Юрий Гайдук
Якудза, или когда и крабы плачут

© Гайдук Ю., 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

На северо-западной оконечности острова Хоккайдо заканчивался сезон муссонных дождей, и в лучах закатного солнца, которое легким багрянцем подкрашивало мглистую рябь пролива Лаперуза, уже просматривался заостренный край мыса Крильон, южной точки Сахалина. Сбрасывал с себя насквозь промокший плащ и Вакканай, удельное княжество японских рыбаков. Жизнь налаживалась, но пропитанный тяжелой морской влагой воздух да устоявшиеся лужи, которые, казалось, уже не принимала земля, все еще мешали войти городу в обычный ритм. Темнело довольно быстро, как-то разом, словно сверху набрасывали огромное, темное полотно, к тому же власти берегли каждую иену на уличном освещении, так что вечерами пустела не только окраина, но и центр с его многочисленными магазинчиками, харчевнями и прочей чисто национальной мишурой. И лишь у причалов рыбного порта, где японская речь перемежалась с русской, не было ни минуты простоя. Малые и средней тоннажности траулеры и сейнеры швартовались к причальным стенкам, мгновенно разгружались, выгребая из трюмов еще живых крабов и особо ценные морепродукты, оптовики расплачивались с капитанами, и обшарпанные, донельзя потрепанные посудины, пополнив запасы водой, топливом и харчами, тут же отваливали, освобождая место очередному траулеру, грузно осевшему в провонявшую рыбой воду.

Время – деньги. Этой заповеди в порту Вакканая придерживались как местные, так и российские рыбаки, начиная от капитана и кончая палубным матросом. Здесь не было ни алкоголиков, ни тунеядцев – вкалывали все, причем вкалывали от гимна до гимна, четко усвоив простую истину: время – это деньги. И даже несмотря на все разногласия по «Курильскому вопросу», на котором политики уже все копья сломали, а остров Кунашир словно дразнил японцев своей недосягаемой близостью, к русским рыбакам тут относились с великим почтением – кормильцы.

На город уже давно опустился вечер, пеленая его окраины в темные тона, когда неподалеку от офиса акционерного общества «Дальроса», окруженного вечнозеленым, в человеческий рост кустарником, остановилась темно-серая, в тон сгущающимся сумеркам «Хонда» и из нее вышел мужчина с курткой в руке. Предварительно осмотревшись и что-то сказав водителю, он посмотрел на часы, удовлетворенно хмыкнул и направился к парадной двери, за которой все еще кипела жизнь – в приемной и еще в двух окнах горел свет. Перекинув куртку в другую руку, остановился в десяти метрах от входа, немного подумал, шагнул в сторону кустарника и словно растворился в нем…

Утром следующего дня газеты острова Хоккайдо пестрели зловещими заголовками, не менее мрачными «репортажами с места события» и более осмысленными статьями, смысл которых можно было бы выделить в пять броских предложений:

«УБИЙСТВО В ВАККАНАЕ! ЖЕРТВА – ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР “ДАЛЬРОСЫ” АЛЕКСАНДР ЛОЖНИКОВ. ЕСЛИ РАНЬШЕ РУССКАЯ МАФИЯ РАЗБИРАЛАСЬ СО СВОИМИ КОНКУРЕНТАМИ В ГОРОДАХ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА, ТО ТЕПЕРЬ ОНА СВОИ РАЗБОРКИ ПЕРЕНЕСЛА НА БЕРЕГА ХОККАЙДО. МОЖЕТ, ЯПОНЦАМ ХВАТИТ ОДНОЙ СВОЕЙ МАФИИ, ЯКУДЗЫ? ОБЩЕСТВО ВЗЫВАЕТ К ПОЛИЦИИ ХОККАЙДО НА КОРНЮ ЗАРУБИТЬ СМЫЧКУ РОССИЙСКОГО БЕСПРЕДЕЛА С ЯКУДЗОЙ, КОТОРАЯ, ПОДОБНО ЗАРАЗЕ, РАСПОЛЗАЕТСЯ ПО ОСТРОВУ».

(Для служебного пользования сотрудников МВД, СВР и ФСБ РФ)

Справка составлена на основе исследования, проведенного

Национальным Полицейским Агентством Японии.

Возникшая более трехсот лет назад, якудза остается наиболее могущественной мафией на Земле, хотя ее «крестные отцы» повторяли и повторяют, что это совершенно неверно – смешивать якудзу с мафией. У якудзы «славные» традиции, и она всегда помогала согражданам. И как бы в подтверждение этого они пытаются отождествлять себя с Робин Гудами, пользуясь при этом символикой классической японской поэзии, цветами лотоса на поверхности затхлого пруда жизни. Это наиболее закрытое сообщество из всех мировых мафиозных сообществ, история которого начинается в семнадцатом веке от некоего самурая и картежника по имени Бандзуйин Тебэй, открывшего в Эдо (нынешнее Токио) первый игорный дом. Поняв, что карты могут приносить ему не только деньги, Тебэй установил с властями доверительные отношения, в результате чего смог взять под свой контроль рынок рабочей силы. Теперь уже к нему стали обращаться, когда нужно было действовать «за гранью фола», чего не могла себе позволить официальная власть. За всю свою историю якудза претерпела огромные изменения, однако те принципы, которые сделали ее непотопляемой, – появляться там, где возникают трудности с решением какой-либо проблемы, и сотрудничество с властями, – были заложены еще в те далекие времена. С тех же времен прослеживается и название – «якудза». «Я» по-японски «восемь», «ку» – «девять», «дза» – устаревшая форма от «сан» («три»). В сумме двадцать – особое число в японских карточных играх.

В настоящее время, когда мафиозные структуры расползлись по островам, нанося ущерб не только цивилизованному имиджу Японии, но также являясь тормозом для экономики, власти ужесточили законодательство и попытались повести тотальное наступление на якудзу, как вдруг оказалось, что вырвать ее из контекста японской действительности уже невозможно. Также выяснилось, что консенсуса по вопросу о том, нужна ли стране мафия, среди политических партий нет. И дело не только в том, что многие политики связаны с мафией, но похоже, что и простые японцы привыкли к якудзе. Многие из них боятся, что утратив якудзу, они перестанут быть японцами.

Однако якудза не была бы якудзой, если бы уже в середине девяностых годов не заявила о готовности оказать финансовую и материально-техническую помощь по ликвидации разрушительного землетрясения, превратившего город Кобэ в руины. Или как оценивать распространенную у якудзы практику отрубать себе пальцы, тем самым демонстрируя признание собственной вины или ошибки?

Ныне деловая активность якудзы напоминает деятельность знаменитых корпораций, имеющих многопрофильный характер, и все-таки главная прибыль якудзы – наркотики. Источники поступлений – Гонконг, Южная Корея, страны Юго-Восточной Азии. В последнее время можно было услышать разговоры, что законопослушные японцы устали от своей мафии и вскоре ей придет конец. Однако по оценке аналитиков и реально мыслящих полицейских – это всего лишь слухи. После некоторого затишья якудза вновь в центре внимания, и все чаще и чаще специалистами по якудзе высказываются предположения, что надвигается очередной передел сфер влияния, который не может не затронуть Дальневосточный регион России.

Часть первая

МОСКВА

Домой Родион Родионов вернулся едва ли не заполночь. Еще в субботу утром он был приглашен на дачу к приятелю, жена которого пыталась сосватать Родионова своей подруге, отчего-то думая, что ему совсем уж хреновато после скандального развода, и он едва отбился от насевших на него баб, чтобы только уехать домой одному. Едва переступив порог, включил телевизор, и, не переставая удивляться тому, отчего это воскресными вечерами становятся занудными и неинтересными все телевизионные программы, сбросил с себя провонявшую шашлыками одежонку и тут же полез под душ, наслаждаясь горячими струями. Резкое бренчанье телефона он услышал, когда уже окатил себя холодной водой и растирался махровым полотенцем. Недовольно скривившись – кто бы это мог быть в первом часу ночи, он снял трубку и тут же невольно подтянулся, узнав голос шефа Следственного комитета Российской Федерации, который не очень-то баловал своих подчиненных персональными звонками домой.

– Родион Витальевич? – прогудел в ухо Быстров. – Твой мобильник не отвечал, так что уж извини, что беспокою в столь позднее время.

– Да о чем вы говорите! До двенадцати одни дети спать ложатся.

– В таком случае слушай сюда. Сегодня решился вопрос о более чем серьезной командировке, так что выбор пал на тебя, и если нет серьезных оснований для отказа…

Несмотря на дипломатичность выражений, тон начальника был беспрекословно жесткий, и Родионов принял его как должное.

– Вопрос. Командировка длительная?

– Судя по всему, да, причем с поправкой на Дальний Восток, точнее говоря, Сахалин. Однако отправная точка – Япония. Так что лишняя пара белья не помешает.

– Слушаюсь. Как говорится, нищему собраться – подпоясаться.

– Даже так? – хмыкнул Быстров. – Подпоясаться… Что-то не слышал, чтобы следователи по особо важным делам к разряду нищих себя относили. Ну да ладно, жду завтра в девять.

Выложив перед своим сотрудником подборку японских газет с подколотыми к ним переводами тех статей, которые были обведены черным фломастером, шеф наблюдал за его реакцией, и по мере того, как все мрачнее становилось лицо Родионова, он, видимо идя за своими собственными мыслями, утвердительно кивал головой. Когда же последняя страничка была дочитана, спросил без особого энтузиазма в голосе:

– Ну и что можешь сказать по этому поводу?

– Только то, что мы вляпались в какую-то историю на международном уровне. – Понимая, что нужен более емкий ответ, добавил: – Информации маловато, Николай Петрович, а в газетах одни эмоции и никакой конкретики.

– Что ж, возможно, ты прав, информации маловато. Как бы там ни было, но в Вакканае убит Александр Борисович Ложников, генеральный директор акционерного общеста «Дальроса», он же – кандидат в Госдуму от «Единой России», и именно этот факт ложится в основу уголовного дела.

– Кандидат в депутаты, крупный бизнесмен… – удивлению следователя не было предела, – для того, чтобы решиться на убийство подобного деятеля, нужны серьезные основания. Кстати, а его, случаем, не по ошибке завалили? Все-таки поздний вечер, темно… Или, скажем, убийство на бытовой почве? Жену у кого-нибудь увел или любовницу?

По лицу Быстрова скользнула скептическая ухмылка.

– Твоими бы устами да мед вкушать. Я бы тоже хотел придерживаться версии убийства по личным мотивам, но здесь совершенно иное. В общем, прошла информация, что генеральный директор «Дальросы» находился в тесной связке с Сохатым, который контролировал добычу краба и особо ценных пород рыбы в регионе и которого незадолго до убийства Ложникова также настигла пуля киллера.

– Даже так? – нахмурился Родион, мгновенно просчитав, в какой скандал может вылиться расследование подобного дела. – Вор в законе по кличке Сохатый и кандидат в депутаты Государственной Думы господин Ложников.

– Похоже, что так, и если эта информация подтвердится… Короче, на нынешний день это худшее из того, что можно придумать.

– Насколько я догадываюсь, «худшее» для политического рейтинга единоросов?

Умудренный жизнью, битый-перебитый более высоким руководством, начальник Следственного комитета откашлялся, словно у него запершило в горле.

– А вот этого ты не говорил, а я не слышал. Для нас с тобой все равны, что «Единая Россия», что ее оппоненты. Но убийство Ложникова приобрело слишком громкий резонанс, и, как ты сам догадываешься, ход расследования уже поставлен на контроль.

– И, естественно, пошли разговоры, что конкуренты убирают с дороги единоросов?

– Угадал, подобные разговоры также имеют место, но не это главное. Кто-то пустил слушок о причастности Ложникова к мафиозным структурам на Сахалине, и уже не столько единоросы, сколько их оппоненты требуют тщательного расследования, загодя обвиняя его во всех смертных грехах. Короче говоря, существует депутатский запрос, и разбираться в этом придется тебе.

– В составе следственной бригады?

– Пока что никаких бригад, тем более раздутых. Просто мобильная оперативно-следственная группа, которую тебе поможет сколотить Агеев, замначальника СК по Сахалинской области, с которым ты неплохо знаком. Твоя задача – разобраться в том, что за каша заваривается на Дальнем Востоке, тем более что место Сохатого занял некий Мессер, по паспорту Роман Камышев, и если верить объективке, это более умный и более хитрый зверь, прошедший горнило девяностых годов.

– То бишь криминальный авторитет, отвечающий требованиям времени.

– Пожалуй что так, но и это еще не все. Ложникова убили в Вакканае, а это уже весьма серьезный звонок, и вот в какой связи. По линии Службы внешней разведки прошла оперативная информация, что на совершенно новый виток вышла смычка дальневосточных мафиозных структур с якудзой, а это головная боль не только для России, но и для японской полиции, и поэтому они готовы к сотрудничеству с нами.

– Что, господа японцы до такой степени боятся сращивания наших криминальных структур с якудзой? – хмыкнул Родионов.

– Боятся, но не только этого. Главное, что их страшит, так это варварский вылов краба и тех пород рыбы, без которых для японца заканчивается полноценная жизнь. У них тоже есть трезвые головы, которые болеют за будущее своей нации. И вот они-то и подсчитали, что если подобный отлов краба, тунца, морского ежа и гребешка будет продолжаться такими темпами еще лет десять, то им придется менять свое меню и подумывать о том, как наладить промышленное производство «крабовых палочек», подобных тому дерьму, что мы с тобой покупаем в супермаркетах. А это для японца – смерть.

– Выходит, прижало?

– Похоже, что так. И поэтому в Вакканае с тобой будет работать сотрудник иностранного отдела полицейского управления Хоккайдо, который и введет в курс дела. Что же касается нашей стороны, то всю информацию по криминогенной обстановке на Сахалине тебе предоставит Агеев и он же даст полный расклад по Ложникову. Я имею в виду как человека и как бизнесмена, царствие ему небесное.

– А как относительно моих полномочий? – не мог не спросить Родионов. – Палки в колеса никто вставлять не будет, я про региональное управление ФСБ?

– Исключено. Тем более что все согласовано с Главным управлением, и мне дали понять, что в сахалинскую камарилью уже внедрен опытный оперативный сотрудник.

ЮЖНО-САХАЛИНСК

– Господи, помоги, – прошептал Крымов разбитыми губами и затаился, невольно ожидая очередного града ударов, когда сплошная, вяжущая боль выбивает сознание и человек превращается в окровавленный мешок. Однако его больше не мутузили, выбивая чистуху, и он попытался собраться с мыслями, чтобы проанализировать линейку тех событий, что привели его в пресс-камеру южносахалинского СИЗО.

…Восстанавливаясь после очередного спецзадания, он отдыхал на Багамских островах, куда в это время года съезжается весь «цвет» столичного криминалитета, как вдруг его срочно отозвали в Москву, и он был доставлен на конспиративную дачу в ближнем Подмосковье. Судя по всему, намечалось что-то архисрочное и столь же важное, если его уже ждал генерал Панков, шеф спецподразделения СВР, и он не ошибся в своем предположении. Едва справившись о самочувствии и приказав принести в беседку кофе с коньяком, генерал сразу же перешел к делу.

Оперативный источник сообщал, что после убийства в Вакканае генерального директора «Дальросы» Александра Ложникова и дальневосточного авторитета Ивана Кузьмина, имевшего кличку Сохатый, начался передел икорно-рыбного рынка на Сахалине и теперь кроме подельников последнего убираются даже те бизнесмены и политики, которые обеспечивали Сохатому комфортную жизнь и являлись членами дальневосточной ложи «неприкасаемых». Место Кузьмина занял сахалинский авторитет Роман Камышев. Убийством Ложникова занимаются следователь по особо важным делам СК Родионов и офицер иностранного отдела полицейского управления Хоккайдо Акира Нуамо. Что же касается Крымова, его задача влиться в ближайшее окружение новоиспеченного короля рыбной мафии и попытаться выявить не только его теневые связи с покровителями всех уровней, но, что еще не менее важно, – степень сращивания с якудзой и южнокорейскими группировками, которые также претендуют на дальневосточный икорно-рыбный и крабовый рынок.

Вслушиваясь в неторопливый монолог своего начальника и друга, с которым они съели не один пуд соли, он уже знал, почему выбор пал именно на него.

Роман Камышев, Мессер. Свое погоняло он получил на той же зоне, где барабанил свой «первый срок» и он, Антон Крымов, по разработанной легенде поимевший кличку Седой. В те далекие времена, а это был последний год советской власти, им обоим было чуток более двадцати лет, и Ромка Камышев, закоренелый гоп-стопник, не переносивший над собой даже малейшего насилия, хватался за финку всякий раз, когда на него пытались наезжать лагерные отморозки. Оттого и кликуху заработал знатную – Мессер, на жаргоне – финский нож. Батрачили они в одном отряде, даже корешили между собой, а после того случая, когда в промзоне на Камышева наехали трое уродов из четвертого отряда и Антон вступился за него, между ними установились доверительные отношения, которые прекратились вместе с распадом Советского Союза. Зону расформировали, после чего кого-то этапировали на Север, кого-то на лесоповал в Марийскую Республику, Седому, можно сказать, повезло. До «окончания срока» ему оставалось четыре месяца, и он попал в Саратов, где и комаров поменьше, да и баланда не такая жидкая, как в той же Йошкар-Оле.

Вот тебе и кореш! Двадцать лет о нем ничего не слышал, и вдруг – дальневосточный авторитет, поставивший на уши не только Сахалин и Курилы, но и Москву. Ай да Мессер, ай да сукин сын, добился-таки своего!

Видимо, догадавшись, о чем он в тот момент думал, Панков спросил негромко:

– Что, Мессера вспомнил?

– Его самого.

– И что?

– Пока что ничего определенного сказать не могу, все-таки много воды утекло, но если задача уже поставлена…

– Поставлена, Антон! Поставлена. И задача эта поставлена лично президентом.

– Что, настолько все серьезно?

– Серьезней не придумать. Ситуация на Сахалине вышла из-под контроля, и если мы не помешаем более плотному сращиванию дальневосточного криминалитета с якудзой и южнокорейскими мафиозными кланами… В общем, дела хреновые, но и это еще не всё. Также прошла информация, будто эмиссары южноазиатских наркокартелей начинают прощупывать сахалинский криминалитет, дабы воспользоваться уже наработанными каналами сбыта икорно-крабовой и рыбной мафии для своих собственных целей.

– То есть воспользоваться этими каналами для продвижения наркотиков в Россию?

– Так точно. И наша задача – перекрыть эти каналы раньше, чем они заработают в полную силу. Причем сделать это можно только через Мессера, которого ты знаешь довольно хорошо, и, как вывод, никто, кроме тебя, эту миссию выполнить не сможет.

