Ослепительно белый рассвет
Михаил Соловьев

Корректор Елена Вячеславовна Кузьмина

Редактор Елена Вячеславовна Кузьмина

Дизайнер обложки Михаил Александрович Соловьев

© Михаил Соловьев, 2024

© Михаил Александрович Соловьев, дизайн обложки, 2024

ISBN 978-5-0062-4465-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ослепительно белый рассвет

Ветхий завет – Бытие

В начале сотворил Бог небо и землю.

Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою.

И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.

И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы.

И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один.

И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. [И стало так.]

И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так.

И назвал Бог твердь небом. [И увидел Бог, что это хорошо.] И был вечер, и было утро: день второй.

И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так. [И собралась вода под небом в свои места, и явилась суша.]

И назвал Бог сушу землею, а собрание вод назвал морями. И увидел Бог, что это хорошо.

И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя [по роду и по подобию ее, и] дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его на земле. И стало так.

И произвела земля зелень, траву, сеющую семя по роду [и по подобию] ее, и дерево [плодовитое], приносящее плод, в котором семя его по роду его [на земле]. И увидел Бог, что это хорошо.

И был вечер, и было утро: день третий.

И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной [для освещения земли и] для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов;

и да будут они светильниками на тверди небесной, чтобы светить на землю. И стало так.

Глава первая

Первые крупные хлопья снега накрывали Москву, очищая осеннюю слякоть и грязь. До зимы оставалась всего какая-то неделя. Для Марии Ивановны эта осень была неимоверна тяжела, работа с каждым годом становилась все тяжелее и тяжелее, а этот год вообще перевыполнил все планы и напомнил ей о том, что пятьдесят лет – это уже возраст. Глаза этой хрупкой женщины были глубокого, уносящего вдаль цвета, словно отражавшие бескрайний океан, полный тайн и загадок. Такая женщина не могла оставаться незамеченной, и ее история, словно запечатленная в каждой черте лица, казалась столь же загадочной, как и она сама.

Мария Ивановна в течение многих лет работала в одном из московских крематориев, именно она всегда говорила последнюю речь: «Сегодня мы прощаемся с неповторимым человеком…». Но, чуть больше месяца назад ей пришлось говорить последнюю речь над лежащей в гробу подругой. Ей казалось, что теперь навек в ее глазах преобладают печаль и скорбь, ее самой и всех тех, кто потерял своих родных и близких. Не смотря на ее огромную любовь к поэзии, в последнее время в ее больном, воспаленном рассудке не пробежало ни единой строки, да что там «пробежало», даже не проползло… Она прекрасно понимала, что работа занимает большую часть ее времени и сил, оставив небольшое пространство для реализации ее творческой страсти… Который год подряд она с нетерпением ждет отпуска, а когда он все-таки наступает, Мария просто-напросто не успевает отдохнуть и набраться сил. Она мечтает закрыть глаза, а когда откроет, оказаться на необитаемом острове, где только пальмы, море и песок, а не грязь и слякоть последнего лета, плавно переходящего в осень, вначале – раннюю, а теперь уже и позднюю. В своих воображениях Мария часто сочиняет героев и пишет о них стихи, отражающие суть окружающего мира с яркими оттенками рассвета и нежного шелеста листьев на ветру, а не о глиняных осенних человечках, злостно смотрящих на нее из каждой лужи.

С покойной Ниной Федоровной они дружили долгие годы, и стали друг для друга очень близкими людьми. У Марии Ивановны до сих пор никак не укладывается в голове, что Нины больше нет в живых, что она ушла из жизни в самом ее расцвете, и что это все не сон, а печальная реальность. Горькая утрата оставила пустоту в ее сердце, в последнее время Мария часто вспоминала, что Нина была простой и безотказной женщиной, умеющей поддержать в нужный момент.

А началось их общение, переходящие в долгую дружбу, с тех самых пор, как Мария Ивановна приехала в Москву из Петербурга, нет, на тот момент еще из Ленинграда. Нина Федоровна была верующей женщиной, и последний год своей жизни много паломничала по святым местам. Когда они встретились в последний раз, Нина Федоровна, не взирая на болезнь, позволила себе выпить с подругой водки. Нина Федоровна в этот вечер очень много говорила, рассказывала, что поняла смысл всей своей жизни, что он заключается не только в том, чтоб родить и воспитать детей, но и в том, чтобы прийти к Богу, в которого Мария Ивановна совершенно не верила.

Нина Федоровна напомнила подруге, как три года назад им посчастливилось посетить Троице-Сергиеву Лавру, как приложились они к мощам преподобного Сергия, и что они почувствовали тогда. Нина Федоровна почувствовала ощущение любви и тепла, а Мария Ивановна холод и боль. Боль оттого, что уже долгие годы не общается со своей мамой и родными сестрами – старшей, Верой и средней, Татьяной. Но в этот их последний вечер они позволили себе то, что никогда до этого не позволяли. Подруги, не смотря на огромные разногласия, никогда не позволяли себе оскорбления и нравоучения в адрес друг друга. А в тот вечер у них сложился очень тяжелый разговор, который Мария Ивановна запомнит теперь на всю оставшуюся жизнь, а когда ее мировоззрение поменяется, она будет вспоминать с улыбкой и горечью на сердце эту последнюю беседу. Нина Федоровна начала с того, что рассказала подруге о неимоверной любви Христа, который взял на себя грехи всего человечества. Мария Ивановна посмеялась и не поверила, что человек, пусть Он даже имел в себе божественное начало, смог взять на себя все грехи своих предков, современников и потомков:

– Нина, поясни мне, ну как такое возможно, как человек может взять на себя все грехи?

– Маша, ты забываешь, что это был не человек, а воплотившийся Творец.

– А если Он – Творец всего нашего бытия, то для чего Ему нужно было сотворить самого себя, которого убьет та тварь, которую Он и создал… Я всего этого просто не понимаю. И еще, кто тогда создал самого Бога? Большой взрыв?

– Ты знаешь, в Евангелие есть такая фраза: «Так будут же последние первыми, а первые – последними». Никогда не думала об этом?

– Нет. Я даже не понимаю весь смысл этих слов.

– Это означает, что кто возвышает себя, тот будет – унижен, а тот, кто старается быть скромным и кротким человеком, таким, каковым являлся и Сам Господь наш Иисус Христос, тот будет возвышен, но уже не тут, не в земной жизни, а в Царствие Божьем, которое он приобретет всей своей жизнью.

– Постой, Ниночка, ты не ответила мне, с чего все началось… Я слышала, что жизнь нашей планеты, берет свое начало от большого взрыва.

– Да при чем тут какой-то взрыв? Ты слышала, что вначале было слово!? И это слово было у Бога, и это слово было – Бог?

– Ну, допустим, слышала, и что из этого?

– А то, моя хорошая, что в Библии, в книге Бытие об этом все написано: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безводна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один. И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. [И стало так.] И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так».

– И все же ты мне так и не ответила, кто создал самого Бога?

– Бога не нужно создавать, Он существует вне времени, то есть – всегда!

– Вечного ничего нет, все временно…

– Ты хочешь сказать, что когда закончится наша временная жизнь, вечной уже не будет?

– Конечно, нет. Мы закроем глаза и станем, как поется в одной из песен – «землей, травой…». Покажи мне своего Бога, и я в Него обязательно поверю. Мы с тобой, Ниночка, ездили вместе в монастырь, но я не видела там Бога, видела монахов, иконы, а Бога – нет.

– Знаешь, однажды к митрополиту Антонию Сурожскому подошел молодой человек и сказал: «Я вижу, что вы священник, а я не верю в Бога, докажите мне, что Он существует. Положи своего Господа на свою ладонь». Затем Митрополит заметил обручальное кольцо на пальце своего собеседника и спросил: «Я вижу, что у вас на пальце обручальное кольцо, означает ли это, что вы женаты и любите свою супругу?» Тогда молодой человек ответил, что любит свою жену и детей больше всего на свете. «Я в это не верю. Вложи свою любовь в свою ладонь, и тогда я поверю в это», – сказал отец Антоний. Его собеседник удивился и задумался. Он понял, что веру, как и любовь, нельзя потрогать; их нужно искать в своем сердце.

