Татьяна Волчяк
42-й градус. Проклятая

Глава 1

Письмо Северному придворью: «…Мир умирает. Стареет и изнашивается с каждым градусом неизлечимой болезни. Смотрит на своих обитателей и ревет зверем. Все молчат. Мы молчим. Доживаем свой век, ничего не решаем. Ищем редкие ростки, появляющиеся из земли, и тут же срываем их. Не даем им вырасти, окрепнуть. А уцелевшие сами чахнут, не успевают набрать силу. Выжата почва, реки тают на глазах. Рыбу живую, наверно, и управительница дома пятого градуса не видела. А ей скоро отправляться за нулевой предел. Хотя возраст тоже трудно определить, многие стареют раньше срока из-за тяжелой жизни. Так, о чем я? Более-менее жизнь продолжается начиная с первого по сорок второй градус…»

– Солька, выходи, поганка! – взревела за окном старая карга.

Будто знает, что такое поганка. Не видела она никаких грибов, даже несъедобных. К сожалению, я тоже.

– Отстань, черепаха! – огрызнулась я.

Не до нее сейчас. Записать свои доводы надо. Не ей же объяснять. Пыталась, не вышло. Что от нее толку.

Огонь в масляной лампе подрагивает. Мерцает мутным пламенем. На потолке от нее круг желтый образовался. В домах каменных темно и холодно, но другого не дано. А письмо для Северного придворья само не напишется.

Вчера наконец тощий Клок соизволил подшить мои работы, прикрепить к остальным моим трудам и отправить к двадцатому градусу, где еще сохранилось немного здравомыслия. И то пока не пригрозила ему, что расскажу о похождениях его к Мазнику. Шепчутся, что последний запрещенное пойло готовит под воздействием магии. Но это лишь болтовня. Любой головы лишится, если узнают про загово́ры, колдовство и прочую чушь. Клок просто к девке загульной туда бегает от жены своей. Та блудница и поведала мне, что недавно яблоко пробовала. А оно только у нашего местного главы может появиться. Снабжает его столица припасами для людей. Хлеб черствый пришлют, от которого навозом несет, хоть нос затыкай. Мясо редкая роскошь. Кормить бычков да кур нечем. Говорят, в столице закрытые фермы есть, только их никто не видел. Держат их в строжайшем секрете от посторонних. Фантазия такое дело. Преувеличат в три раза, и не разберешь, где правда, где вымысел. Людей послушать, так там рай земной. Пастбища и поля злаковые до горизонта. А по факту полудохлая от недоедания живность.

За окном внезапный грохот раздался. Окна задребезжали, и я подскочила на корявой табуретке. Подбежала посмотреть. А там Кида, старая черепаха, завалилась на тачку и в щепки ее разнесла.

– Чё вылупилась, умница! – зыркнула на меня.

Глаза навыкате, чумазая, в жиже грязной сидит. Сломанную палку отшвырнула от себя и подниматься стала. Один из постояльцев дома потянул ее за руку, помогая. Выпрямилась, а все равно горбатая. Оттого и прозвала ее черепахой. Носит на себе панцирь. Медлительная, только когда ей нужно, а так и меня перегонит.

– Давай, говорю, спускайся! Ерундой занимается, писульки свои пишет. Кому от них легче? От Клока сейчас привезут коробы еды. Разгружать будем. Жрать охота.

– Иди к ведьмам, злобная старуха! Я не нанималась! – бросила ей и закрыла окно.

Рама громко захлопнулась. Хорошо, не сломалась, шкура удар смягчила, что вместо стекла. Дерево – ценный материал и редкий в нынешнее время, а стекло так и вовсе под запретом.

– Шелудивая девка! Белоручка поганая! Тьфу, ведьма! – глухо донеслись оскорбления.

Пусть кричит. За постой я оплачиваю в срок, и хлеб вонючий по закону положен каждому. Мне много не надо.

Снова села за стол. Табуретка подо мной скрипнула – вес мой легкий скоро не выдержит. Ножки рассохлись и кривятся. Я к серому листу бумаги вернулась. Расписывать много не стала. Каждый такой на целый мешок сена потянет. Грифель старый смочила слюной и заключение начеркала: «…Из последней живности лишь гады ползучие водятся. Гадюки, полозы и редко встречающиеся крысы, мыши. Деревья, что смолу пускали, сейчас окаменелыми стоят. Ни листика, ни почки, одни ветки остались. Кустарник растет, по большей части колючка и неприхотливая жимолость. Можжевельник ластился по земле, но теперь утратил свою пышность, тускнеет, сливается с землей. Орех земляной, чуфу, все труднее отыскать и пополнять запасы.

Вывод такой: если принять во внимание все вышесказанное, необходимо отправить людей за сорок второй градус. Прошу прислушаться и не бездействовать!!!»

Лист вдвое сложила и аккуратно засунула в карман платья. Штопаное, но свое. Юбка из кожи свиной, а вот верх хлопковый, от матери достался. Родительница моя многое мне рассказывала. Порой вспоминаю ее слова, будто сказку. Отец, говорила она, сильный человек был, рано только ушел к нулевому пределу. Жили они одно время среди деревьев высоких. Озеро большое рядом, в котором рыбу ловили. Погода разная была, и дождь, и солнце, и снег пушистый. Все времена года друг за другом шли. Не то что сейчас, гроза с ливнем зарядит, а через пять минут уже засуха и длится долгие месяцы. Жаль, что бредила мать к концу. К моим семнадцати годам лихорадка ее свалила. Вот она и несла эту околесицу. А перед уходом и вовсе схватила меня за руку и давай пугать:

– Открой свою душу… смотри внимательно… Отправься в скитания. Найди гору, что древом была…

Недаром все ее чокнутой называли и ведьмой.

Я маленькая совсем была, когда мы поселились здесь, на окраине нашего мира. Начальник пятого градуса, Клок, выделил нам место у Киды. Тогда она моложе была да сговорчивей, но все равно злобой дышала. Мать умела выискивать орехи земляные. Ценные и едва не единственные, что годны для питания. Далеко уходила, чтобы отыскать их. Меня с собой брала, а вот Киде не раскрывала секрет их поисков. Оставила лишь для меня, чтобы я могла себя прокормить. Долго хозяйка дома возмущалась и Клоку жаловалась, что мать скрытничает, но ничего ей не удалось. Возможно, и неправильно это – не делиться знаниями. Но время такое, все о своей шкуре думают. А к тому же управительница дома – ушлая гадюка. Как-то у местного умельца выведала, чем он воду грязную очищает. После уморила мужика. Теперь эту воду обменивает втридорога.

Мама многому меня научила, в том числе и писать. Несколько старых книг с погожих времен мной зачитаны до дыр. Моя любимая – с картинками, о животных, которых я никогда не видела вживую. Но знаю, что они существовали еще несколько сотен лет назад. Слоны, большие кошки, медведи…

Порой так ее не хватает, мамы. Три года без нее, и с каждым днем все тяжелее. Чересчур она добрая была. Я не такая, мне до нее далеко. И не собираюсь меняться. С чего бы! Как ко мне, так и я. Жить сейчас непросто, да и не жизнь это, а борьба за кусок еды.

Соседка вон, через стену, Шайка. Нарожала троих, и зачем, спрашивается. Муж ее работает на перевале, горбатится, камни колет для домов. И все равно впроголодь живут. Себя не жалеют, так и детей в мир умирать рожают.

– Фух…

Разозлилась я. Возможно, не понимаю всего. Но не должно быть так, как сейчас. Не должно.

На крыльцо я вышла и, не обращая внимания на ругань черепахи-склочницы, зашагала к главе поселения. Дороги размытые. Обувь вязнет в грязи, чавкает. Колея от тачек ворчит, пузырится, выхаркивая забродившую жижу. Ливень затяжной почти месяц гудел. Реки наполнились, и озерцо поднялось за перевалом, где камни скоблят. Вчера смотреть ходила, а все то же. Вода мертвая, не успевает живность в ней разойтись. Земля, словно прорва ненасытная, быстро воду поглощает. А жара сейчас припустит, так и вовсе испарится. Одно хорошо – можно взглянуть на себя в отражении. Непохожа я на мать. Она светлоокая, круглолицая была, с румянцем во всю щеку и взгляд добродушный. А я соль белокожая. Волосы черные да глаза такие, как темные дни наши. К тому же нет во мне ни капли душевности. Злющая. Прозвали Солькой, потому что не уродилась красавицей и сладкой девкой. Постоянно препираюсь и на больные мозоли наступаю. Подсаливаю и без того несладкое время.

А я не могу по-другому. Вот Кида бочки свои заполнила до отказа, запаслась водой. Будет выторговывать себе у Клока короба еды и побольше. Иногда кажется, эти двое в сговоре. Тот от столицы получает пищу, а эта водой приторговывает. Зарабатывают себе для сытости. Людей обдирают, а те улыбаются, невежды глупые. Льнут, в глаза заглядывают и делают все, чтобы угодить этим двоим.

Идти непросто. Равнина наша – сплошная трясина после дождей. Ботики мои совсем прохудились, но других нет. Шкуры свиные привозят редко из Северного придворья. А их позволить только Клок себе может. Гад, припрячет куски кожи, на нужды людей не отдает. Дети голодранцами бегают.

Я сошла с дороги, ступила на нехоженую тропу. Так быстрее, через пролесок, будет. Одно слово пролесок. Деревьев нет, один кустарник колючий и несъедобный растет. Мать его тоже собирала, высушивала и готовила из него заживляющую присыпку, смешанную с ядом гадюки. Жжется от нее жутко, но раны не гноятся и заживают быстро.

Впереди виднелись низкие домики нашей главной улицы. Каменные, невзрачные, лишь рамы деревянные уюта придают, и то их не все могут себе позволить. Через рынок местный не стала проходить, свернула в проулок, подальше от глаз народа, да только и здесь нашлись советчики, как мне жить.

– Смотри, явилась. Идет скандалить, похоже, – глядит на меня одна из блудниц дома Мазника.

– Солька, что нового выдумала? – подхватила вторая. Разодетая не по погоде красавица задрала ножку на телегу, ляжки свои оголила и зазывает местных мужиков к любви и нежности. – Ты бы умылась, расчесалась и к нам пришла. Больше прока будет, чем Клоку докучать.

– Ага, – согласилась первая. – Глядишь, любимицей здесь станешь.

– Да она тощая, смотри на нее – и подержаться не за что.

Я зашагала быстрее. Если зацеплюсь с ними, Мазник разругается, что возле его дома лазаю, пугаю посетителей. Он в общем неплохой мужик. Понимает многое, но, как и все, сделать ничего не может. Приходил он к матери. Приносил, бывало, продукты, а однажды и игрушку, вырезанную из камня. Лошадь, говорил, это. Выгоняли они меня на улицу играть и закрывались, по несколько часов болтали. Когда подросла чуток, ясно стало, о чем они разговоры вели.

Не обращая внимания на блудниц, свернула к дому главы пятого градуса. Начищенный до блеска первый этаж так и сияет. А второй весь из дерева, покрытого специальной укрепляющей эмульсией. Хорошо устроился Клок.