Рявкнуть бы на тот момент: «Служу России!» – но Крымов лишь скривился в страдальческой гримасе:

– Так-то оно так, но спустя два десятка лет возобновить прежние отношения с Камышевым, это, прости меня за скепсис…

– А вот насчет этого уже есть кое-какие наметки, – перебил его генерал, – и операцию эту мы назовем простенько и коротко «Внедрение».

В разработке операции, в основу которой легла оперативная информация по криминогенной обстановке на Сахалине, Панков решил использовать перехваченный в Москве заказ на южносахалинского предпринимателя, господина Чернявского, теневого конкурента Мессера, пуля которому отливалась в столице. Подключив региональное управление ФСБ и дождавшись, когда на его стол ляжет схема ежедневных перемещений бизнесмена и список его привычек, он «благословил» Крымова (Седого) на командировку.

Тот вечер пятидесятилетний бизнесмен должен был провести в ресторане, где его поджидал оптовик из Новосибирска, надеявшийся провести с ним выгодную сделку. Это было исключительно удобное место для засады, да и время идеальное. Наваливающиеся на город сумерки, шеренга вытянутых вдоль улицы домов с автобусной остановкой и небольшой сквер, переполненный влюбленными парочками.

«Засветившись» несколько раз в скверике, Седой пробрался на крышу дома, торец которого почти вплотную примыкал к ресторану, и, достав из сумки прибор ночного видения, стал наблюдать за подъезжающими иномарками. Из машин выползали солидные мужики с шикарными девахами и вальяжно входили в предупредительно распахнутые двери, откуда уже неслась разухабистая музыка, слышался разноголосый гул, похожий на рокот морского прибоя, а чуть в сторонке, на пятачке, засаженном кустарником, какой-то особо нетерпеливый самец наслаждался молодой бабенкой, оголив ее задницу и сунув мордой в ствол березы. Народ гулял, и Седой только усмехался, представляя, что будет здесь твориться через какие-нибудь четверть часа, когда во дворе появится машина Чернявского и он сделает свой единственный выстрел. Бизнесмен отчего-то задерживался, и Антон начал нервничать, осторожко всматриваясь в темноту. Однако всему приходит конец.

Когда к парковочной стоянке подкатил «Форд» с тонированными стеклами, он облегченно вздохнул и поудобнее перехватил винтовку с оптическим прицелом. Дождавшись, когда из машины выберутся два плечистых охранника, Крымов чуть сдвинул ствол и прильнул щекой к прохладному ложу. Затаил дыхание, высматривая, когда же в проеме открытой дверцы появится сахалинский конкурент Мессера.

Один из телохранителей распахнул дверцу и чуть отступил назад, пропуская хозяина и тем самым оставляя его один на один с киллером…

Чавкающий звук свинца о дверцу «Форда» и заполошный крик заметавшихся у машины охранников.

Видимо, еще не веря в то, что их хозяин жив и даже вроде бы как не ранен, один из них втолкнул Чернявского обратно в салон и, прикрывая его спиной от повторного выстрела, что-то крикнул водителю. Второй же метался по парковке и тоже что-то орал, видимо, впервые столкнувшись с подобной ситуацией. Теперь у Седого оставались считаные секунды, чтобы без особых осложнений уйти с крыши, где его могли пристрелить без суда и следствия люди бизнесмена.

Отбросив винтовку, он стащил напальчники, привычным движением сбросил с плеч камуфляжный комбинезон, темную матерчатую маску, сунул все это в сумку и последний раз посмотрел на парковочный пятачок, где в панике бегали люди и кто-то кричал, чтобы вызвали скорую помощь. Подхватив сумку, он невольно усмехнулся. Единственное, чем могли бы сейчас помочь врачи скорой, так это вкатить в задницу господина Чернявского слоновью дозу успокоительного.

Оставшись в костюме, элегантность которого подчеркивал красиво завязанный галстук, он спустился с крыши и едва успел сунуть сумку в мусорный контейнер, как почти нос к носу столкнулся с пьяненьким мужичком, который то ли пустые бутылки здесь собирал, то ли подыскивал укромное местечко, где можно было бы спокойно опорожниться. Выругавшись от неожиданной встречи, Крымов невольно подумал, что мужичок этот, считай, только что второй раз родился. В случае настоящей акции его надо было бы непременно убрать как весьма опасного свидетеля, а так… И он, скорректировав свой шаг, направился к остановке, но вместо того, чтобы сесть в подъехавший автобус, остановил такси и попросил отвезти его в аэропорт.

То, что южносахалинская полиция уже заметалась в поисках киллера, покусившегося на жизнь известного на острове бизнесмена, и у них объявлена система оперативного перехвата, Седой понял из того, как в зале ожидания зашуршали неизвестно откуда появившиеся менты и стали всматриваться в лица людей, выборочно проверяя документы. Впрочем, иного и быть не должно. Недаром же он старался «засветиться» везде, где мог, в надежде, что операм удастся по горячим следам составить вполне сносный, но главное – узнаваемый фоторобот.

Он рассматривал купленный в киоске журнал, оставаясь почти безучастным к происходящему, когда очередь, наконец-то, дошла и до него. Патруль. Один в штатском и двое сержантов в бронежилетах с автоматами на груди. Тот, что был в штатском, каким-то острым, пронизывающим взглядом мазнул по его лицу и попросил документы и билет. Крымов протянул ему паспорт, в который был заложен посадочный талон. Оперативник долго, может быть, слишком долго изучал фотографию владельца, посмотрел место прописки, и когда Антон уже протянул руку, чтобы забрать паспорт, властно произнес:

– Пройдемте со мной.

– Зачем? – удивлению пассажира, казалось, не было предела.

– Маленькая формальность, – пояснил опер. Но когда Антон замешкался, что было вполне естественным в его положении, повысил голос: – Попрошу не задерживать!

Недоуменно пожав плечами, Седой зашагал вслед за человеком в штатском, почти ощущая спиной стволы автоматов. Его провели в дежурную часть отделения транспортной полиции, и когда он перешагнул порог…

Господи, будь он настоящим киллером, надо было бы непременно скрутить голову тому бродяжке, который оказался свидетелем его отхода с крыши дома. Судя по всему, не так уж и пьян был тот бомж, если смог в считаные секунды разглядеть и запомнить его лицо. Но главное – он более-менее толково описал приметы неизвестно откуда появившегося человека.

В небольшом помещении сгрудились взволнованные мужики, которых пасли вооруженные автоматами полицейские. И все бы ничего, если бы каждый из этих задержанных не был отдаленно похож на Крымова. Рост выше среднего, слегка выпирающие скулы, округленный подбородок. Лишь в окрасе любитель помоек сплоховал – кроме откровенно седых здесь сбились в кучу и рыжие, и шатены, и блондины, и даже один лысый как бильярдный шар, давно уже отгулявший свое пятидесятилетие.

Впрочем, тот полупьяный побирушка мог дать и правильную ориентировку, когда его взяли и он раскололся относительно «убегающего мужика с сумкой в руках». А вот менты уже явно перебдели, объявив «Сирену» и взяв под особый контроль не только аэропорт, но и все те шоссе и дороги, по которым мог уйти из города несостоявшийся убийца господина Чернявского.

Осмотревшись в компании задержанных, которые уже откровенно выражали свое недовольство, Седой подошел к стойке, за которой сидел дежурный лейтенант, и на его скулах заиграли вздувшиеся желваки.

– Послушайте, лейтенант! У меня рейс на Москву, а меня приволокли сюда, причем без какого-либо объяснения. Вы не боитесь, что на вас посыпется лавина жалоб?

Привыкший ко всякого рода угрозам, дежурный поднял на него глаза, всматриваясь в лицо, затем перевел взгляд на исписанный лист бумаги, который лежал на столе, видимо, уже в десятый раз пробежал его глазами.

– Жаловаться – это, конечно, ваше право, но отпустить мы вас сможем только после выяснения кое-каких нюансов. Так что уж не обессудьте.

Его втолкнули в камеру, где уже томились в неизвестности еще трое задержанных, оказавшихся без надежного алиби на этот криминальный час, и вскоре прояснились те упомянутые «нюансы». Всю четверку выстроили рядком в кабинете следователя и ввели того самого ханурика, что промышлял на ресторанных задворках. Посмотрев на мужиков, он показал грязным пальцем на Крымова.

– Вроде он, но… может, и не он. Тот ведь с сумкой был. Но похож, очень похож.

Опознаваемым сунули в руки по спортивной сумке, и ханурик вновь забегал заплывшими глазками по лицам задержанных. И опять ткнул пальцем на Антона.

– Да, вот этот самый и бежал тогда. Темновато, правда, было, но… Точно он! Да и галстук этот… – И заторопился, сглатывая окончания слов, словно боялся, что следователь ему не поверит и засадит в кутузку почем зря: – Я ведь из бывших погранцов, гражданин начальник, еще в советские времена на китайской границе служил. И уж чего-чего, а работать по опознанию личности нас по всей строгости советских времен учили.

– Короче говоря, это тот человек, которого ты встретил на заднем дворе ресторана?

– Так точно, тот самый и есть. Я еще удивился тогда, с чего бы мужику в таком прикиде у помойки околачиваться?

Антон попробовал возмущаться, упирая на то, что «этому алкоголику и не такие глюки могут привидеться», но его сунули в камеру СИЗО, и уже новый следователь два дня кряду таскал его на допросы, стараясь выбить «чистосердечное признание». Господи, чего он только не предпринимал, а Седой терпеливо сносил многочасовые издевательства, требуя при этом адвоката и упирая на то, что он и в армии не служил, и даже пистолета в руках никогда не держал, а что касается его обвинений в попытке убийства какого-то бизнесмена, так он слишком законопослушный гражданин, который ни-ко-гда в жизни ни-че-го общего с криминальным миром не имел. Однако следователь по фамилии Брыль умел работать, и был, пожалуй, даже въедливей клеща. На третий день его, как обычно, вызвали из переполненной камеры СИЗО, где от спертого воздуха нечем было дышать, и препроводили в комнату для допросов, где за щербатым столом уже сидел Брыль, который в сознании Крымова ассоциировался с уссурийским клещом. Кивнув задержанному на привинченный к полу табурет, он долго рассматривал его в упор, потом вдруг ухмыльнулся иезуитской улыбочкой, и его поджатые губы издали нечто похожее на змеиное шипение.

– Надо же! А ведь ты меня почти убедил в том, что чист как сокол и к криминалу никакого отношения не имеешь. Вот же сучонок! – восхищенно удивился он.

Антон насторожился. В общем-то, можно было догадаться, что пришел ответ на запрос Брыля, а это означало… Он вскинул голову.

– Простите, я не понимаю вас и настоятельно требую адвоката.

Молчание. Очень долгое, почти мхатовское молчание, и вдруг следователь заржал каким-то садистским смехом, вытирая белый налет в уголках воспаленных глаз. Он или пил вечерами по-черному, или болел чем-то, но тошнотный налет, который он выковыривал, был неотъемлемой частью его грязного, засаленного Я, и это не могло не вызвать неприязни.

– Будет тебе адвокат, только малость попозжее будет – успокоил он подозреваемого и тут же оборвал хохот, уставившись на него пронзительным взглядом. – Значит, утверждаешь, что чист как сокол? А вот это что?

На лице Брыля сияла маска торжества. Заключение дактилоскопической экспертизы гласило, что отпечатки пальцев, снятые с задержанного в Южно-Сахалинске, соответствуют отпечаткам пальцев гражданина Крымова, осужденного в 1990-м году за сопротивление милиции. Седой вздохнул и прикрыл глаза, давая тем самым понять, что он уже охренел от необоснованных обвинений и что пора бы в этом беспределе поставить точку.

– Ну и что из того, что я по малолетке в колонию залетел? Подобное с любым могло случиться, тем более, когда тебя провоцируют на драку. Что же касается меня лично, то я своё отбарабанил сполна и в девяносто первом году вышел на свободу, как говорится, с чистой совестью. – Он замолчал было, но тут же с тоской в голосе добавил: – Я, конечно, понимаю, от тюрьмы и от сумы не зарекайся, но я вам еще раз повторяю, гражданин следователь, что вы совершенно необоснованно арестовали человека, который ни сном, ни духом не ведает о каком-то Чернявском. И если вы думаете повесить на меня убийство…

– Задержан по подозрению в попытке убийства, – поправил его Брыль.

– Пусть будет так, но мне от этого не легче. Мало того, что я терплю нечеловеческие унижения, так ко всему прочему страдает и моя фирма, неся колоссальные убытки от вынужденного простоя. И я продолжаю настаивать на том, чтобы из Москвы вызвали адвоката, которому я мог бы полностью доверять.

Голосом уставшего до чертиков человека он вел свой монолог, искоса наблюдая за следователем, но по его реакции, вернее отсутствии таковой, видел, что все слова вместе с праведным гневом попросту падают в пустоту. Наконец Брылю все это надоело, а возможно, что и время подпирало, но он вдруг хлопнул по столу папочкой с протоколами допросов, и его лицо перекосила гримаса, которую только воспаленный мозг мог бы назвать улыбкой.

– Ну что же, Крымов! Если раньше ты еще мог отрицать свою причастность к попытке убийства Чернявского, то теперь, после установления твоей судимости… Короче, так. Ты у меня все равно расколешься, причем до самой жопы, и заказчика Чернявского назовешь. И не потому чистуху напишешь, что раскаялся в содеянном, а потому, что тебя кинут в пресс-камеру, где паханит Сиська, самый гнусный человек на свете.

В тот момент Седой вдруг почувствовал, как его спина покрывается жарким потом. Он прекрасно знал, что такое пресс-камера, где суд вершит поставленный на это дело пахан. Причем поставленный с ведома администрации тюрьмы или того же СИЗО. А Брыль продолжал издеваться:

– Поди, в своей Москве не слыхал про Сиську? Но ничего, познакомишься еще. Он и не у таких козлов признанки выбивал. – И заржал радостно. – А знаешь, почему у него кликуха такая? Щас расскажу.

Уже не в состоянии скрывать свои чувства, Антон с ненавистью смотрел на глумящегося следователя, а тот продолжал заливаться, словно майский соловей.

– Сиська на ту пору еще Сиськой не был и только-только начал завоевывать авторитет. И вот в один из арестов его бросили в камеру, где такие отбросы общества собрались, что не приведи господь. Причем трое особым садизмом отличались. Всех первоходок они тут же на хор ставили, а потом уже отдавали другим попользоваться. Сиська, конечно, был про всё это наслышан, и когда его в ту камеру кинули, он вдруг вместо того, чтобы сказать положенное «Привет, братва», выдал нечто непонятное: «Ну что, детишки, дождались свою мамку?» Камера, естественно, онемела от подобной наглости, а он продолжал: «Вижу, что дождались. И молочка, поди, хотите? Но предупреждаю: сиська у меня одна, так что сосать ее будете по очереди».

– Ну, конечно, кто-то попытался прыгнуть на него, – продолжал изгаляться явно довольный Брыль, – но Сиська не был бы Сиськой, если бы не выбил кому-то зубы, кому-то ручонку попутно сломал. В общем, камера от него отступилась и признала своим паханом. Но с тех пор это погоняло словно приклеилось к нему. Сиська – и все тут.

Вороша в памяти весь этот кошмар, Антон вспомнил, как в глазах следака засветилось что-то садистское.

– Ну что, Крымов, убедил я тебя? Колись же, колись, тебе же лучше будет, а то ведь калекой после пресс-камеры останешься. – Однако, видимо поняв, что словами он ничего не добьется, оборвал свои увещевания и нажал истертую кнопочку вызова конвоя…

Что было после, даже вспоминать страшно. И лишь через кровавое марево пробивалась узколобая рожа капитана Брыля и его шипение, когда он совал в руку листок бумаги: «Пиши, сука, признанку! Пиши, а то ведь потом поздно будет». Что наступит потом, Седой мог только догадываться. Судя по всему, своим выстрелом в Чернявского он всполошил Мессера, которому необходимо было знать, кто конкретно в Москве стоит за этим покушением. Главное сейчас для следователя и тех, кто давил на него сверху, заставить назвать имя заказчика, ну а дальше… Так что надо было кончать игру в поддавки и навязывать капитану и его беспредельщикам уже свою игру.

…Крымов оторвал от бетонного пола окровавленную голову, чуть приподнялся, опираясь на руки, и с тупой бессмысленностью уставился на сидящих за грубо сколоченным столом сокамерников. Вспоминая уроки спецшколы КГБ СССР, когда его учили держать боль, он сконцентрировался, собрав в единый кулак всю свою волю, и вдруг понял, что в камере наступила гробовая тишина. Эти отморозки, руками и ногами которых следаки выбивали из своих подопечных чистухи и нужные им показания, смотрели на него, как на ожившее привидение, место которому уже заказано на кладбище. Нет, они не боялись крови и распухших от побоев рож. Они боялись живых и непокорных, вернее их мести, случись непредвиденное, и именно на этом он решил сыграть.

Неожиданно это безмолвие прорезал истеричный вопль молодого баклана:

– Живой, с-сука! Блядь буду, живой!! – И тут же: – Пахан, я замочу его! Бля буду, рука чешется.

Уже по-настоящему опасаясь, что он не успеет и рта открыть, Антон шевельнул было разбитыми губами, но его опередил Сиська:

– Заткнись! – И уставился на бунтаря, будто видел его впервые. А может, и удивление нашло вместе с невольным уважением, что не поддается пыткам мужик.

Дождавшись, когда баклан уберется в дальний угол, Седой с трудом разлепил запекшиеся в кровавых струпьях губы:

– Р-раз-разговор имею.

Вновь образовавшееся затишье разорвал возглас все того же баклана:

– Во, бля, оклемался! Щас я его, с-с-суку…

– Заткнись! – снова оборвал не в меру разошедшегося парня властный голос Сиськи и тут же, но уже обращаясь к Крымову: – Ну? Если есть что сказать, говори.

Седой помолчал какое-то время, словно обдумывая, стоит ли посвящать в свои дела насторожившихся соседей, и вдруг страшно застонал, схватившись руками за живот. Такого с ним еще не случалось с тех самых пор, как его бросили в пресс-камеру, и это, видимо, произвело должное впечатление.

– Ты чего, мужик? – свистящим шепотом спросил кто-то.

Закрыв глаза, словно приступ страшенной боли отобрал у него последние силы, он почти выдавил из себя:

– Подойди сюда, Сиська.

Сокамерники как один повернулись в сторону пахана, но тот уже поднимался из-за стола, с тревогой присматриваясь к «клиенту».

– Ну же, телись, – прогудел он, – чего сказать хочешь?

С трудом шевеля губами, Крымов скривился в мучительно-болезненной гримасе.