– Интересный подход, – сказала Мария. Бог есть любовь! А любовь – это, прежде всего, жертва!

С самого утра Москву засыпали крупные хлопья снега. Мария Ивановна открыла окно и попыталась поймать пролетающие снежинки. Они всячески ускользали от ее теплых рук, но одна из них все-таки легла на ее теплую ладонь, и Мария Ивановна забрала ее с собой в квартиру. Она быстро поднесла эту снежинку к своему лицу, пробурчав: «Какой белой и пушистой может быть красота! Обидно только, что эта прелесть в скором времени превратится в прозрачную каплю воды… А что, если я сейчас возьму и просто выйду из окна, покончив со всем этим безобразием раз и навсегда?» Мария Ивановна вытерла руку кухонным полотенцем. В этот момент ее окликнул громкий голос из комнаты, принадлежащий дочери, Алене: «Мама, ты можешь помочь мне с рифмой?» «Конечно, я могу», – ответила Мария Ивановна, входя в комнату.

– Мам, я не могу придумать рифму к слову «свеча», – пробормотала Алёна. «Свеча. Попробуй «горяча, шепча, журча»… в зависимости от контекста. Тебя что, ничему в Литинституте не учат?

– Ну, конечно, учат! Возможно ли вообще научиться этому?

– Научиться чему угодно возможно, дочь моя…

– Ты помнишь, что Бродский сказал по этому поводу?

– Бродский? Нет! Напомни мне, старушке, – с улыбкой ответила ей Мария Ивановна.

– Когда его судили, судья спросил Бродского, чем он зарабатывает на жизнь. И Бродский тогда сказал, что он поэт. Судья рассмеялся и спросил: «Поэт? Где ты этому научился?» В ответ Бродский улыбнулся и сказал: «Нигде, это дар Божий».

– Ты поняла это на своем втором курсе? Чем ты тогда вообще занимаешься в Литинституте?

– Я учусь писать книги, а не надгробные речи, как ты…

– Что ты знаешь о литературе, глупое создание? – Раздраженно ответила Мария Ивановна, и на ее глазах появились слезы.

Алёна поняла, что была сейчас не права, что мать всегда с ней была нежна и добра, не смотря на свою боль и раздраженность последних дней, а Алёна только что перегнула палку и обидела своего родного и близкого человека. Эта юная девушка двадцати лет имеющая яркую внешность, была словно луч солнца в сером потускневшем мире. Длинные волосы цвета меда падали по ее плечам, а глаза, словно два глубоких озера, сверкали добротой и нежностью. Она была одета в простое платье светло-розового оттенка, которое ласково обвивало ее стройную фигуру. В ее улыбке была настоящая теплота, словно каждый, кто попадал в луч ее внимания, ощущал себя особенным и важным. Ее голос звучал как звонкий колокол, наполняя пространство вокруг нежной музыкой. В ее глазах светился огонек невинности, как у ребенка, у которого многое еще впереди. И хотя она казалась хрупкой и непостоянной, в ней зрела какая-то невероятная сила, способная справляться с любыми испытаниями, которые могла бросить ей судьба. Девушка подбежала к стулу, на котором сидела мама, упала перед ней на колени, обняла ее, нежно поцеловала в щеку и прошептала:

– Мамочка, прости меня, я не хотела тебя обидеть! Прости, прости, прости…

Мария Ивановна утерла слезы, и перевела свой взгляд на книжную полку дочери, на которой в синем переплете в пол оборота стояло Евангелие.

– Это твоя книга? – спросила Мария Ивановна у дочери.

– Моя, – ответила Алёна

– Откуда она у тебя?

– Мне ее подарила Нина Федоровна!

– Давно?

– В прошлом году! Сказала: «Если прочтешь, целый мир перед собой раскроешь».

– И что, прочла?

– Прочла!

– Понравилась?

– Понравилась!

– Мам, ты же так к этому близка! Твоя работа…

– Да причем тут моя работа… Вся моя жизнь, как будто построена по какому-то кривому алгоритму… Я иду, а за мной рушатся дороги. Дочь, ты можешь мне прочесть что-нибудь из этой книги?

– Что, прям сейчас?

– Именно сейчас!

Алёна состроила удивленную гримасу, взяла Евангелие и начала нервно перелистывать страницы, стараясь найти подходящую главу.

Мать, не выдержав минутной паузы, приподнялась со стула и прикрикнула на дочь: «Ну что ты там копаешься? Давай скорее, пока я не передумала…».

Алёна выдохнула и раскрыла книгу на первой попавшейся странице:

– И так, – начала дочь, – «Оттуда вышел Он и пришел в Свое отечество; за Ним следовали ученики Его. Когда наступила суббота, Он начал учить в синагоге; и многие слышавшие с изумлением говорили: откуда у Него это? что за премудрость дана Ему, и как такие чудеса совершаются руками Его? Не плотник ли Он, сын Марии, брат Иакова, Иосии, Иуды и Симона? Не здесь ли, между нами, Его сестры? И соблазнялись о Нем.

Иисус же сказал им: не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и у сродников, и в доме своем. И не мог совершить там никакого чуда, только на немногих больных возложив руки, исцелил их. И дивился неверию их; потом ходил по окрестным селениям и учил. И, призвав двенадцать, начал посылать их по два, и дал им власть над нечистыми духами. И заповедал им ничего не брать в дорогу, кроме одного посоха: ни сумы, ни хлеба, ни меди в поясе, но обуваться в простую обувь и не носить двух одежд. И сказал им: если где войдете в дом, оставайтесь в нем, доколе не выйдете из того места. И если кто не примет вас и не будет слушать вас, то, выходя оттуда, отрясите прах от ног ваших, во свидетельство на них. Истинно говорю вам: отраднее будет Содому и Гоморре в день суда, нежели тому городу». Евангелие от Марка глава №6.

– Все, хватит, Алёна, остановись! Промолвила мать.

Впервые Мария Ивановна ощутила от услышанных слов какое-то новое для себя состояние, вначале из глаз сами собой потекли слезы, а после где-то в районе груди, на несколько секунд, стало так хорошо, хорошо… После появился стыд, ей стало так стыдно за то, что она когда-то бросила в Ленинграде свою старшую сестру. Оставила на едине с бедой и убежала от нее в другой город. Вспомнила последний взгляд Веры, там в зале суда. За несколько минут до вынесения приговора Вера посмотрела на Машу с такой любовью, и с таким сожалением и одновременно с такой надеждой. Своей жертвой Вера дарила Марии надежду на новую беззаботную жизнь. Татьяна же напротив, не поняла поступка старшей сестры и осудила Марию, сказала, что: «Если виновен, то нужно отвечать по всей строгости, а не перекладывать вину на других».

– Алёночка, я прошу тебя, остановись, – взмолилась Мария Ивановна.

– Мамочка, тебе плохо?

– Да, доченька, мне плохо, мне очень плохо, – чуть слышно, произнесла Мария Ивановна, – Получается, что вся моя жизнь, это пустышка, все пустое все искусственное, одна фальшь… Я прожила больше полувека, а что я за это время сделала доброго? Над единственной подругой смеялась, она меня любила, как сестру, а я над ней смеялась… Родным сестрам принесла страдания. Мать от меня, после того как Веру посадили, и вовсе отреклась. Ты помнишь, как сказал однажды Шукшин: «Если человек вам доверял, а вы его обокрали, это не значит, что он – дурак, это значит, что вы мерзки». Ты видела, как Нина улыбалась в гробу?

– Да! У меня даже сложилось впечатление, что она не умерла, а заснула и видит сладкие сны…

– Я много лет работаю в крематории, и за все эти годы через меня прошло сотни, тысячи покойников, но только три раза, слышишь? Всего три раза я видела, как покойник улыбался. Двое из них, как позже выяснилось, были скрытыми монахами. А третьей – моя подруга Нина.

– Мам, это, наверное, означает, что тетя Нина угодила Богу!

– Возможно, ты права, возможно, Он на самом деле существует! Господи, скажи мне: ты правда есть? – с болью, выкрикнула Мария Ивановна… После взяла Алену за руку, и они долго сидели молча, а потом пошли на кухню пить чай. Пока чайник закипал, Мария Ивановна достала из стола пепельницу и поставила ее на подоконник.

