за времена отбыли! Ни в пример нонешним.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.