– Я бы… я бы к тебе не пошел на поклон, но… к-кажется, я у-уми-раю…

– Ты… ты чего, с-сука?!

– Аппендицит у меня. Операцию должны были делать, но, видать… видать, гной в кровь пошел. Короче, просьба к тебе великая.

– Ну? – насторожился Сиська.

– Слышал, будто у вас теперь Мессер паханит. Так вот… передай маляву на волю, чтобы он похоронил меня по-человечески. Мол, Седой просил, Антон Крымов.

Кто-то негромко хихикнул, но Сиська зыркнул глазом на весельчака, и тот сразу же оборвал смешок. Все что угодно мог ожидать смотрящий, кроме подобных слов. Он обвел вопросительным взглядом своих сокамерников, но тут же пришел в себя, и в его голосе зазвучали прежние угрожающие нотки:

– Мессеру, говоришь? Маляву скинуть? Да ты хоть врубаешься, бельмондо московское, о чем ты сейчас гнус порешь? Кто такой Мессер и кто ты!

– Это… это корефан мой старый… еще по первой ходке… Ромка Камышев… и он… он все сделает для меня. Ты только… только маляву передай.

Теперь он выдавливал слова хоть и тягуче медленно, но четко, и каждое камнем оседало в воздухе.

– Врет! Врет, сука! – осмелев, неожиданно опять заорал неуемный баклан.

– Да заткните ему пасть! – проревел камерный пахан и склонился над Антоном. – Слушай, Седой, или как тебя там, ты… ты что… действительно?..

Но тот продолжал почти бессознательно бормотать:

– Передай маляву… доброе дело сделаешь… да и перед Мессером чист будешь.

Он замолчал, и его голова откинулась в лужу крови. Прошла секунда, другая, и в камере словно что-то изменилось – все смотрели на Сиську. И вдруг вновь завизжал баклан:

– Все! Пиздец!! Чего ж ты раньше, с-с-сука, про Мессера-то… – И заскулил, получив от кого-то хлесткий удар по морде: – За что? Падла!

Но на парня уже никто не обращал внимания. Все знали, что такое аппендицит, тем более лопнувший, когда гной пошел в кровь, отчего окочурился не один зэк, как знали и то, кто таков Мессер, и если он выяснит, что его кореша по первоходке замочили в пресс-камере, приговор будет коротким: заточка в печень или удавка на шею, дабы другие мозгами шевелили. И опять заскулил оклемавшийся баклан:

– Пахан… Слушай сюда, пахан. Ведь из-за него же нас всех…

– Это уж точно, – подтвердил кто-то из-за стола, – Мессер подобное никогда не простит. – И вдруг завопил голосисто: – Брыль-блядина! Это ж надо так подставить!

И тут вдруг все взорвались единым криком, а явно струхнувший Сиська был схвачен за отворот рубашки.

– Слухай сюда, пахан! Надо что-то делать, иначе нам всем пиздец! А я на деревянный бушлат не подписывался.

Отбросив руки вцепившегося в него сокамерника, пахан угрожающе процедил:

– Тихо! Щас разберемся. – И вдруг рванулся к двери, громыхнул по железу тяжелыми кулаками: – Человек умирает!

По бетонному полу гулкого коридора загрохотали ботинки контролеров, металлическим звоном стукнула щеколда, и в раздаточном оконце нарисовалось встревоженное лицо коридорного.

– Ша! – заорал он, и уже на тон ниже: – Чего случилось?

– Брылю звони, – рявкнул Сиська, – Седой помирает!

– Что, замочили?

– Ты чего, козел поганый! – завопил кто-то. – Да за такие слова…

Страх, дикий нечеловеческий страх давил на этих отморозков, и они готовы были даже коридорного сожрать с говном, лишь бы не оказаться под тяжелым прессом Мессера. Здесь-то охрана отметелит да отпустит, а Мессер, узнай он вдруг о смерти своего корефана… Голова в кустах и яйца на телеграфном проводе.

– Ша, козлы! – заорал пахан и вновь повернулся лицом к коридорному. – Аппендицит у мужика. Видать, гной в кровь пошел… уже ногами сучит. А капитан приказал, что он живой ему нужен. Соображаешь? И я не хочу, штоб меня, как петуха последнего, раком из-за него поставили.

Он замолчал было, как вдруг опять взорвался бешеным ревом:

– Врача зови, с-с-сука!..

Догола раздетый, с опущенными до колен трусами, которые фельдшер то ли забыл, то ли побрезговал натянуть обратно, Крымов лежал на кушетке в спецсанчасти и, закрыв глаза, слушал приговор тюремного эскулапа, чьи жесткие пальцы он все еще ощущал на своем животе. Этот садист в грязном халате, от которого за версту несло застарелым перегаром, заправленным «свежачком», пожалуй, не менее получаса мял и крутил его живот, пах и ребра, будто не человек был перед ним, а слепок из глины, и стонущий симулянт с ужасом думал, что бы с ним сейчас сталось от боли, если бы у него действительно случился аппендицит. Этот костолом боялся ошибиться в своем диагнозе, и когда он распрямился наконец-то, на его носу висела капелька пота. Сам же Седой был мокрым от того непомерного напряжения, в котором находился все это время. А фельдшер между тем бубнил напористо:

– Повторяю еще раз! У арестованного перитонит, и я, как врач, обязан принять соответствующие меры. – Этот алкаш в халате, видимо, не хотел, чтобы его уличили в пьянстве во время дежурства, и от этого его речь была хоть и напористой, но в то же время витиевато-напыщенной.

– Так принимай! – огрызнулся дежурный офицер.

– Легко сказать, принимай. Я-то приму, но сегодня суббота, к тому же уже вечер. В санчасти кроме меня ни одной собаки больше нет, хирург только в понедельник будет. А этому, – кивок на обнаженного арестанта, – срочно нужна операция.

На какое-то время в приемной воцарилась тишина, наконец корпусной прохрипел:

– А ты того… случаем, ошибиться не мог?

– Не мог! – огрызнулся медик. – Так просимулировать приступ аппендицита просто невозможно. Понимаешь, сапог, невозможно!

Он сделал ударение на слове «так», и Крымов невольно сжался, прося милости у Бога и вспоминая уроки двадцатилетней давности, когда опытнейшие врачи с погонами на плечах натаскивали курсантов на профессиональной симуляции аппендицита и еще нескольких заболеваний, что могло бы пригодиться, случись непредвиденное. Тонкости, конечно, подзабылись, но главное…

– Ну и? – обозленно протянул обиженный «сапогом».

– Операция нужна. А у нас, как я тебе уже говорил…

– Короче, лепило, – оборвал оправдания корпусной, – чего предлагаешь?

Обдавая больного парами застарелого амбре, фельдшер огласил свой приговор:

– Госпитализировать! Причем срочно.

– Ты что… хочешь сказать, что…

– Да, именно это я и хочу сказать, – не терпящим возражения тоном произнес явно обозленный врач. – Надо вызывать конвой и везти этого чудика, который уже завтра может оказаться жмуриком, в горбольницу. А иначе…

Он явно сбрасывал с себя ответственность за жизнь подследственного, которому вскоре, возможно, придется сколачивать деревянный бушлат.

– Так куда ж его везти такого? – смирившись с этим решением, уныло произнес корпусной, и его состояние можно было понять. Привези он сейчас в больницу измордованного подследственного, на котором нет живого места, об этом тут же будет знать весь город, а пресса поднимет такой вой, что мало не покажется. И в то же время… случись вдруг во время дежурства смерть арестованного, тем более москвича, за которым неизвестно кто стоит, и начни прокуратура раскручивать это дело… Это уже попахивало служебным расследованием со всеми вытекающими последствиями.

– Раньше надо было думать, – хмуро пробубнил фельдшер, накрывая Антона простыней. – А сейчас вызывай своих контролеров, чтобы помогли привести в божеский вид этого жмурика. В больницу повезем.

…Теперь Крымова мяли пальцы дежурного врача хирургического отделения городской больницы. Несмотря на субботний вечер, этот мужик оказался на удивление трезвым, и после прощупывания брюшной полости пришел к заключению, что больного придется оперировать.

– Когда? – хмуро спросил старший конвоя.

– Что когда? – не понял хирург, ополаскивая под краном руки.

– Оперировать когда будете?

– Ну-у, во-первых, придется все анализы сделать, так что не раньше чем в понедельник, – пожал плечами врач, и Седой увидел, с какой неприязнью он покосился на прапорщика. Потом спросил, кивнув на синюшного от побоев пациента (а ведь старался, очень старался тюремный лепила, прибирая своего клиента в горбольницу, даже кровяные подтеки спиртом протер и голову от спекшейся крови отмыл): – Что, клиент, поди, с нар ненароком упал?

– Не, – ощерился старший конвоя. – Это его опера приложили, когда с риском для собственной жизни брали. Опасен, с-сука, весьма опасен.

– Убийца, что ль? – подыграл ему хирург.

– Угу, – подтвердил прапор и, видимо считая вечер вопросов законченным, перешел на доверительный тон: – И поэтому его необходимо определить в отдельную палату.

– Знаю, не впервой, – буркнул врач, однако тут же поинтересовался: – А если вдруг убийца этот сбежать надумает?

Конвоир снисходительно хмыкнул:

– Да куда он на хер денется? Я же с ним охрану оставлю.

И опять Седого везли на каталке, но теперь по больничному коридору, где пахло йодом, лекарствами и еще чем-то необыкновенно знакомым, что сопровождало его порой по жизни. Потом в небольшой одиночной палате санитары перегрузили пациента на кровать с белой простынью, что уже казалось счастьем, и его избитое, ноющее от побоев тело словно растворилось в этом медицинском комфорте.

Врач, добрая душа, чтобы облегчить страдания больного, вкатил ему какой-то укол, после которого не только отступила разлившаяся по телу боль, но и сами собой стали закрываться глаза, мозги заволокла подступающая дремота и он словно проваливался в состояние невесомости, вздрагивая каждый раз, когда воспаленное сознание возвращало его в пресс-камеру СИЗО. Перед тем, как его забрали в санчасть, над ним склонился Сиська и почти в самое ухо прошептал доверительно:

– Ты того, Седой… только не вздумай в ящик сыграть. А насчет малявы не волнуйся. Считай, что она уже в кармане Мессера.

Проснулся Крымов от прикосновения к плечу и даже удивился тому, что сразу же открыл глаза. Палата была наполнена длинными, с багряной подсветкой лучами заходящего солнца, и он не понял даже, сколько же проспал после укола. Привыкнув к этому солнечному свету, которого он был лишен в камере, уже более осмысленно всмотрелся в лица трех мужиков, которые прервали его сон. Тот, который тронул его за плечо, оказался врачом, сменившим дежурного по отделению, второй – спортивного телосложения брюнет, истинные корни которого выдавал корейский разрез глаз, и третий – уже чистой воды кореец, видимо потомок оставшихся в СССР после того, как закончилась война в Корее.

Седой покосился на прикрытую дверь, и в его мозгах стало кое-что проясняться.

Предназначенный для охранника стул был пустой, а это значило, что появившиеся в палате незнакомцы не желали иметь лишних свидетелей при разговоре с пациентом. Он перевел взгляд сначала на врача, затем на одного брюнета, потом на другого, и тут же подвел итог своему экспресс-исследованию. Если этот приятной наружности посетитель в дорогом, прекрасного покроя сером костюме и имел какое-то отношение к силовым структурам, то не иначе как к офицерскому корпусу, причем в звании не ниже майора. Теперь надо было ждать дальнейшего развития действий, причем первый ход должен был сделать именно владелец корейского разреза глаз.

Врач, между тем, присел на стул, взял левую кисть пациента в свою ладонь, отсчитав положенные секунды, проверил пульс и, явно довольный результатом, повернулся лицом к Корейцу, как мысленно окрестил шеголеватого брюнета Антон.

– Ну что ж, теперь, пожалуй, могу оставить вас одних. Если вчера этот больной находился в критическом состоянии, то сейчас… Я, конечно, не дам гарантии, что он здоров, но побеседовать с ним можно. – Он поднялся со стула и, уже стоя в дверном проеме, с просящей интонацией в голосе произнес: – Только убедительно прошу вас: не напирайте сильно. Этот больной еще весьма плох, так что будьте благоразумны.

– Буду, – пообещал Кореец, – и вот что еще, доктор… Я весьма вам благодарен и был бы рад быть полезным для вас. Как говорится, долг платежем красен. – Он сел на освободившийся стул и, когда за врачом закрылась дверь, уперся профессионально отработанным взглядом в лицо Крымова: – Седой?

Этот вопрос-утверждение прозвучал как хлесткий пистолетный выстрел, и Антон почувствовал, как у него нервным тиком дернулось веко. Надо было брать себя в руки, и он откровенно пристально всмотрелся в слегка раскосые глаза Корейца, темные зрачки которого, словно рентген, прощупывали каждый сантиметр опухшего лица.

– Ну, положим, кое для кого и Седой, а для всех остальных – Антон Крымов.

– Остряк! – усмехнулся Кореец и тут же: – Откуда Мессера знаешь?

Он догадывался, что последует этот вопрос, но не знал, кого здесь представляет брюнет со зрачками-буравчиками, и оттого решил и далее вести свою игру.

– Вы бы, мужики, хотя бы что-нибудь более толковое придумали. А то поначалу шьете попытку убийства вашего бизнесмена, потом бросаете в пресс-камеру, а теперь вот дело до какого-то Мессера дошло. Его что, тоже пытались замочить? Или уже замочили? Так уж в таком случае повесьте на меня весь список нераскрытых мокрух – и обратно в пресс-камеру. Глядишь, и выбьете что-нибудь.

Слушая этот монолог, Кореец дождался-таки, когда больной выдохнется, и с кривой ухмылкой на лице произнес:

– Как же, выбьешь из тебя чистуху, скорее сам напишешь. – Замолчал было и уже совершенно иным, доверительным тоном произнес: – Ладно, Седой, поваляли ваньку – и будя. Привет тебе от Камышева, велел кланяться и просил передать, что в ближайшее время сможет самолично обнять тебя.

Крымов не смог сдержаться, чтобы не вздохнуть облегченно, но надо было продолжать игру, и он спросил с ноткой обиженного ребенка в голосе:

– А чего же сам не пришел?

– Не смог. Как на духу говорю, не смог, – прижав руку к сердцу, покаялся за Мессера Кореец. – Сейчас он в отъезде, но как только я зачитал ему по мобильнику твою маляву… Короче, он верил и не верил, что ты – это ты. Однако было приказано провентилировать твой вопрос и держать ситуацию под контролем.

– Ну и как, провентилировали? – поинтересовался Седой, покосившись на второго корейца, который за все время и рта не раскрыл.

– Как говорят в Париже, все тип-топ, – успокоил его посетитель в сером костюме. – Так что СИЗО и прочие неприятности я беру на себя. Врубаешься, надеюсь?

Он врубался.

– Ну, вы и даете, ребята! Считайте, что Москва снимает перед вами шляпу. – И тут же: – Ты бы хоть представился, мил человек. А то неловко как-то получается. Ты обо мне знаешь, считай, все, а я о тебе…

– Понял и каюсь, – сотворив виноватую мину на лице, хмыкнул Кореец. – Зенон Гамазин, друг Романа Михайловича, а это… Впрочем, просто Владимир Ли.

Седой сотворил на лице положенную в данном случае мину.

– Что ж, весьма приятно, что у Романа такие кадры, но давайте перейдем к делу. Отсюда как выбраться? К тому же на стол могут в любой день положить. А это мне, как сам догадываешься…

– Так ты что… – удивленно протянул Владимир Ли, – не того, не при делах?

– Какие на хер дела! – приподнялся на подушке больной. – Весь этот цирк мне нужен был лишь для того, чтобы от Брыля на денек-другой оторваться. Да и ноги отсюда легче сделать. Считай, что уже во вторник меня бы здесь не было.

– М-да, – с невольным уважением в голосе протянул Гамазин, – много чего я повидал, когда в ментовке пахал, но чтобы вот так просимулировать перитонит… Считай, что я тоже перед тобой снимаю шляпу, но это несколько осложняет твое освобождение. И все-таки, – чуть погодя произнес он, – может, остановимся все-таки на операции? Подумай.

Когда Кореец ушел, предварительно выставив из палаты стул, на котором до этого восседал охранник, Антон откинулся на подушку и закрыл глаза. Все вроде бы складывалось как надо, но операция… Надо было на что-то решаться.

Первое, что услышал Крымов, когда к нему возвратилось сознание и он открыл глаза, так это слова медсестры, которая ставила капельницу:

– Считайте, что заново на свет родились. Пал Палыч сказал, еще бы денек-другой, и резать вас уже было бы поздно.

– Это почему же? – шевельнув все еще непослушным языком, улыбнулся ей больной. – Думаю, что человечка резать никогда не поздно.

– Может, оно и так, но одно дело, когда режет такой хирург, как Пал Палыч, и совсем другой коленкор, когда режет патологоанатом.

С подобным утверждением трудно было спорить, и Антон посчитал за лучшее помолчать, тем более что силы оставили его окончательно, и он закрыл глаза, понимая, что главное для него – это как можно скорее подняться на ноги и вернуться в прежнюю форму.

Закрепив капельницу на штативе и проткнув на левой руке вену, в которую тут же стал вливаться живительный раствор, медсестра жалостливо вздохнула, дотронувшись рукой до седого завитка волос сорокалетнего мужика, и ушла, оставив прооперированного наедине со своими мыслями. Господи милостивый, да кто же его так гладил в последний раз? И когда? Пожалуй, и не припомнить. Выросший в интернате на берегу Охотского моря, он не знал ни отца, ни матери, сгинувших на колымских приисках, а когда началась совсем уж суровая жизнь в спецшколе, куда его рекомендовали магаданские комитетчики, там уж и вовсе было не до телячьих нежностей. Анализируя время, проведенное в спецшколе, Крымов уже давно пришел к мысли, что обыкновенному человеку оно бы показалось чистилищем. Ну а после окончания учебы – звание лейтенанта, и началась для него служба, которую тоже сладкой не назовешь.

В свое время приказом Юрия Владимировича Андропова в КГБ СССР были созданы подразделения В и С, основная цель которых – организация целенаправленной ликвидации главарей организованной преступности. Секретные сотрудники проходили стажировку по особой программе во Втором управлении КГБ, а дальше… дальше им давали «путевку» в жизнь. Составляли мобильные группы и внедряли в преступную среду. Поддержка осуществлялась со стороны криминальных авторитетов, которых удавалось завербовать на зоне или же на воле. Ну а с распадом СССР… О том времени даже вспоминать было страшно. Брошенные на произвол судьбы, группы разваливались, и элита некогда сверхсекретных подразделений как могла выбиралась из того дерьма, в котором оказалась после известных событий девяносто первого года. Их просто предали.