Возле входа толпились люди. Кида говорила, что привезут сегодня еду, а я мимо ушей. Серая масса в нетерпении кричала о нечестном распределении продуктов. Кому-то достается больше объедков из столицы, кому-то меньше. Глава наш, наверно, злой как никогда, и не переговоришь с ним. Обещание еще свое не сдержит, выгонит.

– Ну, меня не выгонит, – похлопала по карману, где сложенный лист лежит.

Спину выпрямила, взгляд уверенный и шаг размашистый. Вперед и только вперед. Иду на таран сквозь очередь, расталкивая народ и делая вид, что не замечаю недовольных выкриков из толпы.

– Куда! Встань в очередь! – оскалился прямо в лицо жирный боров с гнилыми зубами.

Мне все равно, иду дальше, но толпа – это сила мощная и неуправляемая. Волна мигом стала нарастать, и вот уже главный герой во всем этом не грузчик Палит, взмокший от работы и обвинений в неверной отгрузке, а я, нарушившая порядок и давшая новый повод, чтобы глотки рвать.

– Ты куда прешь, чумная!

– Такая, как и мать, тронутая!

– Явилась, заумная!

Загалдели мужики и завизжали женщины. Благо не трогают, а так пусть развлекаются. Мне их болтовня не мешает делать то, что надо. Подбородок подняла повыше и к двери подошла. Только ее тут же преградил здоровенный ожидатель продуктов.

– Куда? – склонился надо мной.

Один глаз заплыл, ноздря распухла, и смердит от него, как если б неделю не мылся. Сейчас вроде воды достаточно для этого в реках. Но соблюдать чистоту здесь не привыкли.

– Туда! – кивнула за его спину.

– Не положено, – отозвался.

Оглянулась на стоящих за мной, смотрят, как дальше события развиваться будут. Выступления Сольки все ждут. Наверно, я не первая, кто пролезть хотел. А этот тут как блюститель порядка стоит. Не пропустит. Вон морда уже расквашена недовольными желающими попасть к Клоку. А я руками махать не умею, и не справиться мне с детиной таким. Тут Пилат спас. Как закричит:

– Картошка, мешок. Торг!

Все разом развернулись к грузчику. Кто пошустрей и посильней, бросился вперед посмотреть на диво. Мужик передо мной растерялся, дернулся. Раздумывал, охранять дверь от меня или побороться за клубень. Не выдержав, махнул рукой и басовитым «расступись» стал отшвыривать глазеющих. Я было тоже под властью любопытства засомневалась, стоя у входа. Неудивительно, такая редкость нечасто к нам доезжает. Картофель хоть и корнеплод, но не растет в нашем градусе. Только в столице, и к нам очень редко его привозят. Деликатес, который я пробовала лишь однажды. Мазник маме принес клубень, мы сварили его и на троих съели. У меня слюна побежала от воспоминаний, но, пересилив себя, я толкнула дверь дома.

Немного дала глазам привыкнуть к полутьме прихожей. Узкая щель в единственном окне первого этажа давала мало света. Неуютно в каменных домах. Я поежилась от давящей обстановки и шустрей взбежала по лестнице. Здесь как-то теплее и дышать проще. Балки прочные еще. Видно, что из цельного дерева. Не то что у Киды, жатый картон из сена. Почему я раньше не задумывалась, откуда Клок все это берет? Но молва ходила, что это остатки былой роскоши, не более.

Сунув руку в карман, я достала сложенный лист. Пробежалась глазами по написанному и постучала.

– Занят! – выкрикнул противным голосом Клок.

Препираться нет времени, повозка с продуктами из столицы скоро будет отправляться обратно. Возможно, заберут и мое письмо. Открыла дверь и вошла.

– Мне надо отправить немедленно, – сходу протянула лист.

– Ты… Кто тебя впустил! – заорал, брызжа слюной, тощий и высокий глава.

Я ухмыльнулась – недаром прозвали Клоком. Огромная залысина и клочок волос на бок зачесан. Глазки маленькие выпучил так, что покраснели. Или это он от усталости из-за подсчета листов бумаги, пришедшей с севера. Мне бы парочку таких не помешало. Последний исписала, который и украла у него же.

– Мы договаривались, с вас отправка, с меня две жмени ореха.

Он выдернул лист из моих рук, чуть не порвал и стал зачитывать.

– Ой, дурная, кому твои записки нужны? За сорок второй людей отправить? – сильнее заржал, кадык ходуном заходил. Так и хочется вырвать его. – Там поумнее тебя все. Исследования она ведет. Мужа бы нашла и, глядишь, польза была.

– Не вашего ума дело о моей судьбе беспокоиться. Выполняйте договор.

– Да там смеются все над тобой. Который раз отправляешь – десятый?

– Двенадцатый! – стиснула зубы от злости и правдивых слов.

Каждые три месяца на протяжении четырех лет я наблюдала за погодой. Далеко ходила от нашего поселения, ища ответа, почему угасает природа. Если в самом начале кустарник колючий рос густо, то даже он сейчас поредел. С каждым годом становится все хуже и хуже. В двадцатом градусе имеются какие-никакие природные богатства. Да и те, судя по поставкам, совсем скоро исчезнут. Все прописывала, отправляла, но ответа нет. А по моим подсчетам круг все сужается и сужается. Такими темпами сойдется все в одной точке в двадцатом градусе и схлопнется в мгновение. Что тогда делать будут, землю жрать?

– За сорок второй тебе и голову рубанут. Не боишься такое писать, чумная?

– Не боюсь! Отправляй!

Суеверные преданиям верят. Будут вымирать, а все на колдовство списывать и проклятия доисторические. Где-то кому-то сказали, что гнев неизвестных богов стал причиной всему. Разозлились они на человечество за магию. Что пользовались ею только для своей выгоды. Наказ дали – не жить нам, если пользоваться колдовством впредь будем. Вот теперь всех гоняют за это. Головы рубят с плеч, если подозрения появляются. Устраивают показательные казни. А то, что магии этой никто и не видел никогда, ерунда. Надо же чем-то люд успокаивать. Вот снизошли на нас кары небесные, не пополняются реки рыбой, не цветут сады, значит, есть еще среди нас ведьмы, колдуны и прочие ненормальные.

– Дело твое, может, хоть так от тебя избавлюсь. И на казнь с удовольствием твою посмотрю. Ходишь вечно, соль на раны сыпешь и баламутишь людей своими рассказами. Удивлен, что до сих пор не пришло указания по твою голову.

– Давай-давай, меньше слов, Клок! Лучше бы вновь Марте стал приплачивать лишним хлебом, чтоб та детей обучала. Бегают по грязи, шмыгают сопливыми носами. Вдруг помрешь, кто считать листы бумаги будет и отчеты в столицу отправлять? – огрызнулась я.

Страшно ли мне? Конечно, и даже очень. Сорок второй градус под запретом. Вроде как именно из тех мест произошла трагедия. О нем даже не разрешено думать. Гиблые места там. Выжженная земля до конца оставшегося мира тянется. Запретное место. Только мои расчеты говорят, что ответы нужно искать именно там.

– Поговори мне тут, нахалка! Где орех? Обмен так обмен. Отправлю сегодня с телегой в столицу.

Я достала из кармана две горсти круглого ореха. Чуфа совсем мелкая пошла, морщинистая, но питательная, а это главное. Я протянула ее главе и, удовлетворенная, вышла из его дома.

Запах сырой земли ударил в ноздри. Дорога вся в выбоинах от ног тех, что приходили за продуктами. Толпа разошлась, и Палит устало прилег в пустой телеге. С другой стороны улицы бугай с подбитым глазом посмотрел на меня, прищурился, головой помотал и двинулся дальше. Настроение у него поникшие, наверно, не смог прорваться к картофелю, да и меня не задержал. Ступила я в жижу ботинками и, хлюпая в месиве грязном, направилась к себе.

Глава 2

Наша земля поделена на градусы. Каждый шириной в несколько сотен километров. Где-то больше, где-то меньше. В длину и то неизвестно, никто не проверял. И смысла не было – чем дальше уходишь, тем земля скуднее. До столицы, хоть и с пустой телегой, пара сильных мужчин доберется через месяц. Если не будут задерживаться, а иначе и того больше.

Дни в нетерпении тянутся долго, невыносимо. От ожидания, что меня могут казнить за ересь и выводы в письме, делалось жутко, но больше всего пугало, что вновь проигнорируют и не ответят из Северного придворья.

Нападает на меня паника, но я заталкиваю ее подальше, убеждая себя, что все правильно делаю. Отмахиваюсь, а все равно страшно. Поддержки ни от кого не дождешься, все с радостью на казнь мою посмотрят. Ведь так откровенно раньше я не писала. Пыталась достучаться до столицы. Рассказывала, что время не ждет, нужно предпринять действия, намекала, что методы их не приносят улучшений. Они в очередной раз лишь привозили несколько семян пшеницы. Передавали Клоку. Посадите и пробуйте поливать новым раствором. Экспериментировали.

Однажды ходила к шестому градусу с надеждой. Возможно, у них получилось взрастить ростки. А они мне в ответ:

– Мы их лучше съедим, не приживается здесь ничего. Земля только в столице плодородная осталась.

Вот я и не сдержалась на этот раз. Пошла дальше со своим предложением, за которое могу поплатиться головой. Теперь занимаю себя чем только можно. Пару недель посвятила поиску земляного ореха. Запасы пополнила. Набрала прилично. Мелкие они пошли, а после дождя еще и горчат слегка, придется высушивать и только потом употреблять в пищу.

Сегодня решила вновь идти к Клоку. Почти месяц прошел, а ответа нет. Либо глава еще не просматривал привезенные письма, либо, что вероятнее всего, в столице лишь посмеялись, и ответа мне не видать.

– Солька, ты у себя? – постучала ко мне Шайка.

– Входи, – разрешила соседке, пока в комнате прибирала и солому на лежанке взбивала.

– Привет, Соль, – мнется на пороге. Младшего сына на руках держит и с ноги на ногу переступает.

– Что случилось? – недовольно взглянула на нее. – Снова брюхатая?

Та смутилась, покраснела, но головой замотала. Ну хоть это хорошо.

– Шмат на днях ногу повредил. Так, ничего серьезного, обычное дело, камнем придавило. Но утром сегодня жар поднялся. И…

Я прикрыла глаза на секунду, попутно ругаясь на эту мамашу. Сколько раз говорила, если что случится, говори. Да куда ей, безграмотной и с тремя детьми на руках.

– Пошли посмотрю.

Как в комнату вошли, сразу запах гниения в нос ударил. Нехорошо, очень нехорошо. Шмат на лежанке соломенной в поту и бледный. Я подошла, отбросила с ног мужчины старую тряпку в дырках. И не сдержалась:

– Почему сразу не позвала? – грозно посмотрела на Шайку, а та в слезы. – Промывала водой? – спросила у всхлипывающей мамочки, глядя на порез от острого камня.

