Эрих Фромм
Любовь, сексуальность и матриархат: о гендере

© The Estate of Erich Fromm, 1994

© Foreword by Rainer Funk, 1994

© Перевод. А. Курышева, 2023

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

* * *

Предисловие редактора оригинального издания

«Нельзя понять психологию женщины и психологию мужчины, не принимая во внимание тот факт, что около шести тысяч лет между полами ведется необъявленная война. Это своего рода партизанская война. Шесть тысяч лет назад патриархат подчинил женщин, и человеческое общество стало опираться на мужское превосходство. Женщина сделалась собственностью мужчины, ей надлежало быть благодарной за каждую уступку с его стороны. Однако никакое господство одной половины человечества над другой, одного социального класса, одной нации или одного пола над другим невозможно без подспудного бунта, без гнева, ненависти и жажды мести со стороны тех, кто угнетен и кого эксплуатируют, без страха и уязвимости тех, кто эксплуатирует и угнетает». В этом заявлении Эриха Фромма из интервью, опубликованного в итальянской газете «Эспрессо» 16 февраля 1975 года, сведены воедино основные мысли автора по проблемам пола и гендера. Дело не только и не столько в половых различиях; скорее, само взаимодействие неизбежно приводит к затруднениям у обоих полов.

Эриха Фромма в первую очередь интересует не факт анатомических и биологических различий между полами, для него важна их функционализация в ходе человеческой истории. Применительно к сексуальности различие между полами – отличие от другого пола – имеет функцию обеспечения выживания человека. Однако сексуальное влечение к противоположному полу, очевидно, обладает крайне ограниченным значением, оно не способно помешать людям использовать половые и гендерные различия для установления господства. В вопросах пола и гендера важнее всего то обстоятельство, как эта функционализация гендерных различий влияет на осознание человеком своей идентичности, а также на сосуществование людей и, прежде всего, на сосуществование полов.

Любое решение проблем пола и гендера, направленное только на то, чтобы сместить господство от мужчины к женщине, поощряет войну полов. Вот почему Фромм в уже упомянутом интервью 1975 года не высказывается по поводу движения за права женщин, которое в действительности «лишь развивает правила патриархального мира, за тем исключением, что женщины приобретают власть, которая раньше принадлежала одним мужчинам», а сами женщины всего-навсего «по-мужски эмансипируются». Война полов продолжается и «неизбежно порождает сильную ненависть и садизм с обеих сторон. Эксплуатируемые и эксплуататоры находятся в одной лодке, как узник и его сторож. Оба угрожают друг другу и ненавидят друг друга. Оба боятся нападения другого. Даже если мужчины притворяются, будто дело обстоит иначе, они все равно боятся женщин».

Едва ли найдется иной психологический вопрос, столь же противоречивый и сложный, как вопрос пола. Причина тому проста: поскольку мы до сих пор живем в традициях патриархата, все люди беспокоятся и проявляют предвзятость, когда речь заходит о взаимоотношениях полов; все причастны к переносу и проекциям, этому обычному явлению, сопровождающему «войну полов». Прояснение ситуации предполагает, что мы осознаем свою причастность к патриархальному мышлению и стараемся развивать те представления, восприятия и мысли, которые считаются матриархальными. Таков единственный способ оценить и воплотить на практике восприятие реальности, способное интегрировать различия между полами.

Любое значимое взаимодействие по этому поводу должно начинаться с функционализации половых различий с того самого момента, как в обществе утвердился патриархат. Сам Фромм пришел к такому выводу в конце 1920-х годов, после знакомства с сочинениями Иоганна Якоба Бахофена и в ходе интеллектуальных споров в доме баден-баденского врача Георга Гроддека[1]. Важность книги Бахофена «О материнском праве» для развития мышления Фромма переоценить невозможно. Свой восторг перед Бахофеном Фромм попытался выразить еще в начале 1930-х годов, но и в дальнейшем обращался к этим идеям: восхищение Бахофеном проходит через все творчество Фромма. Даже в преклонном возрасте Фромм называл Бахофена одним из важнейших источников своих рассуждений и не переставал рекомендовать к прочтению работу «О материнском праве».

Материалы первой части настоящего сборника красноречиво свидетельствуют о том, сколь глубоко Фромм воспринял взгляды Бахофена на материнские и отцовские социальные структуры. Нетрудно увидеть, что Фромм не просто восторгался Бахофеном, но благодаря осмыслению его идей выступил фактическим первооткрывателем гендерной проблемы, столь актуальной сегодня. В этом предисловии мне хотелось бы чуть подробнее рассказать о двух статьях автора, впервые публикуемых в составе этого сборника.

Статья «Открытие Бахофеном материнского права» была обнаружена (в английской рукописи) в научном архиве Эриха Фромма. Она писалась в середине 1950-х годов как предисловие к предполагаемому переводу труда Бахофена «О материнском праве» на английский язык. Насколько можно судить, издание в ту пору не состоялось; только в 1967 году фонд Боллингер[2] позволил наконец перевести основные произведения Бахофена. Предисловие Фромма, носившее название «Значение Бахофена для наших дней», тем временем оказалось забытым и при жизни автора никогда не публиковалось.