Крымова, который в девяностом году был внедрен на зону и раскручивал двух авторитетов карагандинской группировки, вытащил нынешний генерал Панков, на то время майор, и Антон смог подняться выше своих личных обид, оставшись работать в госбезопасности. Панков убедил новое руководство «конторы» законсервировать до поры до времени Седого, который уже наработал весомый авторитет в криминальных кругах, и попытаться использовать его уже по новой программе, оставив при этом проверенную временем легенду. О том, что Седой и подполковник СВР Крымов – одно и то же лицо, на Лубянке знали всего лишь несколько человек.

Задание, с которым он сейчас прилетел на Сахалин, по своей сложности превышало все предыдущие и было тринадцатым по счету с тех пор, как он дал согласие вернуться в строй. Он не очень-то верил в приметы, но даже здесь, в больничной палате на душе скребли кошки, и он заснул, почти физически ощущая, как через шприц, капля за каплей, в вену стекает целительный раствор. Он не мог сказать, сколько проспал, однако когда открыл глаза, за окном уже расцветал новый день, и он позволил себе улыбнуться. Но что более всего обрадовало его, так это чувство голода, которое пропало с тех самых пор, как он попал под пресс капитана Брыля и его костолома Сиськи. И еще страшно захотелось в туалет – переполненный раствором организм нуждался в освобождении. Можно было бы, конечно, воспользоваться и уткой, но требование сводить его давало возможность провериться относительно охраны, и он нажал кнопочку звонка в изголовье больничной койки. В ожидании персонала принял вертикальное положение и осторожно, опасаясь потревожить свежий шов, спустил ноги на пол.

Сделал шаг, другой, и в этот момент в дверном проеме появилась все та же медсестра, что нянчилась с ним после операции.

– Больной! – попыталась возвать она к чувству разума. – Вам еще не менее суток лежать, а вы… Я понимаю, что вы своей жизнью не дорожите, но я-то здесь при чем? Не дай-то бог упадете, и шов разойдется… с меня же десять шкур снимут.

– Сестричка, дорогая, – заканючил Крымов, – вы же меня тоже поймите: в горле булькает, так в туалет охота.

– Так вон же она, утка-то, ими все больные пользуются.

– А я вот не могу, я уж лучше до туалета дойду. Тем более что после ваших капельниц чувствую себя распрекрасно.

Стрела попала в цель, и явно довольная этой похвалой медсестра заговорщицки прошептала, приложив палец к губам:

– Ладно уж тебе меня нахваливать, это Пал Палычу скажи спасибо, что операцию в одно касание провел. Пойдем уж, провожу.

Все еще сомневаясь, что с него действительно сняли охрану, Антон невольно обернулся на дверь палаты, у которой должен был сидеть охранник, но коридор был пуст, и он поверил в возможности Зенона Гамазина. Но окончательно убедился в этом, когда его перевезли в отдельную палату с телевизором и персональным холодильником, который уже был забит баночками с соками, фруктами и теми продуктами, что разрешил лечащий врач, но главный сюрприз его ждал впереди.

В среду после врачебного обхода в палате нарисовался капитан Брыль и как ни в чем не бывало справился о самочувствии. После чего пробормотал какие-то несуразные слова о том, что не ошибается только тот, кто ничего не делает, и, дав больному расписаться на какой-то бумажке, пробурчал, что он, мол, извиняется за следственную ошибку, а «господин Крымов может возвращаться в свою Москву».

Все это походило на сказку, и все-таки было правдой.

Когда Брыль покинул палату, Седой поднялся с койки, подошел к окну и с силой растер виски. Лишь сейчас он стал по-настоящему понимать, насколько сильно подмял под себя этот рыбацкий регион его давнишний корешок Рома Камышев. Тем не менее, каким бы большим ни было влияние Мессера на Сахалине, но проблем у него после убийства Сохатого прибавилось, и главная из них, насколько мог догадываться Антон, это «недокомплект» тех людей, на которых он мог бы положиться.

о. ХОККАЙДО, ВАККАНАЙ

В Вакканае Родионова встречал офицер иностранного отдела полицейского управления губернаторства Хоккайдо Акира Нуамо, прибывший сюда из Саппоро сразу же после того, как был обнаружен труп генерального директора «Дальросы» Ложникова. Примерно тех же лет, высокий, стройный и по-японски улыбчивый, он с первых же минут удивил гостя прекрасным знанием русского языка, на котором изъяснялся практически без акцента. Это было поразительно, и когда следователь спросил его об этом, Нуамо поначалу только плечами пожал.

– Как говорят у вас в России, нужда заставила. – И уловив недоуменный взгляд московича, пояснил: – Нынешние времена, что ветер в Вакканае, то в одну сторону задует, то в другую, и если десять лет назад наша молодежь отдавала предпочтение английскому языку, то теперь японцы все больше смотрят в сторону России. Так что я еще в школе стал изучать русский.

– А затем спецкурс в академии?

– Угадал, но и это еще не все. Когда я уже работал в иностранном отделе и столкнулся с теми проблемами, которые возникли на Хоккайдо сразу же, как только в России пришел к власти президент Ельцин, то уже сам Бог велел продолжить изучение русского языка, а вместе с ним и психологию тех ваших рыбаков, для которых наши порты стали вторым домом.

Родионов молча проглотил деликатный намек на криминализацию дальневосточных рыбаков, которыми такие порты, как Отару, Ханасаки и Вакканай, действительно воспринимались едва ли не как свои. Пока Нуамо вез его до гостиницы, он подивился обилию небольших магазинов, кафе и ресторанчиков, вывески которых напомнили ему Москву девяностых годов. Там, правда, преобладала уличная реклама на исковерканном английском, а здесь – на русском. Уже темнело, когда офицер помог ему разместиться в забронированном для него номере и предупредил портье, что русский не знаком с местными правилами и обычаями, но зато является его личным гостем и поэтому относиться к нему нужно подобающе, после чего пригласил его в ресторан, где им предоставили небольшой кабинет на двоих со столиком на крохотных ножках. Поинтересовался, пил ли московский следователь когда-нибудь настоящее саке, после чего сделал заказ застывшему подле них официанту.

Уставший до чертиков Родион как-то сразу расслабился от подогретого напитка, так что на разговор об убийстве Ложникова и тем более на уточнение деталей уже не было сил, и доброжелательно настроенный Акира предложил отложить все дела на следующий день, не забыв напомнить при этом пословицу, что утро вечера мудренее.

Судя по тому, что за райское местечко выбрал генеральный директор «Дальросы» для офиса своей фирмы в Вакканае, помимо бизнеса он понимал толк в той красоте, которую даровала природа северной Японии. Сказочно привлекательный домик, выстроенный в японском стиле на берегу пролива, утопал в буйстве весенней зелени, и когда Родионов ступил ногой на гравий небольшой парковочной стоянки, он только и смог, что вдохнуть полной грудью насыщенный морской воздух да завистливо вздохнуть. М-да, это не апартаменты Следственного комитета, где выхлопов уличной дряни Центрального округа Москвы больше, чем кислорода. И если добрая половина коренных москвичей из-за отравленного воздуха мегаполиса не доживала даже до своей пенсии, то здесь, в этом сказочном уголке на окраине, можно было бы прожить полноценный век, причем в полном здравии.

Видимо, оценив состояние русского гостя, Нуамо деликатно откашлялся и произнес:

– Что, нравится?

– Очень.

– Действительно красивое место. И судя по тому, насколько прочно в Вакканае обосновался ваш Ложников, он рассчитывал на многолетний бизнес и даже помыслить не мог, что именно здесь его достанет пуля киллера. Но… как говорят у вас в России, человек предполагает, а Бог располагает.

– Это уж точно, – согласился с ним следователь и тут же спросил: – Кстати, вы уже пробовали воссоздать картинку убийства?

– Да, конечно. – Японец прошел по краю парковочной стоянки и показал на блеклые разводы мелового круга, которым было очерчено уже замытое пятно растекшейся по асфальту крови. – При опросе сотрудников «Дальросы» выяснилось, что Ложников ставил свою «Субару» именно здесь, вот на этом самом месте, и можно с уверенностью предполагать, что выстрел раздался, когда он шел к машине. Стреляли из кустов.

– Кто-нибудь слышал этот выстрел?

Нуамо отрицательно качнул головой.

– Что еще?

– Пуля попала в основание черепа, но киллер для полной уверенности сделал контрольный выстрел в голову, после чего оттащил труп в кусты и вернулся к машине убитого. Исходя из логики происшедшего, можно сделать вывод, что киллеру важно было, чтобы Ложникова не хватились хотя бы до утра, и он отогнал «Субару» подальше от этого места, где она и простояла вплоть до того момента, когда ее нашли.

– А он что, вышел из офиса один?

Акира утвердительно кивнул.

– Как показывают подчиненные Ложникова, в те дни, когда он приезжал в Вакканай, он полностью отдавался работе, засиживаясь порой допоздна, так что в офисе оставались только сам Ложников и его секретарша.

– И часто он приезжал в Вакканай?

– Регулярно. По крайней мере, в Саппоро он прилетал раз в месяц. Это была его отправная точка, и уже оттуда он добирался на машине до тех портовых городков, где находились офисы отделений его фирмы, Вакканай и Немуро.

– Насколько я понимаю, цель этих поездок – ревизия отделений? Или нечто иное?

Нуамо пожал плечами.

– Именно это мы сейчас и пытаемся прояснить. И если выяснится, что поездки Ложникова несли в себе только инспекционную нагрузку, во что лично я мало верю, то расследование пойдет одним путем, ну а если выяснится, что все эти посещения отделений «Дальросы» были прикрытием чего-то более важного, то в этом случае…

Он замолчал, и Родион не мог не спросить:

– Думаешь все-таки, что в этом прослеживается его связь с якудзой? Точнее говоря, систематические контакты для выяснения каких-то проблемных вопросов?

– Даже не сомневаюсь в этом. Причем у них явно что-то не срасталось, ведь деньги в этом бизнесе крутились огромные, и как итог… – Он круто развернулся и направился к заросшему кустами пятачку земли, где был обнаружен труп владельца «Дальросы». Углубившись в кустарник, остановился у двух вбитых в землю колышков, сохранившихся с того самого дня, когда был произведен осмотр места происшествия. – Вот здесь его и нашли, головой в сторону моря.

– То есть как волокли, так и бросили?

– Думаю, что да.

– Кто нашел?

– Секретарша Ложникова. Она раньше всех на работу приходит.

– Можно этот момент уточнить?

– Конечно. Когда она подъехала к офису и поставила машину на парковочную стоянку, то обратила внимание на едва заметный кровавый след, тянувшийся вплоть до кустов. Подумала было, что это бродячая собака, сбитая машиной, проползла умирать в кусты, но чисто женское любопытство взяло верх и она заглянула в кусты. Ну а там…

– А там ее шеф!

– Да. Она тут же вызвала полицию, и наши эксперты установили, что смерть наступила прошедшим вечером, в тот момент, когда Ложников покинул офис. Отстрелянные гильзы и отпечатки следов указывают на то, что первый выстрел, причем смертельный, был сделан из-за куста, второй – в голову.

– То есть стрелял профи?

– Да.

– Оружие нашли?

– Только гильзы да те пули, которые удалось вытащить из убитого. Эксперты сходятся к тому, что стреляли из «вальтера», калибр девять миллиметров.

– Даже так? – удивился Родионов, загодя предположивший, что оружие будет российского производства или же японским «М-14», но чтобы «вальтер»…

Этот пистолет, замелькавший в оперативных сводках ГУВД Москвы в первой половине девяностых годов, он знал довольно-таки неплохо, оттого и удивился выводу криминалистов полицейского управления Хоккайдо. Во-первых, относительная дороговизна оружия, а во-вторых… «Вальтер» – это не «ТТ» или «макаров», одноразовыми подделками копеечной стоимости которых китайцы заполонили весь мир, это один из лучших пистолетов в мире, и его укороченный вариант выпускался специально для гестапо. Восьмизарядный, весом чуть меньше килограмма, длина ствола 212 миллиметров. Патрон выбрасывается на левую сторону, вверх. Один из многих отзвуков войны, хотя еще долгое время находился на вооружении в бундесвере. Правда, лицензия на его производство была закуплена американцами и французами, но и этот немаловажный факт не сбросил цены на черном рынке.

– Даже так, – подтвердил Нуамо, – «вальтер».

Русскому оставалось лишь невразумительно пожать плечами.

– Сотрудников «Дальросы» опрашивали? – спросил он.

– Естественно. Никто ничего не знает, и можно с уверенностью сказать, что убийство генерального директора явилось для них настоящим шоком.

– А что говорит охрана?

Нуамо на это только руками развел и, заметив недоуменно-вопросительный взгляд следователя, пояснил:

– В том-то и дело, что никакой охраны «Дальроса» не держала, как, впрочем, не держат охрану и те фирмы, что зарегестрированы в Вакканае. Лишняя трата денег.

– Чего? – не понял Родионов. – У вас что… полное отсутствие криминалитета?

– Отчего же «полное»? Всякое бывает. Но чтобы нападение на офис или представительство иностранной фирмы… это исключено.

– Ну а камеры наружного наблюдения? Надеюсь, хоть это здесь есть?

И вновь японец развел руками.

– К великому сожалению, господин Ложников сразу же отказался от них, заявив, что со своими проблемами он привык разбираться сам.

Сразу же отказался от камер наружного наблюдения… Судя по всему, бизнесмен не желал, чтобы полиция Вакканая узнала что-либо лишнее о клиентах отделения «Дальросы», случись вдруг в этом подобная необходимость, и это предположение уже можно было отнести к информации для размышления.

Заметив устремленный на него взгляд, Родион высказал свою догадку, и Акира утвердительно кивнул головой.

– Пожалуй, ты прав. У нас есть информация, что господину Ложникову было что скрывать как от ваших властей, так и от полиции Хоккайдо.

– Незаконный оборот выловленного краба и ценных пород рыбы?

– Да, но не только это, и мы еще вернемся к этому вопросу.

– Все-таки настаиваешь на его связи с якудзой?

Японец краем глаза покосился на Родиона, словно раздумывая, есть ли смысл сразу же открывать московскому следователю все карты, и в уголках его слегка прищуренных глаз застыла улыбка.

– Ты знаешь, что самое удивительное в России? Пословицы и поговорки. Ни у одного народа нет ничего подобного. И вот одна из них как нельзя более точно подходит к нашей с тобой ситуации. Не обидишься, если я тебе ее напомню?

– А если я попробую догадаться сам? – хмыкнул гость.

– Что ж, попробуй.

– Не гони лошадей. Угадал?

– Выше всяческих похвал, – развел руками Нуамо. – Но я повторяю, только не обижайся на меня. Как говорят в России, будет тебе дудка, будет и свисток.

Родионов не обижался и лишь спросил:

– Насколько я понимаю, в своем расследовании вы исходите из версии якобы противозаконной деятельности «Дальросы». А почему вы исключаете возможность убийства из-за мести на любовной почве? Скажем, какому-то ревнивцу не понравился тот факт, что Ложников остается вечерами в офисе с его девушкой, которая работает здесь секретаршей, или еще что-нибудь в этом роде?

– Исключено!

– Почему?

– Эту версию мы отработали в первый же день, и могу заверить тебя, что Ложников не допускал любовного флирта между сотрудниками – работа и более ничего.

– Но ведь остается еще и гостиница, куда он мог приводить своих любовниц или любовницу, – продолжал гнуть спасительную линию москвич.

И вновь офицер отрицательно качнул головой. Однако заметив недоверчивый взгляд следователя, пояснил:

– В той гостинице, где он держал для себя постоянный номер, никто из опрошенных не смог припомнить случая, чтобы он приводил к себе на ночь каких-либо женщин.

Версия любовного треугольника рушилась, даже не успев обрасти деталями, зато возникали все новые и новые вопросы, которые требовали ответа.

– Послушай, Акира, насколько я понял, полиция Вакканая исходит из предположения, что киллер был не один?

– Да! И эта версия наиболее приемлема. Как минимум их было двое. Скажем, непосредственно киллер и человек, зачистивший парковочную стоянку от трупа и отогнавший машину Ложникова подальше от места преступления.

– Но почему?! – взорвался Родион. – Почему двое, трое или пятеро, тогда как гораздо проще все это сделать в одиночку?

– Да потому, – усмехнулся Нуамо, – что генеральный директор «Дальросы» убит не в России, а в Японии! И могу тебя заверить, что без тщательной предварительной разведки и уточнения графика работы сотрудников «Дальросы» здесь не обошлось. К тому же убийца совершенно не опасался видеокамер наружного наблюдения, зная, что их нет. А это уже говорит о том, что разработка Ложникова была проведена по высшему классу, и киллеру только оставалось нажать на спусковой крючок. Все остальное, включая перенос трупа и отгон машины, легло на плечи чистильщика.

Спорить дальше не имело смысла, тем более что Родионов и сам придерживался этой версии, но он не мог не задать вопроса, который все это время вертелся у него на языке. Как могло случиться, что спецы иностранного отдела полицейского управления Хоккайдо с его оперативно-сыскным потенциалом не смогли выйти на след убийцы, завалившего влиятельного русского бизнесмена?

– Спрашиваешь, как могло случиться подобное? Да вот так и могло случиться, что это убийство хоть и было задумано в России, но конкретный план был проработан людьми якудзы, ими же была проведена предварительная разведка, однако в силу каких-то причин якудза отказалась идти на это убийство, и вашему киллеру только и оставалось, что добраться до Вакканая, завалить Ложникова и тут же вернуться в Россию.

Следователь с недоумением покосился на японца.

– А с чего бы вдруг такая уверенность, что киллер был российского розлива? – В его голосе послышалась раздраженность, но Нуамо даже не обратил на это внимания.

– Да оттого такая уверенность, что полиция Хоккайдо со всем нашим потенциалом не смогла выйти на его след! – Акира сделал ударение на слове «потенциал». – А это значит, что убийца прибыл в порт Вакканая в тот же день, когда был убит Ложников, и пока его траулер ставили под разгрузку, сошел на берег, выполнил заказ и вернулся на свое судно, чтобы ранним утром выйти в море. И именно поэтому ему было столь важно, чтобы сотрудники «Дальросы» не хватились своего босса до утра. И всё, концы в воду.

Москвич молчал, мысленно переваривая услышанное.

– Неужели подобное возможно? – наконец спросил он.

– Вполне! И если все это действительно так, то здесь действительно не обошлось без помощи якудзы. – Лицо Акиры исказила гримаса, и он негромко добавил: – Но знаешь, что самое неприятное для меня лично в подобной версии? Смычка якудзы с вашими братками.

