Энциклопедия жизни русского офицерства второй половины XIX века (по воспоминаниям генерала Л. К. Артамонова). Автобиографическое исследование
Автор-составитель С.Э. Зверев

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор Е. А. Окладникова (РГПУ им. А. И. Герцена)

доктор социологических наук, профессор Ю.В. Верминенко (РГПУ им. А. И. Герцена)

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© С. Э. Зверев, составление, 2024

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2024

Биографическая справка

Родился 25 февраля 1859 г.; происходил из дворян Херсонской губернии; православный. Образование получил во Владимирской военной гимназии в Киеве (1870–1876); на военную службу поступил 1 сентября 1876 г.

Прохождение службы и повышение в чинах: в 1876 г. за недостатком вакансий в Михайловском артиллерийском училище в 1876 г. поступил во 2-е Константиновское военное училище; 9 августа 1878 г. переведен в старший класс Михайловского артиллерийского училища; 8 августа 1879 г. выпущен в 20-ю артиллерийскую бригаду; 9 августа 1879 г. – подпоручик; 20 декабря 1879 г. – поручик.

Принял участие в Ахалтекинской экспедиции (1880–1881), в осаде и штурме крепости Геок-Тепе.

Действительный член Императорского Русского географического общества (ИРГО) с 3 ноября 1882 г.

Не прошел по конкурсу в Михайловскую артиллерийскую академию[1]; с апреля 1882 г. по октябрь 1883 г. учился в Николаевской инженерной академии (окончил по 2-му разряду).

По окончании академии принимал участие в формировании li-го саперного батальона; с 20 мая 1884 г. по 30 июля 1885 г. командовал 4-й ротой 12-го саперного батальона 5-й саперной бригады в Одесском военном округе; 16 августа 1884 г. – штабс-капитан.

АРТАМОНОВ

Леонид Константинович (1859–1932)

С сентября 1885 г. по март 1888 г. учился в НАГШ (окончил по 1-му разряду); выпущен в Кавказский военный округ, в 1890 г. – в Закаспийской области; 31 марта 1888 г. – капитан.

С 26 ноября 1888 г. по 22 июня 1889 г. – старший адъютант штаба 1-й Кавказской казачьей дивизии; с 22 июня 1889 г. по 26 мая 1890 г. – обер-офицер для поручений при штабе Кавказского военного округа; с 26 мая 1890 г. по 30 августа 1892 г. – обер-офицер для поручений при штабе войск Закаспийской области; 30 августа 1892 г. – подполковник.

С 30 августа 1892 г. по 30 января 1893 г. – старший адъютант штаба Приамурского военного округа; с 30 января 1893 г. по 17 июня 1895 г. – штаб-офицер для поручений при штабе войск Закаспийской области; с 17 июня 1895 г. по 15 ноября 1897 г. – штаб-офицер управления 2-й Закаспийской стрелковой бригады; 24 марта 1896 г – полковник, за отличие.

Неоднократно совершал поездки с разведывательными целями по приграничным областям Турции (1888 г.), Персии (1889,1891), Афганистану (1893).

Цензовое командование батальоном отбывал в лейб-гвардии Московском полку с 18 мая по 27 августа 1899 г. С 15 ноября 1897 г. по 7 февраля 1900 г. состоял в распоряжении начальника Главного штаба.

В 1897 г. назначен начальником конвоя русской миссии в Абиссинии; как военный советник и представитель негуса Менелика II совершил в 1898 г. военную экспедицию к р. Белому Нилу с правительственными войсками Эфиопии.

В 1899–1901 гг. участвовал в подавлении восстания ихэтуаней в Китае.

В 1900 г. – начальник штаба Южно-Маньчжурского отряда.

За боевое отличие 14 сентября 1901 г. пожалован в генерал-майоры.

С 7 февраля 1901 г. по 30 октября 1903 г. – командир 2-й бригады 31-й пехотной дивизии; с 30 октября 1903 г. по 22 февраля 1904 г. – начальник 8-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады, 54-й пехотной дивизии.

Участник Русско-японской войны. С 22 февраля по 17 октября 1904 г. – командующий 8-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизией; с 17 октября 1904 г. по 4 июля 1904 г. – командующий 54-й пехотной дивизией. В январе 1906 г. – временно командующий 8-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизией, исполняющий должность коменданта крепости Владивосток.

С 4 июля по 7 июля 1906 г. был прикомандирован к ГлШ; с 7 июля 1906 г. по 14 декабря 1908 г. – начальник 22-й пехотной дивизии; 22 апреля 1907 г. – генерал-лейтенант.

С 14 декабря 1908 г. по 31 декабря 1910 г. – главный начальник Кронштадта; с 31 декабря 1910 г. по 5 марта 1911 г. – комендант Кронштадтской крепости и главный руководитель оборонительных работ в Кронштадте.

С 5 марта по 17 марта 1911 г. – командир 16-го армейского корпуса; с 17 марта 1911 г. – командир 1-го армейского корпуса; 14 марта 1913 г. – генерал от инфантерии.

Участник Первой мировой войны. Во время похода в Восточную Пруссию за неудачное руководство войсками корпуса в боях с 13–14 августа 1914 г. распоряжением командующего 2-й армией был отстранен от должности.

С 18 августа 1914 г. состоял в резерве чинов при штабе Минского военного округа. Назначен комендантом крепости Перемышль в Галиции. С марта 1916 г. – в резерве чинов Минского военного округа, откомандирован в распоряжение главнокомандующего войсками Юго-Западного фронта.

С 9 апреля по 10 июля 1916 г. – в резерве при штабе Петроградского военного округа; с 29 января по 12 апреля 1917 г. – командующий 18-й Сибирской стрелковой дивизией; с 19 апреля 1917 г. состоял в резерве при штабе Двинского военного округа; 12 мая 1917 г. уволен с военной службы с мундиром и пенсией.

В 1917 г. делегат Всероссийского съезда духовенства и мирян, работал в V и IX отделах Предсоборного совета, член Поместного Собора Православной Российской Церкви, товарищ председателя Хозяйственно-распорядительного совещания при Соборном Совете, I, II, V, VI, X, XI, XV, XVI, XX, XXI, XXIII отделов и Комиссии о мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни.

В 1918 г. жил в Москве; участник разработки и проведения Всероссийской промышленной и профессиональной переписи, помощник заведующего отделом по технической части; с 1919 г. заведующий секцией транспортной статистики в статистическом отделе Моссовета; с 1920 г. заведующий хозяйственной частью и секретарь Совета Статистических курсов Центрального статистического управления; с 1921 г. помощник начальника Строительного отдела в Московском комитете государственных сооружений; с 1922 г. сотрудник Московского военно-инженерного управления; с 1923 г. заведующий группой по разработке промышленной переписи; с 1926 г. инженер-консультант по жилищно-земельной и демографической переписи в Московском статистическом отделе.

С 1927 г. жил в Новгороде, был действительным членом Общества изучения Урала, Сибири и Дальнего Востока и президиума его территориального отдела, в 1928–1930 гг. – персональный пенсионер республиканского значения.

В 1930 г. переехал в Ленинград. Скончался 1 января 1932 г. Погребен на Волковском кладбище.

Труды: «Маршруты по Малой Азии в Эрзерумском вилайете в 1888 году. Часть I и II» (1888); «Персия, как наш противник в Закавказье. Сообщения, произнесенные в собрании офицеров Генерального штаба Кавказского военного округа» (1889); «Северный Азербайджан, военно-географический очерк» (1890); «Поездка в Персию. Астрабад-Шахрудский район и Северный Хоросан» (1894); «По Афганистану, Гератская провинция (Гератский театр. Опыт военно-статистического исследования)» (1895); «Русские в Абиссинии. Сообщение действительного члена Общества, бывшего в составе Русской миссии в Абиссинии, Л.К. Артамонова. Краткий конспект» (1899); «Метеорологические наблюдения, произведенные полковником Генерального штаба Л.К. Артамоновым в 1897–1899 гг. во время экспедиции к Белому Нилу (с приложением продольного профиля всего пройденного пути)». (1901); «В губины Азии (Путешественник Петр Козлов, его труды и новейшие открытия)»[2] (1925); «Через Эфиопию к берегам Белого Нила» (1979).

Награды: орден Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом (1881); орден Св. Анны 4-й степени (1881); орден Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом (1882); орден Св. Владимира 3-й степени (1899); орден Св. Владимира 4-й степени (1890); орден Св. Станислава 2-й степени (1893); Золотое оружие (1901); орден Св. Станислава 1-й степени с мечами (1904); орден Св. Анны 1-й степени с мечами (1905); орден Св. Владимира 2-й степени (1909); орден Белого орла (1913); орден Св. Александра Невского (1916); персидский орден Льва и Солнца 3-й степени (1891); бухарский орден Восходящей звезды 2-й степени (1893); офицерский крест французского ордена Почетного легиона (1897); персидский орден Льва и Солнца 2-й степени (1897); большой крест французского ордена Нишан-эль-Ануар (1900); абиссинский орден Эфиопской Звезды 2-й степени (1900).

От автора

Личность генерала от инфантерии, действительного члена Императорского Русского географического общества Леонида Константиновича Артамонова привлекла мое внимание, когда я работал над монографией «’’Необыкновенный и важный географический подвиг”. Офицеры-артиллеристы и Императорское Русское географическое общество».

Немного найдется в нашей истории людей, которые бы, как писал сам Леонид Константинович, путешествовали по всем материкам и частям света, исключая, разве что, Австралию, тем более военных, достигших высоких генеральских чинов. Особенно яркой страницей в летопись освоения русскими людьми Африки, в XIX в. еще более чем экзотического для нас континента, вписано Л.К. Артамоновым путешествием в составе абиссинской военной экспедиции к р. Собату и далее к Белому Нилу. Поход этот, имевший целью установление границ Абиссинии в условиях напряженной борьбы колониальных держав за африканские территории, проходил в крайне тяжелых условиях, а увенчался и вовсе крайне эксцентрическим поступком начальника конвоя русской миссии при дворе абиссинского негуса Менелика II полковника Артамонова, переправившегося с двумя казаками вплавь через Белый Нил, кишевший крокодилами, и водрузившего французский флаг на противоположном берегу реки.

Тут следует немного отвлечься и пояснить, почему русский полковник пошел на такой рискованный шаг.

С конца XIX в. в России стал проявляться интерес к Эфиопии. Российское купечество было заинтересовано в рынке сбыта своих товаров, военное ведомство не прочь было обзавестись портом на побережье Красного моря, в котором можно было бы оборудовать угольную станцию для кораблей, следующих на Дальний Восток.

Политика России объективно способствовала сохранению целостности и независимости Эфиопии. Во время итало-эфиопской войны (1895–1896) Россия дипломатически и материально поддерживала Эфиопию, в целостности которой была заинтересована, поскольку тем самым ограничивалась свобода рук Англии в Африке, что в известной степени связывало ее устремления и в Средней Азии. К концу лета 1897 г. российским правительством было принято решение об установлении с Эфиопией дипломатических отношений и о направлении в Аддис-Абебу миссии, начальником конвоя которой был назначен Л.К. Артамонов. В состав конвоя входили артиллеристы-казаки 1-й и 2-й батарей гвардейской конно-артиллерийской бригады.

В это время негус Менелик II объявил западной границей страны правый берег Белого Нила, на пути к которому обитали никому не подвластные племена. К подобному заявлению Менелика вынуждала сложившаяся обстановка: было ясно, что англичане станут продвигаться дальше к рубежам Абиссинии, чтобы осуществить строительство железной дороги от Капштадта (совр. Кейптауна) до Каира. Предоставив свободу действий англичанам, негус рисковал независимостью своей страны.

В конце 1897 г. армия дадьязмача[3] (дэджазмача) Тасамы (Тэсэммы) начала движение к нижнему течению р. Собат, чтобы достичь берегов Белого Нила. Менелик, узнав, что в отряде Тасамы находились члены французской экспедиции К. де Бон-шана, который прежде потерпел неудачу в попытках достичь Белого Нила, попросил русского посланника отправить к Тасаме офицера, с целью поручить ему составление карты занятой страны в бассейне Белого Нила. Задача эта была поручена Л.К. Артамонову. Примечательно, что члены русской экспедиции к Белому Нилу были снаряжены на личные средства самого полковника. Только благодаря Л.К. Артамонову стал известен точный маршрут корпуса дадьязмача, пролегавший частично по местам, где ни разу не ступала нога европейца, которые впервые были нанесены на карту русским офицером. Всю дорогу Артамонов «вел маршрутную съемку, крокировал и писал все, что видел и слышал»[4].

Опасности от природы и от населения дикой страны подстерегали путешественников на каждом шагу. Поход, полный суровых лишений, завершился водружением абиссинского флага на одном и французского – на другом берегу Белого Нила; последний и водрузил полковник Артамонов, сопутствуемый своими казаками. Подвиг русских военных, при всей его кажущейся опрометчивости[5], был на самом деле пощечиной французам, которые находились в отряде: они все время вели себя весьма заносчиво, а сами водружать собственный флаг откровенно струсили, памятуя о крокодилах.