Что касается статьи «Мужское творение», то лишь недавно я отыскал ее в той части «наследия» (архива) Фромма, что находится в Нью-Йоркской публичной библиотеке. Текст написан от руки на немецком языке; датировка 1933 годом проводится по документам и не может считаться точно установленной. Прямые отсылки к европейской и американской культурам в рукописи позволяют предположить, что статья была написана в первые несколько месяцев после эмиграции автора в США. В своих более поздних работах Фромм неоднократно прибегал к сопоставлению представленных здесь библейского и вавилонского мифов о сотворении мира.

Матриархальные и патриархальные социальные структуры существенно важны для разрешения вопросов пола и гендера, однако это не единственные определяющие факторы. Во второй части настоящего сборника приводятся работы, в которых Фромм исследует наличие связи между полом и характером человека. В очерке «Пол и характер» (1943) предпринимается попытка показать, что биологические различия между мужчинами и женщинами ведут к определенным характерологическим различиям. Объяснения сосредотачиваются на различных ролях мужчины и женщины в половом акте и на потенциальных характерологических последствиях этих ролей. Конечно, эти роли смешиваются с теми, которые непосредственно обусловлены социальными факторами. Последние «намного сильнее по своему воздействию и могут усиливать, стирать или обращать вспять биологически укоренившиеся различия». В 1948 году Фромм внес в этот очерк важные дополнения, впервые публикуемые в настоящем издании.

Второй очерк по теме различий между полами и человеческого характера («Мужчина и женщина») вырос из лекции, прочитанной Фроммом в 1949 году. Наиболее важные замечания Фромма, высказанные при обсуждении лекции, тоже включены в настоящее издание. Вообще эта лекция, опубликованная в 1951 году, явно противоречит в теоретическом отношении вышеупомянутой работе «Пол и характер», поскольку Фромм уже не пытается выводить характерологические половые различия из половых биологических условий, но лишь кратко заявляет: «Неправда, что трудности в отношениях между мужчинами и женщинами в основном проистекают из половых различий». Прежде всего отношения между мужчиной и женщиной – это отношения между людьми. А в последних важнее всего их социальный характер. В современном обществе этот социальный характер отмечен именно тем, что люди ориентируются не на собственное бытие и на половые особенности, а на рынок, на успех, на ожидания других и на ту роль, которая им отводится. «Маркетинговая» сторона нынешнего характера позволяет автору заключить: «В отношениях между мужчиной и женщиной мало специфики».

Фромм считает, что вопрос взаимоотношений полов определяется матриархальной и патриархальной социальными структурами, а также преобладающей направленностью социального характера в каждом конкретном случае. Это мнение имеет далеко идущие последствия для роли и понимания сексуальности в контексте пола и гендера. Потому третья часть настоящего сборника посвящена связи между «полом и сексуальностью». Первая статья из этой части, под названием «Пол и характер», была написана в 1948 году, после публикации знаменитого исследования Кинси[3]. Впрочем, Фромм лишь мимоходом касается этого исследования. Дистанцируясь от Зигмунда Фрейда, который трактует мужской и женский характеры с точки зрения влияния полового влечения в раннем детстве, Фромм объясняет эту связь прямо противоположным образом: «По моему мнению, сексуальное поведение есть не причина, а следствие структуры характера человека». Не «постель» определяет успех и провал отношений, а, скорее, модель отношений, или характер, который устанавливает то или иное сексуальное поведение. Таким образом, специфические проблемы пола оказываются не следствием половых различий, они в первую очередь выражают особые отношения двух людей друг к другу.

Если вопросы пола и проблемы отношений, связанные с половыми различиями, нельзя считать прямым следствием таких различий, если, напротив, гендерные различия дают человеку возможность жить страстями (чертами характера), будь то господство или подчинение, любовь или ненависть, то вопрос об отношениях между полами неминуемо становится вопросом о том, какая направленность характера определяет отношения между людьми: любовь это или ненависть, любовь к жизни или увлечение насилием? Четвертая часть настоящего сборника рассматривает основные направленности характера, в том числе в области пола. Обе статьи этого раздела публикуются впервые.

Статья «Себялюбие и любовь к себе» была опубликована в журнале «Психиатрия» в 1939 году и долго оставалась невостребованной, за исключением первой части, которую Фромм включил в свою книгу «Психоанализ и этика» (1947). Это одна из важнейших статей Фромма. В ней он разработал – задолго до представителей личностной психологии и теории нарциссизма – теорию Я, которая, в отличие от теории Зигмунда Фрейда, объясняла, что отношение человека к себе и его отношение к другим всегда соответствуют друг другу. Вместо конкуренции между любовью к себе и любовью к ближнему Фромм предполагал соответствие между ними и корреляцию отношений к самому себе и к объекту. Он подчеркивает потребность в положительном отношении к себе, в любви к себе. Только когда этому чувству препятствуют, эгоизм и нарциссизм становятся формами компенсации отсутствующей любви к себе. Для ненависти он показывает ту же логику совмещения себя с объектом и говорит о реактивной ненависти и ненависти, заложенной в характере. По-настоящему удивляет та ясность, с которой Фромм сумел описать психологические основы национал-социализма в Германии в 1939 году. (Подзаголовки к статье добавлены редактором для лучшего понимания текста.)