– А что, разве до этой мокрухи они не прокручивали совместные делишки? – с откровенной издевкой в голосе поинтересовался Родионов.

– Прокручивали, но это был всего лишь криминальный бизнес, а здесь – убийство. И зная якудзу, я могу утверждать, что это уже совершенно новые отношения.

– Ты хочешь сказать, более доверительные?

– Можно сказать и так. По крайней мере, кровь обязывает ко многому. И боюсь, что это выход ваших братков и нашей якудзы на более высокий уровень.

Родион краем глаза покосился на японского коллегу – именно об этом, о предполагаемой смычке дальневосточных преступных группировок с якудзой говорил и его шеф, и если это подтвердится… О подобном «интернационале» даже думать не хотелось. Тем более что особого оптимизма не могла нести и фраза, брошенная Акирой: «И всё, концы в воду». Оттого и спросил без особого энтузиазма в голосе:

– И что, никакой зацепки, что мы раскрутим это убийство?

– Отчего же? – удивился Нуамо. – Зацепка есть, причем более чем надежная. Я говорю о тех гильзах, что остались на месте преступления.

– Не понял.

– А чего же здесь непонятного? – пожал плечами Нуамо. – На поиск оружия, из которого стреляли в Ложникова, были брошены все полицейские Вакканая, однако, как говорится, его и след простыл. Впрочем, это вполне объяснимо и подтверждает мнение экспертов, что стреляли из «вальтера».

– Что, дорогостоящий пистолет, и у кого-то рука не поднялась выбросить его в море?

На лице японца застыла скорбная ухмылка. Этот московский следователь совершенно не знал менталитета боевиков якудзы, которые прибегали к помощи пистолетов лишь в самых крайних случаях. Как, видимо, не знал и того, что Япония – это не Россия или, скажем, Америка, где можно приобрести оружие за копейки, – здесь хороший огнестрел на вес золота, и его никогда не бросят «в море».

– А об этом, видимо, даже уговора не было, чтобы его выбросить, – пояснил свою ухмылку Нуамо. – И лично я могу с определенной точностью восстановить картинку этого убийства. Судя по раскладу, люди якудзы провели тщательную разведку относительно директора «Дальросы», и когда он приехал в Вакканай, дали знать об этом тому человеку, который заказал господина Ложникова и находился в постоянном контакте с людьми якудзы. И уже после того, как ваш киллер сошел на берег в Вакканае, ему подвезли тот самый пистолет, из которого был убит господин Ложников.

Слушая Акиру, Родион не мог не усмехнуться. Уж как-то не вязалось все это с российской практикой, с которой он был знаком не понаслышке.

– А с чего бы вдруг такая уверенность, что якудза сработала в этом случае на пришлого киллера? – не без издевки в голосе спросил он. – А если вдруг окажется, что оружие уже было у киллера, когда он сошел на берег?

– Исключено!

– Почему?

– Слишком большой риск. Его могли остановить при выходе за ворота порта или уже в самом городе, а у него пистолет за поясом.

…После опроса сотрудников вакканайского отделения «Дальросы», который ровным счетом ничего нового не дал, Нуамо провел Родионова на территорию рыбного порта, где уже вовсю кипела жизнь. У причальной стенки ошвартовались пять траулеров, и на их палубы уже были перекинуты с пирса деревянные мостки, по которым сновали грузчики, чем-то похожие на муравьев. То, что не удавалось перебросить лебедками, взваливалось на спины этих трудяг, и они, балансируя словно циркачи-акробаты на осклизлых от въевшейся рыбной чешуи и слизи досках, подчищали палубы обшарпанных и донельзя измочаленных рыболовецких шхун. У лебедок и над трюмами, забитыми рыбой, крабом и особо ценными морепродуктами, колдовали палубные матросы, облаченные в такие же загаженные, как и сами посудины, робы.

Загроможденный пластиковой тарой, которая наполнялась по мере разгрузки переполненных трюмов, пирс уже насквозь провонял тошнотными запахами, и если бы не свидетельство того, что рыба только что выловлена, а крабы еще шевелят своими клешнями, можно было бы лишь удивляться оптовикам, которые на корню скупают весь улов, тут же расплачиваясь с капитанами американской «зеленью».

Бросив якоря, на ближнем рейде покачивались на легкой волне еще несколько рыболовецких шхун, которые дожидались своей очереди на разгрузку. И когда с палубы заметно полегчавшей посудины убирали деревянные мостки, с причальных кнехтов сбрасывались швартовые канаты и на «самом малом» ходу разгрузившийся траулер отваливал от причальной стенки, его место тут же занимал следующий очередник. На палубу тут же затаскивались деревянные мостки, и еще до того, как начнет опустошаться трюм, на пирс сходил капитан, чтобы уже напрямую договариваться с оптовиками о цене, которая то поднималась, то падала в зависимости от наполняемости рынка.

Здесь все уже знали друг друга – капитаны оптовиков, а оптовики капитанов, и не проходило получаса, как стрела проржавевшей палубной лебедки с характерным скрежетом опускалась в трюм.

Время – деньги. Этому жесткому жизненному принципу в порту Вакканая было подчинено буквально все. А чтобы не было даже случайных сбоев или обмана с какой-либо стороны, за этим следили люди якудзы.

Стоя неподалеку от причальной стенки и наблюдая, как пустеют трюмы траулеров, а с пирса уходят машины, загруженные крабом, морским гребешком, палтусом и теми особо ценными породами рыбы, к которым за последние двадцать лет аборигенов острова Хоккайдо приучили российские рыбаки и которые, казалось, уже навечно вошли в их меню, Родионов не смог сдержаться, чтобы не спросить:

– Насколько я понимаю, все это браконьерский улов? Я имею в виду те шхуны под российским флагом, которые стоят в очереди на разгрузку.

Нуамо вынужден был утвердительно кивнуть головой, но все-таки уточнил:

– Почти весь.

– Хорошо, пусть будет «почти весь», – начал «заводиться» следователь, – но почему ваши власти не пытаются бороться с этим?

Японец согнал с лица едва заметную усмешку, но при этом в его глазах застыло немое удивление, словно он сказать хотел: «Родион, дорогой, ведь ты же умный человек, а задаешь подобные вопросы». Вслух же произнес:

– Отчего же не пытаются? Пытаются. Тем более сейчас, когда вся общественность поднялась против браконьерского отлова. Но должен тебе признаться, что в Японии слишком сложная внутриполитическая и экономическая обстановка, включая и проблемы с якудзой, чтобы пойти на более серьезный шаг. А вот твоим властям, Родион, я имею в виду правительство России, надо предпринимать более серьезные меры. Может быть, ужесточить Уголовный кодекс, возможно, принять ряд жестких законов, и это в ваших интересах. Как говорят у вас в России, спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Однако то, что я по роду службы наблюдаю последнее время… – Он махнул рукой, и кислая улыбка скривила его лицо. – Прости меня, конечно, что сую нос не в свои дела, но создается впечатление, что вашим чиновникам в Кремле глубоко наплевать на Дальневосточный регион и он уже отдан на разграбление преступным группировкам да еще тем чиновникам поменьше, которые превратили тот же Сахалин и Камчатку в своих личных дойных коров. Что, думаешь, наговариваю на твою страну? Так вот хотел бы заверить тебя сразу: нет, нет и нет! Я влюблен в Россию и, как многие японцы, вижу в ней единственного надежного партнера в экономическом развитии Японии. К сожалению, даже те немногие документы, с которыми я могу тебя познакомить, показывают глубину и масштабы коррупции в рыбной отрасли, до которых скатилась сейчас Россия.

Он замолчал было, но уловив вопросительно-недоверчивый взгляд русского, который явно требовал расшифровки сказанного, с той же гримасой на лице произнес:

– Да, можешь поверить мне на слово, так оно и есть. А документы, которые я тебе покажу, самые простые: коносаменты и порт-клиренсы, по которым в портах удостоверяется законность перемещения через границу грузов, в данном случае краба, морского ежа, нерки и кижуча. И знаешь, в чем необычность изъятых нами коносаментов и порт-клиренсов? В том, что они не заполнены, но при этом на них стоят все необходимые печати дальневосточных таможен. Так мало этого – даже личные печати ваших инспекторов под личными номерами, а рядом штампик: «Выпуск разрешен». Так что вашим капитанам остается взять краба ровно столько, сколько он сможет поднять на палубу, заполнить собственной рукой эти документы и доставить груз в тот же Вакканай. И всё! Деньги на бочку и вперед за новым уловом!

Подобные разговоры можно было услышать в России, но чтобы эти же мысли высказал офицер иностранного отдела полицейского управления Хоккайдо, семье которого даже выгодно, что на рыбный рынок в Саппоро попадает почти дармовой камчатский краб… Пожалуй, это был крик души, и Родионов ничего не мог возразить на это. Изучив документы по браконьерскому отлову краба, морепродуктов и ценных пород рыбы на Дальнем Востоке, он понимал все это и сам, как понимал и то, что все принятые меры оказывались всего лишь полумерами, и как грабили рыбные запасы России в девяностые годы, так и грабят до сих пор. А он, следователь по особо важным делам Следственного комитета, человек, наделенный особыми полномочиями, ничего не мог предпринять в противовес этому грабежу. Ни-че-го!

Он молчал, уставившись на темно серую гладь бухты; надо было что-то отвечать, возможно, даже отбрехаться расхожим, привычным штампом, что правительство, мол, делает сейчас все для того, чтобы выправить создавшуюся обстановку, но вовремя сообразив, что Нуамо не тот человек, которому можно вешать подобную лапшу на уши, лишь откашлялся в кулачок:

– Ладно, оставим этот вопрос для более умных голов, а мы вернемся к нашим баранам. Нельзя ли сделать так, чтобы ваши инспекторы проверили документацию на отлов краба и морепродуктов у тех капитанов, которые стоят под разгрузкой?

– Отчего же нельзя, можно. Только эта проверка ровным счетом ничего нам не даст.

– Почему? Ведь ты же сам говорил, что факт незаконно выловленного краба налицо! Как, впрочем, и сбыт этого краба в иностранном порту.

– Ишь ты… «налицо», – хмыкнул Акира. – Это для нас с тобой вроде бы как налицо, а для проверяющих структур у ваших капитанов официальный документ на каждый выловленный хвост и на каждую клешню. И документы эти, как я тебе уже говорил, не поддельные, а с настоящими российскими печатями, штампами и подписями ваших же российских инспекторов и чиновников.

Он замолчал было, однако поднятый московским следователем вопрос был для него слишком принципиален, и он уже с откровенным раздражением в голосе произнес:

– Я знаю, ты человек честный, и поэтому скажи мне откровенно. Кто виноват в том, что ваши рыбаки до последнего хвоста зачистили побережье и двухсотмильную зону, заваливая Вакканай браконьерским крабом и незаконно выловленными морепродуктами? Мы, японцы, или все-таки вы?

Родионов на это лишь пожал плечами.

– Вот и я о том же, – видимо, по-своему оценив этот жест, произнес Нуамо. – А теперь скажи, как мне бороться с вашими и с нашими мафиозниками, если того киллера, что завалил директора «Дальросы», уже ждал капитан траулера, и они сразу же вышли в море, как только тот ступил на палубу.

– Так ты что, думаешь, что кэп знал о готовящемся убийстве Ложникова?

– Даже не сомневаюсь в этом.

– Но с чего бы вдруг подобная уверенность?

– С чего бы такая уверенность?.. – На лице японца застыла горькая усмешка: – Да с того самого, что за годы работы в иностранном отделе я узнал ваших капитанов не хуже, чем нашу якудзу. И было бы глупо думать, что капитан шхуны не знает, куда и зачем сходит на берег его матрос. Тем более что здесь особый случай, когда возможен даже самый непредвиденный прокол. Капитану надо было любыми правдами и неправдами прикрыть киллера, случись вдруг, что труп Ложникова обнаружат еще до того, как судно выйдет в море и полиция Вакканая начнет перетряхивать порт. А чтобы капитан траулера пошел на это, он должен быть в курсе готовящегося покушения.

Против подобных доводов трудно было возразить, и все-таки москвич спросил:

– А если это был не простой матрос, а, скажем, штурман, который может без разрешения капитана сойти на берег?

– Исключено!

– Почему?

– Да потому, что тот же штурман, стармех или боцман – это профессионалы, постоянные кадры на судне. И будучи месяцами в море, они напрочь забудут навыки снайпера, если, конечно, таковые были у них. А в случае с Ложниковым…

– Что, настораживает чистота исполнения?

Нуамо утвердительно кивнул головой.

– Да. Плюс та хладнокровность, с которой был произведен контрольный выстрел в голову. И одно это говорит о том, что стрелял профессиональный киллер. – Он проводил взглядом крикливую стайку чаек и не терпящим возражения тоном добавил: – Причем это был киллер, который незадолго до этого был зачислен в состав команды одной из тех посудин, что в тот вечер разгружалась в порту Вакканая.

Та уверенность, с которой была произнесена эта фраза, исключала даже малейшую толику сомнений в озвученной версии, и Родионову ничего не оставалось, как спросить:

– Можно будет ознакомиться с документацией на те суда, что стояли в те сутки под разгрузкой, а также дозагружались топливом, продуктами и питьевой водой?

Акира утвердительно кивнул головой. Список посудин под российским флагом, которые стояли в тот вечер в рыбном порту Вакканая, мог стать той самой ниточкой, потянув за которую можно было выйти не только на прямого исполнителя, но и на заказчика покушения на генерального директора «Дальросы».

ЮЖНО-САХАЛИНСК

Судя по тому, КАК Мессер встретил Седого, подкатив на новенькой, сверкающей лакированными боками «Мазде» к приемному отделению больницы, Гамазин не преувеличивал, сказав, что его шеф уже отсчитывает часы, когда он сможет обнять своего давнего друга. И если говорить честно, то и Антону хотелось обнять того Мессера, с которым он дрался спиной к спине против кодлы лагерных отморозков. Однако его тискал в объятиях совершенно другой Мессер – по-спортивному подтянутый, плечистый сорокалетний мужик, которого язык не поворачивался назвать лагерным погонялом.

Представив друга двум мордоворотам из личной охраны, Камышев сказал им, что с этого момента они отвечают за жизнь старого кореша, как за его собственную, и приказал «выдвигаться» к дому, который в действительности оказался двухэтажным коттеджем из красного отделочного камня и за двухметровым забором. М-да, это действительно был уже не тот Мессер, каковым его некогда знал Антон. Чтобы добиться нынешнего положения, ему, видимо, пришлось убирать не только засидевшихся на сладком месте криминальных авторитетов, но и перетащить на свою сторону кое-кого из силовых структур и влиятельных чиновников местной власти, от которых могло зависеть его дальнейшее существование.

Высказав свое восхищение по поводу «берлоги», Крымов вздохнул невольно:

– А помнишь, как мы с тобой мечтали мясом нажраться до отвала?

– Такое не забывается, – хмыкнул Роман. – И знаешь, что я сделал в первый же день, когда откинулся с зоны? Зачистил карман какого-то лопуха, после чего вновь едва на кичу не попал, гуляя в каком-то затраханном кабаке, из окон которого на полмили несло пережаренным шашлыком. И вот тогда-то, очнувшись в обезьяннике, я и дал себе зарок жить не в два прихлопа, три притопа, а по-умному, чтобы, как сказал когда-то один весьма умный писатель, не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Седой слушал друга и лишь диву давался тем изменениям, что произошли с ним за минувшие годы. Насколько он помнил, ТОТ Ромка Камышев даже расписаться толком не мог, а тут – «умный писатель», «бесцельно прожитые годы»… М-да, чтобы добиться расположения ТОГО Мессера, каковым он стал, и тем более войти в его ближайшее окружение, надо соответствовать его представлению о том, каким должен быть криминальный авторитет двадцать первого века. И в то же время нельзя допустить даже малейшей возможности того, чтобы он почувствовал превосходство Седого над его личностью. То, что было двадцать лет назад, осталось там, за внешним периметром зоны – ныне уже сам Мессер правит балом. Судя по всему, он давно самоутвердился на этой земле и не желает, чтобы кто-то стоял выше его. Что ж, придется учитывать и этот фактор.

– Послушай, Рома, – уже на пороге дома остановил его Крымов, – я, конечно, благодарен тебе за все, что ты для меня сделал, и постараюсь отплатить сторицей, но, может, все-таки мне лучше остановиться в какой-нибудь гостинице?

– С чего бы это?

– Не хочу, чтобы ты из-за меня засветился. Насколько я догадываюсь, господин Чернявский просто так не оставит тот факт, что в него стреляли. И судя по его возможностям, попытается достать меня. А тут вдруг меня отпускают из СИЗО, да и ты выплываешь, как Стенька Разин на челне.

– Это когда он свою княжну в Волгу бросил? – хмыкнул Камышев. И тут же, но уже со стальными нотками в голосе: – О своем клиенте можешь забыть, а жить будешь у меня. И не оттого, что ты тот самый Седой, которому я обязан жизнью, а потому, что нам будет что перетереть. Ну а что касается твоего клиента… По этому делу Брыль другого человечка пустил, такого же гаденыша, как сам Чернявский, которого уже давно надо было убрать с дороги, да все руки не доходят. Кстати, с чего бы вдруг Москва так окрысилась на этого гумозника? Небось, опять кинул кого-нибудь на миллион-другой?

– Считай, что угадал. Причем этот «миллион-другой» в баксах.

– Ну а ты-то как ввязался в это дерьмо?

– По необходимости. Дело в том, что он кинул моего компаньона, и надо было дать понять этому козлу, чтобы он не только предоплату вернул, но и договорную икру в Москву поставил. А для этого необходимо было сделать такой выстрел, причем на пороге его собственного ресторана, чтобы эта крыса сразу поняла, что с ним миндальничать не будут. А такое, как сам понимаешь, не каждому можно доверить.

В глазах Романа сверкнули уважительные искорки.

– В общем-то, я так и подумал, когда от тебя маляву получил и когда узнал, кого конкретно Брыль обрабатывает в качестве подозреваемого.

– Что, твой человек?

По лицу Камышева скользнула самодовольная ухмылка.

– По крайней мере, я ему не зря плачу «зеленью».

Хозяин дома ввел Крымова в каминный зал, на стенах которого были развешаны картины с сахалинскими пейзажами, кивнул на кресло, после чего прошел к бару, снял с зеркальной полки бутылку армянского коньяка, плеснул по пятьдесят грамм в два широченных бокала и подал один гостю.

– Ну что, за встречу?

– За нее, родную.

– Тогда еще по полсоточки, и я отлучусь на часок. Ну а вечером, само собой…

– Что, дел невпроворот?