Начальник русской миссии впоследствии писал: «Полковник Артамонов… неоднократно подвергал жизнь свою опасности, чем должен был подорвать свои, физические и нравственные силы, при все этом он не только не уронил достоинства своего, как русского, но, напротив, доказал, на что способен русский офицер, беззаветно преданный присяге, долгу службы и верности престолу и отечеству. Энергия, мужество и готовность жертвовать своей жизнью во славу русского имени и оружия, проявленные, как, например, при героической переправе через р. Белый Нил с целью водрузить французское знамя, независимо от военной опытности, поражавшей абиссинцев, должны были снискать полковнику Артамонову симпатии не у одних военачальников, но и у всей армии, бывшей свидетельницей всему тому, и много способствовать к поднятию среди эфиопов престижа нашего имени и к увеличению доверия и уважения к России. Ныне с уверенностью можно сказать, что, не находись полковник Артамонов при отряде дадьязмача Тасамы, войска императора Менелика никогда не видели бы не только Белого Нила, но и р. Собата, а сам негус был бы навсегда лишен прав на законном основании претендовать на владение долиною правого берега… как и Франция – на завладение левого берега; так Менелику и Франции он оказал неоценимые услуги и в то же время внес блестящую страницу в историю доблестных подвигов русского воинства»[6]. В мае 1899 г. негус Менелик II наградил Л.К. Артамонова орденом Эфиопской звезды 2-й степени, французское правительство – большим офицерским крестом ордена Нишана.

По возвращении в Россию, 27 марта 1899 г. полковник Артамонов был принят царем Николаем II, а также выступил с докладом в ИРГО, где, рассказав коротко о результатах экспедиции и собранных материалах, удостоился золотой медали имени графа Ф.П. Литке по отделению математической и физической географии, а казаки, его сопровождавшие, по ходатайству своего начальника были награждены серебряными медалями.

И это только один эпизод из жизни человека, который вполне мог бы вслед за Наполеоном воскликнуть: «А все-таки какой роман моя жизнь!»

Что же побудило меня заняться разбором рукописного архива человека, покинувшего этот мир около 100 лет назад, лет, наполненных такими социальными потрясения и бурями, выведшими на историческую сцену такое количество ярких, неординарных личностей – героев и злодеев, – что на их фоне неизбежно должны были поблекнуть и покрыться туманом истории труды и подвиги очень и очень многих людей, каждый из которых при жизни несомненно имел полное право на популярность и внимание современников.

Как известно, история должна прежде всего учить ныне живущих не повторять ошибок и наследовать лучшие деяния ушедших поколений, чтобы передать грядущим мир чуточку лучше, нежели они застали в начале своей созидательной деятельности. Изучение истории, если она правильно понимается и трактуется, не заключается только в огульном прославлении «великих подвигов» предков, некоторые из которых, к несчастью, заставляют вспомнить известные лермонтовские строки о любви к отчизне и едкие щедринские сентенции. История позволяет нам взглянуть в лицо тем, кто жил до нас и «примерить» на себя их личность, чтобы понять, а действительно ли мы есть результат прогресса нации и народа за минувшие века, и не следует ли нам более критично подойти к собственным мыслям, идеям и свершениям, чтобы впоследствии «больное позднее потомство» не заклеймило нас «насмешкой горькою обманутого сына над промотавшимся отцом».

Теперь я могу сказать, чем привлекли меня воспоминания Л.К. Артамонова, около сотни лет хранившиеся в тиши архива Русского географического общества.

Во-первых, это неодолимая тяга Леонида Константиновича к знаниям. За свою жизнь он учился и классической, и в военной гимназии, в двух военных училищах и двух военных академиях, каждый раз полагая, что полученных им знаний недостаточно для успешной деятельной жизни, причем не для собственного преуспеяния, а для изменения самих основ жизни, исправления ее недостатков, искоренения пороков, умножения добродетели и совершенства. В годы своей учебы в столичном городе ему пришлось бывать в различных студенческих и интеллигентских кружках, которые во второй половине XIX века, кажется, все до одного были охвачены брожением умов в поисках путей переустройства общества на основе социальной справедливости. И вот что поражало нашего героя и продолжает поражать всякого мыслящего русского поныне – при всей безусловной искренности критиков существующих порядков, язвы которых доступны наблюдению любого мало-мальски образованного человека, никто из кружковцев не мог предложить более или менее внятного и приемлемого всеми, или хотя бы большинством, реального проекта построения чаемого общества всеобщей справедливости и народного благоденствия. Оттого, очевидно, многие из его визави через некоторое время предпочитали прекращать сотрясать устои горячими речами на собраниях, с тем чтобы начать строить относительно обеспеченное собственное существование, вписываясь в рамки существующих порядков. Те же, кто был нравственнее, сильнее и чище, ломали свою жизнь, проходя через тюрьмы, ссылки и «лишение прав состояния», исключаясь из деятельной социальной жизни, постепенно озлобляясь и ожесточаясь, переходя от прекраснодушных мечтаний к жесткой логике фракционной политической борьбы, научаясь бестрепетно требовать не только от себя, но и своей семьи, и от самого народа, которому они так истово стремились служить, тяжелых жертв. Судьба родного брата Л.К. Артамонова Саши, проходившего по делу революционеров-народников, – зримое тому подтверждение. Но он хоть смог, насколько можно понять из воспоминаний Леонида Константиновича, после тюрьмы отойти от политической деятельности и немного обустроить свою жизнь. Сколько же таких юношей, как, например, М.В. Фрунзе, окончивший с золотой медалью гимназию, оказались потерянными для созидательного труда, целиком отдавшись делу ниспровержения «проклятого царизма», чтобы построить на его обломках здание ужасающей тоталитарной империи.

Леонид Константинович выбрал «царский путь» – путь приумножения знания о мире, о людях, в конце концов, о себе. На этом пути он претерпел тяжкие лишения – недоедал, недосыпал, постоянно нуждался, во всем себя ограничивал ради достижения заветной цели – высшего специального и военного образования и преуспел. В наше время его пример подвижнического служения знанию в высшей степени актуален для современной молодежи, в массе которой я, преподававший во многих военных и гражданских учебных заведениях, не вижу теперь столь серьезного отношения к учебе. С одной стороны, строго судить молодых за это нельзя – когда жалованье доцента вуза уступает размеру денежного содержания начинающего сотрудника полиции – очевидно, что диплом о высшем образовании до определенной степени перестают играть роль социального лифта. С другой – я вижу, что у молодежи исчезает стремление познавать себя, ибо знания о мире помогают в конечном счете узнать себя и определить свое место в мире. В этой связи показательно, что каждый период своей жизни и учебы Л.К. Артамонов сопровождал вдумчивым анализом, что ему дало то или иное учебное заведение непременно в религиозном, воспитательном и образовательном отношении. Сейчас же об этом студенты затрудняются сказать и в традиционных речах после защиты диплома. Как следствие – часто мы имеем либо инфантильных, плывущих по течению и воле родителей детей, либо жестко-прагматичных хапуг, стремящихся взять от жизни все, невзирая на способы, какими это достигается. И мало, очень мало тех, кто рассматривает трудовую деятельность как средство привнести в это мир что-то хорошее от себя лично, не прикрываясь трусливой пословицей «не мы такие – жизнь такая». В обоих случаях тревожным симптомом угасающей социальности, ощущения общности судеб является практическое отсутствие у значительной части молодежи, о чем свидетельствуют многочисленные проводившиеся мной опросы, каких-либо других ценностей, кроме ценностей семейных.

Вот уж таким Л.К. Артамонов точно не был. Какой бы пост он ни занимал, мы видим человека, стремящегося сделать жизнь людей, с которыми он соприкасался, немного лучше, а значит, создать предпосылки к тому же самому и этими людьми, ибо жизнь только и совершенствуется цепной реакцией добра. В этом, по слову Спасителя, весь «закон и пророки». Действительно, семья занимала в его жизни огромное место: он воздавал должную благодарность отцу, нежно любил маму (это слово он неизменно употреблял с прописной), сестер, старался поддерживать родственную связь с братьями, но для него на первом месте всегда стояли интересы службы, государства, социума, долг перед «Царем и Отечеством».

Нельзя сказать, что он не обращал внимания на несовершенство государственной и общественной жизни империи, но он старался понимать и отстаивать истинные интересы отечества, понимая под ним в первую очередь интересы людей, с которыми судьба сводила его в его трудах и путешествиях, и не приносить их в жертву хотя бы и очень привлекательным на первый взгляд умозрительным идеям, жертвовать которым живыми людьми вошло в обыкновение у последующих поколений. Нигде у него мы не найдем высокопарных слов и выражений: он всегда очень скромно упоминает и о чести, и о долге, и о совести, но чести, долге и совести собственных, к которым он предъявлял очень высокие требования, никого не обличая и не укоряя за отсутствие оных.

Во-вторых, Леонид Константинович Артамонов был в высшей степени верующим человеком. В круг его общения входили известный в свое время проповедник о. Павел Прусский (Леднев) и старец Оптиной пустыни иеросхимонах преподобный о. Анатолий (Потапов). Воспитанный с детства в религиозных традициях православия Леонид Константинович никогда не подвергал сомнению роль религии в нравственном воспитании народа, с горечью отмечая постепенный отход от веры при соблюдении внешней обрядности в современных ему высших сословиях и образованном слое русского общества. Вместе с тем мы не найдем у него никакого резонерства и морализаторства по этому поводу; как всякий истинно верующий человек, он смотрит прежде всего на себя, скрупулезно подмечая когда он не был в храме под праздники, как говел и причащался, чем грешил перед Богом и людьми.

Вера в Бога неименно поддерживала генерала Артамонова на его весьма тернистом жизненном пути. После ряда блестящих служебных и научных успехов пришла и пора неудач и испытаний настолько тяжких, что в записи от 21 марта 1916 г. он признавался себе: «Если бы не упование на Господа и заступничество Пресвятой Девы, вероятно, покончил бы с собою давно»[7]. В эти трудные дни с помощью Божией росла личность Леонида Константиновича как человека и христианина, и сам он писал 23 февраля 1917 г.: «Доброму и хорошему, что во мне явилось в эту войну, объяснение одно: вера в Бога и полное пренебрежение к какой-либо человеческой помощи, особенно со стороны сильных мира сего»[8].

Выросший на юго-западе Украины он мог наблюдать прекрасное мирное и уважительное сосуществование католицизма, иудаизма и православия; во время службы на Кавказе он был свидетелем, как отлично могут уживаться под благодетельной сенью единой государственности ислам, христианство, иудаизм и сектантство различного толка. Как иллюстрацию поразительных обычаев, существовавший в Российской империи, я позволю себе привести здесь небольшой эпизод из воспоминаний Л.К. Артамонова: «…в Хоперском казачьем полку, в первый день Св. Пасхи в местной греческой православной церкви шла заутреня, на которой в полной парадной форме присутствовали командующий полком – мусульманин, заведующий хозяйством полка – католик, старший врач полка – еврей (г. Цвибак), командир 1й сотни – мусульманин; младшие офицеры – православные и армяне, среди казаков были сектанты разных толков, но большинство православных. Служба шла по-гречески, но ектении и пасхальные каноны пели по-русски православные казаки. Когда окончилась церковная служба, на амвон вышел с Крестом грек-священник и стал христосоваться, первым подошел ко Кресту мусульманин-командир и на привет священника «Кристос анесте!» – с твердостью ответил: «Воистину воскре-се!», – троекратно облобызавшись со священником. После чего, заняв свое место, он стал принимать поздравления своих подчиненных. К нему подходили последовательно католик, еврей, мусульманин и все православные, обмениваясь христианским приветом и ответом, троекратно лобызаясь; также командир и весь командный состав обменялись пасхальным приветом со всеми казаками своего полка, бывшими в церкви или на службе. Этот факт никого ничем не смущал, но, вероятно, было бы очень много неприятных разговоров и волнений, если бы иноверец-командир и др. чины своим отсутствием нарушили старую кавказскую боевую традицию и всеобщую, тогда глубокую, простую веру в том, что “Бог – один, приемлет молитву всякого чистого сердца, в какой бы форме она к Нему не возносилась”».

Какой пример для нас, нередко прикрывающих свои чисто мирские, корыстные, узкоэгоистические интересы хоругвями религии! И не требовалось ведь в Российской империи устраивать экуменические радения, только провоцирующие глухое недовольство части церковной общественности. Чистота сердца и добрые нравы верующих различных конфессий – вот истинное основание симфонии мировых монотеистических, да и всех прочих религий, по-своему славящих Творца и существующих на Земле, подобно лицам Св. Троицы – нераздельно и неслиянно.