– Мама, зачем тебе пепельница? – спросила Алёна

– Хочу покурить, – ответила Мария Ивановна.

– Ты что, с ума сошла? Ты два года, как не куришь, – возмутилась Алёна.

– Да, ты права, наверное, не нужно, – растеряно молвила Мария. – Я никогда тебе не рассказывала, как познакомилась с тетей Ниной. Когда я приехала из Ленинграда в Москву, мне совершенно некуда было пойти. В Москве тогда было очень жарко, конец июля.

– Ты ушла из дома?

– Да, ушла… после того, как осудили Веру. Ей дали пять лет общего режима за непреднамеренное убийство.

– Тетя Вера убила человека?

Мария Ивановна поправила нервно трясущимися руками свои волосы, и глубоко вздохнула:

– Нет. Никого она не убивала, его убила я.

– Ты убила человека?

– Да.

– Но, как? Зачем? Для чего? – Воскликнула Алёна. Слова матери никак не могли уложиться в ее голове.

– Я эту боль несу через всю свою жизнь. Наверное, поэтому у меня нет счастья. Наверное, поэтому меня никто не любит, и я не смогла создать полноценной семьи

– Так что же произошло? Кого ты убила? – С недоумением спрашивала Алёна.

Мария вспомнила теплый майский вечер, распахнутые окна, выходящие на оживленную улицу, в квартиру с улицы, струился тонкий запах сирени. В этот вечер она собиралась с подругой Светой из соседнего подъезда на танцы, уже сделала прическу и накрасила глаза, как вдруг услышала, что кто-то очень громко зашел в квартиру, по ощущениям, не вошел, а ввалился. Маша вышла из комнаты, чтоб посмотреть, кто это мог быть. Она прошла по длинному коридору к кухне, откуда доносились радостные голоса и громкий смех. За столом сидела Вера, а перед ней, встав на одно колено, молодой человек. У него были русые волосы и голубые, как небо глаза, нос с небольшой горбинкой, но это его совсем не портило. «Вера, когда ты рядом со мной, я испытываю неимоверное чувство счастья, когда я смотрю в твои глаза, то растворяюсь, как птица в океане». Глядя на улыбку Веры, можно было невооруженным глазом заметить то, что она – на седьмом небе от счастья…

– Я не хотела, понимаешь, не хотела, – сквозь слезы промолвила Мария Ивановна. – Кавалер, надо заметить, был изрядно выпивши. Они пришли в начале девятого, видимо, Леша, так его звали, встречал Веру с работы. Вероятнее всего они думали, что дома никого нет, мама работала допоздна, Таня вечерами училась, она очень хотела стать педагогом, а я, а что я… я была молодой и ветреной девчонкой, которую «днем с огнем не сыщешь». Так вот, когда я зашла на кухню, они оба испугались, не ожидали меня увидеть. Вера сидела за столом, а Леша целовал ей ноги. Вере стало неловко, и она решила сбежать в ванну. Кавалер сел на стул. Я, стараясь не смотреть в сторону Алексея, наливала себе чай. И тут он решил, раз Вера убежала, то его разбушевавшуюся страсть смогу утолить я. Он начал приставать… Я сперва попыталась ему объяснить, что не нужно этого делать, но он абсолютно не реагировал на мои слова. Я не выдержала и с силой оттолкнула его от себя. Он отлетел к столу и ударился об угол виском. Смерть наступила мгновенно. Когда Вера вернулась на кухню, она не поверила своим глазам, на полу лежал ее мужчина, а рядом сидела я и пыталась его реанимировать. Я склонилась над ним, у меня была истерика. Вера потрогала у Леши пульс и произнесла самые страшные для меня слова: «Он мертв». Я ей не верила и просила: «Верочка, я прошу тебя, сделай что-нибудь, ты же врач», но сестра в ответ лишь качала головой и повторяла с широко раскрытыми от ужаса глазами: «Он мертв». Вера догадывалась, что произошло в момент ее отсутствия, но все же, после того, как я немного успокоилась, попросила рассказать, что случилось и я, выпив маминых успокоительных капель, всё ей рассказала. Вера спросила меня, куда я собиралась идти, я ответила, что на танцы. Она велела идти и ни за что не переживать, а она постарается тут все уладить. Я ее послушала и сделала так, как она мне сказала. Зачем я ее тогда оставила одну? Зачем ушла из дома? Когда я вернулась, то в квартире работали милиционеры: они опрашивали соседей. Тело уже увезли в морг, а Веру… Веру арестовали, предъявив ей обвинение в подозрении на убийство.

– Ты им не сказала, что это сделала ты?

– Нет. Сперва я очень испугалась, а когда решилась, было уже поздно, Вера дала признательные показания, рассказала, что они повздорили, она оттолкнула его, и он ударился виском об стол. Ей дали пять лет общего режима, осудили по статье непреднамеренное убийство.

– Мам, а почему же бабушка от тебя тогда отреклась?

– После суда я рассказала Татьяне всю правду, а она поделилась этой правдой с мамой, Мама, в свою очередь, не смогла простить лживую дочку. Обвинила меня в убийстве, предательстве и попросила покинуть ее дом. После чего я собрала свои вещи и уехала в Москву.

Мария Ивановна встала со стула и подошла к окну. За окном продолжали кружить крупные хлопья снега. Снег падал на головы прохожих, он засыпал бордюры, которые Мария Ивановна с детства привыкла называть паребриком, и проходящие мимо трамваи. Она вспомнила строки, которые когда-то посвятила своей маме:

Ты ее повстречаешь,
Навстречу протянешь ей руки.
Скажешь: «Век тебя знаю
И не вынесу больше разлуки».
Нет, не будет разлук,
И не будет печали и горя.
Ты поверь мне, мой друг,
И не будем с тобой лучше спорить.

– Мам, а ты не знаешь, как они сейчас живут?

– Нет, не знаю. В далеком, восемьдесят девятом году я перебралась в незнакомый мне город.

– Тебе не было страшно?

– Страшно? Да, мне безумно было страшно, у меня тряслись поджилки. Но я переборола этот страх и жарким летом восемьдесят девятого года я вышла из вагона на раскаленный перрон Ленинградского вокзала, где через несколько минут познакомилась с Ниночкой, которая на долгие годы заменила мне семью! Я увидела ее за лотком мороженого, которое мне очень захотелось купить, после тяжелой дороги, захотелось немного освежиться и придти в себя. Я подошла к лотку с мороженым, чтобы купить эскимо и спросить, где можно остановиться в Москве, а эта удивительно красивая, с черными глазами девушка, спрятавшая свое модное каре под белым колпаком, рассказала мне чуть ли не всю историю о ее любимом городе с момента его основания. Ты знаешь, я сразу почувствовала, что от Нины исходит такое тепло, что, когда я, обменявшись с ней несколькими фразами, получала развернутые ответы на все заданные вопросы, оцепенела от ее доброты. Я за последнее время привыкла к боли и обиде, обиде в первую очередь на себя трусливую… На вокзале у меня пробежали мысли о том, что чувствовала Анна Каренина, шагнувшая под колеса поезда.

Нина предложила мне какое-то время пожить у нее, так как ее родители, с которыми она вместе жила, уехали в длительную командировку, и она проживает в квартире одна.

– И что, ты пошла?

– А куда мне было деваться. Признаться, очень неудобно было стеснять человека, но я надеялась быстро найти работу и перебраться в общежитие. Через некоторое время она помогла мне устроиться на стройку, и я получила комнату в общежитии. Вот так и началась наша с ней дружба. Дружба длиною в десятилетия.

– Скучаешь по ней?

– Скучаешь – это мало сказано, мою тоску не выразить словами…

Мария Ивановна прикусила губу и перевела свой взгляд в сторону окна. За окном в это время весь двор заволокла непроглядная, ноябрьская тьма. Только крупные хлопья снега, как мотыльки, летели на яркий свет их одинокого окна. Алёна заметила, что по маминым щекам вновь покатились слезы. Мария Ивановна утерла и попыталась улыбнуться, но в ее грустных голубых глазах четко просматривалась боль потери и расставания.

– Мам, ты должна позвонить в Петербург, ты должна обязательно поговорить с семьей!