– Выше крыши, а толковых помощников мало.

Судя по тому, КАК была сказана эта фраза, Мессер вбросил пробный мяч относительно дальнейшего расклада по Седому, и Седой тут же принял его.

– Что, настолько обеднел Сахалин? Когда-то кадры здесь ковались толковые.

– Вот именно, что ковались. Ковались, да перековались. Кого уж никогда не будет с нами, а кому зону топтать не перетоптать. А что касается молодой поросли… Короче, мыслящих людей маловато, оттого и приходится самому вмешиваться в каждый чих и сутками не спать, разруливая ситуации. А это, как сам понимаешь, здоровья не приносит.

– Понимаю. И если я могу хоть чем-нибудь помочь…

Камышев словно ждал этих слов. Бросив на кореша стремительный взгляд, он поднял свой бокал.

– Можешь! Но об этом мы потолкуем чуток попозже, когда оклемаешься.

о. ХОККАЙДО ЮЖНО-САХАЛИНСК

Трое суток командировки пролетели как один день, и теперь Родионов возвращался поездом в Саппоро, чтобы уже оттуда лететь в Южно-Сахалинск. Ему было о чем подумать. И в первую очередь о том, кому и зачем понадобилось убирать Ложникова, причем столь сложным путем? Итак, возможные мотивы преступления.

Личная неприязнь и возможная месть исключались сразу же – якудзу в подобных случаях к делу не привлекают. Тогда что еще? Или все-таки он мешал кому-то из теневых дальневосточных королей, создав на Хоккайдо сеть отделений акционерного общества «Дальроса»? Возможно. «То есть началась активная фаза передела рынка? – спрашивал он сам себя и сам же отвечал: – Пожалуй, так оно и есть». Но в таком случае при чем здесь якудза, на версии которой так упорно настаивает Нуамо? Ответ также напрашивался сам собой – хотели бы того в России или нет, но уже произошло сращивание дальневосточных мафиозных структур с японской якудзой, и подтверждение тому – убийство Ложникова.

«Дальроса»…

Знать бы, что конкретно стояло за этой компанией, насколько сильно она вгрызлась в экономику региона и какие истинные цели преследовал ее директор, когда прочно обосновывался на Хоккайдо. Разработка этих вопросов ложилась на плечи Родионова, но в Японии прекрасно осознавали, что поднять эту тему одной российской стороной практически невозможно, и поэтому посильную помощь обещало оказать руководство иностранного отдела полицейского управления Хоккайдо. Помощь помощью, но начиная вникать в суть проблемы и понимая, что смерть генерального директора – всего лишь малая толика из ряда преступлений глобальной мафизации рыбо-крабо-икорного бизнеса на Дальнем Востоке, следователю впору было за голову хвататься, представляя истинные масштабы гигантского криминального образования, имя которому – «Российско-японское совместное предприятие». Даже простое сопоставление официальной статистики двух стран показывало, что в Японию из России ежегодно завозится нелегальных морепродуктов более чем на миллиард долларов, при этом большинство независимых экспертов считают, что эту цифру следует увеличить в полтора-два раза, и естественно, что от такого дохода отечественная рыбная мафия легко не откажется, как, впрочем, и те, кто крышует ее в столице, и, само собой, якудза. Что же касается японских властей, то здесь разговор особый. Это сейчас они зашевелились под давлением общественности, а всего лишь несколько лет назад…

В ответ на призывы российских властей к совместной борьбе с криминальным СП японцы отвечали, что пресечение нарушений внутреннего законодательства – это задача самой Москвы. Токио ссылался на то, что не имеет никакого отношения к выдаче квот и установлению порядка добычи морепродуктов в экономической зоне России и, следовательно, не может контролировать действие этой системы, и интересует его лишь одно – выполнение собственного законодательства, которое запрещает импорт в страну даров океана без документов на их вывоз от того или иного государства. Тут-то и возникала юридическая коллизия, не разрешенная и по сей день.

Российское законодательство требует таможенной очистки улова только из двенадцатимильной зоны территориальных вод. Это положение не распространяется на то, что выловлено в двухсотмильной экономической зоне. С формальной точки зрения из этой зоны морепродукты при наличии документов на право их добычи можно прямым ходом транспортировать куда угодно. Иными словами, налицо законодательная дыра, которая устраивает рыболовецкие круги и лоббируется влиятельными людьми в Москве.

Однако занудные японцы даже при повышенном интересе к камчатскому крабу требовали на каждую клешню таможенный документ, и российские рыбаки решили этот вопрос чисто по-русски, с выдумкой. Были изобретены так называемые сертификаты портовой очистки, которые почти все капитаны траулеров сами и фабриковали. Липовая печать, подпись несуществующего таможенного инспектора – и концы в воду. Что же касается принимающей улов стороны, то она делали вид, что искренне верит незамысловатым фальшивкам. Так продолжалось до тех пор, пока Госкомрыболовство не выдало промысловикам из Южной Кореи лицензию на вылов сайры у Южных Курил. Токио был взбешен. Как так? Между Россией и Японией идут переговоры о принадлежности островов, и в этих условиях продавать их ресурсы третьим странам по меньшей мере неприлично. Несмотря на противодействие отечественных рыболовных кругов, Москва пошла на уступки, но при этом дала понять, что в ответ требует от Токио решиться на скоординированные меры против незаконного вывоза, на которые он был вынужден согласиться, и как итог – отказался принимать «сертификаты портовой очистки». Теперь сдача морепродуктов стала возможной только при наличии единообразных таможенных деклараций.

Закручивание гаек на время привело к резкому сокращению притока морепродуктов в Страну восходящего солнца, но уже через два месяца все возобновилось, а на подделки новых грузовых деклараций местные портовые власти попросту не обращали внимания, опасаясь «карающего меча» якудзы.

Думая обо всем этом, Родион начинал соглашаться с доводами Акиры Нуамо, который был убежден, что именно в этой плоскости надо искать истинные причины убийства Александра Борисовича Ложникова.

В аэропорту Южно-Сахалинска его встречал полковник Агеев, замначальника регионального управления Следственного комитета, который, подкатив на оперативной машине к трапу самолета, махнул рукой и приглашающе открыл дверцу.

– Прошу, господин следователь. Докачу с ветерком, причем строго по счетчику, – и засмеялся забористо.

Он был примерно того же возраста, к тому же, когда их в свое время в Москве знакомил Быстров, который сразу же дал понять обоим, что хотел бы их видеть в одной связке, они еще там закрепили дружественные отношения бутылкой коньяка, усидев ее за разработкой предварительного плана следственно-оперативных мероприятий.

Когда вырулили за территорию аэропорта, Агеев спросил, как подобает хозяину:

– Устал? Командировка в Вакканай не в Токио слетать.

– Есть, конечно, немного, но вполне терпимо.

– Терпимо… терпимой может быть боль, но это не то состояние, когда надо подключать к работе все свои мозги. Или в Москве к уставшим мозгам запасные батарейки выдают?

– К сожалению, не выдают, правда, обещают.

– Надеюсь, сам шеф обещает?

– Не, – отмахнулся Родионов, – Быстров говорит, что запасные батарейки уже розданы, да только подключать их никто не желает. Так что это наше ХОЗУ обещает.

– И то ладно, – посерьезнел лицом Агеев, – ну а пока кто-то что-то обещает, мы пойдем проверенным путем. Сейчас – гостиница, где ты отдохнешь малость, ну а ближе к вечеру… Там уже видно будет, что к чему. Как мой вариант, согласен?

Не спавший практически сутки и в то же время уже полностью «въехавший» в очередное задание, отчего он уже не мог даже сидеть спокойно, мысленно проигрывая всевозможные версии заказного убийства в Вакканае, следователь утвердительно кивнул головой, но тут же поправился:

– Согласен, но с одной оговоркой.

– Что за «оговорка»? Начать прямо сейчас то, что намечено на вечер?

– Оно бы, конечно, неплохо, – подыграл ему Родионов, – но уже после того, как мы обменяемся той информацией, что удалось накопать за это время. – И уже с долей просящей нотки в голосе: – А то, понимаешь, у меня этот самый Ложников уже зудом зудит, чего доброго, сниться скоро будет.

– Зудом зудит… Он у меня тоже скоро зудом зудеть будет. И знаешь почему? Во Владивостоке убит его сын, Алексей Ложников. И опережая твои вопросы, сразу же даю вводные: совладелец «Дальросы» и президент Торгового дома «Алексий и Компания». Довольно смышленый хлопец, который мог бы подхватить наследие отца, то бишь «Дальросу», если бы Ложников-старший был избран в Госдуму.

– Но почему Владивосток, тогда как «Дальроса» – это сахалинское образование?

– Да потому Владивосток, что именно там обосновалась дочерняя компания «Дальросы», официально именуемая Торговым домом. Врубаешься? Но и это еще не всё. Короче, я бы не стал утверждать, что детище нашего уважаемого Александра Борисовича – чисто сахалинское образование. Его сынка могли замочить даже в Москве.

В его словах прозвучали нотки откровенной неприязни к семейству, на что невозможно было не обратить внимание.

– То есть «Дальроса» – это разветвленная сеть филиалов в Японии и в России, часть из которых замаскирована под торговые дома? – уточнил Родионов.

– Молодец, все понимаешь правильно, но обо всех нюансах этого образования чуток попозже, когда войдешь в курс дела.

– И все-таки? Судя по всему, кто-то пытается уничтожить эту сеть?

– Я тоже поначалу был уверен, что главная цель заказчика – уничтожение созданной Ложниковым сети, но если мне не изменяет интуиция – это была ошибочная версия.

– Что, перевод «Дальросы» на другие рельсы?

– В том-то и дело, что рельсы и паровозы прежние, а вот машинисты уже меняются.

– Иными словами, передел сферы влияния.

– Можно, конечно, сказать и так, но лично я считаю, что идет расчистка поля для захвата уже сложившегося бизнеса.

– Криминального бизнеса!

– Естественно. Кстати, я бы несколько расширил твое уточнение. «Дальроса» и все что, с ней связано, – это не просто криминальный бизнес, а бизнес, сросшийся не только с сахалинским, но и с московским чиновничьим аппаратом, который крышуют отдельные представители силовых структур.

– В таком случае кем же оказался этот безумец, решившийся на зачистку поля?

Полковник покосился на столичного гостя, который мог с чисто московской вальяжностью клеить ярлыки дальневосточным авторитетам, и его губы скривились в иронической усмешке.

– Безумец, говоришь? Я бы не сказал, что это безумец, хотя… хотя в иной ситуации его можно было бы назвать и так.

– Что, был просчитан каждый шаг и загодя перекуплены те чиновники и силовики, которые до этого обеспечивали спокойную жизнь Ложникову?

– Возможно, так все и было. Возможно. Но одно могу сказать совершенно точно: «Дальроса» – это не только наш уважаемый господин-товарищ Ложников с его прикрытием, сумевший прибрать к рукам три десятка рыболовецких посудин, но и вор в законе Сохатый. А чтобы решиться на войну с Сохатым, надо было действительно просчитать буквально каждый шаг и, что не менее важно, – заручиться поддержкой якудзы. А это, как бы выразился товарищ Ленин, архисложное дело.

«Заручиться поддержкой якудзы…»

Об этом же говорил и Акира Нуамо, когда выдвинул версию, что убийство не обошлось без помощи якудзы, и один этот факт, если все действительно так, расширял потенциальные возможности того, кто стоит за этой расчисткой.

– Хорошо, пусть будет не безумец, – вынужден был уступить Родионов, – а криминальный гений местного масштаба. Но я все-таки хотел бы услышать твою версию того, кто заказал Ложникова.

– Ишь ты, рабочую версию ему подавай. А у меня, дорогой ты мой коллега, пока что информации маловато, чтобы начать полновесную разработку той версии, которую лично я считаю рабочей. Крутимся вокруг да около, а толку с гулькин нос.

Переключив скорость, он обошел тащившийся впереди него «Камаз», негромко выругался и словно точку в разговоре поставил:

– Но ничего, будет и на нашей улице праздник, лишь бы по жопе не дали.

– Что, есть опасность, что кто-нибудь подметное письмецо кинет в Москву?

– Не исключаю и подобный вариант, тем более что нечто похожее уже было. Ну да ладно, не будем о грустном, а вернемся к нашим баранам. А вопрос сформулируем так: «Кто бы это мог начать войну против Сохатого, причем столь успешно?» Отвечаю: «Криминальный лидер, который сейчас набирает силу». Слышу следующий вопрос: «Кто конкретно?». Отвечаю: «Роман Камышев, лагерное погоняло – Мессер». Также не исключены варианты захватов со стороны приморских ловцов удачи – там уже давно косятся на такой жирный кусок, как Сахалин с Курилами.

Закончив свой монолог, Агеев покосился краем глаза на москвича, но тот молчал, и он негромко произнес с нотками усталости в голосе:

– И все-таки, чтобы там ни говорили про Приморье, моя рабочая версия – Мессер. И как только я выйду на него как на стопроцентного заказчика Сохатого, я уже буду точно знать, кто заказал Ложникова.

Когда они подъехали к гостинице «Космос», в которой был забронирован одноместный полулюкс, и полковник помог гостю разместиться в номере, напомнив, что заедет за ним в восемь вечера, дабы обсудить в спокойной обстановке кое-какие вопросы относительно предстоящего расследования, Родион едва ли не заскулил просительно:

– Андрей, дорогой, я, конечно, благодарен тебе за приглашение, но, может, домашние посиделки оставим хотя бы на завтра, а сегодня эту же бутылку коньяка усидим у меня в номере? Честное благородное слово, не вынесу домашнего комфорта и поплыву. А перед твоей женой, само собой, извинись.

– Так, может, на завтра и наши с тобой проблемы отложим? Сейчас махнем по рюмахе за твое прибытие, и отдыхай до утра.

– Э-э-э, дорогой ты мой, – погрозил ему пальцем Родионов, – а вот это уж хренушки. Рюмаха, конечно, это святое дело, тем более что у меня в чемодане дожидается своего часа бутылка саке, но сразу же после работы ты возвращаешься сюда. Да, и вот что еще! Прикажи сделать для меня выборку тех преступлений по Сахалину с Курилами, которые могли бы подходить под криминальные разборки. И еще одно. Ты не против, если завтра с утра мы навестим вдову Ложникова? Я, конечно, понимаю, что ей сейчас не до нас, но…

– Без проблем, – успокоил его Андрей, но заметив недоуменный взгляд столичного следователя, пояснил: – Это вторая жена Александра Борисовича, так что к его сыну, то есть к Алексею Ложникову, она не имеет никакого отношения. Не исключаю даже, что в душе она довольна тем, что оставшееся после мужа наследство делить с ним не придется. Но при всем при этом баба рвет и мечет, чтобы найти убийц.

– Говоришь, наследство делить не придется? – насторожился Родионов. – Так это же еще одна версия!

– У нас тоже кое-кто хотел бы развернуть следствие в эту сторону, – хмыкнул Агеев, – но могу тебя заверить – версия ложная.

…Часы показывали начало двенадцатого, когда полковник заторопился домой, и следователь проводил его до машины. После чего вернулся в номер, засыпал в «командировочный» бокал две чайные ложки растворимого кофе, залил кипятком и, добавив в него кубик рафинада, включил телевизор. На экране мельтешили актеры с характерным разрезом глаз, из-за чего можно было догадаться, что он попал на канал телевидения острова Хоккайдо, и, несколько раз щелкнув пультом и не найдя ничего более-менее интересного, он выключил изображение.

То ли из-за напряжения последних дней, то ли из-за резкой смены часовых поясов, к которым он еще не привык после Москвы, или потому, что была выпита всего лишь одна бутылка коньяка, он оставался на удивление трезв и работоспособен. Хотя, возможно, это состояние можно было объяснить и той «рабочей злостью», которая заполняла его мозги по мере того, как он проникался предполагаемыми мотивами заказного убийства в Вакканае.

Отпив глоток кофе, он придвинул кресло к журнальному столику, на котором Андрей оставил копии рапортов, справок и протоколов допросов по тем уголовным делам, которые могли касаться «зачистки коммерческого поля», и еще раз пробежал глазами наиболее интересные, на его взгляд, аналитические записки, составленные на основе донесений оперативных источников и предоставленных налоговой службой официальных данных. Отложил в сторону документы, касающиеся коммерческой деятельности «Дальросы», откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, мысленно представляя себе поистине гигантского спрута, голова и брюхо которого облюбовали Сахалин с островом Хоккайдо, а щупальца протянулись до самой Москвы. Сделал еще один глоток кофе и, взяв со столика шариковую ручку и лист белой бумаги, стал сводить воедино схему работы «Дальросы» в Японии и в России.

Проснулся от настойчивого стука в дверь, посмотрел на часы – восемь тридцать. И обругал себя мысленно. Вчера, перед тем как распрощаться, Агеев пообещал заехать за ним в половине девятого, а он, вместо того чтобы поставить будильник на восемь и уже быть готовым «к труду и обороне СССР», предстанет перед ним небритый и разбитый, словно неопохмелившийся бомж. Однако ругай себя, не ругай, но надо было открывать – и он повернул ключ в замочной скважине.

В свежей рубашке с красиво повязанным галстуком в дверном проеме стоял полковник и улыбался Родионову, но мгновенно проникся его состоянием и участливо произнес:

– Что, все еще не можешь втянуться в наше время? Только под утро заснул?

– Почти.

– Так, может, я за тобой после обеда заеду, а ты поспишь немного?

– На том свете отоспимся, – буркнул следователь, массируя шею. – И без того времени упущено хрен знает сколько. Так что горячий душ – и вперед. А ты, чтобы не скучать, кофейку завари да схемку мою посмотри, что я ночью наваял.

– Схема – это, конечно, хорошо, – согласился с ним Андрей, – но кофейку, может, лучше в буфете попить? Или в номер заказать?

– Не, – качнул головой москвич, – лично я тому кофе, что в буфетах варят, уже давно не доверяю и поэтому пару банок всегда с собой вожу. А насчет схемы… ты все-таки посмотри свежим глазом, я ведь ее рисовал не с потолка, а на основании твоих выкладок да еще того, что удалось нарыть полицейским Хоккайдо. А я – бриться и горячий душ.

Когда он вышел из ванной комнаты, до белизны выбритый, бодрый и посвежевший, явно не похожий на того Родионова, который четверть часа назад открыл дверь, Агеев уже залил кофе кипятком и теперь размешивал сахар в чашечках. Потянув носом насыщенный кофейным запахом воздух и отпив глоток, следователь кивнул головой на лист бумаги, поверх которого лежала шариковая ручка.

– Посмотрел?

– Более чем внимательно.

– И что?

– Выше всяческих похвал.