Это же касалось и сосуществования национальностей. Кунаком Л.К. Артамонова был чеченец, старшина одного из аулов; русский поручик обучал грамоте его сына, присутствовал в качестве почетного гостя на чеченской свадьбе, и никого это не смущало, несмотря на недавно закончившуюся Кавказскую войну. Как часто мы забываем ответ на вопрос, кто ближний впавшему в разбойники из евангельской притчи о самарянине, – «оказавший ему милость» (Лк. 10:37)! Оказал милость поручик Артамонов маленькому чеченцу, защитил от нападок казачьей ребятни в станице, – и вот уже сердца суровых горцев открылись для ответной милости. И никакие «кровники», каких было немало в горах Кавказа в то время, не посягнули на жизнь офицера-гостя, приглашенного на свадьбу их соплеменника.

Точно так же полагался Леонид Константинович на честь и добрые нравы своих проводников-мусульман, подчас отчаянных контрабандистов, путешествуя по Турции и Персии, во всем полагаясь на собственный такт и умение находить общий язык с представителями разных наций и народностей. И снова мы видим огромную пользу культуры и образованности, приучающей человека мыслить широко и непредвзято, избавляясь от всевозможных бэконовских «идолов»: знал Артамонов, что местное население не питает любви к пограничникам-казакам и вызывает ответные чувства у последних, – и не взял с собой в многодневную поездку положенный ему казачий конвой, чтобы не провоцировать возможные бытовые осложнения и конфликты среди представителей простонародья. И не обманулся в своих расчетах: его мусульманские спутники честно исполняли все свои обязательства.

В-третьих, поражает необыкновенное трудолюбие и работоспособность Л.К. Артамонова. По своему происхождению, точнее, по более чем скромному достатку и связям, своей, как он пишет, «коренной» семьи, он не мог рассчитывать ни на кого, кроме себя. Пример не только его семьи, но и описанной им семьи безымянного украинского станционного смотрителя опровергает широко распространенную в годы советской власти ложь о том, что к высшему образованию в императорской России были допущены представители только привилегированных классов. На самом деле, упорный труд, настойчивость, желание дать детям образование зачастую обеспечивали доступ в средние и высшие учебные заведения. Конечно, путь этот был не прост, но зато на дорогу, ведущую к высшему образованию, выходили самые талантливые, мотивированные и трудолюбивые, знающие чего они хотят от жизни и умеющие воспользоваться открывающимися перед ними возможностями. И никто не сетовал на трудности учебы или предъявляемые требования. Не все устраивало в организации образования, это верно, но все были благодарны профессуре и начальникам за полученные знания. Падение качества современного образования, дерзну предположить, да об этом неоднократно уже и писали, во многом обусловлено потребительским отношением к нему со стороны учащейся молодежи, воспринимающей возможность учиться на коммерческой основе как образовательную услугу, которую они изволят получать за свои или родительские деньги.

Ну а уж умению пробиваться в жизни своим трудом мы смело можем поучиться у Л.К. Артамонова, неизменно бравшегося за все самые трудные предприятия, от которых старались отказаться его более «благоразумные» сверстники и сослуживцы: от добровольного участия в Ахал-текинской экспедиции до служебных командировок и секретных разведывательных миссий по территориям сопредельных с империей государств.

Великая добродетель, как говаривали святые отцы, никогда и никого не осуждать. Артамонов беспощадно судил судом своей совести прежде всего самого себя: «Каюсь в своем честолюбии, излишнем самоуверенности и желании сделать часто самому то, что можно было бы поручить другим; – записывал он 21 марта 1916 г. – каюсь в моем иногда небрежению к чужому мнению, некоторой нетерпимости, а потом излишней речистости и неразумной откровенности с хитрыми и лицемерными людьми. Каюсь также в неумении настоять на том, чтобы мне были даны необходимые средства для выполнения поставленной задачи; очень часто, не имея нужных людей и средств, я все-таки брался за дело и вел его, но с тяжким надрывом и для себя, и для моих немногочисленных сотрудников. Ложное самолюбие не позволяло сознаться, что дело непосильное: хотелось показать во что бы то ни стало, что я, мол, его сделаю. Вот главнейшие причины моих недостатков»[9]. Все причины своих неудач и недостатков он искал в самом себе.

Мне недавно подумалось, что ведь ни в одном из Евангелий мы не найдем ни одного осуждающего или бранного слова даже в адрес Иуды-предателя, кроме разве что «сына погибельного». Точно так же нигде в воспоминаниях Артамонова мы не найдем ни одного укора, ни одного едкого или язвительного слова в адрес своих недоброжелателей, завистников, даже врагов, которых у него, щедро награждаемого начальством чинами и орденами за его экстраординарные труды, было немало. Он скорее винит себя, что «возмечтал о себе», «вознесся», «возомнил о себе очень высоко» после служебных успехов, невольно спровоцировав недоброжелательное к себе отношение со стороны сослуживцев. Самым распространенным эпитетом по отношению к собственным трудам у него является «скромный»: «мой скромный доклад», «мое скромное мнение», «моя скромная личность» – встречается тут и там. И эта личная скромность – очень симпатичная черта в характере Л.К. Артамонова, заставляющего по-другому посмотреть на себя самих, сегодняшних, так склонных навешивать оскорбительные ярлыки, нетерпимых к иному мнению, бестрепетно бросающихся самыми ужасными подозрениями и обвинениями.

Нетрудно заметить, что перечисленные во-первых, во вторых, в третьих передают мою позицию как педагога по отношению к воспоминаниям Л.К. Артамонова. С исторической точки зрения его автобиография интересна тем, что в ней находят отражение трактовка известных исторических событий и личностей, в первую очередь Ахал-текинского похода 1880–1881 гг. и «Белого генерала» Михаила Дмитриевича Скобелева, имя которого Леонид Константинович нередко упоминает с добавлением «незабвенный», считая его своим учителем в военной службе.

Другим человеком, с которым Артамонов имел счастье соприкоснуться в годы обучения во Владимирской Киевской военной гимназии, стал действительно для него незабвенный Павел Николаевич Юшенов – выдающийся педагог, имя и опыты деятельности которого, к сожалению, мало известны широкой публике. Между тем, это был один из тех истинных педагогов по призванию, сродни описанных Н.С. Лесковым, которые по праву могли считаться благодетелями своих воспитанников, оставившие глубокий след в их душах.

Интересно и неоднозначно восприятие Л.К. Артамоновым широко известного военного педагога генерала М.И. Драгомирова, с которым он столкнулся во время учебы в Николаевской академии Генерального штаба (НАГШ). Впрочем, Михаил Иванович был человеком сложным, отзывы о нем современников не всегда были восторженными.

Воспоминания проливают свет на обстоятельства жизни и службы генерал-лейтенанта Вильгельма Адольфовича фон Шака, героя Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., настоящего кавказского отца-командира, на его глубоко самобытную и оригинальную личность мудрого начальника, у которого Л.К. Артамонов прошел хорошую школу служебной деятельности.

В этой связи нельзя не обратить внимание, что национально-религиозная терпимость, по крайней мере, в официальной политике империи (мы здесь оставляем в стороне отдельные проявления шовинизма в простонародье) составляла одну из самых привлекательных черт дореволюционной России и обеспечивала успешное ее развитие. На государственной службе ревностно трудились и немец В.А. фон Шак, и азербайджанец генерал Исмаил Хан Эхсан Хан оглы Хан Нахичеванский, и армянин генерал И.Д. Лазарев, и швед И. Пиппер, и многие другие представители слагающих империю народов. Культура России обогащалась от развития малорусской культуры – гастроли на Кавказе театра М.Л. Кропивницкого Артамонов описывает буквально с восторгом, – вбирала в себя элементы традиционной культуры кавказских народов, несла свет цивилизации народам Закаспийского края.

Всему этому наш герой был свидетелем и непосредственным участником тех событий. И это, пожалуй, еще один, может быть, важнейший урок, который мы можем вынести, читая воспоминания Л.К. Артамонова – культура может развиваться только в диалоге культур; только в этом случае она может осознать самое себя, понять, чем она отличается от прочих культур, в чем ее ценность и самобытность. Изоляционизм же, неизбежно сопровождающийся обскурантизмом и шовинизмом, действует на культуру губительно, исключая ее развитие и процветание.

Для историка воспоминания Л.К. Артамонова интересны еще и тем, что в них превосходно описан военный быт и организация служебной деятельности: от учащихся военных гимназий, училищ и академий, до походно-боевой и гарнизонной жизни армейского строевого и штабного офицерства второй половины XIX века. Представляет особенный интерес описание служебных взаимоотношений офицеров императорской армии, очень далеких от содержащихся как в некоторых литературных произведениях, так и от расхожих идеализированных представлений о «поручиках Голицыных и корнетах оболенских». Артамонов изображает своих сослуживцев без ложного пафоса, преклоняясь перед их достоинствами и спокойно подмечая и анализируя их недостатки. Изображенное им, могу с уверенностью сказать, очень напоминает то, с чем автору этих строк пришлось встретиться на протяжении собственной 25-летней службы в Советской и Российской армиях полтора века спустя после описанного Леонидом Константиновичем. И это еще раз свидетельствует, что история не только повторяется, она, скорее, воспроизводится новыми поколениями на основе опыта, переданного предыдущими, с известными поправками на изменившиеся исторические условия.

В целом же, люди, изображенные Л.К. Артамоновым, производят очень симпатичное впечатление своей простотой, цельностью, искренностью, честностью, верностью долгу, вежливостью, гуманностью и разносторонностью дарований – качествами, которыми смело мог бы похвалиться и сам Леонид Константинович Артамонов.

Предисловие

К счастью, на склоне лет, в возрасте 69 лет Леонид Константинович взялся за перо, решив изложить для своих детей историю прожитой жизни. К несчастью, «Моя автобиография», как назвал он свои записки, сохранилась только частично; до нас дошла история его жизни с 1859 г. по май 1892 г., да еще две плохо сохранившиеся записные книжки формата в 1/8 листа, охватывающие частично 1916 г. и 1917 г. до отречения императора Николая II и начала развала армии с выходом известного приказа № 1. Остальные записи, по его собственным словам, не пережили «время революции и последующих смутных дней». Как бы то ни было, доступные нам архивные материалы дают полное право считать воспоминания Л.К. Артамонова энциклопедией жизни русского офицерства второй половины XIX века как по широте охвата порядка и обстоятельств жизни разных категорий военнослужащих, так и по организации служебно-боевой деятельности воинских частей и учреждений императорской армии.

В архиве Русского географического общества в фонде 119, посвященном Л.К. Артамонову, находятся 9 тетрадей (от 38 до 193 страниц каждая), озаглавленных «Моя автобиография».

Первая тетрадь посвящена детству и отрочеству Артамонова, его происхождению и семье, учебе в классической и первому году обучения в военной Киевской гимназии; по времени – с 1859 г. по 1871 год. Материал представляет интерес главным образом в плане описания быта мелкого служилого дворянства на юго-восточной окраине империи; взаимоотношений разных слоев очень пестрого в религиозно-национальном составе местного населения; особенностей организации образовательного процесса, быта и нравов учащихся и педагогов в классических гимназиях и пореформенных военных гимназиях, переименованных решением военного министра Д.И. Милютина из прежних кадетских корпусов. Косвенно отражены события польского восстания 1863 г. и его последствий в плане репрессивной политики по отношению к польскому дворянству.

Вторая тетрадь охватывает период с 9 августа 1871 г. по 1879 г. включительно; на это время выпало окончание военной гимназии, переезд в Петербург и поступление во 2-е военное Константиновское училище, в котором Артамонов учился с 1876 г. по 8 августа 1878 г., переход в старший класс Михайловского артиллерийского училища (с 9 августа 1878 г. по 8 августа 1879 г.) и начало офицерской службы на Кавказе в 4-й батарее 20-й артиллерийской бригады. Здесь интересно описаны различия в духе пехотных и артиллерийских училищ императорской армии, а также порядок проведения зимних и летних смотров и парадов частей гвардии, Петербургского гарнизона и военно-учебных заведений в высочайшем присутствии императора Александра II.

В третьей тетради описывается участие Л.К. Артамонова в Ахалтекинской экспедиции (1880–1881): подготовительный период, осада и штурм текинской крепости Геок-Тепе; победное возвращение со своей батареей обратно на Кавказ в пункт постоянной дислокации; попытка поступления в Михайловскую артиллерийскую академию и успешное поступление в Николаевскую инженерную академию, годы учебы в ней. В этот период поручик Артамонов сделал доклад в Императорском Русском географическом обществе о природе и людях Закаспийского края, с которыми ему пришлось познакомиться во время Ахал-текинской экспедиции. Доклад был прият благосклонно, Артамонов стал действительным членом ИРГО, и началась его общественная деятельность – выступления с докладами в различных обществах, салонах, частных домах и Военно-педагогическом музее. Очевидно, напряженная лекционная деятельность занимала немало времени и отбирала много сил, ибо Инженерную академию Артамонов окончил только по 2-му разряду, что, очевидно, и послужило, в какой-то степени, основанием решения выпускаться в саперные войска. Правда, об этом сам наш автор не упоминает, в качестве причины выставляя необходимость поправки пошатнувшегося после военного похода в Среднюю Азию здоровья в южном приморском климате. Выпуском в 5-ю саперную бригаду, расквартированную в Одессе, заканчивается третья тетрадь.