– Нет, Алёночка, я пока не готова. Мне нужно всё обдумать.

– Что тут думать, тут не думать, тут действовать нужно… У тебя сохранился номер телефона?

– Номер у меня есть, но звонить я все же не готова.

– Ну, хочешь, я позвоню? Ты только скажи, кого мне спросить!

– Нет, Алёна, нет.

– Ну, хорошо, тогда расскажи мне о них, о своих сестрах, кем они работали, чем жили?

Мария Ивановна громко хмыкнула и достала из кармана халата сигареты.

– Мам, я надеюсь, что ты не собираешься курить?

– Собираюсь, потому что рассказ получится долгим и очень непростым.

Алёна накинула на плечи кофту и налила себе чай. Мария Ивановна глотнула из ее кружки и прикурила тонкую дамскую сигарету. В это время на кухне моргнул свет, и зазвонил красный советский телефон, который больше пяти лет был отключен. Алёна с испугом посмотрела на мать, Мария Ивановна сняла трубку:

– Алло, – негромко выдавила из себя Мария Ивановна.

Ответа не последовало, в трубке была кромешная тишина. Мария Ивановна пожала плечами, Алёна предположила: «Может быть, нам показалось?»

– Может и показалось, – ответила Мария и начала свой рассказ:

– Когда Веру посадили, мое сердце вырывалось из груди, я себя ругала, корила, ненавидела… но сделать ничего не могла, все что я могла, я уже натворила. Когда я ехала в Москву, то всю ночь не могла сомкнуть глаз, в мою голову лезли разные мысли, я то обвиняла себя, то оправдывала, смогла лишь немного вздремнуть после того, как набросала этот текст:

На расстоянии слышно было,
Как кто-то охал и страдал,
Что у кого-то сердце ныло —
В беду случайно он попал.
К каналу приближаясь ближе
Не прекращался треск и стон.
Я никого вокруг не вижу —
Природный действует закон.
Канал сковало льдом темничным.
В темнице плакала вода.
Лед здесь осел, замерз вторично.
Ни убежать из-подо льда…
Вода не хочет жить в темнице,
Родные берега тесны…
И что же делать ей, водице?
Придется ждать уж до весны.
Весной придет волшебник добрый,
Ударит круто по цепям,
К воде придет опять свобода —
Не будет плакать по ночам…

– Сильно, мам! Мне кажется, что сейчас наступила весна, звони в Петербург.

Мария Ивановна достала из кармана мобильный телефон и набрала знакомые с детства цифры своего прежнего домашнего телефона. Она мечтала это сделать уже много лет, но никак не осмеливалась, да и сейчас бы не осмелилась, если бы не Алёна. Алёна сильно нервничала, чего нельзя было сказать о самой Марии Ивановне, она казалась абсолютно спокойной, ее выдавала лишь правая бровь, которую она поднимала, когда сильно переживала. В трубке послышались первые гудки, ту-уу-уд… ту-уу-уд…

– Загудел, – осторожно произнесла Мария Ивановна.

Алёна сложила вместе ладони и прошептала: «Господи, хоть бы сняли трубку…».

В это время в городе на Неве к звонящему аппарату подошла женщина в монашеском облачении и сняла трубку.

– Алло, – спокойно произнесла она.

– Алло, – испуганно ответила Мария Ивановна.

– Вам кого?

– Я, мне… – растеряно пыталась связать несколько слов Мария Ивановна.

– Вы успокойтесь, пожалуйста! И просто скажите, кому вы звоните?

– Софье Кузьминичне, – произнесла Мария Ивановна.

– Софье Кузьминичне? – переспросила монахиня

– Да, я хочу поговорить с Софией Кузьминичной, – ответила Мария Ивановна

В воздухе между собеседниками и городами повисла пауза, но матушка, быстро поняв, что к чему, прервала паузу:

– Маша, это ты?

– Да, это я, – чуть слышно, ответила Мария Ивановна.

– Машенька, милая! Как же я рада, что ты нашлась! Машенька, как твое здоровье?

– Здоровье хорошо, – отвечала Мария Ивановна, не представляя, с кем она сейчас разговаривает.

– Ты замужем? У тебя есть детки? – продолжала засыпать вопросами монахиня.

– Да у меня есть дочь, она учится на втором курсе литературного института, – отвечала Мария Ивановна.

– Какая же ты счастливая! А мне Господь вот детей не дал. Я сперва расстраивалась, а теперь точно знаю почему.

– Вера, неужели это ты? – не выдержав спросила Мария Ивановна

– Нет, Машенька, это Таня! Правда меня теперь зовут по-другому, но это сейчас не важно, – с радостью в голосе продолжала матушка.

– Танечка, дорогая! Как я рада тебя слышать, сестренка! – Обрадовалась Мария Ивановна, как будто не обращая внимания на фразу о другом имени. – А как там Вера с мамой? Они дома? Я хотела бы с ними поговорить…

– Нет, Маша, их дома нет.

– Таня, я тебе оставлю свой номер телефона, пусть они позвонят мне, как придут.

Матушка покивала в ответ головой, и улыбнулась еле, сдерживая слезы:

– Маша, Мама умерла десять лет назад, мы ее с Верой похоронили рядом с отцом. А Вера…

– Что, что Вера? Она же в порядке? Таня, скажи мне, что с Верой все хорошо, – слезно умоляла Мария Ивановна

– А Веры два года нет. Поэтому извини меня, сестренка, но они не придут.

– Нет…, – во весь голос крикнула Мария Ивановна и завыла от отчаянья, – опоздала, Верочка, прости меня, сестренка, я опоздала…

– Поплачь, Маша, поплачь, станет полегче, а после собирайся и приезжай домой, я покажу тебе могилку Веры, точнее матушки Серафимы. Запиши мой мобильный телефон, а то я в квартире практически не бываю, сегодня оказалась чисто случайно, приехала полить цветочки, которые до сих пор растут и цветут во славу Божью!

Мария Ивановна попросила Алену принести ей бумагу и ручку:

– Диктуй, Танюша!

Мария Ивановна записала номер и вспомнила, что Татьяна сказала, что-то о своем новом имени

– Таня, ты сказала, что у тебя другое имя, какое и почему?

– Маша, меня теперь зовут матушка Дорофея!

– Ты что – монахиня? – с удивлением спросила Мария Ивановна.

– Да, Машенька, я – монахиня! – с нежностью в голосе ответила Татьяна

– А где же ты живешь?

– При монастыре!

– А, как же квартира?

– Квартиру я держу только из-за тебя, сестра!

– Почему, Тань? Ты же ведь даже не знала, жива я или нет, для чего держишь?

– Я каждый Божий день, молю Господа нашего Иисуса Христа и пресвятую Владычицу нашу Богородицу о тебе! И верю, что ты обязательно приедешь домой! По-другому просто и быть никак не может… Я очень виновата перед тобой, Маша, прости меня, если сможешь!

– А Вера, как ты говоришь её?

– Матушка Серафима!

– Почему она умерла?

– Рак желудка. Она перед тем, как уйти ко Господу, оставила для тебя письмо…

– Господи, что же она там написала?

– Приедешь, прочтешь! Письмо лежит в вашей с матушкой Серафимой комнате, на твоем письменном столе.

– Что, все два года?

– Да!

– Таня, у меня просто нет слов, сестренка! Когда я могу приехать?

– В любое время, это твой дом!

– У меня нет ключей!

– Ключи я оставлю у Риммы Марковны, помнишь ее?

– Из пятьдесят первой квартиры?

– Да!

– Она еще жива?

– Слава Богу!

– А как я могу тебя найти?

– Очень просто! Приходи в Иоанновский монастырь на набережную Карповки и спроси матушку Дорофею.

Мария Ивановна пообещала обязательно приехать к сестре и положила трубку.

– Мамочка, что, как? Все плохо? – завалила Алёна вопросами Марию Ивановну

– Как? Это была Таня. Больше никого не осталось в живых, – выдавила из себя Мария Ивановна, вытирая слезы, – она сейчас монахиня, представляешь? Живет в монастыре. Мамы нет уже десять лет, они с Верой похоронили ее рядом с папой. Вера тоже два года назад умерла от рака желудка. Оказывается, и Вера была монахиней, представляешь, Алёночка, а я «ни сном, ни духом». Таня сказала, что квартиру держит из-за меня, ждет, когда я приеду.