– Спасибо, конечно, и все-таки я просил бы тебя рукой мастера пройтись по схеме. Итак, Южно-Сахалинск. Именно здесь под крышей покровительствующих Ложникову силовиков и чиновников окопался мозговой и финансовый центр «Дальросы», благодаря которой он завоевал свое место под солнцем и даже смог выдвинуть себя в кандидаты депутатов Госдумы. А это неприкосновенность личности и выход на нужных людей не только в Думе, но и в правительстве. Так?

– Все правильно. Правда, единственное, что я добавил бы сюда, так это смычку Ложникова с Сохатым, которая давала ему не только полную неприкосновенность со стороны бандитских группировок, но также использование киллеров и боевиков Сохатого при устранении особо сильных конкурентов.

Это было более чем серьезное дополнение, и Родион не мог не спросить:

– Насчет киллеров… это точно?

– Считай, что точнее не бывает, но доказать это будет весьма трудно.

– Почему?

– Ну, во-первых, Сохатый никогда не оставлял ни свидетелей, ни прямых улик, так что вся заказная мокруха ушла в висяки, а во-вторых… Слишком много чиновников кормилось от его стола, так что легкого следствия не жди.

Он уже догадывался, что эта командировка запомнится ему надолго, но чтобы вот так откровенно прозвучало предупреждение со стороны далеко не последнего человека в Следственном комитете области…

– Относительно той мокрухи, что ушла в висяки… ты уверен, что к этим заказам был причастен Ложников?

– Не ко всем, конечно, но по двум эпизодам – однозначно.

Родионов верил и не верил услышанному. Разумеется, здесь знали, что Александр Борисович далеко не ангел в своих коммерческих амбициях, но чтобы вот так – заказчик по двум эпизодам… Отпив глоток кофе, он покосился на Агеева:

– А ты, случаем, не ошибаешься?

– Не ошибается только тот, кто ничего не делает, – поняв внутреннее состояние столичного следака, хмыкнул Андрей, – но уверяю тебя, что в случае с Ложниковым это всего лишь малая толика того, что удалось накопать.

– Так ты, что же, хочешь сказать, что он жил в состоянии войны с теневыми королями, и когда ему наступали на пятки, он убирал особо зарвавшихся?

– Было и такое, но главное, Сохатый для него – это силовая расчистка поля для коммерческой деятельности. Самое паскудное в том, что уже ни заказчика нет в живых, ни Сохатого.

– Но исполнители, надеюсь, живы?

– Будем надеяться.

«Будем надеяться…» И это лепет не заштатного дознавателя из поселкового отделения полиции, а слова заместителя начальника Следственного управления по Сахалинской области! Господи милостивый, Россия, да что же такое делается с тобой?!

Внезапно почувствовав, как его начинает пробивать злость на самого себя, Агеева и еще черт знает на кого, что могло привести к всплеску никому не нужных эмоций, он тут же постарался взять себя в руки.

– Значит, так, к исполнителям вернемся чуток попозже, а сейчас пойдем дальше по схеме. Итак, Сахалин. Головной офис в Южно-Сахалинске и два филиала в Корсакове и Невельске, где у Ложникова базируется его рыбный флот, который ведет промысел в двухсотмильной экономической зоне. Третий филиал – на Кунашире, что позволяло практически беспрепятственно брать краба, морепродукты и наиболее ценные породы рыбы от берегов Камчатки до Японского моря и тут же гнать всю продукцию на Хоккайдо, где у «Дальросы» также свои филиалы. Это порты Вакканай и Немуро, а также Отару, где он частенько сбрасывал камчатского краба и закупал там японскую электронику, которая пользуется особенным успехом в России. Так?

– Всё так, – подтвердил Андрей. – Но здесь надо сказать еще о том, что все эти порты контролируются якудзой, и именно этот факт говорит в пользу версии твоего японского друга на возможную причастность к убийству Ложникова людей якудзы. А зная господина директора и его натуру, я могу утверждать, что у нашего славного кандидата в депутаты что-то не срослось с японцами. Хотя нельзя исключать и тот вариант, что это самое «не срослось» случилось даже не у него самого, а у Сохатого, основным достоинством которого был нахрап. Что же касается дипломатических возможностей…

– То есть, набрав определенную силу, он уже не желал с кем-либо вести переговоры и тем более идти на уступки?

– Да, так оно и было. Когда Сохатый подмял под себя рыбный промысел, у него всерьез сдвинулась крыша и он стал мнить себя чуть ли не королем региона.

– И делиться с кем-нибудь еще наваром от того же краба или лосося не желал.

– Так точно. Поэтому он и нажил себе столько врагов, что заказчиком его убийства мог быть любой и каждый.

– Но ты же упирал на Мессера! – удивился Родионов.

– Я и сейчас придерживаюсь этой версии, но при этом повторяю: в последнее время Сохатый показал себя таким всевластным князьком, что зубы на него точили многие. И в первую очередь я имею в виду тех, кто его крышевал.

Слушая Агеева, он допил кофе и, уже поставив чашку на столик, произнес, как бы советуясь сам с собой:

– Итак, основа «Дальросы» и ее фундамент – это глубинная спайка Сохатого с Ложниковым, у которых при этом были серьезные финансовые трения с якудзой. И если придерживаться этой версии… Короче, им надо было пойти на какие-то уступки японцам, но при той шлее, которая попала Сохатому или тому же Ложникову под хвост… – Он с силой растер виски. – Слушай, Андрей, а если предположить, что на Хоккайдо не столько оплошал сам Ложников, сколько Мессер помог ему в этом? Сам ведь говорил, что Мессер – это тонкий расчет всего, что он делает для укрепления и расширения своей империи. А с Ложниковым, судя по всему, у него что-то не срасталось. Не исключен даже и такой момент, что заматеревший кандидат в депутаты потерял чувство самосохранения и уже не желал делиться прибылью с человеком, который занял место Сохатого.

– То есть ты хочешь сказать, что это Мессер подставил в чем-то Ложникова, и когда тот потерял доверие якудзы?..

– Совершенно точно! Тут же заказал ему деревянный бушлат и перевел на себя все его контакты с якудзой на Хоккайдо. Не исключаю даже версию, что убийство генерального директора «Дальросы» нужно было для того, чтобы поставить на его место своего человека, и не удивлюсь, если им окажется лицо из ближайшего окружения господина Ложникова.

– Что ж, возможно, ты и прав, – согласился Агеев. – Давай-ка вернемся к еще живому Ложникову, точнее говоря, к его коммерческой деятельности на российском пространстве. А это Торговый дом «Алексий и Компания», президентом которого стал его сын, но истинным распорядителем денежных потоков являлся сам Александр Борисович. И если говорить по существу, то я практически полностью согласен с твоей схемой, с небольшими, правда, уточнениями. И главное уточнение – относительно валюты, вырученной филиалами «Дальросы» за браконьерский отлов и незаконную сдачу краба и морепродуктов на Хоккайдо. Так вот, по имеющейся у меня информации, она переводилась в Саппоро на подставную фирму, где эта валюта обналичивалась и уже на нее закупались по бросовым ценам иномарки и особо востребованная в России электроника. Далее еще проще: трюм парохода, Владивосток и юридический адрес известного тебе Торгового дома. И уже после таможни, где, судя по всему, у Ложниковых были свои люди, всё это востребованное добро расползалось по России. Врубаешься?

Родионов «врубался», мысленно переваривая услышанное.

– И часть этих денег шла в Москву на подкуп нужных людей?

– Чиновников высокого ранга, – уточнил полковник. – А теперь представь себе этот жирный ломоть в виде «Дальросы» с Торговым домом и задайся вопросом, на который ты сам себе должен дать ответ, ибо это отправная точка следствия: был ли смысл Мессеру идти на смертельный риск, когда он решил сцепиться с Ложниковым и Сохатым?

На его скулах шевельнулись вздувшиеся желваки, и он, не дожидаясь ответа, пристукнул ладонью по столу.

– Вот и я о том же говорю, был!

Словно точку поставил в этом, видимо навязанном ему споре, при котором его оппоненты не желали «сливать в один стакан» столь влиятельных на Сахалине бобров: бизнесмена, кандидата в депутаты Государственной Думы и двух не менее известных в регионе воров в законе.

– То есть ты утверждаешь, что след убийства в Вакканае ведет к Мессеру?

– Утверждаю! И я хочу, чтобы ты принял эту версию как рабочую.

Следователю только и оставалось, что согласиться. Тем более что это была версия, при разработке которой можно было бы оттолкнуться от того списка траулеров, что лежал сейчас в его кейсе. В ночь убийства генерального директора «Дальросы» в рыбпорту Вакканая стояли под разгрузкой четыре траулера под российским флагом. Все они вышли в море на рассвете, и если на одной из этих посудин действительно находился тот самый киллер, поджидавший в кустах бизнесмена… Возможно, это была именно та ниточка, потянув за которую можно будет выйти на исполнителя заказа.

Окончательно убедившись, что он приобрел в лице столичного важняка надежного партнера, Агеев допил кофе и с бодрецой в голосе спросил:

– Так чем бы ты хотел заняться сегодня в первую очередь? Может, направим наши стопы в прокуратуру?

Родионов отрицательно качнул головой.

– Хотелось бы познакомиться с вдовой Ложникова. Надеюсь, это возможно?

– Без проблем. Тем более что она готова принять нас в любое время.

– В таком случае звони. Кстати, она далеко живет?

– Да как тебе сказать… по московским меркам вроде бы как рядом, а по нашим – загородная вилла. Короче, после похорон она заперлась в своем коттедже, а это недалеко от турбазы «Горный воздух», и, насколько я информирован, заливает горе коньяком. Короче, звоню.

Будучи официально кратким и в то же время оставаясь предупредительно-вежливым, Агеев поставил вдову в известность, что будет у нее в двенадцать, причем не один, а со следователем по особо важным делам Следственного комитета, и, уже закончив разговор, краем глаза покосился на напарника.

– Ну что, господин важняк, нас ждут. Так что еще по чашечке кофе – и вперед.

Уже привыкший к этой манере разговора Андрея, которая могла бы кое-кого и шокировать, Родион только хмыкнул в ответ и попросил:

– Хотелось бы услышать вводные по вдове, я ведь о ней ни хрена не знаю.

– О Господи, прости дурака, запамятовал! Хотя, впрочем, и рассказывать-то особо нечего. Баба как баба, разве что весьма красивая.

– А что, разве она не при делах? Я имею в виду, не в одной связке с муженьком?

– В том-то и дело, что нет. Хотя поначалу я и сам думал, что она при делах, но когда навел справки об их совместном житье-бытье и переговорил кое с кем, кто хорошо знал самого Ложникова и его Японочку…

– Японочку? – не смог сдержать удивления Родионов.

– А чего тут удивительного? Бабушка и дед Лаймы – японцы, они когда-то на Кунашире жили, потом перебрались на Сахалин, здесь и остались. А вот ее отец, Петр Безносов – это уже коренной сахалинец, влюбившийся в дочку обрусевшего Мицуеси Оцука, от брака с которой у него и родилась девочка, которую они назвали Лаймой.

– Вот оно как, Японочка! – хмыкнул следователь, припоминая все то, что рассказывал о генеральном директоре «Дальросы» Акира Нуамо. – И любовницами мужик не грешил, и в ночной клуб наведывался весьма редко, да и то, видимо, только для того, чтобы поддерживать себя в нужном тонусе и не оплошать перед женой, когда возвращался в супружескую постель. Видать, любил жену и старался уберечь от ненужных стрессов, держа ее подальше от тех дел, которые прокручивали он и его команда. Что ж, и то хорошо, почет ему и чисто мужская уважуха.

– Кстати сказать, хотя и бытует мнение, что всякая последующая жена хуже предыдущей, но в данном случае все наоборот. Это не только красивая, но и умом не обделенная женщина. По профессии – экономист, когда-то работала в управлении «Сахалинрыбвода».

– И что, бросила работу, когда вышла замуж?

Взгляд Андрея был полон укора. Мол, ты, само собой, – москвач, со всеми вытекающими последствиями, и все же не торопись приравнивать наших красавиц к бабам с вашей Рублевки. И если московские телки бросают работу, едва выскочив замуж, то не думай, что и наши такие же. Вслух же сказал:

– Отчего же бросила, никак нет. А вот из управления ушла.

– Чего так, ревнивец-муж заставил дома сидеть?

– И опять не угадал. Дело в том, что она в совершенстве владеет японским, и можешь представить себе, в какой степени нарасхват идут ее услуги. Господи, да о чем говорить! Самые серьезные переговоры с нашими соседями без ее участия не проходят.

– А как же она совмещает?.. – Родионов щелкнул пальцами, пытаясь подыскать наиболее приемлемое слово, но Агеев опередил его:

– Питие и работу? Вот так и совмещает, попивая втихую у себя дома, чтобы сплетен лишних не было. Поговаривают, будто бы и ее отец этим же делом страдал, отчего и помер в одночасье, а тут еще убийство мужа, вот и коротнуло у бабы в мозгах. Она же второй раз замужем – и все облом. Первый ее муженек капитаном ходил на траулере, так он утонул лет шесть назад, а теперь и второго не стало. В общем, лично я могу ее понять.

– И что, она сильно моложе его?

– Да как тебе сказать… при нынешних нравах не очень-то и моложе. Ложникову пятьдесят шесть, а ей около тридцати пяти.

– А что первая жена, с ней почему развелся?

– Всякое болтают, но лично я склоняюсь к тому, что поднадоела она ему. Они женились, когда Ложников еще в Дальрыбвтузе учился, а тут вдруг… Красавица, к тому же незамужняя, вот и не удержался мужик – бросил к ее ногам свое разбитое сердце. Оставил жене с сыном квартиру в центре города, а себе с Японочкой выстроил коттедж у подножия горы Российской, куда мы с тобой и наведаемся.

ЮЖНО-САХАЛИНСК

Пробившийся сквозь щелку штор солнечный зайчик заставил открыть глаза, и Крымов, сладко потянувшись, убедился, что на Сахалин наконец-то обрушилась настоящая весна. Не очень-то поспешая, сбросил ноги с кровати и раздвинул шторы. Утро действительно выдалось необыкновенное, так что даже думать не хотелось о проблеме, которая не отпускала его с того самого момента, когда он выбрался из-под опеки капитана Брыля. Надо было срочно связаться с Москвой. Во-первых, необходимо поставить в известность Панкова, что он жив и здоров, а во-вторых… Посиделки в уютном кабинете ресторана перешли из ностальгических воспоминаний в более насыщенный разговор о нынешнем дне, во время которого прояснились планы Мессера относительно дальнейшего развития международной сети по сбыту краба и особо ценных морепродуктов, промысел которых ведется в территориальных водах России. И эта информация стоила многого.

Спустившись по массивной деревянной лестнице со второго этажа, Антон прошел в столовую, где его уже поджидала «тетка Мария», дородная пятидесятилетняя хохлушка, в обязанности которой входила стряпня и закупка продуктов.

– Ой, так вы уже поднялись? – певуче, с легким южнорусским акцентом произнесла она, протирая полотенцем хрустальные бокалы. – А Роман Михалыч сказали, шоб я ходила тихохонько, як мышка, и вас не разбудила. Сам-то он уже давно уехал.

– Все нормально, – успокоил он ее, – я уже давно проснулся. К тому же пташка я ранняя, привык вместе с солнцем подниматься.

– Так то хорошо, Роман Михалыч тоже раненько встает. – Она хотела добавить что-то еще, но вспомнив, что гость до сих пор не завтракал, а часы показывали начало одиннадцатого, чисто по-бабьи всплеснула полными руками. – Ой, да что же это я, гусыня старая, только языком молочу, а про дело забыла. Вы что кушать-то будете? Сырнички из свежего творожка, кашку геркулесовую на молоке – ее дюже Роман Михалыч уважает, или, может, супчику из плавников акулы желаете?

Подивившись вышколенности стряпухи и аристократическим замашкам Мессера, который вкушал по утрам «супчик из плавников акулы», Крымов попросил сварить пару яиц «в мешочек», и пока Мария возилась на кухне, привел себя в чувство французским коньяком под бутерброд с красной икрой. После посиделок в ресторане жизнь вроде бы как налаживалась, и он спросил, скоро ли обещал вернуться Роман Михайлович.

– Думаю, что ближе к вечеру. Он еще сказал, что если вы решите по городу прогуляться, то в вашем распоряжении шофер и машина.

Госпожа Удача вновь поворачивалась к Седому своим прекрасным ликом, и он, закончив завтрак, попросил Марию, чтобы она «распорядилась» относительно машины. Мол, мозги проветрить надо, да и город хотелось бы посмотреть.

Попросив охранника высадить его у собора Воскресения Христова, он сказал, что теперь хотел бы побыть один, а домой вернется на такси, после чего купил свечку у входа и, потянув на себя массивную дверь храма, окунулся в его молитвенную, насыщенную запахом ладана тишину. Поставил зажженную свечку перед иконой Божьей Матери, трижды перекрестился и, мысленно попросив благословения, вышел.

Перепроверившись относительно возможного хвоста, побрел по проспекту и вскоре вышел к парку имени Гагарина, где также несколько раз оглянулся и, убедившись, что все чисто, зашел в небольшую лавчонку, витрина которой была увешана телефонами. Продавец, молоденький армянин, продал ему мобильник с сим-картой, и Антон углубился в парковую зону. Увидев пустую скамейку, с которой просматривалась вся аллея, он про себя помолился и набрал номер мобильного телефона Панкова.

В Москве еще было раннее утро, но Крымов льстил себя надеждой, что шеф простит за столь неурочный звонок, и стоически ждал, когда же тот оторвет голову от подушки, в очередной раз прокручивая в памяти отдельные моменты последнего разговора с Мессером, особенно ввод в курс появившихся у дальневосточных рыбаков проблем с того момента, как сами японцы, ранее потворствовавшие браконьерскому бизнесу, также включились в борьбу с нелегальным промыслом…

– Слыхал про порт-клиренсы, которыми наши капитаны пользовались все эти годы? – уже подвыпив, задал он очередной вопрос, отправляя в рот политую лимонным соком устрицу. – Так вот, позволь доложить тебе, что это была та самая государственная ксива, которая позволяла нам плевать с высокой колокольни на все квоты и таможенно-пограничные заслоны и сдавать япошкам столько краба, морских деликатесов и рыбы, сколько мог утащить траулер. Не врубаешься? В таком случае поясняю на пальцах. Эти самые порт-клиренсы выдавались капитанам судов в том последнем порту, из которого судно уходило в море, и означали, что у портовых властей нет претензий к самому судну, к тому грузу, что на его борту, и к экипажу. Теперь врубаешься, надеюсь? То-то и оно, братуха! При такой ксиве у рыбаков выпадала главная составляющая: чем пополнялись трюмы судна между выходом из российского порта и приходом в японский.