Она опять головой качает. Я прощупала, кость целая. Ушиб на голени сильный, но это мелочь. А вот рана воспалилась и загноилась.

– Воды принеси. У меня в комнате чистая есть, за кроватью, в чаше. И на столе короб, закрытый, с присыпкой.

Пусть займется делом и глазеть не будет. В ране я заметила осколок камня. Раздвинула края, и Шмат застонал.

– Тихо ты, тихо… Сейчас… чуть-чуть потерпи. Да, угораздило тебя. Ладно твоя кулема, но ты-то мог прийти сразу. Зачем доводить до такого. Ну вот и все, – достала небольшой черный осколок и выбросила за окно.

Промыла кровоточащую рану принесенной Шайкой водой и вдоль пореза присыпала заживляющей смесью.

– Все, вечером зайду. Рану ничем не накрывай, пусть дышит. – Я ушла, а вслед тихое спасибо. Будто нужна мне ее благодарность.

Солнце нещадно жалит и кусается. Утро, а печет так, что выходить из каменного дома, как из пещеры, не хочется. Там все же прохладнее. Одно хорошо – грязи нет и ботинки мои не вязнут в глине. Зато нос пылью забивается и дышать трудно. Положив в корзину, сплетенную из веток колючего куста, немного ореха и присыпки, я направилась к Клоку. Обменяю по пути свои припасы на воду и продукты. Хлеб вонючий только на край есть можно, зажимая ноздри пальцами.

На улице народа полно. Повылазили раньше, оно и понятно. К обеду такая жара, не поторгуешь припасами. Седой Ко́ртон засушенных гадюк продает. Иногда у него живых беру для яда к присыпке. Ловить змей не так просто, а он в этом деле мастер. Несмотря на возраст, его скорость и реакция молниеносны. Рядом Вешенка солому залежалую выложила просушивать. Расхваливает, какая она мягкая и удобная для сна. По другую сторону Мурка, бывшая блудница Мазника, пытается обменять чернила для волос и глаз. Камни угольные перетирает и продает тем, кто красоту свою подчеркнуть хочет. Постарела она и для утех мужских не годна стала, теперь занимается тем, чем может.

Я прошла мимо к следующим лавкам. Не все свои припасы достают на обмен. Страшатся, что не хватит самим продлить свое существование. Зажимают продукты и выжидают лучшего времени, а меня злит бездействие. Был у меня порыв отправиться в столицу самой. Подсчитала время пути и сколько примерно взять с собой провизии. Но на своем горбу много не утянешь. Если с едой еще можно решить, найти орех по пути следования, гадюку или редкую крысу поймать, то с водой напряженно. В засуху, как сейчас, ее не найдешь, а в ливни с грозами и того хуже – погрязнешь в трясине. Однажды хотела приплатить мужикам, что телегу с продовольствием из столицы везут, чтобы взяли меня с собой на обратном пути. Но им нельзя. Законом запрещено брать попутчиков. Уговоры мои и проклятья их не тронули. Осталось только письма слать и надеяться на разумность.

Выкрики вдоль улицы не утихали. Люд галдел и шумел, выторговывая себе обмен повыгоднее. Я же остановилась возле скопившейся толпы. Заглянула посмотреть, что там меняют, и увидела Польку. Неужели жимолости насобирала?

Я быстро протиснулась между парой женщин, поднырнула под мышкой у здоровенного мужика. Скользнула за следующих. Моя мелкая фигурка позволяет юрко пробираться в толпе. Полька действительно набрала большую каменную чашу ягод. Оттого сейчас сидит под цвет самой жимолости, почти черная. Сгорела на солнце, но довольная, знает, что обеспечила семью едой на несколько месяцев.

– Даю лечебную присыпку за три горсти ягоды! – заорала я, стараясь перекричать остальных.

– Продано! – улыбнулась мне Полька.

Я подмигнула девчонке. Совсем молоденькая, подросток. Труженица. Вся ее семья на ней держится, а она улыбается, будто жизнь прекрасна.

– Солька, иди сюда, – шикнули мне в ухо, как только я выбралась из толпы.

Одна из блудниц Мазника рядом стоит и вид делает, что не ко мне обращалась.

– Зачем? – удивилась я.

– Иди, говорю, и не болтай.

Завела меня за угол и тянет дальше по проулку к развратному дому.

– Ты что, спятила совсем? А ну пусти! – прикрикнула на нее.

Она взволновано оглянулась по сторонам – проулок пустой.

– Мазник тебя ждет, поговорить хочет. Иди, чего встала, шальная. Отвлеку пока мужичков пойду, а то еще увидят, что ты к нам ходишь, и перестанут наведываться, – распушила засаленные волосы и, виляя бедрами, вернулась на главную улицу.

Странно, зачем я понадобилась Мазнику? Он всегда меня гонял в детстве, чтобы и близко не подходила к его дому. А тут на тебе. Неужели передумал и хочет меня в ряды своих красавиц взять? Тогда ему не поздоровится! Откручу все причиндалы его и расскажу жене Клока о его похождениях сюда. А с этой бабой связываться никто не желает. Шум поднимет такой, и конец удовольствиям мужским.

Рядом с телегой все те же красавицы стоят. Увидев меня, промолчали, лишь хмыкнули, когда я вошла в дом разврата.

Большое помещение. За закрытыми перегородками тусклые масляные лампы чадят. Запах жженой смолы перебивает приторно сладкий от благовоний. В дальнем углу, за закрытой шкурой, шорох и вздохи. Стон, переходящий в рычание, и похвала блудницы своему любовнику.

– Фу… – чуть не вырвало меня от услышанного.

Постучала в единственную дверь справа. И, не дожидаясь ответа, влетела в личные покои Мазника.

Любитель женщин сидел на стуле с закрытыми глазами, в то время как одна из его девиц разминала ему плечи. Я давно его не видела. Лицо осунулось, щеки впали, но пузо все так же выпирает под широкой рубахой. Не стригся давно, и борода с палец длиной. «Спит», – подумала, но он нехотя открыл глаза.

– Иди, Сати, благодарю, мне уже лучше, – похлопал девушку по руке.

– Обращайся, дорогой. Если захочешь… позови, – проговорила она томно, с придыханием, слегка нагнулась и потерлась оголенной грудью о мужские плечи.

Я отвернулась из-за такого призыва и открытого обольщения и подождала, пока девушка не вышла и не оставила нас наедине.

– Зачем меня позвал? Чтобы смотрела на полураздетых любовниц? – скривилась я.

– Сати снимала напряжение и головную боль, – сказал ровно, спокойно и тут вдруг как даст кулаком по столу.

Я подпрыгнула на месте от неожиданности.

– С ума сошел! – крикнула.

– Я́ сошел?! Ты́ сошла! Доигралась, дура! Какого ливня ты там написала в столицу? Сколько раз говорил, сиди тихо. Лезешь везде! На какие беды мне это все надо, – тяжело вздохнул и взялся за голову.

– Чего ты так сразу, – не поняла я с перепугу.

– Манатки свои собирай и вали скорее из пятого градуса подальше, вот что! – покачал головой. – Твоя мать меня не простит, если тебя, убогую, не сберегу, – выдохнул.

Мы никогда с ним о маме не говорили. Даже когда похоронили ее, он ничего не сказал, молча ушел и больше не приходил.

– Дядь… – тихо прошептала, как в детстве.

Мазник взглянул печально, поправил бороду рукой и поднялся со стула. Сколько его помню, всегда прихрамывал на правую ногу. И сейчас ступает, словно перекатывается всем телом. Подошел к большому коробу, который мать ему сплела из колючки. Склонился над ним и вынул оттуда стеклянный бутылек. Я отшатнулась. Откуда? Стекло запретили и уничтожали как колдовство.

– Так ты правда магией пользуешься? – изумилась я, глядя во все глаза, как он аккуратно держит бутылек с темным содержимым и садится на место.

– Не я, твоя мать пользовалась. А склянка еще с давних времен…

– Что? – мне стало дурно.

– Сядь, расскажу, что знаю, и после этого ты наконец уберешься отсюда, времени у тебя мало.

***

Я бежала от дома Мазника, не оглядываясь. В голове все смешалось, не осталось прежнего мира. Точнее, он был на месте, все тот же унылый, тратящий последние крупицы своей силы, жаждущий помощи – чтобы кто-то влил в него энергию для цветения. Но в груди моей теперь разливался пожар обиды и непонимания из-за слов человека, любившего мою мать. Мазник сам не знает причины всего, но несмело предположил, что не в магии дело. Возможно, лишь косвенно в ней, а начало – темное и ему неизвестное.

Я бежала, не видя перед собой никого и ничего, а в ушах – звон от голоса хозяина увеселительного дома:

– Любил я Белянку. Ой как любил. Пришла она, тебя в платке укрывая. Захотел ее к себе взять. Так она ладонь свою к щеке моей приложила. Погладила. Мне так спокойно никогда не было. Тогда и решил, что никому не дам обидеть ее. Совсем люди озлобились, а от нее доброта идет. Сокровище такое самому нужно, – засмеялся Мазник, вспоминая знакомство с мамой.

– Знаю, чем вы занимались, – фыркнула я. – Ходил к ней любовником.

– Тю… дура! Она меня и близко не подпускала. Я за ней, она от меня. Отца твоего любила, а я ждал, может, привыкнет.

– Так вы же вместе были… закрывались там и…

– И ничего между нами не было. Просила она меня о помощи, – приподнял бутылек. – Кровь ее это.

– Ты совсем из ума выжил?! Смотрю, рассудок твой не на месте!

Но чем больше он говорил, тем сильнее меня колотило. Такое придумать постараться надо. Врать Мазнику не к чему. Что ему с этого.

– Уходить тебе надо. Клоку пришел ответ с севера. Казнить!

Я споткнулась о рытвину на дороге, повалилась, зажимая в руке бутылек. На коленях стою, а мир кружится. Небо в глазах бежит, мысли скачут. Куда идти, если во все градусы сообщили обо мне. Поймать и голову с плеч!

– Недоумки, выродки несчастные! – со всей силы в землю кулаками ударила.

Спохватилась о целостности стеклянного бутыля. Темный багряный порошок, от которого по коже гадюки ползают. Высушенная кровь матери. А в голове слова Мазника шумят, не успокаиваются:

– Не знаю, для чего она это делала. Мне не сказала. Но просила, если случится плохое, отдай дочери. А теперь, Солька, не тяни. Беги. Может, еще и свидимся.

Поцеловала в лоб дядьку, а он мне из-под стола три клубня картофеля достал и в корзину кинул:

– Мне не надо, а тебе, помню, понравились…

Разревелась я. Поливаю сухую землю слезами. Пар поднимается. В груди дыра сквозная. Будто душа в крошку разлетелась, песчинки летают и не могут на место встать. Вертятся в вихре от слов Мазника, душу счесывают, оставляя раны.

– Ты чего, безумная, расселась здесь, посреди поля? – скрипнула рядом Кида.