– Значит нужно ехать.

– Я даже не знаю…

– Хочешь, я поеду с тобой?

Глава вторая

Пятничным вечером Мария Ивановна стояла на автобусной остановке вблизи станции Кунцевская и ожидала Александра, который должен был подхватить ее на своем новом автомобиле и умчать на дачу в Переделкино. Мария Ивановна очень любила Переделкино, особенно зимой. Под снежным покровом старых советских дач, долгое время вершилась русская, а в некоторых случаях, и мировая литература.

По легенде, создание городка писателей инициировал Максим Горький. Он рассказал Сталину о загородных резиденциях в Европе и предложил место будущего строительства. Работы начались в 1933-м. По изначальному плану, в Переделкине должны были построить 90 домов со всеми удобствами и инфраструктурой, но бюджет оказался чересчур большим, и построили всего 30. В 1935-м Литературный фонд СССР начал сдавать первые дома. Соглашения с жильцами заключались на пожизненный срок, родственники не имели прав на дальнейшее проживание в домах в случае смерти деятеля культуры. Дома, построенные на болотистой почве, часто затапливало, а стены и окна не были утеплены, поэтому в первое время писатели проводили в Переделкине только летние месяцы. Многие ремонтировали здания своими силами. Первыми жителями Переделкино стали Леонид Леонов, Корней Чуковский, Лев Кассиль, Борис Пастернак, Илья Ильф и другие литераторы. После распада СССР дома перестали давать работникам литературного жанра.

Александр стал большим исключением, получив заветные ключи от своей малогабаритной дачи, расположенной неподалёку от дачи Окуджавы, на улице Довженко. Этот поэт-песенник средних лет был всегда крайне позитивен. Его внешность сразу же привлекала внимание: длинные волосы темного оттенка, переплетенные серебряной прядью седины, падали на плечи, создавая портьеру вокруг его бледного лица, словно он был героем какого-то старинного романа. Шафранов был одет в зимний мужской полушубок, и зеленые ботинки, из натуральной крокодиловой кожи. В его глазах горел огонь страсти и непоколебимой решимости, словно он нес в себе горящий костер историй и мечтаний. Улыбка играла на его устах, словно аккорды меланхоличной мелодии, а взгляд его был наполнен невиданным вдохновением и томительным светом. В каждом движении звучала грация, буд-то он танцевал под музыку самой жизни, не смотря на сложность ее бытия. Когда Александр только начал писать стихи, ему едва исполнилось пятнадцать, мать тогда не верила в литературный успех сына и советовала обратить внимание на математику, которая, при правильном подходе, никогда не оставит без куска хлеба. Но Саша не слушал советов мамы, а упорно продолжал писать стихи, и как после выяснилось – не зря. И каково же было удивление родных, когда на новом телеканале TV6 Москва, впервые прозвучала песня на Сашины стихи. Самому же Александру на тот момент едва перевалило за двадцать. Первая пластинка с песней на стихотворение нового поэта-песенника Александра Шафранова разошлась по стране многомиллионными тиражами. Но в тот период поэт должен был являться членом Союза писателей, а для этого у него должны были быть публикации. У Александра этих самых публикаций не было, поэтому он и решил направить свои стихи в журнал «Юность», но подумав, что правильнее будет все-таки нанести издателю личный визит, собрал напечатанные рукописи и отправился в издательство. Приехав в издательство, Саша был несколько удивлен простотой обстановки. Ему казалось, что такой авторитетный журнал должен раскинуться на нескольких этажах, а тут перед ним развернулась пустота коридора и затертый от старости бордовый ковер. Это со временем он поймет, что для нормальной литературной редакции вполне достаточно и небольшого пространства. Саша обратился к секретарю, пояснив ей, чего он хочет. Секретарь исчезла за дубовой дверью отвратительного цвета, а как только появилась вновь, сказала, что он может пройти в кабинет и показать свои работы главному редактору. Александр зашел в кабинет и замер, перед ним распахнулась вся красота советского ампира. Кабинет был полностью отделан деревом, деревянный дубовый стол был обтянут зеленым сукном, зеленая лампа и кожаный диван дополняли друг друга. Александр подумал, что все архитектурное творение этого здания плавно перетекло в этот огромный кабинет. Редактор сидел за своим столом и поглядывал на часы, невооруженным взглядом было видно, что он явно торопился закончить свои дела и сбежать поскорее домой, а тут неожиданно для него на пороге появился молодой поэт-песенник и протянул ему свои рукописи.

– Что это у вас? – поинтересовался редактор.

– Хотел бы предложить вам для публикации свои песни.

– Песни? Молодой человек, у нас тут не звукозаписывающая студия, поэтому с песнями это не к нам, – обрубил редактор и поднялся из-за стола.

Александр набрался наглости и, прикрикнув на редактора, возразил:

– Я вам стихи принес, а вы их даже не посмотрели.

Редактор снял очки и недовольно взглянул на Александра. Молодой поэт понял, что накрылись его публикации медным тазом, и сказал:

– Я прошу вас, гляньте хотя бы одним глазком!

– Хорошо, давайте ваши работы, – согласился редактор и снова посмотрел на часы.

Редактор начал бегло читать:

– Молодой человек, это что за непонимание? «Мы не знаем, где живем», что это такое? Вы не знаете где вы живете?

– Нет, я знаю, где я живу, но это песня, а из песни, как говориться, слов не выкинешь.

– Из песни, может быть, и не выкинешь, а из журнала можно. Так что извините, молодой человек, более не смею вас задерживать.

Поэт вышел из редакции журнала в подавленном настроении, он брел по московским улицам, опустив низко голову, и в той самой голове в этот момент пробегали одинокие мысли и выстраивались в поэтическую строфу: «Не губите, мужики…» А вечером того же дня, совсем неожиданно для поэта на центральном телевиденье транслировали песню на его стихи, Александр смотрел эфир и очень жалел, что в данный момент этой передачи не видит главный редактор журнала «Юность», который сказал, что текст этой песни никуда не годится.

Прошло несколько лет, и Александра приняли в Союз писателей, начали выпускать многомиллионными тиражами пластинки с песнями на его стихи. Вся огромная страна стала узнавать поэта в лицо, его стихи были напечатаны в журнале «Юность», и не только в нем. А потом, неожиданно для самого поэта, он получил от Литфонда ключи от небольшой дачи в Переделкино. Александр очень любил свой домик, когда он писал новые шлягеры, то мог неделями напролет не выезжать в Москву, а сидеть за письменным столом, зашторив окна.

Мария Ивановна познакомилась с Александром случайно во время вечерней прогулки в парке, Александр прогуливался перед сном и что-то насвистывал себе под нос. Мария Ивановна, проходя мимо, воскликнула

– Как мелодично у вас получается!

Александр посмеялся в ответ и представился:

– Меня зовут Саша, а вас?

– А я – Маша, – с улыбкой ответила Мария Ивановна.

Вот так Саша и Маша стали парой.

Ожидая Александра возле метро, Мария Ивановна немного замёрзла, и когда напротив нее остановился черный внедорожник, обрадовалась и быстро запрыгнула вовнутрь.

– Саша, сколько можно ждать? – возмутилась она

– Машенька, в студии ни с того ни с сего вырубился свет, поэтому пришлось записывать на час позже, прости, – пытался оправдаться Александр.

– А что, без тебя эта запись не состоялась бы? Ты и так подарил новой песне текст, остальное и звуковики решили бы, – продолжала Мария Ивановна

– Ты же знаешь, что я не пропускаю ни единой записи.

– Конечно, знаю, поэтому и топчусь возле метро.

Автомобиль Александра пересек Московсковскую кольцевую автомобильную дорогу и, скользя по Можайскому шоссе, уже приближался к Одинцову.

– Машенька, еще минут десять, и будем на месте!

– Саша, ты посмотри какие большие хлопья снега! Какая же красивая зима! – с восхищением произнесла Мария Ивановна

– А завтра, прямо с утра, мы традиционно погуляем с тобой по поселку, хочешь, дойдем до дома Пастернака? Сходим на его любимый родник?

– А стихи? Почитаем его стихи?