Любовь и ненависть – основные направления развития характера, формирующие отношения между полами. На протяжении ХХ столетия любовь и ненависть приобрели гораздо более широкое и в то же время более точное значение. Это уже не просто любовь, а любовь к живому, к тому, что растет и развивается: фактически биофилия. А ненависть перестала быть «просто» ненавистью, воплотилась в желание разрушать ради разрушения, во влечение ко всему безжизненному, в очарование насилием, в любовь к мертвым, то есть в некрофилию. Такова тема последней статьи настоящего сборника, опубликованной Фроммом в американском журнале в 1967 году. Не пол определяет будущее человека, а любовь к жизни или любовь к мертвым руководит нашим мировосприятием, затрагивая и отношения между полами. Такое жизнелюбивое отношение, конечно, трудно отыскать в культуре, в которой цель оправдывает средства, которая ценит результат выше процесса, ставит вещи выше жизни, оценивает людей по их достижениям и обращается к разуму, когда надо спрашивать сердце. Любить другого человека и любить жизнь как таковую по отдельности невозможно. Это допустимо в сексе, но мы ведь говорим о любви. «Без желания тишины нет любви».

Райнер Функ

Материнское право и мужское творение

1. Открытие Бахофеном материнского права

Бахофен знаком лишь относительно небольшому числу специалистов. Однако его никак нельзя назвать «забытым автором»; он никогда не был знаменит или даже широко известен – ни в то время, когда публиковался, ни в первые годы после смерти. На закате жизни Бахофена его труды нашли восхищенное признание у некоторых антропологов, таких как Адольф Бастиан и Льюис Г. Морган[4], а также Фридрих Энгельс, на которого (как и на Карла Маркса) работы Бахофена произвели глубокое впечатление. Долгое время он провел в почти полном забвении, и только в преддверии Первой мировой войны небольшая группа романтически настроенных немецких интеллектуалов снова начала читать Бахофена и передавать его имя из уст в уста, пусть и в узких кругах. Лишь в недавние годы интерес к нему стал расти снова – причем не только в Германии и Швейцарии, но также в англоговорящих и испаноговорящих странах.

Загадочная судьба Бахофена кажется еще более странной на фоне другого гения, работавшего над сходными проблемами поколением позднее, – Зигмунда Фрейда. Сколь разная участь постигла их труды! Фрейд становится одним из знаменитейших мировых мыслителей, предложенные им идеи и термины знакомы каждому, книги публикуются на всех языках, теории преподаются во множестве институтов; Бахофен же, с другой стороны, неизвестен широкой публике, восхищаются им лишь немногие, а большинство специалистов высмеивает. Контраст покажется даже более резким, если мы вспомним, что Бахофен несколько раз предугадал идеи Фрейда, а кое-где даже дал более содержательные ответы на те же самые вопросы.

Ключевым открытием Бахофена обычно считается концепция материнского права. Опираясь на анализ римских, греческих и египетских мифов и символов, он пришел к выводу, что патриархальная структура общества в том виде, в котором мы наблюдаем ее на протяжении истории цивилизованного мира, представляет собой явление относительно новое и что ей предшествовало состояние культуры, в котором мать была главою семьи, правительницей общества и Великой Богиней. Кроме того, он предположил, что у самых истоков истории матриархальному этапу предшествовала грубая, менее цивилизованная форма общества («гетеризм»), полностью основанная на естественной продуктивности женщины, где не существовало ни брака, ни законов, ни принципов, ни порядка – состояние жизни, которое можно сравнить с буйным ростом болотной флоры. Матриархальная же фаза находится между этим низшим этапом развития человечества и высшим – патриархатом, в котором заправляет отец как олицетворение принципов закона, рассудка, совести и иерархической социальной организации.

Эта теория воплощает собой не просто антропологическую гипотезу относительно неких доисторических феноменов. Это широкомасштабная и фундаментальная концепция философии истории, во многом сходная с идеями Гегеля и особенно Маркса. По Марксу, история начинается в исходном состоянии равенства, но в условиях почти полного отсутствия самосознания и с пока еще невеликими производительными силами. Человек развивается путем эволюции труда, развивает рассудок, навыки, индивидуальность; в конце концов он возвращается к исходной гармонии, но на новом уровне рациональности и технического развития. Согласно Бахофену, сходный процесс эволюции фокусируется на доминирующей роли фигуры матери и отца соответственно. История движется от дорационального материнского мира в рациональный патриархический, но в то же время от свободы и равенства к иерархии и неравенству. В итоге же человечество вернется к утверждению принципов любви и равенства на новом уровне – такова гипотеза матриархально-патриархальных принципов.

Вклад Бахофена никоим образом не исчерпывается этой эволюционной схемой истории. Своим анализом природы материнской и отцовской любви Бахофен проложил дорогу в самое сердце психологии, индивидуального и социального психического развития; он был не просто одним из передовых мыслителей современной психологии, а прорубил для нее путь, подарив нам идеи, которые сегодня, спустя сотню лет развития этой науки о человеке, оказались даже более полезными и парадоксально более насущными, чем были в его собственную эпоху. Нижеследующие заметки призваны в некоторой степени обосновать это утверждение.

Самым фундаментальным достижением Бахофена является, пожалуй, его анализ сущности материнской и отцовской любви и, в свою очередь, разницы между привязанностью к матери и отцу соответственно. Его занимают не эмпирические мать и отец того или иного человека, а «идеальный тип» матери и отца (в понимании Макса Вебера[5]) или материнский и отцовский архетипы (в понимании Юнга). Он рассматривает функцию и роль материнского и отцовского принципов в человеческой эволюции.