Я незаметно отерла с лица соленые капли. Никто у меня их не увидит. Солька для всех я, девка чумная.

– Мимо шагай, отдыхаю я, не видишь?

– Нужна ты мне. На главную иду, там представление, говорят, будет, – отмахнулась она и заковыляла, горбом своим ко мне поворачиваясь.

И я время терять не стала, поспешила к дому. Вбежала к себе и в покрывало на лежанке стала шустро пожитки собирать. Платок мамин, лампу масляную, грифель, старую обувь, на всякий случай и шкуру с окна стянула. Все в узел связала. В корзину к картофелю и ягодам от Польки орех бросила, присыпки заживляющей, хлеба черного. Много не поместится, и воду надо как-то с собой взять. Чаша каменная, тяжелая, далеко с ней не уйду. Посмотрела на стеклянную склянку с кровью. Для чего она? Зачем она мне? И покоя не дает, что мама лгала мне все годы. Считала, что не пойму и не приму ее колдовские умения. Возможно, боялась открыться или нарочно скрывала. Опасалась за меня.

– Ты куда снова, за орехом? А что это у тебя? – зашла ко мне Шайка.

– Ничего! – Я быстро скрыла в корзине бутылек. – Ухожу подальше, хочу пройтись, может, там что будет, – солгала, не глядя. – Как Шмат?

– Уже лучше, спит пока, – улыбнулась соседка.

– Так, вот это себе оставь, – указала на излишки ореха и присыпки. – Я надолго, тебе пригодится. Мужу своему дважды в день ногу промывай и сверху сыпь заживляющей смесью.

– А чего так спешишь? Пойдем посмотрим, кого там стегать будут.

– Что? Ты о чем? – спросила я, осматривая комнату, в которой жили с мамой.

Угол посеченный с моими корявыми рисунками на камне. Цветочек, бабочка, лошадь выскоблена, похожа на игрушку от Мазника. Потеряла я ее давно, так и не нашли.

– Ну так от Киды я слышала, что поймали кого-то и пороть показательно будут. Интересно ведь.

Нет, нет и нет!

– Кого поймали? – схватила за плечо мамашу. – Кого, говорю?

– Да ты чего?! Не знаю я…

Тяжело вздохнула – набросилась на Шайку зря. Если бы Мазника поймали за помощь мне, то здесь бы уже все кому не лень были. Кида мимо прошла, тоже промолчала. Немного успокоившись, я обратилась к соседке:

– Шайка, дай мне свой бурдюк большой. Мне воды взять с собой. Вернусь – отдам.

– Как? А Шмат с чем на работу пойдет? Не, я не могу.

Вот гадина. Говорю же, каждый сам за себя, и эта туда же.

Я зажмурилась сильно, до белых пятен в глазах. Может, пошло оно все к магии в колдовское болото? Сдамся, и мучения мои прекратятся. Голову с плеч, и невзгод нет.

– Ладно, но, если что, я тебе не давала, – сказала Шайка. – Шмат очнется, о нем обязательно спросит. Он долго на него зарабатывал, камни стесывал, чтобы шкуру для него взять.

Я лишь кивнула – не все потеряно, похожу еще с головой на плечах.

Воду перелила из чаши в бурдюк. Около пяти литров вместилось. Отлично, буду экономить и пополнять по возможности. Закинула узел на плечи, в руку корзину взяла. Распрощалась с Шайкой.

Глава 3

Только вышла из дома, как вдалеке увидела толпу людей. Все поселение пятого градуса собралось, а впереди Кида ногами перебирает, почти бежит и на дом наш указывает.

Сердце мое остановилось на секунду и как давай вскачь бежать, будто сейчас выпрыгнет. За мной идут, тут и гадать не надо. Старая карга сдала меня и с радостью костями своими трусит. Значит, Мазника разговорили и плетью его стегали. В груди заболело, ком к горлу подкатил. Все в миг рухнуло к ногам, и в землю пустую надежды скрылись.

– Солька, – шикнули за спиной, и я обернулась. – Иди сюда, давай быстро! – поманила рукой Шайка.

– Я ухожу, – отмахнулась от мамаши и в растерянности стала озираться.

Думай! Думай, Соль, что делать. Как скрыться незаметно. Равнина, не спрячешься нигде. Может, за дом, там есть погреб, но и его проверят. К тому же замок ржавый черепаха навесила такой, что не сбить. Я сделала несколько шагов в сторону, остановилась. Затем вернулась и встала, точно дерево. Пошевелиться не могу, ноги окаменели, голова не соображает. Добегалась.

Меня за руку дернули. Шайка тащит за дом.

– Спрячу тебя, – говорит. – Только место это никому не разболтай. Мы со Шматом вырыли яму и схрон сделали.

О чем она щебетала, я не понимала. В голове сумятица и страх. Соображала туго. Почему в столице решение такое приняли? Не видят, что скоро нам всем конец настанет? Сживает нас со света мир наш больной. Сам не желает жить и нас с собой к нулевому пределу утаскивает.

– Залазь!

– Что?

– Залазь, говорю, – толкнула меня в спину соседка, и я повалилась в небольшой тайник.

Яма, выкопанная в земле, два на два метра. Заставлена коробами с припасами. Ну семейка – с сюрпризами! А все ходят плачутся, что детей кормить нечем. Чуть не побираются, выклянчивают лишний кусок, а у самих целый клад под землей. Шмат мужик запасливый оказался или это Шайка-кулема не такая дура, какой кажется? Я посмотрела на нее, не скрывая изумления.

– Не смотри так! У меня три рта маленьких! Нагнись и сиди тихо. Как все успокоится, сама тебе открою. Догадаться нетрудно, что за тобой идут.

Разговор был окончен. Соседка скрыла меня под каменной плитой. Послышался шум и шорох – присыпала землей, и наступила тишина. Давящая, невыносимо пугающая. Я присела, что-то зацепила, и оно упало, издав глухой стук. Не шуметь, надо не шуметь, сидеть смирно. Не выдать себя.

Сколько времени прошло, не знаю. В полной темноте минуты текли неправильным ходом, тянулись медленно либо скакали – не разберешь. Не отпускало меня непонимание всего происходящего. Есть ведь здравый смысл, он не должен исчезать, как человечность, которая ветшает, словно старое платье. Ожесточенность народа ясна и прибеднение Шайки понятно. Соседка запасы делает и прячет, каждый корешок и ягоду бережет. Откладывает на совсем скудные времена. А то, что скрывает, неудивительно, та же Кида быстро бы прикарманила ее запасы. А вот с заключением правления двадцатого градуса неясно. Я в колдовстве не замечена, писала как есть, а не всякую магическую дребедень. Раскладывала все по полочкам, не придерешься. А что про сорок второй градус сказала… Так это правильно. Если нет решения проблемы в наших краях, значит, необходимо искать дальше. В столице, как Клок говорил, поумнее меня люди. Начальники высокие и знатные. Так почему не видят выхода? Или не хотят видеть?

– Посмотрите там! Далеко не могла уйти, – надо мной раздались приглушенные голоса.

– Это ведьмина дочка, что ты от нее хочешь. Следы запутала и с глаз долой, – послышался голос Киды. – Говорила, надо было ее вместе с матерью закопать. А ты, индюк: «Я ее для себя сберегу». И что, сберег? Она нос воротит от каждого. Сжалились, а теперь что?

– Не болтай много, старуха.

Я зажала рот рукой. Голос Клока я не могла не узнать. Тварь! Твари! Меня закопать хотели! Для себя оставить? И действительно, он не раз предлагал сблизиться, однажды и вовсе попытался облапать да пощупать везде. Только я не далась. Хотел все это в утайке от жены делать. Я и пригрозила ему, чтоб руки не распускал. Толстая Марка, жена его, дочерью столичного главы является, тот и боится ее как огня и пылинки сдувает. А как же, взял ее в жены, чтобы иметь преимущества от двадцатого градуса. Нужно холить и лелеять ее, а то прикроется лавочка.

– Ищите лучше! – крикнул глава с рыком.

– Ищи, не ищи, сбежала она. Как будешь отчет держать перед тестем своим?

– Не твоего ума дело, черепаха!

– Мазника надо было давно приструнить, а то, сволочь, совсем слабину дал с Белянкой. Околдовала его ведьма, что даже дочь ее защищал. Сообщи куда надо, пусть продолжают искать девку.

Я пискнула и сильнее прижала ладонь к губам. По моей ноге ползло что-то склизкое, гладкое. Змея! Гадюка! Первые мысли – здесь и останусь, умру. Следом возня и писк мыши. Не шевелиться, только не шевелиться. Справа от меня шуршало, пищало и шипело. Сверху надо мной спор не утихал. Ничего не видно, хоть глаза выколи. Но спустя какое-то время борьба грызуна и гада ползучего стихла и сверху все смолкло.

Давно все ушли, а Шайка не приходила. Час, а возможно, и все три миновали. Когда в темноте сидишь одна, многое в голову лезет. Обдумываешь, вспоминаешь, пытаешься понять. Погружаешься в себя, ищешь выход, которого может и не быть. Где-то кем-то все уже предопределено. Разложены все дороги и причины, почему именно тебе достался этот путь. Ты живешь, пытаешься не сойти с колеи, брыкаешься, вытираешь слезы, горечь обид заталкиваешь в подвалы души. А когда останавливаешься – начинаешь доставать их, накручивать себя, загадки отгадывать, копошиться в них. Только вместо этого ненужного копания лучше действовать, вновь встать, идти по той дороге, которую тебе дали. Пусть она не выложена красивым камнем и шкурой мягкой не покрыта, но какая есть, она твоя.

Я подняла руки, надавила на плиту, пытаясь выбраться сама. Раз, два – без толку, трудно идет. Снова притихла, выжидаю. Ноги затекли, а в руках дрожь не прекращается. Дышать труднее становится, воздуха не хватает. Если Шайка не вернется, так и задохнусь здесь.

Руками встряхнула, кулаки сжала от злости. И со всей яростью надавила на плиту. На голову земля посыпалась, а я с радостью вдохнула свежего воздуха через образовавшуюся щелку. Еще чуть-чуть поднажала и отодвинула плиту, как раз чтобы выбраться.

Ветер поднялся сильный, я устояла на ногах и осмотрелась. Темно, ночь окутала пятый градус. Я оглянулась на дом за небольшим пригорком. В нескольких окнах свет. Все тихо, но Шайка так и не явилась. Что ж, спасибо ей, надеюсь, неприятностей у нее не возникло и она сейчас просто спит, уткнувшись в плечо Шмата.

Окольными путями я обошла наше поселение. Остановилась на возвышенности, глядя на измотанный и уснувший градус.

Я не пойду и не проверю, как там Мазник, остался жив или не сумел справиться с ранами от плети. Я Соль, неблагодарная девка. Мне несвойственны сожаление и доброта. Брошу всех и буду спасать свою шкуру. Мой ли это путь и куда приведет, посмотрим. Смахнув влагу с глаз, я развернулась и, не оборачиваясь, зашагала подальше от дороги. Лишние взгляды мне не нужны. Буду идти, пока не упаду. Затеряюсь, и однажды меня забудут, осяду на окраине и доживу свой век.