Четвертая тетрадь (от половины 1883 г. до конца 1888 г.) повествует о двухлетней службе автора в саперной бригаде, о поступлении и годах учебы в НАГШ, организация процесса обучения в которой описана очень подробно.

На этом содержание «Моей автобиографии» Л.К. Артамонова, включенной в данный том монографии заканчивается.

Автор выражает глубокую благодарность заведующей научным архивом Русского географического общества, почетному архивисту Марии Федоровне Матвеевой, ведущему специалисту научного архива РГО Ивану Васильевичу Тарасову за внимание и любезное содействие в работе, без чьей помощи не могла бы состояться эта книга.

Приношу также благодарность моим дорогим студентам Института философии человека Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена, оказывавшим бескорыстную помощь в оцифровке текста рукописи: Диане Паатовне Барамия, Игорю Петровичу Карбовскому, Дарье Федоровне Кузнецовой, Александре Антоновне Логовник, Полине Константиновне Сорокиной, моему давнему другу Елене Юрьевне Голубевой, старшему научному сотруднику Михайловской военной артиллерийской академии (МВАА), кандидату военных наук Андрею Валентиновичу Репину, Владимиру Сергеевичу Бондаренко и Кириллу Алексеевичу Москалеву.

Предисловие Л.К. Артамонова

Прожитая длинная жизнь моя, полная большого передвижения не только в пределах России, но и вне ее, почти во всех частях света, кроме Австралии, соприкосновение со многими множеством людей разных рас и национальностей, наконец, личные переживания, начиная с детского возраста, богатые бытовыми картинами и крупными событиями общественного значения, дают незаурядную картину русской жизни и быта, уже отходящих теперь безвозвратно в далекое прошлое. Вероятно, кое-что поучительное и полезное для них найдут мои дети, прочитав эти заметки. Хотя я много раз писал свой дневник, но не выдерживал постоянства в этом, и разные обстоятельства эту работу прерывали, в значительной части мои повседневные записи погибли во время революции и последующих смутных дней.

Пока еще, слава Богу, мне не изменяет память, постараюсь, хотя кратко, изложить суть всего пережитого, виденного и испытанного.

Л.К. Артамонов

Глава I
Детство Л.К. Артамонова

Леонид Константинович Артамонов родился в небогатой дворянской семье 25/II 1859 г. (здесь и далее все даты приведены по старому стилю) в Херсонской губернии, Ананьевского уезда, Велетьевской волости, близ местечка Каприцы, на одном из хуторов обширных когда-то владений деда его матери, полковника Ивана Велентия. Этот последний, личность почти легендарная, по воспоминаниям знавших его дворовых, несла на себе отпечаток великих характеров екатерининской эпохи. Как писал сам Артамонов, «полковник Иван Велентий[10], имел своим предком выходца из Италии по фамилии Valenti. Устроившись на юге России, эти выходцы обрусели и служили большей частью в армии, где добились и чинов, и пожалованных обширных владений в степях нынешней Херсонской губернии. Дед, Иван Велентий, вернувшись из турецкого похода, привел с собою целый отряд пленных арнаутов[11], которые и составляли его постоянную дворню и свиту. Выйдя в отставку, дед Велентий занимался в своих обширных степях исключительно коневодством, которое любил до чрезвычайности. Разъезжал он по своим владениям верхом, в сопровождении своих арнаутов. Он не был женат, никогда не обзаводился роскошным домом; по обычаю того времени, жил просто, отличаясь при этом широким гостеприимством и радушием.

Он был человек по натуре не злой, но самодур и очень вспыльчивый. Его опасались задевать и власти, и сильные богатые соседи. Бедняков он не обижал. Его обширные, пожалованные ему за государственную службу земли никогда никем в натуре не обмерялись, а значились лишь по планам. На них в разных местах, выгодных для случных станций, устраивались и необходимые хозяйственные постройки со скромным барским жильем, куда периодически дед и наезжал. Табуны его под надзором верных арнаутов бродили по всей обширной степи, очень редко заселенной хуторами. Один из них – Велентьевка – разросся постепенно в большое село, ставшее центром всей волости этого имени»[12].

Отец нашего героя Константин Андреевич Артамонов (1814–1888), скромный почтовый служащий, дослужившийся от простых почтальонов до начальника почтовой конторы, происходил из старинной, совершенно обедневшей дворянской семьи Гуменских, некогда «эмигрировавшей», по выражению Л.К. Артамонова, из Москвы на Украину. Даже неоконченное гимназическое образование дало К.А. Артамонову возможность пробиться в люди, чему очень способствовала железная воля, самоограничение во всех собственных нуждах, самодисциплина, сугубое трезвенничество и огромная работоспособность. Большую помощь в жизни оказало Константину Андреевичу знакомство с такой традиционно запутанной областью социальной жизни России как законоведение. В отсутствие адвокатского сословия в период николаевского царствования такие люди шли, что называется, нарасхват, и Константин Артамонов своей помощью в судебных делах сослуживцам и местным помещикам вскоре составил себе, несмотря на бедность, доброе имя и отличную репутацию.

Именно этим качествам он был обязан тем, что получил руку наследницы богатой и древней фамилии Невадовских, которая по утверждению Л.К. Артамонова предками своими считала владетельную литовскую фамилию князей Ягелло, Клавдии Андреевны Невадовской (1826–1900). История сватовства молодого почтового служащего вполне могла считаться скандальной. Отец Клавдии Андреевны, женатый вторым браком на бывшей французской актрисе, совершенно попал под влияние свой жены и, по ее настоянию, чтобы не выделять приданого своей дочери от богатого наследства ее покойной матери, фактически объявил ее бесприданницей. Альтернативой выхода замуж за бедного, но честного и молодого человека была выставлена свадьба с богатым развратником – польским стариком-помещиком. Бедной Клавдии, по понятиям того времени, когда родительская воля решала все даже в сердечных делах, ничего не оставалось другого, как согласиться стать женой совершенно ей незнакомого человека, который, хотя бы не вызывал у нее физического омерзения. В наследство получила она только 400 десятин хутора в Веленьтьевской волости, на котором, когда она гостила у своей родной тетки по матери, и появился на свет Л.К. Артамонов.

Клавдия Андреевна, получившая неплохое образование во французском пансионе, владевшая украинским, польским, французским и немецким языками, замечательно пела и играла на фортепиано, отличалась прекрасными человеческими качествами, была отличной хозяйкой и надежной помощницей своего мужа. В браке у них родилось 11 детей, из которых малолетними умерло два сына (Владимир и Филадельф), и одна дочь Наталья скончалась от дифтерита в возрасте 14 лет. Остальным детям – семи сыновьям и одной дочери – родители Л.К. Артамонова смогли дать полное среднее образование, а шести сыновьям и образование высшее, о каковом родительском подвиге Леонид Константинович всю жизнь вспоминал с глубокой признательностью.

Сразу после свадьбы К.А. Артамонов получил должность помощника пограничной почтовой конторы в м. Гусятине, где во флигеле при казенной квартире при станции и прошло ранее детство Леонида Константиновича. Здесь выросли и его братья и сестры: Николай (1848–1894), Екатерина (1850–1922), Александр (1852–1900), Максимилиан (1854–1902), Михаил (1858–1919), Леонард (1862–1912), Виталий (1864–1926), Наталья (1866–1879). Обеспечивать многочисленное семейство помогало то, что родители содержали при почтовой станции небольшой постоялый двор, точнее, принимали у себя наиболее знатных путешественников, не желавших останавливаться на частных, как тогда говорили, «жидовских» квартирах в м. Гусятине, если при проезде через границу им приходилось по каким-либо причинам задержаться на некоторое время. Приобретаемые таким образом связи и знакомства среди сильных мира сего очень помогали Клавдии Андреевне пристраивать ее мальчиков одного за другим на казенный счет в кадетские корпуса, что тогда гарантировало получение полного среднего образования.

После 18 лет службы начальником Гусятинской потовой конторы Константин Андреевич решил для экономии перебраться на жительство в губернский город Каменец-Подольск, в гимназии которого к тому времени уже училось трое его старших сыновей (Николай, Александр и Максимилиан), на что требовалась немалая сумма. Подрастали и младшие дети, которым тоже надо было дать образование. Экономии, ввиду более высоких цен в губернском городе и отсутствия возможности иметь собственное хозяйство, не получилось, и этот период запомнился Леониду Константиновичу как время тяжкой нужды и ограничения буквально во всем. Именно необходимостью оказывать помощь семье объясняется решение старшего брата Николая по окончании гимназии сразу поступить на службу в Министерство финансов, оставшись таким образом, единственным из мальчиков, кто не получил высшего образования.

Были, однако, в каменец-подольской жизни семьи Артамоновых и светлые моменты, к которым относились прежде всего дни религиозных праздников очень пестрого в этом отношении населения города. Вот как описывает их сам Леонид Константинович: «Воскресные и все большие праздники резко выделялись из сереньких будней. Вообще, во всем Юго-Западном крае исполнение религиозных обрядов, притом всех религий, отличалось торжественностью и многолюдством. Ритуал католиков отличался особой пышностью и многолюдством молящихся. Но еще большим многолюдством и строго соблюдаемой древней обрядностью отличался вечер пятницы и вся суббота у евреев. В пятницу раньше времени закрывалась всякая еврейская торговля; она совершенно не производилась всю субботу до вечерних огней. С наступлением вечера в пятницу во всех еврейских домах, начиная с самых бедных семей до местных богачей включительно, накрывалась вечерняя семейная трапеза, за которой ярко пылал семисвечник, а в каждом окне горела еще и свеча. Керосиновые лампы были очень редко у кого-либо и то лишь у богачей. Свечи употреблялись из бараньего сала, небольшие и тонкие (так называемые «шабалувки»). За трапезу усаживалась в праздничной одежде вся семья и всякий единоверец, попросивший в этот день гостеприимства. Утром в субботу огромные толпы евреев (мужчин, женщин и детей), богато наряжались в одежды из дорогих материалов (бархат, шелк, высших сортов заграничные ткани разного рода; дорогой мех на шапках и при отделке длиннополых сюртуков и пр.), причем молодежь обоего пола, особенно женского, старалась одеваться по парижской или венской моде.

Синагоги в часы молитвы переполнялись донельзя. После обеденного отдыха разряженные и шумные толпы еврейского населения заполняли все большие улицы и городской сад. В период празднования нигде ничего нельзя было купить, кроме немногочисленных польских и русских лавчонок, так как вся торговля находилась почти исключительно в руках еврейства.

У католиков накануне праздников шла вечерняя служба в костелах (так называемые «нишпоры»), а в дни праздников «меша» (месса – литургия). В большие католические праздники часто устраивались удивительно красочные и торжественные процессы с особо чтимыми реликвиями. Наибольшее впечатление на меня лично произвела процессия на «Боже Цяло» (т. е. праздник Божьего Тела) с участием множества девушек (15-и лет) в пышных белых кисейных платьицах, с цветами на голове и через плечо.

Митрополит Леонтий

Митрополит Феогност

В православную церковь мы, дети, ходили каждое воскресенье к литургии, а иногда и ко всенощной. Молящихся всегда было много и притом всех сословий. Уже в пятницу или субботу обычный разговор среди старых людей, но и молодежи обоего пола как учащихся, так и не учащихся,[был], куда кто пойдет в церковь. Гимназические церкви (при мужской и женской гимназиях) охотно посещались молодежью, так как там пели хорошие хоры из учеников и учениц.

Мне особенно нравилась торжественная служба в городском соборе, где по воскресеньям служил владыка архиепископ Леонтий[13] и его викарий – епископ Феогност[14] (впоследствии архиепископ и митрополит Новгородский).

Собор всегда был переполнен молящимися, и надо было заранее прийти, чтобы занять удобное место. Сначала я ходил с кем-нибудь из старших, а потом и самолично, без меньших братьев.

Епархиальный владыка очень любил хорошее пение, и его хор поистине был великолепен, так как среди украинского населения часто встречались выдающиеся по своему качеству и тембру голоса. Стоял я часто, как очарованный этим пением, а уходил из собора домой всегда с каким-то особым душевным подъемом. На Св. Пасху проникнуть в собор даже взрослым мужчинам задача была крайне трудная, и нас к заутрени под Светлое Воскресение не брали, и мы ходили днем, на второй день. К нам же всегда в праздники приходил с крестом церковный причт.

Надо признаться, что я совершенно не помню в этот период жизни каких-либо недоразумений и скандалов между верующими разных религий. Все они уживались рядом одни с другой без бросающихся в глаза трений. Мы, православные, праздновали Св. Пасху в другое время, чем католики и евреи. Поэтому нередко многие ходили в костел и с благоговением слушали пение молитв и торжественные звуки органа. Ходили иногда любители пения и в еврейскую синагогу послушать выписанного на время их праздника какого-либо знаменитого «кантора» (запевалы) с чудным голосом.