– Конечно, почитаем! Помнишь у него:

И вот, бессмертные на время,
Мы к лику сосен причтены,
И от болезней, эпидемий
И смерти освобождены.
С намеренным однообразьем,
Как мазь, густая синева
Ложиться зайчиками наземь
И пачкает нам рукава.
– Мы делим отдых краснолесья,
Под копошенья мураша,
Сосновою снотворной смесью
Лимона с ладаном дыша, – подхватила Мария Ивановна.
– И так неистовы на синем
Разбеги огненных стволов,
И мы так долго рук не вынем
Из-под заломленных голов.

Борис Леонидович большая глыба мировой литературы! И пусть многие сейчас утверждают, что «Доктор Живаго», написан слабее «Тихого Дона», я отвечу так: У каждого свое предпочтенье и вкус, – рассуждал Саша.

Мария Ивановна слушала, как Александр размышляет вслух о русской литературе и была счастлива, что знает и любит этого человека:

– Сашка, я тебя обожаю! – с блеском в глазах выкрикнула Мария.

Александр улыбнулся, повел бровью и буркнул себе под нос:

– Подъезжаем!

– Посмотри, посмотри, как замело крыльцо Булата Шалвовича! – продолжала восхищаться Мария.

– Точнее будет сказать – музея Булата Шалвовича! Маша, а хочешь, проведем на летней веранде твою встречу с почитателями поэзии? – спокойно произнес Александр.

– Зимой? – с улыбкой спросила Мария Ивановна

– Ну, зачем же зимой, летом, конечно же, летом! – преобразившись от своей идеи, воскликнул Александр

– А, что я им буду читать? Окуджаву?

– А почему бы и нет? Мне кажется, что Булату Шалвовичу очень понравилось бы твое прочтение! А после, прочтешь и свое!

– Да ты что… свои стихи я не всем друзьям показываю, а ты говоришь, на сцене.

– Так надо же когда-то начинать! Ты написала, что-нибудь новое?

– Да так…

– Прочитай мне, пожалуйста!

Автомобиль подкатил к калитке, и Мария Ивановна предложила идти в дом, но Саша не глушил двигатель, он ждал, когда Маша прочтет ему свое новое произведение. Он очень любил ее стихи

– Хорошо, хорошо, будь по-твоему, – согласилась Мария Ивановна и начала читать:

Кто не знал томлений ожиданья,
Тот не ведал счастья новой встречи.
Кто не помнит первого свиданья,
Тот не помнит самый светлый вечер.
Кто не видел самой лунной ночи,
Принцем не был в царстве мудрой сказки.
Кто вдали не помнил милой очи,
Тот лишен навеки женской ласки.
Кто томился в поцелуе страстном,
Кто любил и был в ответ любимым,
Тот не может быть совсем несчастным,
Будет он всегда родным и милым.

– Отлично, а ты говоришь, читать нечего, – произнес с восторгом Александр и заглушил двигатель автомобиля.

– Я не говорила, что нечего, я говорила, что не буду этого делать… Это слишком личное, мое… И не хочу я выставлять это на всеобщее обозрение.

– Ты интересная женщина, Мария! Пастернаком, Окуджавой ты восхищаешься, а ведь, если бы они в свое время не выставляли свое творчество на всеобщее обозрение, мы бы никогда о них и не узнали бы, – возразил Александр

– Ну, может быть, ты и прав, – ответила Мария Ивановна и вышла из автомобиля.

В писательском домике было вечно все раскидано, свернутые в комок бумаги валялись в кабинете на полу, на кухне, посуда еле вмещалась в раковину, а кровать в спальне была вечно не заправлена.

– Саша, ну у тебя тут все без изменений, – покачав головой, возмутилась Мария Ивановна

– Машенька, все это мелочи, понимаешь? Быт, который жрет наше драгоценное время…

– Даже если и так. Это же не значит, что нужно теперь по уши грязью зарасти…

– Хорошо, ты права! У меня к тебе предложение.

– Что за предложение?

– Ты наведешь порядок, а я приготовлю нам ужин.

– Ладно, – согласилась Мария Ивановна

Когда весь дом уже блестел, Мария Ивановна, решила разложить бумаги на столе поэта, хотя знала, что Саша до смерти не любит, когда кто-нибудь возится на его столе, но все-таки не удержалась и решила прибраться. На столе она увидела наброски прозаичных записей и сильно удивилась, так как Александр никогда не писал прозы.

– Саша, – позвала Мария Ивановна автора.

Александр не заставил себя долго ждать, он появился на пороге кабинета, держа в одной руке тарелку с фруктами, а в другой – бутылку красного вина и бокалы.

– Маша, как ты смотришь, на то, чтоб пригубить перед ужином немного вина? – спросил Александр.

– С удовольствием! – ответила Мария Ивановна, – но сперва ответь мне, пожалуйста, на один вопрос, а что это за рукопись?

Александр улыбнулся, молча разлил по бокалам вино, пригубил и тихонько произнес:

– Маша, я начал книгу!

– Правда?

– Ты удивлена?

– Ничуть! Ты не мог бы мне почитать?

– Может быть, сперва поужинаем?

– Нет. Нет… Вначале – книга!

– Хорошо, – согласился Александр, сел за стол, надел очки и начал читать: «Смех… Смех, или слезы, что важнее? Что откровеннее, что честнее? Смеяться над страдающим – грешно, а над убогим – просто не красиво. А в цирке смеяться не только разрешено, но еще говорят, что полезно для жизни. А что ценнее всего? Дурачество, смех, слезы, или православная вера? Вера в любовь и вечную жизнь. Вера в Христа Спасителя! В моем окружение сейчас очень много друзей атеистов, они по сути проповедуют – ноль, то есть, ничего… Хотя при этом сильно кичатся, что за атеистами мировое будущее… Остановитесь, хватит нас кормить своими лживыми убеждениями. На протяжении всего двадцатого века вы кормили нас своею культурой. А сейчас нам надоело, понимаете – на-до-ело…

Мы хотим с головой окунуться в учение Христа Спасителя, ведь только Христос по своей безмерной любви пошел на великую жертву… И пошел Он на эту жертву, не ради каких-то там воспаленных идей, а ради нас с вами, ради блудницы и мытаря, ради разбойника и язычников, многие из которых впоследствии стали ревнителями православной веры. Многие спрашивают, а что такое православие? Я скажу вам так: православие – это маленький остров, посередине огромного океана, и я уверен, и от этих мыслей мне становится очень хорошо, что этот, по сути, небольшой остров, готов принять всех тех, кто тонет, и у кого уже не осталось сил грести из ниоткуда в никуда.

На одном из таких островов вел пасторское служение протоиерей Николай Гурьянов. Батюшка мог услышать молитву атеиста, погибающего в пургу, привести его в свой дом, накормить и обогреть, вот это и есть настоящая христианская любовь. А сколько было уничтожено таких пастырей на протяжении всего двадцатого века? То-то и оно, что им нет числа… И сам отец Николай прошел в свое время лагерь, где однажды был убит, но воскрес, как когда-то Лазарь. Батюшка продолжил свой земной путь для любви безграничной и всеобъемлющей. Постарайся остаться самим собой, постарайся остаться до последнего вздоха тем, кем создал тебя Творец. Когда-то долгими декабрьскими ночами, когда подолгу не мог сомкнуть глаз, я наливал себе чай, садился возле окна и смотрел, как бесконечно падал снег. Снег был чистым, белым-белым. И, несмотря на то, что он был холодным, в городе от него все равно становилось уютно и тепло. Снег заполнял собой всё пространство: деревья, машины, пешеходы – все были белыми и новогодними. Наше Переделкино в этот предновогодний период преображалось тоже. А в этом году и я захотел поддержать это самое преображение, и украсил свой дом белым, мерцающем светом. На мой взгляд, непроглядную тьму, которая часто бывает поздней осенью, с наступлением нового времени года накрывает собой ослепительно белый рассвет! Этот рассвет не так давно посчастливилось ощутить и мне. В моей жизни наступил новый отрезок времени, я не знаю, сколько ему суждено продлиться, но я счастлив от того, что он все-таки пришел. И этот свой новый отрезок я хочу пройти со Христом! Как однажды сказал Достоевский: «Если Бога нет, то все дозволено». Но эта вседозволенность рано или поздно приведет человечество к погибели… И не только телесной, но и душевной, и, не побоюсь этого слова – духовной».