***

Почти месяц я шла и шла. Не отходила далеко от встречных поселений. Держалась близко, но на расстоянии. На ночь уходила вглубь пустырей и необжитых полей. Жара стояла невыносимая. Запас воды иссякал быстро. И раз за разом приходилось выходить к людям. По несколько часов наблюдала со стороны за жителями градусов и их повадками. Все только затем, чтобы выбрать того, кому дела нет до сплетен. Того, у кого есть вода. С провизией дело обстояло более-менее сносно, и я обменивала ее на воду. Вот и сейчас стою вдалеке и смотрю на пару домов восемнадцатого градуса. Выбираю более приятного местного.

Кто бы сказал, что я не смогу, что не зайду так далеко без сопровождения. Не выстою. Ха и еще раз ха! Уже почти у Северного придворья, совсем немного осталось. Только что там буду делать, так и не решила. Идти напролом к главе и задать вопрос в лоб: «Почему не ищите выхода?» Куда там! Меня сразу схватят и лишат головы. Никто разговаривать не станет.

– Так хромой дед или девчонка? – Я задумчиво смотрела на обоих.

Не вызывали они доверия, но и других подходящих не нашла. Пить хочется ужасно. Горло, наверно, трещинами покрылось, саднит от пыли и зноя. Порой за время скитаний не разговаривала по несколько дней. Не с кем было, так болтала сама с собой. Одиночество – та еще вещь неприятная. Вроде страшно выйти к людям, прячешься, а все равно к ним тянет, убогим. Посмотреть на живых, удостовериться, что не одна в этом умирающем мире.

Приблизилась к двери каменного дома. Занесла кулак и замерла. Нет, пойду к деду хромому, он старый. Если и предпримет какие действия, то от него нетрудно скрыться. Постучала к нему.

– Кого там на ночь глядя принесло?

– Открывай, меня послали за провизией. Надо пополнить запасы для пеших из столицы.

– Ходят, не спится. Совсем совесть потеряли. Обкрадывают добрых людей, – тут же донеслось из-за двери.

На трухлявом пороге появился старик. Худой, сгорбленный, с длинной седой бородой.

– Отец, вода нужна, – протянула я бурдюк Шмата.

– Эй, девчонка, что ли? – удивился тот. – Уже совсем эти в столице с ума сошли, раз девок телеги с провизией тянуть заставляют.

– Я просто посыльная. Держи, это орех земляной взамен прохладной водицы.

Специально не стала корзину и узел с собой тащить, спрятала за поселением. Если придется бежать, с поклажей быстро не выйдет.

– Хм… – Старик поджал тонкие губы, но бурдюк взял. Через минуту вернул и подал жестяной стакан с водой.

Я жеманничать не стала и залпом выпила предложенное. Вода с запахом ржавчины провалилась в желудок, немного охлаждая тело изнутри. Кажется, от меня повалил пар, кожа зашипела, голову повело, словно я опьянела лишь от одной воды.

– Легче стало? – спросил дед и в глаза странно заглядывает.

– Да, спасибо, – говорю, а у самой язык еле шевелится, глаза слипаются. – Ты… старый…

– Ну не ругайся, деточка, тебе ведь лучше, – и уже не мне: – Лишай, давай молодуху бери под руки и к Темному веди. Побольше за нее проси. И мех тоже, и кожу отделанную, у него есть, знаю.

Я облокотилась о косяк, пытаясь справиться с сонливостью. Ноги не слушаются, бегу, а они стоят на месте. Опоил дрянью. Меня под руки подхватили двое. Один выдернул бурдюк из руки и отпил из него, привязав после к своему поясу. Головой трясу, пытаюсь справиться с заторможенностью. Кричу, а изо рта лишь хрип и стон вырывается. Все понимаю, вижу, а тело не слушается. Спокойствие снаружи, а внутри страх накатывает волнами. В жар и холод бросает.

– Держи ты ее и тише. Давай через проулки, – шепнул один другому.

– Хороша попалась на этот раз! Смотри, Лишай, а? – хлопнули меня по ягодице. – Может, сами вначале, а, Лишай?

– Не, Темному покажем.

– Да чё Темному? Хоть раз свеженькую распробуем. Дай хоть пощупаю ее.

Я с ужасом слушала их разговор, металась в теле, а сделать ничего не выходило.

– Давай только быстро, – шикнул, видимо, главный из них.

Меня прислонили к холодной стене дома. Один удерживает за плечи, другой приподнял мою голову за подбородок. От толстых пальцев воняет стухшей крысой. Затошнило.

– Так себе на морду, но молоденькая, – ухмыльнулся мерзкий, потный и с большим носом мужик.

– Чё рассматриваешь, шустрей! – оскалился второй.

Голова моя повисла, отпустили, но принялись расстегивать пуговицы на платье. Одна, вторая, третья. Ругаю себя, так глупо попалась. Надо было к девчушке в дом стучать.

Ворот платья распахнули и до боли грудь сжали. Я захрипела, непослушной рукой пытаюсь смахнуть с себя грязные лапы. Цепляюсь ногтями, а сил нет, как жижа расхлябанная стекаю, зацепиться не могу. Руки плетьми падают. Голова кружится, понимание окружающего отсутствует напрочь.

– Тише ты… тише, не шуми, – ласково произнес урод с большим носом, а меня замутило сильнее.

Водица ржавая к горлу подошла, назад просится.

– Лишай, хороша как девка. Закажу ее себе сразу, как только Темный осмотрит.

– Давай пошли, хватит, идет кто-то.

– Сейчас, сейчас только проверю ее. Молодая совсем, может, и не было у нее никого, а? Тогда подороже обменяем.

Юбка вмиг задралась, а грубая ладонь прикоснулась к бедру и тут же отстранилась. Меня отпустили, и я стала заваливаться на землю. Упала, ударившись боком. Пытаюсь привстать на дрожащих руках и вновь падаю. В неведении лежу на земле в незнакомом переулке, а за спиной раздается неясный шум. Короткий визг, всхлип, бульканье, и вдруг все замерло, стихло. Обернуться, посмотреть бы, что там, а лучше встать и бежать, пока обо мне не вспомнили. Но ни того, ни другого сделать не выходит, безвольной куклой валяюсь.

В глазах стало мутнеть, чувствую, проваливаюсь в сон или смерть приходит. Хотя боли нет, только рука немного саднит и бок тянет.

Резкий перепад, меня вздернули на колени. Схватили за горло и засунули пальцы в рот. Я захрипела, и меня вырвало. Выпитая вода выходила со спазмами желудка. Все нутро запекло, выворачиваясь наружу. Я закашлялась. Пробило дрожью, стала покалывать каждая клеточка на коже. Словно сходило оцепенение и возвращалось владение телом. Стою на коленях, пошатываясь, глазами ищу насильников, а увидела удаляющуюся фигуру с накинутым на голову капюшоном. Необычная накидка, скрывает высокий силуэт с широкими плечами.

– Эй! – прохрипела я.

Незнакомец почти скрылся за углом дома, но обернулся на окрик. Лица не видно, все расплывается, лишь очертания высоких скул с легкой небритостью, а следом голос, глухой и надсадный, будто человек переболел воспалением связок.

– Уходи.

Глава 4

Как я выбралась из восемнадцатого? Только на упрямстве и злости. Злости на всех вообще и в частности на себя. За промах, за то, что поспешила, не проверила и понадеялась на доброту, которая если и осталась в мире, то такая неполная. Все и я тоже разучились завершать благие поступки. Шайка скрыла, но потом не пришла. Мазник рассказал, но поздно. Старый дед с бородой дал воды, но с отравой. А незнакомец убил местных насильников, а дальше справляйся сама. Бросил. Ушел. Но что так губит народ, что движет им? Почему катится все к нулевому пределу? Или так было всегда?

Даже спустя несколько минут в злосчастном переулке мое тело плохо слушалось, но ползти я могла. Перевернулась на живот и, отталкиваясь ногами, зашевелилась. Плечами, бедрами, руками – извивалась змеей и ползла. Пытаясь не обращать внимания на приторный запах крови и не смотреть на тех двоих, что еще недавно меня… Нет, я не хотела думать, что бы стало со мной, если бы незнакомец не помог, не перерезал бы глотки уродам. Но бурдюк я обязана была вернуть. Забрав обратно свое имущество, ткнула Лишая кулаком в бок. Но ему уже все равно. Глаза закатились и сердце не бьется. А вот меня, если не поспешу, ждет та же участь. Разбираться не будут. Вот трупы, а вот та, которая стала причиной смерти бравых местных.

Дрожащими руками я ощупала мертвеца, выудила из его кармана небольшой ржавый нож. В хозяйстве все пригодится. Обкрадывать мертвых, скажут, плохо, но мне не до суеверий. Выжить хочется и пожить тоже. Проклиная незнакомца, что оставил меня в таком положении, я переползла через Лишая и напоследок лягнула его в бок.

Что ж, поход за водой был непрост, но в итоге я с полным бурдюком, ножом и помятым видом вернулась к своей корзине. И упала замертво.

Проснулась я от жалящего солнца, что обжигало, не щадило, хотело добить невезучую путницу. Села, сделала пару глотков воды. Прислушалась к себе, к своим ощущениям. Тело ломит, ноги крутит, словно за день все градусы обежала, но с радостью поняла, что действие отравы закончилось. Снова могу управлять конечностями, а значит, пора уходить дальше. Но тут встал вопрос – куда?

Смысла идти в столицу нет, возвращаться к своим тоже. Да и свои ли там? Разве что Шайка. Да о судьбе Мазника узнать. Чуть больше месяца скитаюсь, молва не утихла обо мне. Два градуса назад видела объявление на стене о розыске колдуньи с моим описанием. Посмеялась тогда. «Из пятого градуса сбежала страшная, худая, с короткими черными волосами ведьма. Подозревается в использовании магических ритуалов для уничтожения человеческого рода. Всем быть бдительными! Похожих дев хватать и приводить к главе поселения».

Одной тяжело. Как бы я ни выпячивала грудь колесом, я устала. Очень. Долго не протяну, и порой хочется сдаться. Лечь прямо здесь, прикрыть глаза и не двигаться. Пусть солнце нещадно печет, сжигает кожу, высушивает душу, пока от обезвоживания не провалюсь в небытие. Там спокойно, нет борьбы за жизнь. Я снова села на землю, сделала еще глоток воды и сильно зажмурилась, до боли в голове и звона в ушах.

– А-а-а-а!.. – закричала с такой силой, на какую только была способна. Завыла от бессилия, разрывая связки, не успевая делать вдохи и выдохи. Заорала так, чтобы все услышали и сбежались к сумасшедшей ведьме и наконец помогли ей оставить этот мир.

Но нет, на истошный крик никто не придет, никто не услышит. Я открыла глаза и вздохнула. Вдруг в палящей дали мелькнул силуэт. Темное пятно удалялось от домов восемнадцатого градуса. И можно было подумать, человек просто идет своей дорогой. Только в той стороне пустота. Нет поселения, нет рек, нет кустарников. А это уже интересно.