У меня уже в этот период жизни складывалось убеждение, что Господь Бог услышит всякого, кто с чистым сердцем и искренними чувствами обращается к Нему, в какую бы форму эта молитва не вкладывалась…

Особо оживленный по внешности вид принимал город в торжественные царские дни. Торжественная служба в соборе и парад войск собирали массы зрителей. К вечеру зажигалась иллюминация, состоящая из глиняных горшочков, наполненных бараньим салом с фитилем; этими «плошками» убирались дом губернатора и все присутственные гражданские и военные дома, а в городском саду пускали ракеты. Для меня и моих товарищей это было особо редкое и интересное зрелище, и мы долго бродили, пока нас не отыскивал кто-либо из старших, прогоняя без церемоний домой спать»[15].

Весной 1869 г. Константин Андреевич Артамонов получил пост начальника акцизных сборов в Гайсинском уезде Каменец-Подольской губернии, и семья перебралась на новое место жительства в г. Гайсин. В этом же году Леонида Константиновича отдали в знаменитую на весь Юго-Западный край Украины классическую гимназию в м. Немирове. В то время гимназисты проживали на частных квартирах, в своего рода пансионах, хозяева которых получали на то специальное разрешение гимназического начальства и обеспечивали проживавших у них детей уходом, столом и местом ночлега.

Во главе гимназии стоял действительный статский советник П.Г. Барщевский[16] – просвещенный и опытный педагог, выбранный на эту должность самим основателем гимназии, владельцем местечка графом Г.С. Строгановым[17]. То, что директор учебного заведения носил высокий генеральский чин (действительный статский советник соответствовал генерал-майору по Табели о рангах), говорило о многом. Обучение и воспитание в гимназии было поставлено отлично.

Григорий Сергеевич Строганов

Особо отмечался как день гимназии Первомай, который совсем не носил тогда того революционного оттенка, который он приобрел впоследствии. На «маевку» в строгановскую заповедную рощу под звуки оркестра выходил весь состав гимназии с начальством и преподавателями. Весь день дети резвились на природе, угощались бесплатными лакомствами и веселились.

После успешного окончания первого класса гимназии, по счастливому стечению обстоятельств родителям Л.К. Артамонова удалось добиться протекции о приеме его в Киевскую Владимирскую военную гимназию. Поскольку программы классической и военной гимназии сильно разнились, ему пришлось держать экзамен в первый класс военной гимназии, в котором уже учился в шестом классе его старший брат Максимилиан. Надо было уметь читать и писать по-французски и по-немецки (вместо латыни, которую преподавали в классической гимназии) и серьезно расширить познания по арифметике.

Подготовленного братом Алесандром на летних каникулах к поступлению в военную гимназию Леонида Константиновича решил везти в Киев сам отец семейства. Начинался новый этап жизни нашего героя, рассказать о котором мы предоставим ему самому в последующих главах.

Глава II
Учеба во Владимирской военной гимназии в Киеве (1870–1876)

В г. Киев мы с отцом приехали около 11 ч. утра. Вокзал в городе был деревянный, большой. Оживление необычайное, так как огромная толпа запрудила перрон вокзала в ожидании поезда, кажется, в тот день опоздавшего против расписания. С вокзала мы проехали на парном извозчике по широкой, плохо мощеной улице с маленькими (почти все одноэтажными) домиками, окруженными садиками или огородами.

В одном из таких домиков недалеко от вокзала мы и остановились с отцом, наняв одну комнату. Здесь мы и прожили до моего поступления в корпус.

От вокзала вид на Киев особого впечатления на меня не произвел. Вокзал стоит в довольно значительной низине, а в окрестностях вокзала, вправо и влево от широкой улицы, по которой мы ехали, виднелись болота, поросшие осокой, а иногда небольшие, с купальнями, пруды. На один из таких прудов я скоро и сходил выкупаться по указанию хозяйки нашего домика. Она отдавала три из своих пяти комнат в наем приезжим, и нами была занята последняя свободная комната. Совершенно случайно оказалось, что сосед по комнате, тоже приехавший сдавать сына в корпус, наш сродник: он оказался мужем единокровной сестры моей матери (г. Станкевич). С моим двоюродным братом, которого я раньше никогда не знал, мы быстро сошлись. Отец его, отставной капитан, сам готовил сына к экзамену и теперь очень волновался. Отцы наши стали вместе ездить и узнавать все подробности о приеме и начале экзаменов. Скоро явился из корпуса и брат Максимилиан. Он сильно вырос, выправился, и я был рад его видеть. Отец поручил ему узнать все подробности относительно приемных экзаменов.

Обедали мы втроем у хозяйки, которая сдачей комнат с обедами только и существовала. Выяснилось на следующий день, что до экзаменов ещё несколько дней, но явка обязательна тотчас же по приезде.

Мы с отцом отправились на извозчике в корпус. Помню, что выехали сначала на так называемый Бибиковский бульвар – широкую аллею из тополей, огражденную невысоким бревенчатым забором из переводин[18] на невысоких стойках с частыми проходами, а справа и слева от бульвара тянулись мощеные части улицы.

Доехав до памятника графу Бобринскому[19], первому насадителю сахарной промышленности в Юго-Западном крае, мы повернули налево, мимо «Железной церкви»[20], и, постепенно спускаясь, выехали за город, направляясь в Кадетскую рощу. В этой роще как сюрприз к приезду императора Николая Iго были выстроены дворянством здания, очень солидного и красивого[вида], представляющего в плане букву Н. Здания эти, как тогда рассказывали, были поднесены императору Николаю 1-му дворянством с просьбой открыть в них воспитательное и образовательное заведение для сыновей дворянства. Подношение было благосклонно принято и обращено под кадетский корпус для уроженцев Юго-Западного края, Дона, Кавказа и Средней Азии.

Примерно в версте от «Железной церкви» бульвар окончился; мы круто свернули влево по довольно высокой плотине, обсаженной тополями, пересекли болотистую речушку деревянному мосту, а затем полотно железной дороги с двумя шлагбаумами и стали подниматься в Кадетскую рощу, сквозь которую уже просвечивали стены трехэтажных зданий, окрашенных в палевый цвет.

В переднем подъезде нас встретил швейцар в форме, снял наше верхнее платье, указал, куда подняться и где найти канцелярию. Кроме нас здесь оказались и другие лица с детьми. Чистота и порядок в здании меня поразили. В канцелярии приняли мои бумаги и объявили, когда явиться к экзаменам. Кадеты были еще в своем лагере в роще, в версте от здания корпуса. Мы поторопились домой. После обеда с моим двоюродным братом и его отцом мы отправились гулять по городу.

Помню, большое впечатление произвел на меня недостроенный и сильно наклонившийся Владимирский собор и Университетский сад. До экзамена, правду сказать, я очень мало занимался и то лишь ради моего двоюродного брата, видимо, подготовленного не очень хорошо. На экзамены нас отвез его отец.

Поступающих было много, и все разбиты были по группам. Для меня экзамены новости уже не представляли, но я все-таки волновался, а для успокоения перед экзаменами мы с двоюродным братом помолились в «Железной церкви», как ближайшей к нашей квартире. Мой отец, чувствуя себя усталым, оставался дома. Брат Миля явился к нам тотчас, как только мы приехали в корпус, и отвел нас туда, где мы по расписанию должны были быть. Экзамен я выдержал, но мой двоюродный брат, к сожалению, оказался слабо подготовленным и не выдержал, что сильно раздражило его отца.

С братом Милей мы поторопились к нашему отцу и сообщили о результате. Отец был доволен. На следующий день брат Миля должен был явиться за мною и сдать меня в корпус, так как все формальности нашим отцом уже были выполнены.

Вечер мы провели скучно. Дядя горевал о неудаче своего сына, а мой отец думал о скорейшем возвращении домой. Мы с двоюродным братом ограничились лишь хождением на пруд купаться и скромной беседой. Заснул я нескоро: мириады лягушек подымали не умолкающий до утра концерт. Мысли о том, что я расстаюсь с нашей коренной семьей и надолго, меня осаждали. В брате Миле я чувствовал какую-то большую перемену, а в общем, холодность к себе, что-то официальное, чуждое искренности и теплоты. Заснул я лишь под утро.

В этот день все уезжали по домам: дядя с сыном к себе, и наш отец тоже. Скоро явился и Миля. После чая, отец взял меня за руку, подвел к иконе, висевшей на стене, и сказал: «Вот перед св[ятой] иконой объявляю тебе, что ты должен отлично учиться и отлично-хорошо себя вести. Знай, что если тебя исключат из корпуса за лень или дурное поведение, то ты мне не сын, а я тебе не отец!» Это сказано было торжественно, твердо, и я поверил сразу, что так оно и будет, а потому иного исхода ждать я не должен. Мы простились. На извозчике с братом Милей мы прибыли в здание корпуса, и брат отвел меня в младший «возраст», сдав на руки моему воспитателю капитану Шульману.

Это был высокий худощавый офицер в очках, из русских немцев, строгий и требовательный. Справившись по спискам, он сейчас же послал меня в цейхгауз к каптенармусу, предложив моему брату меня проводить. Там я застал еще несколько мальчиков.

Старый рябой унтер-офицер с многочисленными шевронами на рукаве, ворчливый и требовательный (по кадетскому прозванию «капченка»), встретил нас с братом довольно приветливо: он немедленно отобрал для меня белье по росту и все другие части костюма, а также обувь. Все удачно пришлось по мне, благодаря его опытному глазу, и… я превратился по внешности в маленькое подобие моего старшего брата Максимилиана.

В таком виде брат привел меня снова к капитану Шульману, который теперь внимательно меня со всех сторон осмотрел и сообщил, под каким номером в корпусе будет теперь значиться моя особа, а именно: «Артамонов II».

Оказывается, что все, поступающие в корпус от самого его основания, принимают номера своей фамилии, под которыми и числятся до выпуска. Таким образом, в списках значатся: Иловайский 12й, князь Вачнадзе 14й и так далее, то есть что под этими фамилиями за все время основания корпуса пробыло 12 или 14 и тому подобное воспитанников.

Время с приемом затянулось, и сигнал напомнил об обеде. Брат давно уже ушел в свой «возраст» (вместо «рот» кадетского корпуса). Нас всех в широком коридоре построили в две шеренги. Капитан Шульман (дежурный в этот день) проверил наличность нашу счетом по рядам. Скомандовал: «Смирно!» «На право!» «Правое плечо вперед!» «Шагом марш!». Мы, подражая более умным, выполнили эти команды и двинулись по коридору 1го этажа, где помещали наш «возраст», и затем по внутренней чугунной винтовой лестнице спустились в подвальное помещение здания, где были огромные столовые для каждого возраста отдельно.

Столовые – сводчатые невысокие залы с цементными полами – были уставлены длинными черными столами (на 22 чел. каждый) со скамьями по бокам и по табуретке на каждом конце стола. От пришедшей колонки дежурный отсчитывал по 11 рядов на каждый стол. Каждому обедающему ставились оранжевые глубокая и мелкая тарелки, простой ножик и вилка и деревянная ложка.

На одном из концов стола садился «старший» стола, пред которым и ставился супник с разливательной ложкой, – он всем и разливал, и раздавал кушанья, начиная с дальних. Хлеб подавался с лотка, то есть нарезанный ломтями хлеб укладывали посредине стола, и каждый брал, сколько съедал; по требованию, хлеб давали еще. Обыкновенно каждый кадет торопился захватить горбушку. Когда все столы оказывались заняты стоящими кадетами, по знаку дежурного воспитателя барабанщик «бил на молитву»: все пели хором молитву перед едой («Очи всех на Тя, Господи, уповают…»).

По команде «садись» все занимали свои места, а служители из кухни разносили супники, и начиналась раздача пищи. Горячее жидкое блюдо можно было спрашивать второй и даже третий раз. Обыкновенно это был мясной борщ или картофельный суп с мясом «в крошку»; на второе блюдо чаще всего давали казенные котлеты, то есть изрубленное мясо с луком и большой примесью черного хлеба, жареное на говяжьем жиру; к котлетам гарниром являлись гречневая каша, картофель, иногда фасоль, капуста или просто неопределенного вкуса соус, известный под именем «мыльного»; вместо котлет давали и ломтики вареного мяса, облитого именно таким соусом. Третье блюдо полагалось только в праздники, и это были оладьи с медом, кисель, а летом вареники с ягодами, иногда гречневая каша со свиным салом. Первый обед не произвел на меня никакого впечатления. К простой пище я привык; только приготовление самой пищи и какой-то запах как в столовой, так и от самой пищи, показались мне не располагающими к еде. В последующие дни, при беготне, особенно на свежем воздухе, когда я достаточно проголодался, пища оказалась достаточно вкусной; пришлось лишь пожалеть о недостаточном ее количестве.