– Саш, как ты хорошо сказал: ослепительно белый рассвет! Нужно будет запомнить. Неужели ты крестился?

– Да, Маша, я крестился!

– И как ощущение?

– Ты знаешь, это трудно передать словами, но я попробую провести некую параллель между моим нынешним состоянием и главой из Евангелия.

– Интересно!

– Ты помнишь, когда ко Спасителю привели блудницу и спросили, как им нужно с ней поступить, ведь она взята из прелюбодеяния, а Моисей в законе заповедовал побивать таких камнями. Тогда Иисус, наклонившись низко, начал писать на песке все грехи тех, кто осуждал эту блудницу. А после сказал: «Кто не имеет греха, пусть первым бросит в нее камень», при этом продолжая выводить на песке все их грехи. И когда Он повернулся, то не увидел никого из тех, кто осуждал эту женщину.

– Они все разбежались?

– Да. И Он тогда задал ей вопрос: «Где же все те, кто тебя осуждал?». Она ответила, что их нет. Тогда Он ей сказал: «И Я не осуждаю тебя! Иди и больше не греши». Так вот, Машенька, я тебе хотел этим отрывком сказать, что я ощущаю сейчас себя, такой же прощенной блудницей.

– Саш, ты знаешь, я на днях позвонила домой в Ленинград. Точнее в Петербург. Я тебе никогда не рассказывала, но у меня там осталась семья, которую я когда-то предала и убежала в Москву.

– Правда?

– Конечно, правда! Я разговаривала со своей средней сестрой Таней, ты не поверишь, но она сейчас монахиня. Я не знаю почему, но от разговора с ней, у меня осталось очень приятное чувство. И это несмотря на то, что она сообщила, что умерла мама и наша старшая сестра Вера. Саш, а мне сейчас кажется, что Он и правда есть!

– Кто?

– Бог!

– Конечно, есть, Машенька! Он везде, во всем!

– Хорошее начало книги! Ты только пообещай мне, что не перестанешь писать это произведение и будешь мне читать, или присылать каждую главу.

– Я постараюсь! Мне никогда не приходилось писать прозу, это мой дебют.

– Очень хороший дебют.

– Маша, а кем были твои родители? Ты никогда мне о них не рассказывала.

– Мама работала в школе, а папа был пожарным. Его не стало в восемьдесят шестом, папа был ликвидатором аварии на Чернобыльской АС.

– Ты помнишь, как это случилось?

– Да. Через какое-то время, как папы не стало, я перечитала его письма, и он мне открылся совершенно с другой стороны, не таким, каким я его знала и видела каждый день, а глубоким – настоящим героем! Он улетел в Чернобыль двадцать восьмого апреля. В эту командировку отец отправился добровольно.

– В каком звании он был?

– Он был майор. Двадцать шестого апреля восемьдесят шестого года папа был на дежурстве в Ленинграде, он один из первых узнал о случившемся в час тридцать ночи. Папа прочел набор цифр «1, 2, 3, 4», полученный с ЧАЭС, это была шифровка. Папа в то время был сотрудником оперативно-тактического отдела, в связи с этим он прекрасно владел такими кодами, которые означали следующее: «один» – на станции загорание, «два» – крупный пожар, «три» – выход радиации, «четыре» – есть погибшие и пострадавшие. Ликвидаторы отправились тогда в Чернобыль со всех концов страны, вот и отец не смог остаться в стороне, он написал рапорт и вылетел в Киевскую область.

Две недели напряженной чернобыльской командировки были уже позади. Отец старался писать домой, чтоб хоть как-то нас успокоить, так как по телевизору начали давать неблагоприятные прогнозы. Папа писал, что удалось справиться с возгоранием, и что в скором времени он вернется домой. Мама немного успокоилась, начала чаще улыбаться. Но неожиданно, в ночь на двадцать третье мая случилось повторное возгорание в помещениях 403 и 404. Как позже сообщили нам папины сослуживцы, это в четвертом блоке. Дядя Коля рассказывал, что пламя заплясало в зале циркулирующих насосов, и плюс загорелся кабель. Отец с группой отправился на разведку, после было решено проложить линию для последующего тушения крупного очага. Дозиметры определили в этой зоне «свечение», но отец не испугался этого, а предложил бойцам работать по десять минут и меняться, чтобы избежать впоследствии лучевой болезни. Сам же, по неизвестным никому причинам, оставался в зоне тушения долгое время. Когда отца заметили меняющиеся бойцы, он был уже без сознания, его срочно госпитализировали, но папа получил смертельную для его организма дозу радиации, у него были сильно поражены легкие. Через несколько дней отца доставили спецбортом домой.

Его хоронили, как героя, хотя, почему как? Он и есть самый настоящий герой. Папина дружина и его тактика не дали проскочить пламени на третий энергоблок, они усмирили коварную стихию и спасли мир от еще одного выброса радиации. Ты знаешь, Саш, ведь каждый ликвидатор был героем. На похоронах отца к нам подошла девушка, цвет ее кожи нам показался странным, она сразу уловила наши удивленные взгляды и пояснила, что была вблизи станции в момент ее первого возгорания, а еще она сказала нам, что случайно узнала о похоронах нашего отца от соседки по палате, Ольга, так звали эту девушку, проходила лечение после полученной дозы радиации. Так вот, как только она услышала о похоронах нашего папы, сбежала на время из госпиталя на похороны. Оля рассказала нам, что до этого страшного события проживала со своим мужем, пожарным, с которым они расписались чуть больше трех месяцев назад, на территории пожарной части. В тот вечер муж дежурил, но часто прибегал домой пообедать, да и просто сказать, как он ее любит… Принес ей цветы и благодарил ее, что скоро они станут родителями. Их караул выехал на пожар самым первым, ребята поехали без специальных химзащитных костюмов, они не знали, что там их ждала смертельная опасность. Сережа, так звали ее мужа, выкрикнул ей перед тем, как запрыгнуть в машину, чтоб она не волновалась и ложилась спать: «Что-то на станции загорелось, сейчас быстренько потушим и вернемся». Утром Оля узнала, что первых ликвидаторов, каковым являлся и ее Сергей, срочно отправляют спецбортом в Москву в Курчатовскую клинику, Оля, скрыв, что она беременна, напросилась лететь с ним. Сергей умирал две недели, вначале они с ребятами еще гадали кроссворды и шутили, а через несколько дней начали по очереди умирать. Сережа умер один из последних, наверное, его держала здесь неземная любовь к жене и будущий ребенок. После похорон героев на Митинском кладбище Олю в срочном порядке направили на лечение в Ленинград, так она и оказалась на похоронах нашего папы.

Глава третья

С работы Мария Ивановна вернулась поздно, она тихонько приоткрыла входную дверь и чуть слышно вошла в квартиру, сняла отсыревшую обувь и заснеженное пальто, по ощущениям, ее ноги были, как две деревянные палки, от того, что от холода она их просто-напросто не чувствовала. Мария решила, что для того чтобы согреться ей нужно срочно принять горячую ванну, но заметила, что в комнате дочери горит свет, и зашла к Алене. Та зачиталась бульварным романом и не слышала, как мать вернулась домой:

– Мамочка, ты уже вернулась? А я зачиталась и не слышала, как ты вошла, – растерянно произнесла Алёна, при этом глянув на часы, – неужели уже девятый час?

– Да, Алёночка! Там такой холод, брррр…

– В ночь обещали до двадцати. А почему ты так поздно?

– Я ездила за билетом, – с улыбкой ответила Мария Ивановна

– За билетом? Ты уезжаешь?

– Да, решила съездить в Петербург. Если не поеду сейчас, то после уже не решусь.

– А как же твоя работа?

– А я рассчиталась…

– Ты ушла с работы?

– Да. Сколько можно писать похоронные тексты.

Алёна покачала головой, пытаясь прийти в себя после чтения и понять, что на самом деле происходит.

– Мамочка, неужели это, правда, ты? Ты за последнее время так изменилась… Жаль, тебя тетя Нина сейчас не видит.