Седой «врубался». Даже те официальные данные, с которыми его ознакомили в Москве, поражали своими космическими суммами. «Черный» экспорт краба, рыбы и морепродуктов в Японию составлял порядка 75 процентов от общего объема; и это по самым осторожным оценкам.

– Так вот, – продолжал между тем Камышев, – жили, не тужили, как вдруг на тебе. Япошки стали требовать от рыбацких судов судовую декларацию. Врубаешься? Вижу, что нет. Короче, наше родное Росрыболовство, таможенники и погранцы издали совместное распоряжение о введении и обязательном применении судовых таможенных деклараций, но и это еще хрен бы с ним, если бы эта декларация не была ксивой строгой отчетности, с несколькими степенями защиты, которая печатается на фабриках Гознака и которую в отличие от порт-клиренса практически невозможно подделать. Теперь декларацию заполняет капитан судна, и предъявляется она как в порту выгрузки, так и в порту приписки. И коль скоро в этой писульке должен указываться объем выловленной и сданной продукции, то моментально вычисляется соотношение улова с выделенными или приобретенными квотами, а также с таможенными пошлинами и налоговыми платежами. Секешь, что это для всех нас значит?

Крымов утвердительно кивнул. Из теневого оборота криминального «российско-японского СП», которое контролировало контрабандистов, выпадали миллионы долларов, и с подобным положением вещей не могли смириться ни российские мафиозные структуры, ни якудза.

– И что? – задал он вполне естественный вопрос.

– А то, что теперь придется разрабатывать обходные каналы, чтобы доставить в Вакканай, Темуро или Отару того же краба, тунца, морского ежа и прочее, прочее, прочее, а это – время, а время для нас – деньги. – Мессер наполнил хрустальные фужеры коньяком и негромко добавил: – И вот тут-то, надеюсь, ты мне и поможешь.

Судя по его тону, он уже давно все решил и теперь даже не сомневался в том, что Седой примет его предложение.

– Помочь бы рад, – пожал плечами кореш, – тем более тебе, но чем?

– Не «чем», а «как», – поправил его Камышев, – сейчас расскажу. Но главное то, что ты согласился работать вместе. Вот за это давай и выпьем.

Детально припоминая этот разговор, Антон едва не пропустил послышавшийся из мобильника приглушенный голос еще не проснувшегося до конца человека:

– Слушаю.

Теперь надо было не разбрасываться словами типа «товарищ генерал» – не исключалось, что у Мессера мог быть свой человек в службе прослушки, так что важно было держать ухо востро.

– Игорь?

– Допустим. Что, еще раньше не могли разбудить?

– Игорь, – заторопился Крымов, – не обессудь за ранний звонок, но…

– Антон! Дорогой ты мой! – обрадовался Панков. – Где ты сейчас?

– В Южно-Сахалинске. Все подробности позже, а сейчас по существу. Мой корефан встретил меня по высшему разряду, но это еще не все. Он сумел заручиться обещанием помощи своих корешков с соседнего острова и теперь строит планы выхода на южный рынок, естественно, не без помощи все тех же островитян.

– Лихо! – подытожил генерал, сообразив, что «корефан» – это Мессер, «соседний остров» – Хоккайдо, «островитяне» – люди якудзы, а «южный рынок» – Южная Корея.

– Вот и я о том же, но теперь главное. Он предложил мне стать его представителем на южном рынке, в чем я ему не мог отказать, но попросил денек, чтобы обдумать это предложение.

– Так чего ж здесь думать-то? О подобном раскладе мы даже помышлять…

– Понял тебя, – перебил собеседника Антон, заметив на аллее молодую парочку, – но проблема в том, что там мне понадобится надежная связь.

– Насчет этого не волнуйся, но и сам не рискуй почем зря.

Дождавшись, когда влюбленная парочка пройдет мимо, Крымов углубился в таежную зелень парка и ковырнув каблуком мягкую от весенней влаги землю, вкопал в ямку ненужный уже мобильник. Теперь можно было возвращаться в берлогу Мессера.

Расплатившись с таксистом, он приветственно кивнул охраннику, что скучал у въездных ворот, и прошел в дом. Видимо, заметив из окна, как он шел по дорожке сада, навстречу вышла Мария и, улыбнувшись, как доброму гостю, произнесла певуче:

– Проголодались, небось, нагулявшись? Обедать будете?

– Спасибо, хозяюшка, но если что-нибудь закусить…

Плеснув в бокал порцию коньяка, он потянул носом настоянный терпкий аромат и выпил крошечными, смакующими глотками. Поставил бокал на стол, но вместо того, чтобы дотянуться рукой до тарелки китайского фарфора, на которой царственно возлежали розовые клешни камчатского краба, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, задумавшись. В том, что на Сахалине, а возможно, и в Японии продолжится цепочка заказных убийств подельников Сохатого и генерального директора «Дальросы», которые не желали сдавать свои позиции новому королю икорно-рыбного бизнеса, он даже не сомневался. На данный момент его интересовал другой вопрос: почему все эти дни в доме Мессера не появлялся Зенон Гамазин, человек, который возглавлял разведку и курировал службу собственной безопасности группировки?

Минут через пятнадцать вновь приоткрылась ведущая на кухню дверь и в проеме застыла расплывщаяся фигура Марии.

– А чего ж вы ничего не кушаете? – с нотками укоризны спросила она, кивнув на нетронутых членистоногих. – Так же ведь нельзя, чтобы ничего не кушать. Взять бы хоть моего мужика-покойника. Хоть и здоровый был, казалось, пахать не перепахать на нем, а от того и помер, что пивом только закусывал. А вот Роман Михалыч, так тот совершенно другой. Хоть и выпьет изрядно, так и закусит, как положено.

– Да я вроде бы тоже закусываю, но сегодня что-то аппетита нет. К тому же в одиночку пить и закусывать – это привилегия алкашей.

– Оно конечно, – согласилась с ним стряпуха. – Но Роман Михалыч, думаю, нескоро вернется. Как укатил утром, едва успев кофейку хлебнуть, так и не звонил еще.

– Что-то и Зенона не видно, – запустил удочку гость.

– Ну-у, насчет Зосимовича, так это сложно сказать, – развела руками Мария, – при делах человек, на его шее весь ЧОП висит, а это, считай, человек двадцать народу, а то и поболее. Как-то слышала краем уха, что его командировки замучили, бывает, неделю в доме не показывается. Вот и сейчас, видать, умотал куда-нибудь.

Она говорила что-то еще и еще, но Крымов уже не слушал ее, зацепившись за обрывок фразы, который давал пищу для размышлений: «ЧОП… Бывает, что неделю в доме не показывается». И если после этих длительных командировок появляется еще один труп… Вывод напрашивался сам собой.

– А он что, не местный? – поинтересовался Антон. – Глазами вроде бы как кореец, а вот имя… Зенон. Такое редко услышишь, да и по батюшке – Зосимович.

– Отчего же не местный? Очень даже местный. И родился на Сахалине, и вырос здесь. Он как-то рассказывал, что его корни по отцовской линии еще от прежних каторжан идут, которыми Сахалин заселяли.

– А по материнской линии, значит…

– Да, его матушка – чистокровная кореянка, из тех, кого еще детьми в СССР вывезли, когда в Корее война щла. Видать, красивая девка была, коли будущий отец Зенона положил на нее глаз. Женились, само собой, ну а мальчонку своего они нарекли Зеноном в память прадеда-каторжанина.

– И выходит, значит, что в нем половина крови корейской?

– Так он и не скрывает этого. Да и зачем скрывать, если у него в Южной Корее вся родня по материнской линии живет.

Они поговорили еще о чем-то, и Мария ушла на кухню, вспомнив, что ей надо приготовить ужин, а в голове у Седого, словно заезженная пластинка, крутились ее слова: «…так у него в Корее вся родня по материнской линии живет».

Оставшись один, он поднялся из-за стола и, прихватив с собой коньяк с бокалом, прошел в каминный зал. Опустился в кресло и, откинувшись на спинку, закрыл глаза.

Если с Камышевым вроде бы все ясно, то надо было еще определиться относительно Гамазина. Точнее говоря, уточнить его роль в той игре с корейским криминалитетом, которую закрутил Мессер, пытаясь завоевать южнокорейский рыбный рынок и в то же время не потерять уже налаженный рынок сбыта на Хоккайдо. А то, что Гамазин играл в этом весьма важную роль, – в этом не было сомнений. Возможно даже, что Роман имел в Корее своего резидента, и если «ноги» этого резидента исходят из родственных связей «Зосимовича», что вполне допустимо, то…

Впрочем, все это было всего лишь нагромождением версий уставшего мозга Крымова, который уже двадцать лет вынужден был жить в шкуре Седого и не имел права ее сбросить. Однако, какой бы перегруженной ни была голова, все эти догадки придется проверять и перепроверять, и сделать это нужно как можно быстрее. Сопоставляя все за и против относительно причастности бывшего оперуполномоченного УВД по Сахалинской области к южнокорейскому криминалитету, он даже не заметил, как прикорнул, и проснулся от легкого толчка в плечо. Открыл глаза и увидел ухмыляющегося друга.

– Вот те и на! – пробормотал он, массируя шейные позвонки. – Вы нарисовались, а мы вас и не ждали.

– Чего так?

– Да вроде бы как Мария сказала, что будешь только к вечеру.

– А сейчас что, день, по-твоему?

Седой покосился на огромные настенные часы, что висели над камином, и по его лицу скользнула кислая улыбочка – стрелки показывали начало восьмого, а это значило, что он проспал, сидя в кресле, более трех часов. Судя по всему, эту его мину по-своему оценил и Камышев, поскольку, похлопав его по плечу, прошел к стойке бара, взял еще один бокал и, уже разливая коньяк по бокалам, произнес с грустью в голосе:

– Что, Антон, видать, и нас не пощадили годы, и силы уже не те, да и дыхалки порой не хватает? Погулял по городу, выпил малость – и в сон клонит? Стареем, брат.

– Ну, это ты, положим, сильно перегнул насчет «стареем», – пробурчал Крымов, – а вот относительно того, что силы уже не те… Видать, не отошел еще после «допросов с пристрастием», да и операция сил не прибавила. Так что дай оклематься, а там уж посмотрим, стареем мы с тобой или нет.

– И сколько тебе надо, чтобы окончательно оклематься? – пригубив пару глотков коньяка, поинтересовался Камышев.

Гость насторожился. Судя по той интонации, с какой был задан этот вопрос, разговор начинал приобретать целенаправленный характер. Он еще не знал, что ему будет предложено, но не мог не догадываться, что хозяин дома возвращается к тому, о чем они проговорили весь вчерашний вечер. И сейчас нельзя было не оправдать тех надежд, которые на него возлагались.

– Да как тебе сказать? – пожал он плечами. – Если по большому счету, то, думаю, недельки две хватит, ну а если того требует дело…

– Требует, Антоха, и еще как требует!

– Что ж, в таком случае… – Крымов тронул пальцами все еще припухшие губы, – думаю, деньков за пять подлечиться можно будет. Главное, чтобы шов зарубцевался. А то, не дай-то бог, опять попаду в лапы какому-нибудь южнокорейскому Брылю или того хуже – Сиське с раскосыми глазами.

– А вот это исключено! – поспешил его заверить Мессер. – И даже больше того. В Пусане тебе будет оказан царский прием и, естественно, профессиональная медицинская помощь, случись вдруг какая-нибудь бяка с твоим швом.

Слушая его, Антон обратил внимание на то, что Мессер уже не спрашивал, согласен ли он с его предложением работать вместе. Видимо, даже не сомневался в том, что Седой уже самому себе сказал «да», и теперь надо было правильно отреагировать на этот поворот событий. А кореш, судя по всему, спешил с решением южнокорейской проблемы – еще вчера он не был столь напорист в отправке друга в Южную Корею.

– Что, действительно время не ждет?

– Даже более того, и я рад, что ты оказался в нужном месте и в нужный час. Ну а то, что не даю тебе возможности по-настоящему оклематься, ты уж прости меня, подлеца, но время действительно торопит.

– Что, случилось чего?

– Может случиться, – процедил Камышев и так же не очень понятно пояснил: – Союз-то наш намечается тройственный: мы, якудза на Хоккайдо, да еще клан Хана, который держит в Пусане рыбный порт и весь икорно-рыбный рынок. И если я совершенно спокоен относительно якудзы, то этого не могу сказать о корейской братве. Чувствую только, что в Пусане что-то идет не так, а вот что конкретно – сказать не могу. Оттого и приходится поспешать, пока корейцы не стали менять условия договора.

– А что, возможно и такое?

– Господи, Антон, здесь возможно всё.

– Короче говоря, не знаешь, от кого заточку в печень получишь?

– Считай, что угадал. – Камышев замолчал, нервно отстукивая пальцами по зеркальной глади столика, но ему, видимо, надо было выговориться, и он взорвался словами: – Мне бы самому смотаться в Пусан, да грехи не пускают.

– Чего так?

– Да оттого, что в городе объявился столичный важняк из Следственного комитета. Копает по Ложникову.

– Господь с тобой, Роман! – сотворил удивленное лицо Крымов. – Да впервой ли тебе их видеть, этих самых важняков?

– Согласен, не впервой. Но этот уже успел побывать в Вакканае, где он общался с полицейскими из Иностранного отдела, и, судя по всему, его там нагрузили по полной программе. К тому же я навел о нем кое-какие справки в Москве и должен сказать тебе, что это еще тот волкодав. – Он с силой потер виски, и было видно, как дернулась нервным тиком его щека. – Так что сейчас я должен оставаться на хозяйстве.

– На случай возможной блокировки московского гостя?

– Судя по всему, к этому дело идет.

Сейчас бы самое время поинтересоваться, с чьей помощью предполагается блокировать действия следователя по особо важным делам Следственного комитета, но это вызвало бы подозрения, и единственное, что мог в данной ситуации сделать Седой, так это пробормотать сочувственно:

– Ситуация серьезная, так что можешь располагать мной полностью, но и ты меня должен понять. После той встряски, которую мне устроил твой Сиська, так просто в Корею не мотанешься. Надо хоть какое-то время, чтобы привести себя в порядок. К тому же я едва ли успею войти в курс дела, а вести переговоры, не зная всей проблемы…

– Я уже все обмозговал, – успокоил его Камышев. – В Корею ты отправишься на траулере, причем не с пустым трюмом, а с морским гребешком, который возьмете у берегов Приморья, и пока будете идти до Пусана, кэп введет тебя в суть проблемы.

– Что, он тоже при делах?

– Да. К тому же это толковый рыбак, который уже лет двадцать уводит краба и морского ежа из-под носа погранцов и всю глубину вопроса знает не понаслышке.

– Ну, ежели так, тогда этот вопрос отпадает. Кстати, в Пусане меня встретят?

– Само собой.

– А ксива?

– Об этом можешь не волноваться. Все документы будут самые настоящие.

о. ХОККАЙДО, САППОРО

Еще днем с моря задул северо-западный ветер, накрывший порт брюхатыми черными тучами, а ближе к вечеру стал накрапывать холодный дождь, и когда Танака, глава подразделения семьи Ямомото в Отару, садился в машину, настроение у него было под стать погоде. И причина тому имелась серьезная. В кассу семьи, главный офис которой находился в Саппоро, надо было сдавать выручку за прошедший месяц, а сдавать практически нечего. Три тоненькие пачки иен – и всё. Всё, что удалось собрать.

Это его настроение, видимо, прочувствовал и сидевший за рулем Ито, шеф боевиков, на котором лежала ответственность за пополнение кассы семьи Танаки. Хмуро вглядываясь в ветровое стекло, он за всю дорогу не проронил ни слова, и только подъезжая к загородной вилле Ямомото, прохрипел простуженным голосом:

– Не расстраивайтесь, хозяин. Всё восстановится. Да и господин председатель должен понять ситуацию.

Покосившись на него, Танака лишь вздохнул обреченно. «Понять ситуацию…» Хорошо так говорить им, молодым и сильным, тем, кто влился в якудзу уже в нынешние времена, когда рушатся те устои, на которых триста лет держалась и крепла организация, и они, представители нового поколения, ни в грош не ставят традиции семей, наступая на пятки таким старикам, как он. А как быть ему, члену многотысячной армии, стаж которого уже перевалил за четверть века? Отойти на задний план, уступив свое место тому же Ито, или все-таки доказать Ямомото, своему названому отцу, что он еще в состоянии овладеть ситуацией, а нынешний облом с деньгами – это всего лишь временная неудача, которую можно будет выправить с подобающим якудзе достоинством?

Впрочем, все эти размышления были всего лишь хандрой, недостойной настоящего якудзы, и те, кто хорошо знал Танаку, даже представить себе не смогли бы, что он когда-нибудь опустит руки.

Поставив машину на парковочной площадке, Ито предупредительно открыл дверцу и согнулся в поклоне. В это же время распахнулись высокие, из кованого железа ворота и охранники Ямомото также склонились в учтивом поклоне, пропуская посетителей в ухоженный сад, в глубине которого просматривалась выстроенная на старинный японский манер одноэтажная вилла главы семьи. Подразделение, которое возглавлял Танака, было одним из ведущих в многочисленной семье Ямомото, и само собой, что глава клана требовал к себе положенного уважения и почтения.

Мысленно настраиваясь на предстоящий разговор, Танака даже не обратил внимания на усилившийся дождь, и только когда поднялся на крыльцо, сделал знак своему шефу боевиков, чтобы тот следовал за ним. В дверном проеме его встретил с учтивым поклоном один из тех юных представителей якудзы, которые обслуживали этот великолепный дом, и глава семьи прошел в просторный зал, на дальней стене которого светилась эмблема семьи Ямомото, а под ней его ждал в кресле и сам пятидесятилетний якудза, переживший все падения и междоусобные войны его клана, оттого, видимо, наполовину облысевший, но все еще сохранивший гордую посадку головы и пронзительный взор черных глаз.

Согнувшись в учтивом поклоне, Танака приблизился к председателю и лишь после этого позволил себе поздороваться сначала с ним, а потом уже и с его помощником, который стоял по правую сторону от кресла. Попросив принять от них деньги в кассу семьи, он сделал знак рукой, и Ито протянул советнику три пачки иен. Приближался самый неприятный момент, и Танака, от которого не ускользнул недоуменно-вопросительный взгляд Ямомото, брошенный им на купюры, тут же решил опередить вопрос, который следовало ожидать:

– Простите, господин председатель, за столь маленький вклад, но это все деньги, которые удалось собрать за прошедший месяц. – И он, как бы в знак своей собственной вины за подобное безобразие, склонился в еще большем поклоне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.