В жизнь корпуса мы все, вновь поступившие, втянулись быстро. Определенный и строгий режим нас всех объединил. Утром по сигналу в 6 ч. все вставали; полчаса давалось: на умывание, чистку сапог и пуговиц своего бушлата, а щеткой всей одежды, уборку своей кровати, встряхивания одеяла, двух простынь и застилку ее снова по указанному образцу. По сигналу затем все устремлялись в репетиционный зал каждого возраста, где и выстраивались, ожидая проверки и утреннего визита начальства. В то же время служители корпуса (из старых солдат) раскладывали по узким черным столам вдоль стен зала утренний чай в фаянсовых кружках с половиной трехкопеечной] булки. После обхода фронта нашего дежурным воспитателем и осмотра каждого из нас, подавался сигнал на молитву: один из воспитанников (так теперь мы назывались вместо кадет) по назначению дежурного читал утренние молитвы. По команде все садились[за] предложенный скромный завтрак. По сигналу вставали и отпускались, располагая получасом времени в зале до начала уроков. По общему сигналу «сбор» все устремлялись по коридорам в свои классы, где и велись занятия до 4 ч. дня с переменами.

На большую перемену в полдень все мчались в каждом возрасте в рекреационный свой зал, где на столах вдоль стен был уже разложен наш завтрак – чаще всего это был кусок хлеба, величиной в среднюю ладонь, а толщиной в палец, с маленьким катышком затхлого масла; на каждом столе стояло по две больших солонки с грубомолотой столовой солью. Это и был наш завтрак.

В 4 ч. дня, оправившись после конца уроков, каждый возраст строился в своем коридоре и по команде шел обедать. После обеда, вернувшись в свое помещение, одевались, в зависимости от времени года и погоды дня, и отправлялись на прогулку общей колонной в назначенное каждому возрасту место вокруг зданий. Здесь имелись обширные плацы с оградой из правильно положенных на стойках переводин. В таких огражденных плацах воспитанники бегали, играли в разные игры или гуляли.

В эти же часы дня братья и родственники кадетов имели право с разрешения своего начальства навещать своих родных в других возрастах. Обыкновенно старшие приходили к младшим, но не обратно. Время гуляния длилось от 1,5 до 2 ч. дня, в зависимости от времени года. В 6 ч. вечера уже все были в классах и занимались подготовкой уроков на следующий день. В 8 ч. вечера в рекреационных залах был вечерний чай с 2 копеечным] ситником[21].

После вечернего чая – общая вечерняя молитва: сначала все строились в общий фронт в рекреационном зале, производилась поверка по списку наличности всех воспитанников; барабанщики и трубачи играли вечернюю зорю на площадке главного парадного входа (2-й этаж), что было слышно во всех частях обширного здания; все хором в каждом возрасте (по предварительному сигналу) пели вечерние молитвы.

Отбой. После этого сигнала в каждом возрасте вызывались перед фронт[ом] провинившиеся в течении дня: кому назначался простой или усиленный арест, а иногда и высшая мера – телесное наказание; это последнее приводилось в исполнение тут же перед фронтом. Два служителя солдата ставили черную скамью, на которую наказуемый ложился, спустив портки; третий солдат пучком розы давал виновному указанное число ударов. Почти каждый день кто-либо из неисправимых шалунов в каком-либо из возрастов такому наказанию присуждался, о чем свидетельствовали нам заглушенные крики. Мы, вновь поступившие, пока избегали этого испытания, но вид самого наказания произвел самое тягостное впечатление на нас всех и вызвал после того обмен впечатлениями и большие разговоры.

В 9 ч. вечера все уже должны были быть в своих кроватях, имея руки поверх одеял и лежа на спине или на правом боку. Над каждой кроватью на высоком стержне была дощечка с фамилией и номером каждого. Раздеваясь, надо было осмотреть тщательно свою одежду и обувь. Неисправную одежду требовалось немедленно отнести в конец коридора, где при лампе работало всю ночь двое портных, починяя разорванное платье воспитанников; в другое место (около умывальной комнаты) относилась обувь, чинил которую (тоже при лампе) сапожник, но если починка была сложна, то выдавалась временно другая пара сапог. На каждой вещи ставился номер, присвоенный каждому из нас в его «возрасте».

Свет лампы в дортуарах уменьшался настолько, чтобы видеть лишь спящих и легко проверить их число. Всякие разговоры после 9 часов вечера строго воспрещались.

Среди детей, конечно, были и такие, которые страдали недержанием мочи. Таких переводили в самый конец дортуара (рыболовы) и заменяли им тюфяки (с шерстью) простыми сенниками. Считаться в списках «рыболовов» было зазорным, так как вызывало очень неприятные дразнения товарищей.

Привыкать к новой жизни я стал с трудом. В течение недели раза два меня навестил старший брат, причем застал меня однажды в слезах. На его расспросы я должен был признаться, что меня сильно поколотили. Дело было так: после обеда меня вдруг окружила довольно большая группа второклассников, среди которых были дончаки и кавказцы. Один из донцов (первый силач во всем возрасте), пощупав мои мускулы на руках и груди, авторитетно сказал: «Ну, дудки! Медведев 3й будет сильнее его!». Кто-то с ним заспорил, а кто-то побежал за Медведевым 3м. Группа тем временем постановила разрешить спор дракой между мной и Медведевым. Когда этот последний явился на зов, то ему сказали, в чём дело. Он сразу засучил рукава и сильно толкнул меня кулаком в грудь. Я сначала опешил. Но все составили намеренно круг и стали нас подзадоривать. Мы сцепились. У дончака старше меня года на полтора оказалось больше силы и сноровки. Он скоро бросил меня на пол и стал лежачего бить, пока его не оторвали, заявив, что вопрос решён. По силе, несмотря на мою плотную и грузную фигурку, я был отнесён к «средней группе» малышей. Эта расправа, причём совершенно неожиданная, меня очень расстроила, особенно еще и потому, что я не видел к себе никакого сочувствия в этой толпе. Тогда как Медведев 3й был громко назван «молодцом», и его всё время криками поддерживали земляки – донские казаки.

В этот именно день меня и навестил брат Максимилиан. Увидев, что ко мне подходит (и здоровается по-братски) рослый и сильный кадет старшего класса, группа почтительно от меня отошла подальше. Брат спросил, чем я огорчён, и я откровенно ему всё рассказал. На это он мне резонно заметил: «Тебя испытывают, какой ты по силе. Но знай, если ты на это пожалуешься, то будет тебе много хуже. Если я за тебя вступлюсь, то тебе могут отомстить ночью: накроют голову одеялом и изобьют жестоко, а сами разбегутся». Затем брат добавил, что самое лучшее – снести все терпеливо и постараться гимнастикой развить свои мышцы и ловкость, чтобы суметь самому за себя постоять.

Я так и решил дальше поступать. Каждое утро я теперь старался урвать время до утреннего чая, делать самостоятельно гимнастику на машинах, устроенных в конце рекреационного зала. Приемы гимнастики мне были известны, так как гимнастика входила в расписание занятий.

До наращения своих мышц я избегал всяких столкновений с «силачами» возраста, а слабых никогда и раньше я сам не обижал. Присматриваясь к разнокалиберному по национальностям, воспитанию, быту и развитию своих товарищей по «возрасту», я убедился прежде всего в том, что помимо казённой власти, поставленных над «возрастом» начальников в нём самом есть ещё власть, при том сильная и безнаказанная, которой все боятся даже больше, чем самого грозного директора, г[енерал]-м[айора] Кузьмина-Караваева[22]. Эту внутреннюю в каждом возрасте власть составляла группа «силачей», в огромном большинстве из донских казачат и кавказских или черкесских князей. Как те, так и другие (сыновья заслуженных перед правительством военных деятелей), присланные в корпус в Киев для поступления без всякого конкурса или экзамена. Уроженцы кавказских народностей или среднеазиатских племён (например, своего хана Юмудского) привозились без всякого знания русского языка.

Правительство это делало с целью обрусения сыновей знатных и влиятельных туземных родовых начальников. Присланные казачата скоро все-таки нагоняли своих более грамотно подготовленных сверстников, хотя и с опозданием на первый год. Но кавказцы и азиаты первый год только еще учились русскому языку, не понимая никаких уроков. Такие ученики засиживались почти обязательно по два года в первых двух или 3-х классах, а затем более успевающие продолжали и дальше учение до конца корпуса, даже некоторые получили высшее образование (напр., чеченец хан Алиев[23] – очень известный в Мировую войну артил[ерийский] генерал и командир корпуса, а также и др.) или же уезжали обратно на Кавказ, но с отличным знанием разговорного русского языка, и там уже продолжили практически продвигаться по службе. Таким образом, уже в самом младшем «возрасте» корпуса такие отстающие в учебе воспитанники, физически крепкие, составляли группу «силачей», которая и заправляла внутренней жизнью «возраста». Этой группе вынуждены были слепо подчиняться все остальные воспитанники «возраста».

Вмешиваться в эту группу и установившиеся отношения между «силачами» и «слабыми» было не только бесполезно, но приносило тяжкий вред тому, кто призывал официальную власть себе на защиту. Если по жалобе обиженного был наказан кто-либо из «силачей», вся группа вступалась в это дело и находила тысячу возможностей делать жизнь жалобщику поистине невыносимой. Имело еще довольно серьезное значение иметь брата или друга из старших классов.

Когда обиженному было невмоготу терпеть преследование «силача» в своем «возрасте», тогда физически сильный старший брат или друг во время послеобеденного гуляния находил обидчика-силача: подвергнув его чувствительному нравоучению, он грозил удесятерить наказание, если «силач» не перестанет преследовать обижаемого блата или клиента. На некоторое время это помогало. Но часто мстительный «силач» устраивал в отместку за свое посрамление какую-либо пакость своему врагу ночью и т. п. Словом, бороться с этим злом внешними силами часто становилось безнадежным. Иногда гонимые и обираемые, списавшись с родителями, бросали корпус. Были, хотя и редко, случаи самоубийства с отчаяния или покушения на самоубийства. «Силача» можно было смирить или силою собственной, или уплатой ему «дани», т. е. подачки булками, ситниками, котлетами во время обеда, сладостями или деньгами. Организованная группа «силачей» совершенно определенно накладывала на отъезжающих домой на праздники известную дань съестными продуктами, что в точности исполнялось даже самими родителями воспитанников, лишь бы это могло защитить от обид и огорчений.

Начальство корпуса в эту внутреннюю жизнь воспитанников почти совершенно не вмешивалось: лишь очень крупные скандалы и драки иногда обнаруживали все некрасивые стороны данного быта. Но ради общего и внешнего благополучия начальство вглубь не простиралось в своих расследованиях, ограничиваясь наказанием двух-трех лиц, ярко проявивших свою отрицательную деятельность. Среди «силачей» развивалась еще одна сторона деятельности, тоже крайне непривлекательная: из их среды выходили торговцы и ростовщики, торговавшие съестными продуктами, добытыми всякими способами; цены на продаваемые ими продукты, увеличивались на 300 % и более, против нормальной[цены]. Например], за утреннюю полубулочку брали две полубулочки и один ситник, за ситник – два ситника, за котлету – три котлеты и т. п. Неуплата своевременно влекла за собою пеню в одну булку или ситник. Неотдача долга влекла отдачу какой-либо ценной вещи, стоившей уже рубли. Наконец, безнадежного должника избивали так, что приходилось иногда избитого отправлять в лазарет. Самое избиение производилось ночью, с покрыванием головы одеялом и нанятыми исполнителями, часто из сильно задолжавших клиентов торговца-кулака. Вот таким силачом-торговцем и был казачок Медведев 3й, уже два года просидевший в I классе и с трудом переваливший во II класс.

Во всем нашем возрасте таких торговцев насчитывалось человек пять; из них наихудшими были казаки Сотченко и Медведев 3й, они же и «силачи»-руководители всей группы. В нашем «возрасте» насчитывалось около 150 человек, из них два отделения I класса и два второго класса. Всего в корпусе числилось по списку свыше 600 воспитанников в шести классах, которые делились в свою очередь на отделения от 30 до 45 человек. Впоследствии я узнавал и называл по фамилиям неточно каждого из 600 совоспитанников, но всех своих товарищей по «возрасту» знал по походке: не видя их, безошибочно называл по фамилиям каждого, если только слышал стук его сапог. Это было явлением нормальным для нас всех, при нашей совместной жизни.

Владимир Георгиевич фон Бооль

Время наше в каждом дне было строго и точно распределено по часам и минутам. Во главе учебного дела стоял ученый артиллерист и автор известного учебника физики (полковник арт[иллерии] Бооль[24]). Расписание занятий составлялось по новой системе и увеличенной учебной программе.