Какова же природа материнской функции?

«Ухаживая за плодом своего чрева, женщина раньше мужчины научается распространять свою нежную заботу за пределы собственного Я, на другое существо и направлять весь свойственный ее духу дар изобретательности на поддержание и улучшение чужой жизни. Здесь лежат истоки всякой возвышенной цивилизации, всякого благодеяния, всякой преданности, всякой заботы о живом и всякого плача об усопшем»[6] (Bachofen 1967, стр. 79).

Любовь, забота, ответственность за других – все они сотворены матерью; материнская любовь – это семя, из которого произрастает всякая любовь и всякий альтруизм. Но сверх того материнская любовь является фундаментом для развития универсального гуманизма. Мать любит своих детей, потому что это ее дети, а не потому, что они выполняют некое условие или отвечают неким ожиданиям. Мать любит всех своих детей в равной мере, и потому ее дети ощущают себя равными до тех пор, пока центральным объектом их привязанности остается мать. «От порождающего материнства происходит всеобщее братство всех людей, сознание и признание которого угасает по мере формирования отцовского строя» (там же, стр. 80). Также отсюда следует, что базовыми принципами матрицентричной культуры являются свобода и равенство, счастье и безусловное утверждение жизни.

В отличие от материнских принципов, отцовский принцип – это принцип закона, порядка, рассудочности, иерархии; у отца есть любимый сын, наиболее похожий на него, наиболее подходящий для роли преемника, который унаследует его имущество и мирские функции. Среди патрицентричных сыновей равенство уступает место иерархии, а гармония – раздорам. Гениальность Бахофена заключается в том, что он продемонстрировал нам движение эволюции от матриархального к патриархальному принципу истории и при этом подчеркнул положительные и отрицательные стороны как матриархального, так и патриархального принципов. То, что он считает патриархат более высокой формой эволюции, не заслоняет от его взгляда ни конкретных достоинств, специфичных для матриархальной структуры, ни изъянов структуры патриархальной.

Положительная сторона матриархизма заключается в ощущении равенства, всеобщности и безусловного утверждения жизни. Отрицательная – в привязанности к крови и почве, в недостатке рациональности и прогресса. Положительная сторона патриархизма заключается в принципе рассудочности, закона, науки, цивилизации, духовного развития; отрицательная – в иерархии, угнетении, неравенстве, бесчеловечности. Достоинства матриархизма и недостатки патриархизма как нельзя более ярко воплощены в эсхиловской[7] Антигоне: она – представительница человечности и любви, Креонт же, тоталитарный правитель, воплощает покорность и поклонение государству.

В дополнение к раскрытию сущности материнской и отцовской любви, а также роли обоих этих принципов в истории, Бахофен поистине является отцом концепции толкования символов и мифов – так же, как Фрейд стал отцом толкования сновидений. Безусловно, интерес Бахофена к мифу отчасти разделяли и романтики, такие как Карл Отфрид Мюллер, Йозеф фон Гёррес или Георг Фридрих Крейцер[8]. Однако бахофеновскому методу раскрытия бессознательного под латентным содержанием мифа присуща подлинно гениальная самобытность. Кропотливо изучая каждую деталь, Бахофен с успехом проникает под поверхность и добирается до глубочайших бессознательных корней и мотиваций мифа.

Он обладал той способностью предугадывать, а после доказывать значение символов, какую редко можно обнаружить у других ученых. Тому, кто желает овладеть пониманием богатства и изощренности символизма, едва ли удастся отыскать лучшего наставника, чем Бахофен с его толкованием мифов. К примеру, читая главу о символах яйца, вы не только осознаете, какие глубина и кропотливость интерпретации необходимы для толкования символа, но также ощутите необычайные терпение и любовь к предмету, которыми характеризуются все до единого шаги Бахофена в расшифровке значения символа или мифа. Сам Бахофен в полной мере осознавал богатство и глубину мифа, допускающего не одно-единственное, а несколько «верных» толкований в соответствии с глубиной понимания, достигнутой толкователем. Миф, экзегеза символа, является «продуктом того культурного периода, когда народная жизнь еще не уклонилась от гармонии с природой…» (там же, стр. 76). У мифа есть свои законы, и если они вам известны, то понимание мифа становится не менее объективно и рационально правомерным, чем понимание любого другого исторического явления.

Это приводит нас к обсуждению бахофеновского метода и подхода к интерпретации мифов и символов. Первое и, пожалуй, главное, что нужно здесь отметить, – Бахофена не трогают и не заботят существующие мнения. Очевидно, что он осознает, какую критику спровоцируют его теории:

«Не произвольно проведены, а объективно заданы те границы, перед которыми останавливается наше исследование. Столь же мало зависит от свободного выбора и мой метод исследования и изложения… Всякое историческое исследование, которому предстоит впервые собрать, проверить и связать воедино весь материал, поневоле должно везде выдвигать на передний план частное, лишь постепенно поднимаясь до более общей перспективы. От предельно возможной полноты сбора материала и от непредвзятой, строго объективной оценки последнего зависит весь его успех» (там же, стр. 241–242).

Такой подход во многом опирается на одно условие.