Собралась я быстро. Бурдюк бросила в корзину, узел закинула на плечо и двинулась следом за удаляющейся точкой.

Я бежала, хотела нагнать того, кто шел неизвестно куда. Спешила так, что поклажа била по спине, от корзины на руке образовалась и жгла кожу красная полоса. В течение часа, не меньше, двигалась бодро, но темное пятно не приближалось. Все больше меня тяготила неуверенность от того, что вижу. Возможно, перегрелась на солнце и из-за нервной ночи у меня галлюцинации. С чего я взяла, что это человек? Да нет же, видно, хоть и плохо, точка движется. Бликами на палящем зное подрагивает. Я остановилась перевести дыхание на минуту и все обдумать. Вернуться успею, далеко не ушла, и запас воды имеется на два-три дня точно. Ладно, понаблюдаю еще немного, не будет же он идти весь день, на привал остановится, и ночь уже скоро. Подняла свои пожитки и пошла уже спокойным шагом, наблюдая за путником.

Сумерки в пустынной местности быстро перешли в ночь, скрыв цель моего наблюдения. Бросив затею отыскать в темноте человека, я рухнула на землю. Ноги гудят, спина, кажется, и вовсе не разогнется поутру. Выдохлась, без сил, но заставила себя протянуть руку и достать из корзины один клубень картофеля, что дал мне Мазник. Я их не трогала, берегла. Сейчас воды не вскипятить, не сварить, но наполнить желудок необходимо. Орех жевать нет сил, а ягоды Польки я давно съела. На вонючий черствый хлеб даже смотреть не хочется. Откусила твердый клубень прямо с кожурой. Сочный, немного вяжущий и хрустящий. Не совсем то, что вареный, конечно, но разнообразие в пище – это целый мир приятных впечатлений, которые сейчас очень кстати.

Уснула я быстро. Проглотила последний кусок картофеля и провалилась в сон, пока не стали появляться пугающие шорохи. Справа, затем слева в нескольких метрах легкий порыв ветра, чуть заметное колыхание воздуха. Возможно, зверь пришел полакомиться плотью, если бы животные существовали не только в загонах столицы. Это точно не змея, не мышь, слишком громко. Напряжение росло и звенело в воздухе. Я прислушивалась к малейшему звуку. Всматривалась в темноту. Мурашки побежали по коже, а следом сердце подскочило к горлу.

– Уходи… – прозвучало совсем близко.

Я подскакиваю на ноги, дневной свет слепит глаза, быстро прогоняя жуткий сон. Глаза забегали, выискивая черную точку. Только от увиденного вмиг подкосились ноги.

Мир вокруг меня дрожит, будто я стою на грани двух реальностей, где все известное и привычное исказилось и превратилось в кошмар. Безжизненная пустота простирается далеко, сталкивается с горизонтом и сливается с ним, разрывая связь с внешним миром.

– Этого не может быть! – Я схватилась за голову.

В страхе, который спазмами сжимает душу, осознаю, что я затерялась в самом мрачном уголке мира.

– Как? Где серая земля, где трещины в ней, где… – закричала, пропуская сквозь пальцы сухой черный песок, перемешанный с комками дерна. – Я сплю, еще сплю… – забормотала, зачерпывая вновь и вновь в ладони землю.

Воздух наполнен пронзительным холодом и одновременно обжигает горло. Отсутствие каких-либо звуков, даже звука падающих с ладоней песчинок не слышно, словно они летят в бездонную и безмолвную пропасть.

– Сорок второй градус…

Все было необъяснимо и страшно, пока я не решила выпить воды. И здесь наступил кромешный выворачивающий ужас, заполняющий все мое нутро. Моих вещей нигде нет! Паника завладела мной, я стала метаться, выискивая пропажу. Поддевая носком ботинка слои песка. Надеясь, что мои вещи замело жженными кристаллами. Ползала на коленях, разгребая руками колючие песчинки. Чихала, отплевывалась, тратила силы, и все напрасно. Пока не забралась на возвышенность и в нескольких шагах от себя не увидела торчащий из песка край своей корзины.

Радости не было предела! Откапала будто специально разбросанные кем-то вещи и с удовлетворением обнаружила все на своих местах. Бурдюк с водой, хоть и горячей, горсть орехов, два клубня картофеля и даже стеклянный бутылек, о котором я старалась не думать все это время. А сейчас в неясном, за гранью понимания порыве обняла стекло, словно и правда чумная девка. Ведьма, у которой в руках великая драгоценность – кровь матери, нечто родное и настолько важное, что отпустить его смерти подобно. Мне от собственных действий стало дурно, и я выпустила стекляшку из рук.

– Ты сходишь с ума, Солька. Лучше вставай и выбирайся отсюда, пока не поздно.

***

Третий день я бреду по черной земле, где время затвердело, остановилось, замерло. Третью ночь мне слышаться шорохи, но они только в моем воображении. Здесь нет никого. Здесь жизни нет. Мертвая земля, превратившаяся в жгучие дюны, век не знавшие дождя. Местами черный песок переходил в кроваво-бурый и осыпался слоями с нанесенных барханов, шевелился, перетекая под ветром, будто пытался разрастись сильнее, захватить как можно больше окрестностей и поглотить меня своим нутром. Будто ему не по нраву, что кто-то дышит с ним одним воздухом.

Сорок второй градус. Именно так рассказывали о нем. Именно в нем я оказалась, не понимая, каким образом. Пошла за темной точкой, мерещащейся у горизонта, и пропала.

Я провела иссохшим языком по губам, цепляясь за трещины и кривясь. Последняя капля воды была вчера днем, а вечером накануне – последний кусок вонючего хлеба, который застрял в сухом горле и не желал перевариваться.

Корзину я бросила несколько часов назад, только стеклянный бутылек и ржавый нож сунула в карман платья. Мысли о спасении меня уже не посещали. Смирилась с участью и просто шла, пока ноги идут. Двигала окаменевшими мышцами, не чувствуя боли. Просто шла, ожидая последнего шага, очень надеясь, что он скоро будет сделан. Я упаду, распластаюсь на горячей земле и больше не встану.

Хотела за сорок второй градус, но не судьба. Была наивна, мечтала, что все получится и я найду ответы. Как же сейчас это смешно. Я хрипло расхохоталась и все-таки упала. Растянулась рядом с кровавыми разводами жгучего песка. Палящий порыв ветра приблизил ко мне бордовые сгустки, и я прикрыла глаза, не желая больше бороться.

Время остановилось. Перед глазами стоит мама, смеется. В ладонях протягивает воду из реки, дает напиться. Брызгает мне в лицо и ласково шепчет:

– Ничего, все пройдет. Ты поспи, поспи…

– Я рада тебя видеть… – говорю ей, улыбаясь, и умиротворенно засыпаю.

Меня немного знобит – это душа покидает тело. Хотя откуда я знаю, как ощущается переход к нулевому пределу?

– Эй, давай просыпайся, надо попить, – слышу незнакомый и бодрый голос. – Ну… Давай… – меня трясут за плечи.

Напрягаюсь, чтобы открыть тяжелые веки. Получается не с первого раза, но я это делаю. Надо мной нависает и широко улыбается молодой мужчина.

– Ух, черноглазая какая, – смеется заразительно и поворачивает голову в сторону. – Слышишь, Ацур, глаза у нее цвета Черной горы.

Ему не отвечают, он вновь смотрит на меня. На его лицо падают светлые пряди волос. Вьются, закручиваются на концах в спиральки. Глаза светло-голубые, большие и чему-то радуются.

– Давай, привстань и попей, – протягивает мне что-то зеленое, сложенное трубочкой, подносит к губам, а оттуда вода капает.

Я набрасываюсь с жадностью. Хватаю незнакомца за руку, чтобы не забирал, пока пью.

Вкусная, холодная влага прокатывается по нёбу, льется в горло, и я чувствую, как шипят внутренности. Я покрываюсь испариной.

– Тихо. Не спеши, не все сразу, а то плохо станет, – смеется белобрысый парень.

Откидываю голову и прикрываю глаза. Думать не хочется, как и двигаться, лишь прислушиваюсь к необычным звукам. Рядом жужжит и шелестит, словно кругом раскидали много бумаги. Слышится звук бурлящей реки. Странно, дождь еще не скоро, но и жары не чувствуется, будто в тени дома лежу. И воздух такой, не передать, какой вкусный. Делаю глубокий вдох и захлебываюсь разными ароматами, мне неизвестными.

– Ну ты даешь! Зачем пошла через про́клятое место, черноглазая? – задает вопрос незнакомец, а я начинаю вспоминать свое путешествие.

– Я перегнула нулевой предел? Да? – боюсь открыть глаза и увидеть, как здесь все устроено.

Парень засмеялся:

– Рано тебе еще туда. Как тебя зовут?

Приятный у него голос, и я выдаю все те прозвища, какими меня наградили в пятом градусе:

– Солька, Соль, чумная, ведьма. По-разному называли, выбирай любое, – и улыбаюсь, сама не понимая чему.

Открываю глаза, и дыхание останавливается. Голубое небо и огромные, густые кроны деревьев с разлапистыми ветвями. Секунда, и я подскакиваю на ноги. Сердце колотится от открывшейся картины.

– Лес? – несмело шепчу и уже во все горло: – Лес! Живой!

Кручу головой, желая рассмотреть все быстрее и подробнее. Прикасаюсь к коре ближайшего дерева. Шершавая, с глубокими бороздами и настоящая. Бросаю взгляд на землю. Стою босыми ногами на зеленой траве, а меня пробирает дрожь от ощущений. Я точно умерла и попала… А куда я попала? Не успеваю подумать, как голова начинает кружиться, и я теряю равновесие. Начинаю заваливаться и как дура радуюсь, что падаю на траву, а то, что падаю, это такая ерунда.

– Эй, эй, аккуратнее, – слышу озабоченный голос парня. – Ты чего?

– Передышала свежим воздухом, – слышу незнакомый голос. – Отойдет, – бросает грубо.

– Ацур, ты уверен? Она, кажется, без сознания, может, ее в деревню отвести и показать Камиле?

– Нет! – возражает упрямый и хриплый голос. – Не надо было ее подбирать, такая же, как и все они, – зло выругался неизвестный, пока я пыталась усмирить кружащуюся землю и окончательно не лишиться чувств.

Глава 5

Громкий стук вывел меня из сна или из обморока. Лежу на мягкой и приятной ткани, от которой пахнет лесом. Видно, меня переложили, позаботились. Снова громкий стук, и я поворачиваю голову на звук. На небольшой поляне, окруженной огромными деревьями, стоит оголенный по пояс мужчина. Сильный взмах рук, волосатая грудь напрягается, и в стороны летят щепки молодого дерева… Волна гнева захлестнула меня! Не отдавая отчета своим действиям, при виде такого кощунства подскакиваю и бегу к нему, чтобы схватить занесенный над головой топор и остановить это безобразие.