Всего занятия длились с 8 ч. утра до 4 ч. дня; большая перемена в течение ½ часа; малая – по 10 минут; рабочий час – 45–50 минут. В классах время даром не теряли. Если не прибыл почему-либо преподаватель, его замещал воспитатель, указывая, чем классу заниматься. Учебные уроки прерывались уроками гимнастики, фронта, танцев и пения. В общем, расписание составлялось заботливо. Гораздо тяжелее давалось приготовление уроков вечером от 6 до 8 часов в классах под наблюдением воспитателей. Эти два часа, без перемены и после утомления в течение дня, были тягостны. Кроме того, учить уроки надо было, сидя на своем месте за партой, при общем шуме и разговорах товарищей, а к этому не сразу можно было привыкнуть.

На следующий день учитель по своему предмету вызывал по книжечке по крайней мере 20 % учеников, ставя отметки; затем продолжал сам после того объяснять предмет преподавания дальше, задавая перед концом по учебнику следующий урок. Отметки ставились по 12-балльной системе. За несколько неудовлетворительных отметок в течение недели, особенно «нулей», «единиц» и «двоек», следовало строгое наказание лентяям, даже до порки розгами.

Учить уроки поэтому было необходимо. Кроме того, год делился на четверти, а в каждой четверти в конце были вакации по пройденной части предмета, причем спрашивал преподаватель всех и выставлял всем четвертные отметки.

Строго говоря, при добросовестном отношении к своему делу все время дня было заполнено; я с трудом первые недели мог справляться так, чтобы не навлечь на себя наказание или неудовольствие как начальства, так и товарищей. В классе, когда учитель спрашивает, особенно какого-либо головотяпа-силача, более серьезные старались ему подсказать, иначе грозила потом расправа. Успешное учение создавало некоторую репутацию способному ученику, но она не гарантировала его от физической обиды «силача», если ему вовремя не подана была подсказками помощь.

Так проходили обыкновенные дни недели. В субботу в 6 ч. вечера все, кроме уволенных в отпуск в город к родным, отправлялись в церковь, находившуюся во II этаже внутри главного корпуса здания. Церковь представляла огромный паркетный в два света зал с особым алтарем. Сюда свободно входило в большие праздники до тысячи душ молящихся. Пел хор своих же кадет под управлением учителя пения (И.Г. Солуха).

По возвращении из церкви и после вечернего чая все выстраивались в «возрастах» в рекреационном зале, куда являлось и все начальство «возраста». Здесь прочитывались недельные отметки за учение с «нулями», «единицами» и «двойками», записи в штрафные журналы особых проступков в классе. Неисправимые лентяи и рецидивисты-проказники вызывались перед фронт[ом] и подвергались публичной порке или отводились в карцер на «хлеб и воду» на указанный срок.

На воспитанников слабонервных, привыкших к мягкому домашнему уходу и ласке, эти расправы производили потрясающее впечатление. Помню первое наказание вновь поступившего со мною сверстника (Пирожкова) за разбитие в двойной раме стекла – результат неумеренной возни с товарищами и ослушания дежурного воспитателя, приказавшего прекратить эту возню, – он был присужден к розгам. Пирожкова положили на скамью, но после первых же ударов розгами наказанный от пережитого волнения сильно и жидко испражнился на себя и скамью, что вынудило начальство прекратить наказание, вызвав хохот среди стоящих во фронте товарищей. Но не для всех так скоро прекращалась расправа.

Вдохновителем такой меры наказания являлся прежде всего грозный директор г[енерал]-м[айор] Кузьмин-Караваев. Мы его видели редко, мельком, но всегда его появление сопровождалось наказанием кого-либо из подвернувшихся воспитанников. Он считал, что лишь такой устрашающий системой наказаний можно с успехом управлять вверенной ему массой детей. Сам он был женат, имел 6 дочерей разного возраста, был очень заботливый глава своей семьи, устраивая для нее всевозможные удобства и развлечения за счет корпуса, но, как потом оказалось, держал сторону вора-эконома, верил ему во всем и лично не входил в интересы своих питомцев, считая это мелочью ниже своего директорского достоинства.

Всем воспитанникам говорил «ты», обращался с ними всегда строго, резко и грубо, беспощадно назначал наказания за малейшие проступки в зависимости от своего настроения. Ходил он в сапогах на резиновых подошвах, являясь неожиданно там, где его не ждали, часто по доносу своих разведчиков из служителей корпуса. Карты, водка и самовольные отлучки в старших классах считались преступлениями, для изжития которых он не щадил берез кадетской рощи и тела виновных.

При этом директоре я пробыл два года, и общее впечатление у меня о нем сохранилось отрицательное. Небольшого роста, толстый, румяный, подвижный, с ястребиным носом и какими-то мутными навыкат глазами, он к себе не располагал, даже когда молчал, но когда начинал кричать, площадной бранью ругаться и топать ногами, визгливым голосом грозить провинившемуся кадету «запороть его насмерть», вызывал к себе просто отвращение. Все знали, что он ведет дела хозяйственные негодно, за счет желудка кадет.

Мы, учащиеся, при нем всегда были голодны. Уходя из столовой после обеда, мы старались набить карманы кусками черного хлеба «с лотка» и принимались его есть по возвращении в свой «возраст» или на гулянии. Это вечное недоедание было для нас, подрастающих и очень много двигающихся, сущим мучением. Счастливы были те, у кого от родных получались и припасы, и деньги. Но главная масса – это были дети семей бедных, сдавших в казну своих ребят и считавших поэтому всякую заботу о них лишней.

Это привело к ростовщичеству и торгашеству неимущих, но физически сильных дончаков и кавказцев и тяжкому положению бедной и голодающей главной массы всех воспитанников каждого «возраста». «Голод – не тетка», «сам себя не накормишь – никто не подаст», «нужда скачет, нужда пляшет, нужда песенки поет», а к этим поговоркам голодающие кадеты добавляли еще «не украдешь – не проживешь», и вот мгновенно снаряжалась из старших классов отчаянная экспедиция: с места гулянья, незаметно скрывшись от глаз дежурного воспитателя, отправлялась экспедиция к «кацапам», т. е. выходцам из Владимирской губернии, занимающимся огородничеством.

Кадетское начальство (директор) сдавало этим огородникам очень выгодно для него большие участки кадетской рощи (полянки) под всякие овощи. Осенью, когда все овощи поспевали, там можно было набрать картофеля, кочерыжки капусты, подсолнечников, наломать кочанов кукурузы. За этим и отправлялись экспедиции, в огромном большинстве случаев с удачными результатами. Картофель и кукуруза потом варились служителями у них на квартире и доставлялись кадетам.

Другие выдумщики устраивали нечто похожее на удочки, т. е. длинные палки с увязанными на конце большими заостренными гвоздями. Эта партия старших наших товарищей являлась на наше место гуляния, так как на наш плац выходили окна хлебного цейхгауза. Через решетчатую форточку такая удочка направлялась внутрь, нанизывали пару булок и подтаскивали их к форточке, где сотоварищ по экспедиции уже рукой снимал через форточку булки. Мы в это время держались в отдалении, чтобы не мешать добытчикам, иначе можно было сильно пострадать за то, что помешали в их работе. Иногда добытчики ловились, и расправа с ними была беспощадна. Но это нисколько не устрашало «голодающих», которые изыскивали новые способы добычи запасов корпусного эконома.

Однако хранение, да, вероятно, и недобросовестная закупка продуктов экономом, сказывались на их качестве. Одну неделю мы каждый день получали гречневую кашу, то как приправу ко второму блюду, то самостоятельно, с хорошо прожаренным светлым салом («шкварками»). Первые дни мы ее ели, хотя нам претил какой-то привкус в ней, но дальнейшая партия крупы настолько разила крысиным пометом и[прогорклостью, что мы перестали есть и заявили через выборных претензию эконому. Он наших выборных изругал и объявил, что доложит о нашем поведении директору, так как он исполняет лишь директорское распоряжение. Возмутились прежде всего старшие классы, откуда были посланы агитаторы во все возрасты: «Каши не есть, а когда ее подадут, из всех баков вывалить ее на пол около столов в одну кучу, против каждого стола».

Каша была в этот день дана самостоятельно, вторым блюдом. Качество было прежнее, т. е. неудовлетворительное. По какому-то условному сигналу сразу все поднялись со своих мест, и кашу выбросили на пол… Дежурные воспитатели закричали, восстанавливая порядок; на это раздался крик и визг: «Гнилая каша!», – повторяемый сотнями голосов. Эконом побежал за директором.

К его приходу водворилось полное молчание. Ему пришлось идти по грудам каши, скверный запах которой был лучшим докладчиком о причине мятежа и тяжкого нарушения дисциплины. Он свирепо всех нас обводил глазами и грозно потребовал выдать зачинщиков. На это все отвечали молчанием. Тогда он приказал выпороть по списку всех замеченных в возрастах в неисправимо дурном поведении. Но каша больше в нашем обеденном меню не появлялась. Эконом накляузничал на посылку к нему депутатов и кое на кого указал лично. Таким бедняжкам досталось сильно. Все же директор и эконом стали осторожнее и внимательнее. Кое-кто из кадет после порки были и исключены за этот мятеж.

Но для репутации директора это дело оказалось неблагоприятным. Родители некоторых воспитанников, влиятельные в высших сферах, обратили внимание кого следует на хозяйственные дела корпуса, и из Петербурга нежданно приехал ревизор, в руках которого оказался неприятный для директора материал. Год еще директор у нас пробыл, а затем неожиданно был уволен. Но вернемся пока к его еще владычеству.

На меня мятеж, вызванный «гнилой кашей», произвел большое впечатление. Как и в классической гимназии, я понял, что мы, 600 с лишним душ, составляли живой организм, имеющий свою волю, которая проявляется в какие-то трудные для этого организма минуты жизни совсем помимо установленной начальством организации. И власть официальная с этой внутренней силой вынуждена считаться…

День за днем, неделя за неделей потянулись однообразно, по установленному трафарету для нашей жизни. Они были так однообразны, а время так урегулировано, что лишь праздниками мерил я текущее время.

Так промелькнула первая четверть. В классе я занимался усердно, учение давалось мне легко, и моя репутация установилась и в глазах преподавателей и товарищей довольно приличная. В конце первой четверти были репетиции, а в общем, все для меня сложилось по-хорошему. Я написал домой мое первое письмо с приложением четвертных отметок по всем предметам и мнения моего воспитателя. По правилам корпуса, мы могли писать письма домой только с разрешения воспитателя и его цензурой. Первые месяцы я ничего утешительного родителям написать не мог, а жаловаться на свое житье в корпусе было бы нелегко, да и воспитатель бы не пропустил такого письма.

С братом мы виделись довольно часто, но я знал, что он ничего не предпримет для улучшения моего положения. От него я слышал только строгие резонерские советы, как себя держать. В свою же личную жизнь он меня не вводил, хотя я знал, что у него есть друзья – семьи, где он часто бывает по праздникам. С товарищами я держался довольно ровно, не входя ни с кем в особенно тесную дружбу.

В свободное от занятий время я кое-что стал читать. В нашем корпусе была очень обширная и богатая библиотека, но запущенная. главную массу книг составляли огромные фолианты классических сочинений, недоступных нам, малышам. Книги из библиотеки брали более воспитанники старших классов. К нам же книжки для чтения, доступные нашему возрасту, попадали случайно. Вот среди таких книжек как-то попала в мои руки «Семейная хроника» Аксакова. Памятуя, что я уже какую-то «Семейную хронику» (перевод с английского) раньше забраковал, я и к Аксакову отнесся с пренебрежением, лишь перелистав его. Но при каком-то случае, не зная куда деться, так как очень скверная погода сократила наше гулянье, я взял эту книгу, где-то в середине раскрыл и стал читать… Я опомнился только тогда, когда сигнал «сбор на вечерние занятия» оторвал меня от окна, у которого я было пристроился. «Семейная хроника» так меня захватила, что, наскоро приготовив уроки, я продолжил чтение за партой, вызвав замечание воспитателя за нарушение инструкции, требовавшей в это время только готовить уроки. После вечернего чая и молитвы я пристроился к лампе портных и читал около них, пока не прогнал меня дежурный спать.

В последующие дни я продолжал с увлечением читать во всякую свободную минуту. Избегая товарищей, издевавшихся над моим увлечением, я в рекреационное после обеда время пробирался тайком в свой класс. Хотя классы запирались на замок, но верхние фрамуги огромных входных дверей (со стеклянной рамой) оставлялись для вентиляции без стекол. Я взбирался по двери, становясь на ручку, хватался за проем верхней фрамуги и перелезал свободно в класс; здесь я около окна залезал под парту, боковая стенка которой прикрывала меня от застекленной двери, и спокойно читал почти до возвращения всех возрастов с прогулки, не вызывая ничьего внимания за свое отсутствие. Перед началом вечерних занятий классный служитель заблаговременно отворял ключом дверь, и я на законном основании находился на своем месте. Я часто пользовался таким убежищем для чтения, вызывая иногда удивление товарищей, куда я исчезаю с прогулки. Моего же секрета я никому не открывал.