«Необходимо, чтобы исследователь был способен полностью отречься от идей своего времени, от воззрений, которыми они наполняют его дух, и переместиться в самую сердцевину мира решительно иных идей. Истинный успех в исследовании Древнего мира немыслим без такого самоотвержения. Тот, кто принимает за отправной пункт представления позднейших поколений, будет под их влиянием все более уклоняться от понимания древних воззрений. Разрыв будет расширяться, противоречия – нарастать; а затем, когда все средства понимания будут исчерпаны, вернейшим способом развязать гордиев узел представится подозрение, сомнение, и наконец, решительное отрицание. Здесь кроется причина того, почему все исследования, вся критика наших дней смогли достичь столь мало весомых и непреходящих результатов. Истинная критика опирается лишь на сам предмет, она не знает иной меры, чем объективный закон, иной цели, чем понимание чужеродного, иного критерия, кроме числа феноменов, объясняемых на основе ее фундаментального воззрения. Там, где возникает нужда в передержках, сомнениях, отрицаниях, фальсификацию всегда следует искать на стороне исследователя, а не в источниках и преданиях, на которые неразумие, легкомыслие и тщеславное самообожествление будет всегда готово переложить свою вину. Каждый серьезный исследователь должен постоянно сознавать, что мир, которым он занимается, бесконечно отличен от того, в духе которого он живет и творит, что познания его – как бы пространны они ни были – всегда ограниченны, а к тому же его собственный жизненный опыт обычно незрел и всегда основан на наблюдениях над незначительным промежутком времени. Материал же, находящийся в его распоряжении, представляет собой груду обломков и фрагментов, которые при одностороннем рассмотрении нередко могут даже показаться поддельными, однако стоит лишь надлежащим образом собрать их воедино, и они посрамят такое опрометчивое суждение» (там же, стр. 81–82).

В этом отрывке Бахофен не только изложил одно из самых лаконичных и прекрасных описаний проблемы объективности и внутренней свободы в исторических исследованиях, но также правдиво обрисовал собственный подход. Читатель, открывший его труды, будет поражен – с каждой страницей все более и более – объективностью Бахофена. Его не восхищает – как и его великого соотечественника Карла Якоба Буркхардта[9] – гвалт современной власти и успеха, и даже собственные склонности и ценности не способны вынудить его исказить картину прошлого. Бахофен называл свой метод eine naturforschende Methode[10] (там же, стр. 242), под чем подразумевал «строго объективную оценку» (там же), и чтобы получить полное представление об уникальных качествах Бахофена как наблюдателя и ученого, необходимо прочесть его собственный отчет о разнообразных применениях этого метода.

«Материнское право» опубликовали приблизительно в то же самое время, что и основополагающий труд Дарвина. Несмотря на множество очевидных различий между работами Дарвина и Бахофена, нельзя не заметить, что Бахофен применил принцип эволюции к развитию человека и истории. Он тоже видит истоки человеческой эволюции скромными и даже унизительными для нашей гордости.

«Даже если картина, которая раскроется тогда перед нашим взором, покажется вовсе не утешительной и мало даст оснований гордиться благородством нашего происхождения, то все же вид постепенного, пошагового преодоления животных начал нашей природы сможет укрепить нашу твердую уверенность в том, что, невзирая на все взлеты и падения своей истории, человеческий род способен победоносно завершить свой путь, ведущий снизу вверх: от глубокой ночи материальности к свету небесного духовного начала» (там же, стр. 185).

А также:

«Кто не был бы рад присоединиться к этому мнению, оберегая нынешние поколения от болезненных воспоминаний о столь недостойном детстве? Но свидетельства истории не позволяют, поддавшись нашептываниям гордыни и самолюбия, подвергнуть сомнениям крайне медленное продвижение человечества к цивилизованным брачным отношениям» (там же, стр. 93).

Нельзя закончить это краткое описание метода Бахофена, не удостоив хотя бы упоминанием его диалектический подход. Как и Гегель, Бахофен считал конфликт и противоречие катализаторами прогресса. Каждый исторический феномен следует понимать как реакцию на предшествовавшую противоположную ситуацию: «Движение, причем движение двустороннее, исходящее из противоположных направлений, в том числе и движение права, есть принцип всего феноменального творения» (там же, стр. 227). Такое понимание диалектической природы исторического процесса позволило Бахофену увидеть, что каждое крайнее проявление некой установки является результатом преодоления предшествовавшей противоположной ситуации, и, если копнуть достаточно глубоко, в новой крайности всегда можно будет обнаружить следы более ранней противоположности. (Ср. у Фрейда «возврат вытесненного» в концепции формирования реакции.)

Неудивительно, что такого человека, как Бахофен, истинного ученого по духу, не прельщало использование количественного метода в общественных науках. Тщательный и исчерпывающий анализ одного явления имеет большую ценность, чем демонстрация множества параллелей, ни одна из которых не является до конца убедительной. По мнению Бахофена, сотня полудоказательств ни в коем случае не может сравниться с доказательством, полученным в ходе скрупулезного анализа. Он продемонстрировал, что нельзя отделять друг от друга понимание общественного устройства, законов, религии, семейной констелляции[11] и структуры характера. Идею, которая лишь в недавние годы начала набирать популярность, Бахофен полностью осознавал и применял еще столетие назад. По этой самой причине его нельзя назвать ни антропологом, ни археологом, ни философом, ни психологом, ни социологом, ни историком. Бахофен – исследователь науки о людях, для которого ни один из аспектов этой науки не существует отдельно от всех остальных.