Цепляюсь за мужские руки и кричу, чтобы не смел рубить. Потный гигант придержал замах, обернулся. Смотрит на меня удивленными глазами. Страшными такими, прозрачными, почти бесцветными. Вижу, как зрачки начинают расширяться, затапливая бледную радужку, пока я болтаюсь в воздухе держась за его запястья.

– Ты… – скрипит зубами и сбрасывает меня с себя одним движением.

Я падаю на мягкую землю и быстро поднимаюсь.

– Дерево не тронь, – шиплю, а тот нахмурил черные брови и смотрит с непониманием.

– Точно чумная, – качает головой и отворачивается, пренебрегает.

– Ты не слышал меня?! Не тронь, оно… оно… – хочу сказать, что оно живое, но захлебываюсь от страха, когда он на весь лес гремит:

– Ива-ар!

– Иду! – доносится в ответ.

К нам подходит молодой мужчина, тот самый, который дал мне напиться. По кудрявым волосам стекают капли воды. И улыбка на пол-лица. Я немного успокаиваюсь. От парня исходит что-то светлое, доброе. Но я вновь слышу злобное от великана:

– Убери ее, иначе зашибу.

– Пойдем, Солька, я тебе что-то покажу. – Блондин берет меня за руку и уводит от вредителя.

Несколько шагов делаю ведомая парнем, но оборачиваюсь, чтобы удостовериться в непричинении ущерба дереву. Сразу сталкиваюсь взглядом с дровосеком. Он поднимает топор и укладывает его себе на плечо. Склоняет голову на бок и прищуривается.

– Да пойдем… Чего ты там натворила? Ацур темнее тучи. Ты бы его лучше не злила, – произносит парень насмешливо, но я понимаю, что это не шутка.

– Он дерево испортил, я пыталась остановить…

– Каким образом? – изумился Ивар.

– В руки вцепилась и…

– Вцепилась… – изумленно смотрит на меня и вдруг как засмеется. – Эх, я не видел! – и снова смех.

– Чего смешного? – насупилась я.

– Да он тебя в три раза больше и он же ахи нашей… – Тут парень резко замолчал и сменил тему: – Ты его, в общем, не зли. А дерево необходимо срубить на дрова. Костер разжечь, ночи холодные.

Ночи холодные, разве это сейчас важно? Плохо понимаю, где мы находимся. Кто эти люди, почему не берегут деревья? Смотрю на окружающую красоту, ступаю босиком по зеленой траве. Интересно, лес большой? Возможно, это единственный оставшийся уголок живой природы, а его не ценят. В глазах все мелькает. Листочки колышутся на легком ветру. Курчавые, длинные, изогнутые, звездочками – каких только нет! Солнце пускает лучи сквозь кроны, свет мягко оседает на траве. Питает и согревает. А воздух насыщен запахами, дурманит и вновь кружит голову.

– Тебе плохо? – остановился Ивар.

– Не-ет, – протягиваю. – Мне хорошо. Здесь так… так красиво! – приподнимаю голову и глубоко вдыхаю.

– Ты из про́клятых мест, да? – хмыкает парень.

Я возвращаюсь на землю и смотрю на него.

– Каких таких проклятых? – уточняю.

– Ну оттуда, из-за Пустоши Астреи? – кивает в сторону. – А, ладно, потом. Вижу по тебе, ничего не знаешь. Смотри, вон там, внизу… – Ивар указал на крутой склон. – Река с запрудой, пойди искупайся, а то, честно говоря, запах еще тот.

Спорить я не стала, но было стыдно. Чистотой я никогда не брезговала, в отличие от народа пятого градуса.

– Держи, это мыло, им тело натрешь и смоешь. А этим, – протянул отрез мягкой ткани, – вытрешься. Я к Ацуру пойду. Если что, зови, мы тут рядом.

Объяснял, что к чему, а мне все в диковинку. Мы чаще песком грязь оттирали либо просто водой обмывались. А тут мыло. Я кивнула и стала спускаться по склону.

Река спокойная, течет медленно, никуда не спешит, не утекает в землю. Заводь глубокая. Я ступила на кромку воды и зажмурилась от теплого обволакивающего прикосновения. Потрясающе!

Обернулась убедиться, что за мной не подсматривают, и не раздумывая плюхнулась в манящую реку прямо в платье. Погрузилась с головой. Пока воздух в легких не кончился. И только потом вынырнула. Присела на дно ближе к берегу, облокотилась о каменистое дно. Вот он, тот самый сказочный миг. Мир живет! Где я сейчас, непонятно, умерла или попала в самое чудесное место. В уголок затерянной природы. Я не знаю, но как же здесь красиво!

Спохватилась, вспомнив о бутыльке в кармане платья. Выдернула его из намокшей ткани и с облегчением вздохнула – целый и невредимый, стекло надежно сохранило содержимое. Аккуратно положила склянку на камень, возвышающийся над водой, и рядом нож ржавый пристроила. Заплыла поглубже, туда, где вода темнее и полностью меня скрывала, сняла платье. Застирала его и разложила на большом камне обсыхать. Еще раз осмотрелась и вышла из воды – быстро воспользоваться мылом. Пена воздушная, с бесподобным запахом окутала мое истощенное тело. Похудела я знатно, даже ребра видны, и в подтверждение этому мой желудок призывно заурчал от голода. В него бы закинуть немного ягод или орехов, чтобы перестал издавать жалобные стоны. В этих краях наверняка есть чем поживиться. Вспомнилась огромная фигура этого Ацура, он явно не голодает. Мышцы такие на одних ягодах не нарастить. И глаза ужасные, словно нет в них сожаления. Хищник самый настоящий, наверно, зубами гадюк ловит. Воображение смело подкинуло картину, как волосатый гигант острым взглядом выискивает змею и тут же отгрызает ей голову, не боясь яда. Я хихикнула, ну и бред у меня в голове.

Смыла с себя пену. От нее кожа стала мягкой и нежной. Я с наслаждением провела пальцами по шее, чуть не застонав в голос.

Бултыхала я ногами и руками еще долго, плавала, ныряла, пока пальцы на руках не размякли и не покрылись морщинками. Отерлась мягким полотенцем, надела платье, хотя оно и было еще мокрым. Ничего, на мне высохнет быстро. Сунула бутылек и нож в карман, пошла обратно вверх по склону. Необходимо все-таки выяснить, где я.

Вернулась я быстро, пусть и вышла с другой стороны, не с той, с которой к реке шла с Иваром. Мужчины уже разожгли костер, над ним томилась тушка животного. Я сглотнула. Это точно не освежеванная крыса и тем более не змея. Крупнее их в несколько раз.

Я застыла на месте, не доходя до общающихся друг с другом мужчин. О чем они говорили, я не вслушивалась. Жадно смотрела на то, как шкворчит жир, стекающий с подпекающегося мяса. Запах долетел до меня, и я с наслаждением вдохнула этот аромат.

– Скажи этой, чтобы садилась есть, а то скоро одни кости останутся, – прогремел голос Ацура, и я перевела на него взгляд.

Он не посмотрел на меня, а выверенным движением вонзил острый нож в бок тушки. Из нее потек сок, зашипел, обжигаясь об открытый огонь.

– Соль, ты чего стоишь? Иди к нам, – обернулся Ивар.

Я медленно подошла, не отрывая взгляда от крупного куска мяса, который, соскользнув с острия ножа, плюхнулся на большой зеленый лист. Проследила, как уже одетый в свободную рубашку Ацур передал зажаренный кусок Ивару и принялся отрезать новый.

– Да отдай ты ей уже это мясо! – взревел он на блондина и раздраженно поднялся, снова воткнув нож в жаркое. Ушел.

Порывистые шаги – и скрылся за ветвями.

– Что это с ним? – спросила я.

– Не забивай голову. Садись есть, – кивнул парень, указывая на место рядом с собой.

Я села на землю, поджав под себя ноги, и приняла порцию мяса. С жадностью откусила большой кусок, и весь мир перестал существовать. Жирно, смачно, невероятно вкусно.

– Хм… – усмехнулся кудрявый.

– Что? – проглотила я сочный кусок.

– Не ешь много, может быть плохо. И на вот белику пожуй, – дал он мне пучок травы. – Зайчатина грубое мясо, а трава поможет пищеварению.

– Заяц? – переспросила. – Такой, с длинными ушами? Это он? – посмотрела на тушку, нанизанную на жердь.

– Ага, – кивнул Ивар. – Видела их?

– Нет, – замотала головой. – То есть только на картинках в книге. И много здесь таких? – проговорила с набитым ртом.

И ничего не жесткое мясо. Он крыс и змей не ел. Вот те жесткие, но, когда есть хочется, и они в самый раз.

– Да животных много в лесу.

– Ивар, скажи, лес… он большой? И где мы? Как я здесь оказалась? Вы здесь живете? Вы одни… То есть люди другие знают об этом месте? Я…

– Эй, эй, остановись, – засмеялся парень. – Не так быстро! – поднял руки ладонями вперед, словно защищаясь от меня. – Слушай, ты сама сюда пришла. Я не знаю как. Тем более в одиночку. Ацур, он сказал, что видел тебя там… – Тут Ивар замолчал, но скоро продолжил: – В общем ты жива, и это хорошо. – Вновь улыбка до ушей, но такое чувство, что говорить об этом у него нет желания.

И где меня видел этот Ацур? Сама я чудесным образом никак не появилась бы среди леса. Выходит, что меня вытащили из Пустоши, так?

– Спасибо, что не оставили…

Ивар ничего не сказал, лишь кивнул.

Поглощаем мясо в тишине и в начинающихся сумерках. Я решаю, что злоупотреблять едой не стоит. Мой организм не привык к такому роскошеству. А проваляться несколько дней со спазмами в животе не хочется. Помню, мне было лет двенадцать, тогда мама принесла яблоко, и я с жадностью его съела, а потом мучилась от болей в желудке.

– Так ты расскажешь, где мы? – спросила Ивара.

– Соль, мир ведь большой, очень большой. И этот лес, он не единственный, – начал объяснять парень. – Вот смотри. – Он взял длинную палку и стал чертить на земле. – Этот маленький круг – то место, где ты жила, а это весь мир, – обвел его еще одним, очень большим.

Я недоуменно смотрела на него, не понимая, о чем он. Нам всегда говорили, что существует всего сорок два градуса, а за ними пустота и нет жизни. Вроде как наша земля умирает, и мы вместе с ней. С каждым годом все хуже и хуже. А кудрявый утверждает обратное: что мы всего лишь крохотная точка на всей земле.

– Проклятые земли, так у нас называют то место, откуда ты пришла. Не спрашивай почему. И…

– Хватит болтать, – вернулся Ацур, и мне сразу стало не по себе. – Завтра с утра отправляемся. И так задержались здесь.