Мне удалось так прочитать и всю «Семейную хронику», и «Детские годы Багрова-внука», причем я теперь понимал, испытывал и переживал все чувства автора этих чудных произведений.

Понравились мне также уроки географии молодого, но очень искреннего и увлекающегося преподавателя г. Любимова. Я стал в классе записывать за ним, составился из этих записей очень приличный конспект, который мне очень помог к четвертной репетиции. Мой конспект стали спрашивать и товарищи, а один из более состоятельных предложил мне рубль за копию моего конспекта, что я и выполнил добросовестно. Этот рубль был моим первым самостоятельным заработком и жизни и очень мне помог.

Очень интересно и увлекательно преподавал нам рисование учитель г. Саратов. Мы с особой радостью спешили в рисовальный зал, стены которого были увешаны лучшими рисунками карандашом, итальянской тушью, акварелью и даже картинами в масляных красках, исполненными за период жизни корпуса его питомцами, учениками г. Саратова. Кое-какие способности оказались и у меня, а при окончании корпуса, в числе других, на стенах рисовального зала оказались и мои скромные работы. К сожалению, я мало и неупорно работал, а потому рисовальщик из меня вышел все-таки плохой. Но уроки рисования в корпусе я до сих пор вспоминаю с истинным удовольствием.

Языки иностранные нам преподавали большие оригиналы: французский язык – г. Герре и г. Veille, а немецкий – г. Kamnech (Камныш). В маленьких классах все правила произношения, отдельные короткие фразы и разные исключения неправильных глаголов и других частей речи мы должны были заучивать все хором, громко и нараспев по указанию учителя, который сам с нами пел и дирижировал, ударяя квадратом по парте. Несмотря на все наше усердие, этот метод не давал реальных результатов: оканчивая корпус, никто из нас на этих иностранных языках говорить не мог, и переводил с трудом незнакомую книгу. Дух языка оставался для нас неуловим, невзирая на знание грамматических правил и массы слов. В чем тут секрет, я и до сих пор не знаю. Но добросовестно заблудившиеся в своем методе преподаватели занимались в положенные часы с нами очень усердно.

Все другие предметы преподавались обычным установленным порядком, с задаванием уроков по учебнику и с дополнительными разъяснениями. Уроки спрашивались строго, отметки ставились скупо и работать, в общем, понуждали.

Занятия физического характера (гимнастика, фронтовое учение и танцы) имели по несколько часов в неделю (гимнастика каждый день), требуя от нас большого движения и напряжения. Учителя добросовестно относились к делу, и результаты сказывались наглядно. Это я испытал не себе. Не забыв обиды, нанесенной мне казачком Медведевым 3м, я так усердно занимался гимнастикой, что удостоился похвалы самого учителя. Я мог быстро влезть по тонкому шесту и по канату, вертеться на трапеции, притянуться много раз на наклонной лестнице и подняться по ней на руках. К зиме я настолько окреп, что вызывал зависть многих более слабых товарищей. Однажды, в какой-то игре в рекреационном зале мы сошлись с Медведевым 3м: он с презрением меня толкнул. Я отвечал ему тем же, он разгорячился и бросился на меня; я не дал ему схватить себя подмышки, а извернулся и крепко его захватил. Мои мышцы оказались достаточно сильны, чтобы его не выпустить. Наша борьба моментально обратила внимание всего возраста, и около нас образовался круг. Мы долго молча боролись, и, наконец, я положил его на обе лопатки, надавав ему тумаков за презрение. Мой успех был встречен шумным одобрением, и я тогда только выпустил из-под себя «силача-торговца». С этих пор меня зря трогать опасались, а Медведев 3-й меня стал даже избегать. Более слабые товарищи, часто обижаемые, стали относиться ко мне лучше и держались ближе, рассчитывая уже более уверенно на мою защиту. Словом, я почувствовал великое значение в нашей среде крепких мускулов и возможности самому за себя постоять.

Среди других обязательных по расписанию занятий дня были уроки танцев и пения. Первые состояли для нас, малышей, строго говоря, в мучительных проделках всяких «pas», глядя на учителя и по его счету, под скрипку учителя музыки г. Гино, старого немца, которому помогал его сын. Первые годы поэтому обучение танцам мало чем отличалось от шведской гимнастики, а потому приносило некоторую пользу. Уроки пения состояли в начальном объяснении нот, а затем в хоровом пении старинных русских песен (и народных, и военных). Для нас, малышей, по преимуществу избирались стихотворения, положенные на музыку, очень удачно выбираемые учителем пения И.Г. Солухой. Это был молодой и даровитый музыкант, страстно преданный своему делу, который вселял в нас любовь к пению.

Среди украинцев Юго-Западного края было много детей с превосходными голосами и природным слухом. Г[осподдин] Солуха легко набирал лучшие голоса, а церковный хор, которым он руководил великолепно. Но помимо того, пение хором само собою очень привилось в каждом возрасте; всякий день перед вечером в рекреационном зале или где-либо в отдаленном углу коридора непременно собиралась группа любителей и стройно пела, преимущественно малорусские песни, забывая об играх и др. развлечениях. Меня тоже потянуло к таким любителям, и мы часто наслаждались пением. Мой голосишко составил мне рекомендацию, и я, по подсказу товарищей, был г. Солухой взят в церковный хор. Занятия в хоре проводились в рекреационное время, раза три в неделю. Но зато певчим полагалась в субботы и во все воскресенья кружка молока с булкой. По кадетскому масштабу, это была завидная премия.

Так пробежало время до зимы, которая внесла в наши гулянья большую перемену. Мы гуляли только по расчищенным в снегу проходам вокруг зданий корпуса, и по очереди ходили на каток на кадетский большой пруд, где летом можно было купаться. Нам, малышам, выдали по паре примитивных коньков на каждых двух человек, и мы по очереди учились кататься на коньках. Предпочитали первое время просто «ковзаться по льду», т. е. расчистив на льду по длине дорожку, и с разбега скользить на собственных ногах.

Но драки стенками больших партий друг против друга были очень популярны. Зима принесла и множество интересных для нас слухов о елках, которые начальство предполагало устроить в каждом возрасте, с подарками для всех, кроме штрафованных за серьезные проступки.

Устройство елок было для нас всех новостью, потому что, по рассказам стариков, в прежнем кадетском корпусе их не устраивали. Несомненно, что это было одно из нововведений в преобразованных военных гимназиях. Мы все много об этом толковали и по-детски волновались. В жизни своей я еще никогда на елке не был, так как в нашей семье, как и в других семьях нашего круга в крае, этот немецкий праздник не был в ходу и не вошел в обычай, кроме редких каких-либо заезжих к нам с севера семей.

Первых рождественских праздников поэтому мы, малыши, ждали с особым нетерпением. Корпусные интересы и сама жизнь настолько меня охватили. Что я только с приближением праздника Р[ождества] Х[ристова] стал опять много думать о нашей семье и даже… затосковал.

Однажды, пришедший ко мне на свидание брат Миля обратил внимание на мое удрученное состояние духа. Узнав, что ничего со мною дурного не приключилось, он пообещал мне на предстоящий большой праздник вместе с ним навестить его друзей – семью покойного учителя русского языка И.Г. Мокиевского. Сам учитель умер до моего поступления; его семья жила в Киеве у своих родственников Волковых в собственном их доме на Бибиковском бульваре. Это меня несколько подкрепило: не так тяжела показалась наша серенькая штампованная жизнь. Из дома я получал очень редко известия, да и то через брата. Дома шло все нормально.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

По словам самого Л.К. Артамонова, во время последнего, шестого по счету вступительного экзамена в Михайловскую артиллерийскую академию его свалил приступ среднеазиатской малярии. По выздоровлении оказалось, что все места уже заняты. События эти описаны в его дневнике (Архив РГО Фонд 119, опись 1, № 2, л. 374).

Вернуться

2

Рукопись в Архиве РГО. Ф. 119, оп. 1, № 1.

Вернуться

3

Губернатор провинции.

Вернуться

4

Артамонов Л.К. Через Эфиопию к берегам Белого Нила. М.: Наука, 1979. С. 102.

Вернуться

5

Еще одной причиной, побудившей Л.К. Артамонова проявить характер, очевидно стало то, что он был кавалером французского ордена Почетного легиона. Приходилось подтверждать оказанную честь.

Вернуться

6

Цит. по: Леонид Константинович Артамонов и его путешествие к Белому Нилу ⁄ Артамонов Л.К. Через Эфиопию к берегам Белого Нила. М. Наука. 1979, с. 24.

Вернуться

7

Архив РГО, ф. 119, опись 1, № 3, л. 22.

Вернуться

8

Архив РГО, ф. 119, опись 1, № з, л. 44.

Вернуться

9

Архив РГО, ф. 119, опись 1, № 3, л. 15.

Вернуться

10

Очевидно, это Иван Лукич Велентий – с 06.04.1810 г. полковник; с 28.02.1811 г. подполковник; с 17.10.1814 г. полковник. Командовал с 06.05.1807 г. по 06.04.1810 г. – командир Нижегородского мушкетерского полка; с 16.04.1812 г. по 03.09.1813 г. – командир 45-го егерского полка; с 15.12.1813 г. по 28.09.1819 г. – командир Козловского пехотного полка (Подмазо А. Командный состав российской регулярной армии, 1796–1855 гг. (шефы и командиры полков, командиры бригад и начальники дивизий): Справочное пособие).

Вернуться

11

Арнауты – субэтническая группа православных по вероисповеданию албанцев; несли военную службу османским султанам.

Вернуться

12

Архив РГО, Ф. 119, Оп. 1, № 1, С. 11.

Вернуться

13

Митрополит Леонтий (Иван Алексеевич Лебединский) (1822–1893) – епископ Русской православной церкви. 20 декабря 1863 г. назначен епископом Подольским и Брацлавским; 17 ноября 1891 г. назначен митрополитом Московским и Коломенским. Почетный член Императорского православного Палестинского общества.

Вернуться

14

Митрополит Феогност (Георгий (Егор) Иванович Лебедев) (1829–1903) ~ епископ Русской православной церкви. 21 ноября 1892 г. назначен архиепископом Новгородским и Старорусским. С 1900 г. – митрополит Киевский и Галицкий. С 6 мая 1895 г. – постоянный член Святейшего синода.

Вернуться

15

Архив РГО, Ф. 119, Оп. 1, № 1, С. 74–76.

Вернуться

16

Петр Гаврилович Барщевский – директор Немировской гимназии в 1868–1872 гг. Автор «Краткой русской грамматики» (1865).

Вернуться

17

Граф Григорий Сергеевич Строганов (1829–1910) – действительный статский советник, коллекционер и почетный член Академии художеств; владел имением Немиров на Украине, доставшимся в приданое его супруге графине Марии Болеславовне Потоцкой (1839–1882).

Вернуться

18

Переводина – перекладина, брус, на который настилается пол, кладется потолок и т. п.

Вернуться

19

Памятник Алексею Алексеевичу Бобринскому (1800–1868) – основателю сахарной промышленности на Украине и железнодорожного транспорта в России – был установлен в Киеве 6 февраля 1872 г. на Бибиковском бульваре (совр. бульвар Тараса Шевченко); демонтирован в 1932 году.

Вернуться

20

Церковь Иоанна Златоуста или Железная церковь – православный храм, сооруженный в Киеве на Галицкой площади в 1868–1871 гг. На железный каркас церкви монтировались стальные листы обшивки стен и крыши. Из железа были и купола, а фронтоны, капители и лестницы были отлиты из чугуна. Оконные рамы и кресты – из кованого железа. Церковь была разрушена в 1934 году.

Вернуться

21

Ситник – хлеб, испеченный из просеянной муки.

Вернуться

22

Григорий Павлович Кузьмин-Караваев (1823–1888) – генерал-лейтенант, один из деятелей военно-учебного ведомства. Был призван «привести в порядок» Владимирскую Киевскую военную гимназию, которую возглавлял с 1867 по 1871 год.

Вернуться

23

Эрис(-)Хан Султан Гирей Алиев (Эрисхан Алиев)(1855–1920) – российский военный деятель, генерал от артиллерии (1914), верховный правитель Чечни (1919); представитель тейпа Хаккой. С 1914 г. – командир 4-го армейского корпуса, которым командовал в течение Первой мировой войны; участвовал в Восточно-Прусской и Лодзинской операциях, в боях при Пултуске и Нареве, а также в отступлении из Румынии. За отличия в боях под Варшавой был награжден орденом св. Георгия 3-й степени.

Вернуться

24

Владимир Георгиевич фон Бооль (1836–1899) – генерал-майор, российский выдающийся военный педагог конца XIX века, публицист, писатель, автор ряда военно-исторических трудов. Составил ряд учебников по физике, математике и географии. Его статьи помещались, начиная с 1865 года, в «Учителе», «Педагогическом сборнике», «Народной школе», «Художественном сборнике», «Киевлянине» и других печатных изданиях.

Вернуться