Я отметил здесь любопытное противоречие между судьбой трудов Бахофена и Фрейда. Кроме того, в работе и личностях двух этих людей существуют и другие важные различия – однако они также помогают подчеркнуть удивительное сходство.

Внимание обоих сосредоточено на одной и той же проблеме – изучении развития человека через понимание развития его отношений с матерью и отцом. Как для Бахофена, так и для Фрейда развитие людей начинается с привязанности к матери, которая затем растворяется и заменяется отношениями с отцом как центральным объектом привязанности. Но сколь разнится значение этой привязанности! Для Фрейда она имеет по большей части сексуальную природу; этим своим предположением Фрейд отвлек внимание от факта, на который Бахофен, наоборот, пролил свет, – отношения с матерью являются первыми и самыми глубокими эмоциональными отношениями маленького ребенка. Самое сильное томление младенца, томление, которое не покидает человека до тех пор, пока он не возвращается к матери-земле, – это жажда материнской любви; мать для него – это жизнь, тепло, пища, счастье, безопасность. Это безусловная любовь, возможность быть любимым не потому, что я послушный, хороший, полезный, а потому, что я – ребенок своей матери, потому что я нуждаюсь в любви и защите. Так вышло, что Фрейд – вероятно, по причинам, коренящимся в его собственном характере, – рационализировал это сильнейшее из всех аффективных влечений как сексуальную привязанность, опираясь на тот факт, что у маленького мальчика сексуальный инстинкт уже активен и что мать – единственная женщина, с которой он интимно близок и которая в процессе ухода за ним физически даже стимулирует его сексуальные желания. Фрейд выказал странное пренебрежение эмоциональной значимостью матери, выразившись так: «Я не мог бы отметить иной потребности в детстве, столь же сильной, как потребность в защите отца» (Freud 1953, стр. 21), или, после того, как скончался его отец, во введении ко второму изданию «Толкования сновидений», 1908 г., заявив, что смерть отца является «крупнейшим событием и тягчайшей утратой в жизни человека» (Jones 1953, т. I, стр. 324). Очевидно, что в личном опыте Фрейда мать утратила главенствующую роль, была свергнута с престола и заменена отцом. Богиню изгнали и превратили в проститутку.

Бахофен своей интерпретацией объясняет, сколь прав был позднее Фрейд, предположивший, что неспособность преодолеть фиксацию на матери (хотя здесь и не имеется в виду любое томление по ней) составляет ядро любого невроза – и демонстрирует, как Фрейд ошибался, сужая роль матери до чисто сексуальной. Фундаментальным открытием Бахофена является то, что самая ранняя и глубокая привязанность в жизни человека – это привязанность к матери, что достижение народом и индивидуумом зрелости опирается на способность человека преодолеть эту фиксацию и пройти этап, на котором центральное место занимают отношения с отцом; в конце концов, на еще более высоком уровне развития, связь с матерью возобновляется, но уже не как фиксация на матери конкретного индивидуума, а как возвращение к принципам любви и равенства на более высоком духовном уровне.

В то время как Фрейд со своей крайне патриархальной точки зрения рассматривал женщину как кастрированного мужчину (типичная компенсация непроработанного страха зависимости от женщин), Бахофен видел в ней как в матери представительницу первородной силы, природы, реальности и в то же время олицетворение любви и утверждения жизни. Именно этим, а не ее сексуальной притягательностью, объясняется привязанность, которую столь затруднительно преодолеть. С другой стороны, демонстрируя положительную функцию отца, Бахофен поясняет, что поворот от матери к отцу обусловлен не боязнью кастрации, а нуждой мальчика в руководстве и помощи отцовского принципа, воплощаемого отцом.

Бахофена, как и Фрейда, глубоко интересовала тайна языка символов. Фрейд в основном изучал сны, Бахофен – мифы. Обоих не удовлетворяли общепринятые суждения о мифах и снах; оба искали скрытое, латентное, бессознательное значение снов и мифов. Но и здесь какой огромной оказалась разница в глубине выражения элементарнейших стремлений человека, уходящих корнями в самые условия его существования! Фрейд слишком часто ограничивал значение снов сексуальностью или связями – зачастую поверхностными, навеянными вольной ассоциацией.

Опять-таки, и Бахофен, и Фрейд изучают отношения между историей, религией и психологией. Бахофен видит в эволюции человечества освобождение от привязанности к матери и конструирует матриархальное общество, предшествовавшее известным нам патриархальным культурам. Фрейд же, напротив, отсчитывает начало истории и человеческой эволюции от управляемого отцом стада и бунта сыновей против отцов.

Сходства и различия теорий Бахофена и Фрейда лишь отражают сходства и различия их личностей. Оба – гениальные люди с неугасимым стремлением к истине, неутолимым интересом к скрытому, загадочному, глубинному миру духа. Но при этом – такие разные! Бахофен, швейцарский патриций – религиозный и антилиберальный консерватор. Фрейд – венский еврей, либерал, рационалист, противник религии.