Расспрашивать Ивара дальше перехотелось. Я, может, порой бываю несдержанна и лезу напролом, но всегда понимаю, когда от моего напора будет только хуже. И это тот самый момент. Не глядя на меня своими жуткими глазами, Ацур лег на землю спиной к костру. Отвернулся, чему я была очень рада. Не желает общаться – мне только лучше. Ивар последовал его примеру, зашелестел листьями под собой и прикрыл глаза.

Стемнело быстро. Я все так же сидела, поджав ноги, и смотрела на пламя костра. Завораживающие блики от него поднимались ввысь, временами разбрасывая яркие искры. Поленья трещали, гневались на огонь, словно боролись за свою жизнь. Не хотели просто так сдаваться, рассыпаться на черные угли. Пламя обнимало их все сильнее, стремясь поглотить добычу. Свежее, сладкое, хрустящее, недавно срубленное лакомство.

Видел бы Мазник, наверно, как и я, набросился бы на гиганта. Но для них это обычное дело – рубить, сжигать. Они не знают, каково это – не видеть зеленые листья, не чувствовать дурманящий запах мяса, не купаться в чистой реке, когда тебе захочется. Для них это обыденность, а не чудеса, в отличие от всех тех, кого они называют проклятыми. Да, проклятые, но каким образом мы ими стали? Разве Шайка сделала что-то плохое, кого-то обидела, убила? Она борется за свою жизнь, как может. Скрывает припасы, ну а кто так не делает? Разве что Киду можно назвать убийцей, жадной старой черепахой, да Клока, зажравшегося на харчах от Северного придворья. Так, может, все дело в них, в главах поселений? Им все мало, не делятся.

Столько в голове вопросов, на которые нет ответов.

Ивар шевельнулся, перевернулся на другой бок и громко засопел. Я улыбнулась расслабленному лицу молодого мужчины. Симпатичный, веселый, а что самое важное – я не чувствую от него угрозы. Украдкой взглянула за костер. Туда, где лежал этот, другой, – и наткнулась на пронзительный взгляд. За золотым огнем в его прозрачных глазах угрожающе взметнулось пламя. Жуткий вид меня покоробил. Я моргнула, а когда вновь взглянула, мужчина крепко спал. Мне почудилось, показалось? Он сейчас не смотрел, не прожигал меня взглядом? «Все, Солька, ты от впечатлений за день видишь то, чего нет», – буркнула я себе и улеглась на мягкую траву.

Кажется, прикрыла глаза на мгновенье, как вдруг послышались неясные шепотки и шорох. Приоткрыла один глаз, стараясь не выдать, что проснулась, и увидела, как спина Ивара мелькнула за стволами деревьев. Они что, решили оставить меня одну и уйти? Костер потух, лишь мигали раскрасневшиеся угольки, давая мало света. Нет, я не трусиха, одна не боюсь оставаться, не в этом дело. А вот уйти и не попрощаться, это меня задело. Стараясь не шуметь, поднялась. Я многого не знаю, может, у них в порядке вещей ночные прогулки. Любопытство разыгралось, подстегивая меня к слежке. Ясное небо без единой тучи и яркая луна стала бледнеть, указывая на скорый рассвет.

Я притаилась за большим стволом могучего дерева, поглядывая на остановившихся в нескольких метрах от меня мужчин.

– Ацур, ты уверен? – шепнул Ивар.

– Да, – точно выплюнул тот сухим хрипом.

– Я ничего не слышу, может, ты ошибся?

– Нет, – снова без подробностей.

Оба стояли спиной ко мне и вглядывались в темноту леса. Прислушивались, порой озирались, и тогда я пряталась. У меня от напряжения ноги сводило, а они все молчали и чего-то ждали.

– Слышу, – шепнул Ивар.

Что он слышит? Я – ничего, только шелест листвы, жужжание насекомого, мне неизвестного, и, кажется, тяжелое дыхание Ацура.

И тут справа между деревьями мелькнули люди. Они двигались тихо, но чем ближе подходили, тем громче становились их приглушенные голоса:

– Так, действуем быстро. Всем ясно? Берем столько, сколько сможем унести, и возвращаемся в лагерь. Завтра продолжим.

Толпа из десяти человек, не меньше, стала копошиться и примеряться к деревьям. Меня и двух мужчин они не замечали, поглощенные странными действиями. Странными до той поры, пока не раздался стук и треск древесины. Быстрые, четкие удары топором по ветвям. Тоже хотят развести костер? Не успела я додумать мысль, как Ацур в бешенстве сжал кулаки. Не пойму, он злится на этих людей, но сам ведь недавно делал то же самое. Его поведение меня настораживало. Стараясь не выдать себя, я переместилась и спряталась за раскидистым кустом для лучшего обзора.

Пришедшие продолжали рубить небольшие деревья, а некоторые из них принялись выкапывать с корнями мелкие кусты, травы… Для чего они это делают и почему Ивар с Ацуром за ними наблюдают? Возможно, эти люди забрались на чужую землю. У нас как-то прошел слух, что в шестом градусе началась бойня за власть. Глава седьмого хотел взять на себя ответственность и за шестой градус. Шептались, что тогда многим несогласным пришлось поплатиться жизнью. Стихло все разом, как только вмешался глава Северного придворья и разогнали бунтующих. Может, и эти власть делят?

– Ивар, отойди, – проскрежетал Ацур, и тот сдвинулся на несколько шагов.

В следующий миг гигант резко взмахнул рукой с растопыренными пальцами, напрягся всем телом, а его ногти стали превращаться в настоящие когти – удлинились, заостряясь, а вниз по ладони и ниже по руке заструилась черная шерсть. Я зашлась в немом крике от этого зрелища. Пискнула от ужаса, закрыла рот ладонью. Происходило нечто, что я могла объяснить лишь одним словом. Магия. Она на самом деле существует! И колдовство, которым нас пугали все время, чтобы держать в узде, – не выдумка. Оно настоящее! Страшное, выламывающее кости, покрывающееся жесткой щетиной, с когтями и клыками.

Не отрывая взгляда от преображения Ацура, я содрогнулась. Его черты лица стали грубее, массивнее, он раздался в плечах и зарычал. Оглушительная тишина воцарилась в лесу. Звук топора прекратился в одно мгновение. Притихли все, даже насекомые возле меня перестали жужжать.

– Уходим! – заорал один из пришедших. – Они близко! Эти твари здесь!

В спешке люди побросали все, что успели собрать. Убегали, спотыкаясь, запинаясь о кочки, и вскоре исчезли из вида.

– Ну ты даешь, – присвистнул Ивар. – Одним рыком разогнал проклятых.

Ему весело, смешно?

– Пошли, болтун, – хмыкнул Ацур.

Меня колотило и бросало в липкий пот. Бывают такие дни, когда мир переворачивается с ног на голову. Вырывает тебя из привычного процесса выживания, выталкивает на поверхность все самые страшные мысли, преображает твое существование в еще более скверную жизнь. Такой день настал после похорон мамы. Тогда я справилась с потерей. Отвлекала себя поиском причин гибели мира. Наблюдала, делала выводы, пыталась разобраться. А сейчас, видя своими глазами чудовище, которое одним рыком ввергло меня в оцепенение, замешкалась. Хватаю ртом воздух, будто вновь все перевернулось. Байки и страшилки градусов не такие уж и выдумки. Я не вернусь к этим двоим, я убегу, мне… А что мне делать?

– Что ты здесь забыла?! – грозно прогремело за моей спиной.

Глава 6

Я не стала оборачиваться на окрик, рванула с места и пустилась наутек. Мне не надо смотреть, кто там, я знаю. Мне не хочется смотреть в прозрачные глаза и сообщать, что мне здесь понадобилось, потому что мне жутко страшно. Реакция моя молниеносна, но куда бегу, я не вижу. Пелена из мелькающих веток, зеленых листьев, и я падаю, ударяюсь коленями об острые камни.

– Эй, Солька, ты чего? Мы тебя потеряли, – подходит ко мне и ставит на ноги Ивар.

Я отшатываюсь от него, разворачиваюсь и врезаюсь в грудь чудовища. Утыкаюсь носом и замираю.

– Да что с тобой? – спрашивает кудрявый блондин.

Чувствую себя загнанной добычей. Вот сейчас они превратятся в монстров и растерзают меня своими когтями. Насадят на вертел и зажарят, как зайца. Встречаюсь взглядом с жуткими глазами, и дрожь начинает бить с новой силой.

– Я… – Язык прилип к нёбу. – Мне надо уходить…

Четко очерченные губы Ацура сжимаются в тонкую линию, брови хмурятся.

– Она права, – выплевывает, словно горькую еду, монстр. – Пусть идет к своим и возвращается туда, откуда пришла. Там ее место, – смотрит на меня, но говорит не мне, что только раздражает.

Они не поняли, что я за ними подглядывала и все видела? Это просто прекрасно!

– К своим? Мое место?! Я не вернусь в градусы! – дал о себе знать мой дрянной характер.

Выпроваживает меня обратно, какой умный нашелся!

– Так, стойте, – прервал наши гляделки Ивар. – Ты собралась уйти?

– Да, то есть я останусь здесь.

– Ацур, она… – продолжает Ивар, игнорируя мои слова.

– Ты слышал ее! – обрывает парня зверь. – Она такая же, как они. Пусть делает что хочет. Нам не по пути. Я все сказал!

– Но она здесь не выживет. Надо отвести ее в деревню и дать возможность…

– Нет! – одновременно вырывается у нас с чудовищем.

Ни в какую деревню я с ними не собираюсь. Мне от одного его вида плохо становится, и быть рядом дольше нет желания. Я прекрасно сама справлюсь, не впервые мне быть одной. И на самом деле так спокойнее. Сделаю вид, что ничего не видела и не слышала, и заживу расчудесно. Уж в таком-то месте, полном зайцев и, скорее всего, ягод, не пропаду.

– Отлично, решено! – выдавливает, скрипя зубами, Ацур, разворачивается и уходит.

Ивар качает головой и смотрит ему в след.

– Соль, ты уверена? Здесь одной небезопасно. А переубедить его мне не по силам. Может, ты действительно вернешься к своим?

Не в первый раз они говорят про «своих», но я не улавливаю сути.

– Ты говоришь, свои? Если бы я и захотела вернуться, я не знаю дороги, и через сорок второй градус мне не перейти. Тебе, конечно, спасибо, что помог, не оставил тогда умирать, но, поверь, у меня дома не найдется человека, кто поступит так же, как ты.

Да меня если найдут, голову с плеч снесут за колдовство, которым я никогда не занималась. Возвращаться я точно не собираюсь.

– За тем холмом лагерь людей из проклятых земель, откуда ты и пришла, – протягивает руку Ивар, указывая на невысокую гору. – Они пришли за добычей…

– Ива-ар! – громоподобный окрик, и я неосознанно сжимаюсь всем телом.

– Прости, Соль, мне пора. Береги себя, – подмигивает мне парень и скрывается за деревьями.

«Пришли за добычей… Свои…» – звенят в ушах его слова.

Выходит, наши люди спокойно ходят за сорок второй градус? Вздрагиваю от этой догадки и осматриваюсь. Я осталась одна. Все ушли, чему я определенно рада.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.