Однако за этими различиями скрываются иные, не менее значительные. Бахофен, хотя он был крайне консервативен и с изрядной подозрительностью относился к современному прогрессу, питал, тем не менее, фундаментальную уверенность в будущем рода человеческого. Он полагал, что начало и конец человеческой истории обнажают любопытное сходство, и что конец – это возвращение к началу на более высоком уровне развития. Принципам матриархата суждено не просто исчезнуть, а сохраниться (“aufgehoben” в гегелевском смысле[12]) и объединиться с принципами патриархата в новом синтезе. Вот собственные слова Бахофена, которыми он описывает свою веру в развитие человечества:

«Развитие всего человеческого права находится во власти одного великого закона. Он ведет от вещественного к невещественному, от физического к метафизическому, от теллурического к духовному. Последняя цель может быть достигнута лишь объединенными силами всех народов и эпох и, вопреки всем их взлетам и падениям, она, несомненно, будет осуществлена. То, что вначале было вещественным, в итоге должно стать невещественным. В конце всякого правового развития вновь возникает ius naturale, однако уже не материальное, но духовное, – последнее право: всеобщее, ибо и изначальное право также было всеобщим; свободное от всякого произвола, так же, как и материально-физическое исконное право не содержало в себе ничего произвольного; содержащееся в самих вещах, не изобретаемое, а познаваемое человеком, ибо и физическое изначальное право являло собой не что иное, как имманентный материальный порядок. В восстановление некогда существовавшего единого права – как и единого языка – верили персы. «Когда Ариманий будет уничтожен, земля станет ровной и гладкой, и у всего осчастливленного человечества будет одна жизнь, одна форма правления и один язык» (Плутарх, «Об Исиде и Осирисе», 47). Это последнее право есть выражение чистого света, которому принадлежит благое начало. Оно не того теллурически-физического рода, что кровавое, темное право первой, материальной эпохи, – это право небесного света, совершенный закон Зевса, чистое и совершенное ius, как того требует самое это слово, идентичное имени Юпитера. Однако его последнее возвышение необходимым образом предполагает и его окончательное упразднение. Освободившись от всякой вещественной примеси, право становится любовью. Любовь есть высшее право. Это новое право также предстает в виде двоицы, однако, – в отличие от старого теллурического права – уже не той двоицы вечной борьбы и нескончаемого взаимоуничтожения, но той, которая к ударившему в правую щеку обращает и левую, которая отнимающему рубашку с радостью отдает и верхнюю одежду. В этом учении реализуется наивысшая справедливость. Приведя закон к совершенству, оно упраздняет само понятие права и, тем самым, предстает как последнее и окончательное преодоление материи, как разрешение всякого диссонанса» (Bachofen 1967, стр. 189–190).

Несмотря на эту веру в человечество или, быть может, именно из-за нее, Бахофен крайне скептически смотрел на современный ему «прогресс» и на перспективы двадцатого века. Вот прогноз о будущем мира, изложенный на бумаге в 1869 году и демонстрирующий прорицательскую ясность, с которой Бахофен предвидел будущее, – ту же самую интуитивную ясность, с которой он видел прошлое:

«Я начинаю считать, что историкам двадцатого столетия не о чем будет писать, кроме Америки и России. Европейский старый мир болен и никогда уже не исцелится окончательно. Мы будем полезны новым властителям мира в качестве учителей, какими были греки для римских правителей, и получим возможность внимательно изучить историю этого прогресса в близости к его конечной точке. Увы, я принадлежу к непопулярной породе пессимистов» (письмо Майер-Окснеру, 25 мая 1869 г.).

Политическая установка Фрейда парадоксальным образом противоположна. Либерал слабо верит в будущее человечества. По его мнению, даже если социальные и экономические проблемы можно разрешить, мужчина по природе своей все равно будет завидовать и жадничать, стремиться к соревнованию с другими мужчинами за право владеть всеми привлекательными женщинами. По Фрейду, исторический процесс фундаментально трагичен. Чем больше культур создает человек, тем больше он подвергает фрустрации свои инстинктивные влечения, тем более несчастным и невротичным становится. По Бахофену же, человек через конфликт приходит к более возвышенным формам гармонии. С другой стороны, Бахофена, в отличие от Фрейда, никогда не восхищала власть. Как описывает Джонс во втором томе биографии Фрейда, с началом Первой мировой войны тот стал пылким патриотом, глубоко убежденным в правоте Австрии и Германии; победы Германии его волновали и радовали. Такого печального впадения в военную истерию ни в коем случае не могло бы случиться с Бахофеном; для него духовные реалии и ценности были слишком реальны и определенны, чтобы он мог когда-либо дойти до восхваления оружия и побед.

Это сравнение между Бахофеном и Фрейдом не призвано умалить достоинств последнего; тень, брошенная на личность гения, не заслоняет его величия. Цель сравнения состоит в том, чтобы прояснить конкретное положение Бахофена и, быть может, дать выход моему личному восхищению человеком, столь мало известным и все же столь много подарившим нашему поколению и будущему.

Мне осталось лишь сделать несколько заключительных замечаний по вопросу о том, в каких направлениях работу Бахофена можно продолжить и использовать как источник новых открытий в антропологии, истории, религии и психологии. В прошлом Бахофен уже оказал значительное воздействие на одну область, а именно, на область исследований Маркса и Энгельса относительно связей внутри семейной структуры, структуры общества и экономического устройства на ранних этапах истории. Энгельс в своей книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (впервые опубликованной в 1884 году) признается в том, какое влияние оказали идеи Бахофена на его собственные. Другие ученые, например Льюис Г. Морган в своих работах «Системы кровного родства и близости в человеческой семье» (1871) и «Древнее общество» (1877)[13], а много лет спустя и Роберт Бриффо в «Матерях»[14], предоставили свидетельства существования матриархальных структур во многих иных обществах и религиях, не изучавшихся Бахофеном. Но это были лишь первые попытки плодотворного применения открытий Бахофена в антропологии и истории. Исследования индуизма, религий Мексики и Китая, развития иудаизма, католицизма и протестантства с применением фундаментальных идей Бахофена наверняка обогатятся новыми поразительными озарениями. Его теории также прольют немало света на примитивные религии и на такие псевдорелигиозные феномены, как современная тоталитарная система. Полное осознание их эффекта и привлекательности для миллионов людей станет возможным лишь при понимании того, как функции матери и отца смешиваются и взывают к бессознательным томлениям, направленным в обе стороны.

Не менее плодотворным станет применение теорий Бахофена и в области индивидуальной психологии. Оно приведет к необходимой корректировке фрейдовской концепции инцеста и эдипова комплекса и к углубленной интерпретации выводов Юнга, сделанных в этой же области. По моему мнению, это поможет выработать типологию, разделяющую людей на матрицентричные и патрицентричные характеры со своей конкретной историей, а также с конкретными достоинствами и недостатками. Возможно, мы обнаружим, что место фрейдовского чисто отцовского Сверх-Я занимают материнская совесть и отцовская совесть и что полная зрелость заключается в их синтезе после того, как они отделились от личностей отца и матери и укрепились материнскими и отцовскими силами, заключенными в каждой личности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Г. Гроддек – немецкий врач, пионер психосоматической медицины, ученик и последователь З. Фрейда, утверждал, что Оно (ид) представляет собой творческое начало в человеке, проявляющее себя в фантазиях и сновидениях. – Примеч. ред.

Вернуться

2

Швейцарский культурный фонд, издатель произведений И. Я. Бахофена (под редакцией А. Боллингер) и владелец издательских прав. – Примеч. ред.

Вернуться

3

Тж. «отчеты Кинси», две монографии о сексуальном поведении человека, подготовленные американским биологом А. Кинси, а также сексологами и психологами У. Помроем, К. Мартином и П. Гебхардом. Книга «Сексуальное поведение самца человека» вышла в 1948 г., а работа «Сексуальное поведение самки человека» была опубликована 5 лет спустя. Обе работы вызвали общественный скандал публичным обсуждением ранее табуированных тем. – Примеч. ред.

Вернуться

4

А. Бастиан – немецкий этнограф и философ, автор трудов «Человек в истории» (1860) и «Народы Восточной Азии» (1866–1871). Л. Г. Морган – американский этнограф и историк, создатель научной теории первобытного общества, один из пионеров изучения института семьи. – Примеч. ред.

Вернуться

5

М. Вебер – выдающийся немецкий социолог, историк и политический экономист; идеальный тип, по Веберу, есть «средство для вынесения правильного суждения… об элементах действительности», то есть рамка для оценки эмпирического факта. К. Г. Юнг выделял среди прочих архетипов материнский (забота и утешение) и отцовский (авторитет, власть); это подсознательные представления, опять-таки, о надлежащей роли / функции матери и отца. – Примеч. ред.

Вернуться

6

Здесь и далее перевод Д. Трубчанинова; см. библиографию. – Примеч. ред.

Вернуться

7

Так у автора; имеются в виду трагедии Софокла «Эдип в Колоне» и «Антигона»: дочь Эдипа Антигона последовала за престарелым отцом в изгнание, а после его кончины вернулась в Фивы, где правил ее дядя Креонт, и там нарушила запрет правителя, из-за чего была осуждена на смерть. – Примеч. ред.

Вернуться

8

К. О. Мюллер – немецкий искусствовед и историк, исследователь древностей. Й. фон Гёррес – немецкий религиозный мыслитель, историк и мифолог. Г. Ф. Крейцер – немецкий филолог и археолог, автор фундаментального труда «Символы и мифы древних народов» (1810–1812). – Примеч. ред.

Вернуться

9

К. Я. Буркхардт – швейцарский дипломат и историк, автор биографии кардинала Ришелье в 4 т. – Примеч. ред.

Вернуться

10

Методом естественных исследований (нем.). – Примеч. ред.

Вернуться

11

Понятие «констелляции» широко применяется в аналитической (юнгианской) психологии; обычно под ним подразумевается совокупность психических состояний и сопровождающих эти состояния аффектов. В данном случае речь идет о распределении полномочий и функций в семье. – Примеч. ред.

Вернуться

12

Снятие (нем. Aufhebung) – термин в философии Гегеля, обозначающий упразднение объекта и одновременное его сохранение с изменением формы для перехода на более высокую ступень развития. – Примеч. пер.

Вернуться

13

В первой работе Морган описал эволюцию семейно-брачных отношений от состояния промискуитета через разные формы группового брака к моногамии, а во второй, опираясь в том числе на выводы первой, предложил научную теорию организации первобытного общества. – Примеч. ред.

Вернуться

14

О Р. Бриффо и его главном труде см. очерк 4 (стр. 135) в настоящем издании. – Примеч. ред.

Вернуться