– Я поняла, доченька, что жизнь проходит мимо меня, что не ровен час, как и на до мной прочитает кто-нибудь сухой похоронный текст, а может быть, даже и отпоют мою грешную душу… Не так я живу, понимаешь? Не по-настоящему как-то… У меня каждый день перед глазами десятки смертей, а что в своем большинстве видели все эти люди? Пусть, кто-то из них прожил и короткую жизнь, но кто-то же ведь очень большую. А видели эти несчастные люди, я так предполагаю, по сути, не много… Давай возьмем, к примеру, мою маму и мою сестру: мама видела войну и голод, прошла через блокадный Ленинград, а сестра, что видела моя бедная Верочка? Да ничего хорошего, тюрьму и предательство, мое и своего любимого… вот и все, Алёночка, вот и все. Ты знаешь, мне с недавних пор так стало жалко людей, сама не понимаю, что со мной твориться. Ты помнишь, как в одной известной песне: «Не поздно все опять начать сначала, пока не меркнет свет, пока горит свеча».

– Когда едешь?

– Послезавтра

– Надолго?

– Еще не решила.

– Хочешь, я поеду с тобой?

– Нет, девочка моя, я поеду сама, мне нужно по дороге о многом подумать.

– Хорошей тебе дороги!

– Спасибо, милая! А теперь я побежала в ванну, а то ужас, как замерзла.

Через пару дней Мария Ивановна сошла на заснеженном перроне Московского вокзала и медленно побрела по Невскому проспекту, ей до сих пор не верилось, что она действительно вернулась в город своего детства. Вокруг нее были величественные здания и площади, каналы и мосты, ее любимый Зингер и Казанский собор, где она была всего несколько раз, но всегда восхищалась стилем русского классицизма.

После прогулки по городу Маша свернула на улицу Марата и остановилась возле знакомой парадной. С трепетом в душе Маша подняла голову, чтобы взглянуть на окна своей квартиры и увидала, что на подоконнике, как много лет назад стоят мамины цветы, ее мама очень любила герань. Мария Ивановна дернула за ручку входной двери, но дверь не отворилась, Мария дернула еще раз и опять ничего: «Замок, Машенька, а ключика у нас с тобою нет», – подумала Мария. Вдруг она заметила женщину в белой куртке и длинными светлыми волосами, которая в обеих руках держала пакеты с продуктами.

– Вы меня извините, пожалуйста, вы не из этого дома? – поинтересовалась Мария у незнакомки.

– Из этого, вон мои окна – указала незнакомка на окна четвертого этажа, – хотите, я открою вам дверь? – предложила Дама.

– Я была бы вам очень признательна! – скромно продолжила Мария Ивановна.

Женщина, пристально посмотрела на Марию, в ее взгляде можно было уловить таинственность веков и твердость коммунистических уставов. Ее статный рост и прямая осанка делали ее похожей на боевую амазонку, готовую встать на защиту принципов идеологии. Ее светлые волосы были убраны в аккуратный пучок, а лицо украшала настойчивость и горячность страстей. Она поставила свои пакеты у ног Марии, набрала номер домофона и дверь запищала. Мария Ивановна посмотрела на незнакомку, чтоб поблагодарить, и в это время почувствовала, как через все ее тело как-будто пробежал электрический разряд.

– Светка, это ты чтоль? – осторожно поинтересовалась Мария.

Женщина всмотрелась в лицо Марии и спросила:

– Мы знакомы?

– Света, я Маша из сорок восьмой! – сквозь слезы радости выдавила из себя Мария Ивановна.

– Машка, неужели ты? Как же ты изменилась… Ущипни меня, чтоб я поняла, что это не сон…

– Да прекрати ты… Светик, дай я тебя лучше обниму! – взволнованно воскликнула Мария Ивановна.

– Маша, а я бы тебя и не узнала! Ты давно приехала?

– Только с поезда.

– Ваша квартира пуста, в ней никто не живет, маму вашу лет десять, как схоронили, Вера тоже вот… Эх, Машка, имела я с сестрой твоей покойной нелицеприятный разговор, точнее, говорила больше я, конечно, а Вера, или как там ее по-другому называли, больше молчала, молилась, думается мне в это время… Обидела я её тогда сильно, хотела извинения просить, да все не получалось почему-то, а после узнала, что нет ее больше. Нехорошо получилось, одним словом, вот…

– Мы так и будем с тобой в дверях стоять? Пойдем ко мне поднимемся!

– Что, прям так, с корабля – на бал?

– Ну, а чего тут такого?

– Я с сумками.

– Да ну и ладно…

– Боишься одна заходить? – спросила Светлана.

– Ты даже не представляешь, как… Как представлю: захожу, а там темно и пусто, так сразу не по себе становится, – трясущимся голосом ответила Мария.

– Хорошо, пойдем! Тем более, что кушать у тебя я предполагаю нечего, а мы на скорую руку что-нибудь с тобой сварганим, и отметим свадьбу моего сына, – уверенно произнесла Светлана Борисовна, указав на свои пакеты.

– Как-то неудобно получается, – пробормотала Мария Ивановна

– Да что тебе неудобно, Маша, то, что ты тридцать лет не видела подругу, – заталкивая Марию в парадную, возмутилась Светлана Борисовна.

– Светик, а ты так и не поменялась, – усмехнувшись, продолжила Мария Ивановна, заходя вовнутрь.

Подруги быстрым шагом поднялись по лестнице на третий этаж, остановились у двери Риммы Марковны и Мария надавила на кнопку звонка. Некоторое время за дверью была тишина, а потом послышалось удаленное: «Кто там?»

– Римма Марковна, это ваша соседка из сорок восьмой квартиры, – ответила Мария Ивановна

– Сейчас, матушка, открою, – ответила Римма Марковна и со скрипом отворила дверь.

Когда дверь распахнулась, то Мария Ивановна пронзительно смотрела на Римму Марковну, а та на нее, Светлана же в свою очередь, на них обеих.

– Здравствуйте, – неуверенно произнесла Мария

– Но, позвольте, что это за шутки, – надевая очки, с возмущением прохрипела Римма Марковна

– Мы за ключами, – продолжила Мария

– За какими еще ключами? – ничего не понимая, продолжала Римма Марковна.

– За ключами от сорок восьмой квартиры, – вмешалась в разговор Светлана.

– А где же матушка? Нет, без матушки я никому ключи отдавать не стану, – с возмущением в голосе оборвала Римма Марковна и хотела уже закрывать дверь.

Тогда Мария поняла, в чем дело и поспешила представиться:

– Римма Марковна, я Маша, это для меня вам Таня оставила ключи!

Римма Марковна, сделала два шага вперед, приподняла очки и пристально всмотрелась в лицо Марии:

– Боже милостивый, а как же не похожа…

– Не похожа на кого? – не выдержав, вмешалась Светлана.

– На Машку не похожа, – ответила Римма Марковна, – та была невысоким и задорным дитем, а вы женщина, совершенно другая…

– Так больше четверти века прошло, поменялась я, – чуть слышно произнесла Мария.

– Видать потрепала тебя жизть, покусала, – добавила Римма Марковна и пошаркала ногами в сторону шкафа, где лежали ключи.

– Сама-то бабка тоже не помолодела, все такая же вредная и страшная, только к этим всем достоинствам добавилась слепота и морщины, – возмутилась, ободряя подругу Светлана.

Через пару минут Мария с подругой стояли в огромном коридоре сорок восьмой квартиры. Мария Ивановна спешно осмотрела коридор: зеркало и калошница неизменно оставались на своих местах. Маша сняла обувь и быстрым шагом, по лежащей на своем месте ковровой дорожке, направилась в свою комнату, попросив при этом Светлану поставить чайник.

В комнате все оставалось без изменений, как будто время не было властно над этими предметами. Мария бросила свой взгляд на шкаф стоящий возле двери, гвоздь, обычный, правда уже поржавевший от времени, был, как и тридцать лет назад, вбит в левую стенку. Этот гвоздь когда-то для Марии забил ее отец, она часто пользовалась им, вешала на него свой домашний халат. Мария улыбнулась и перевела взгляд на кровать, если стоять лицом к окну, то кровать располагалась по правую руку. Эта кровать, как и тогда, была накрыта любимым маминым атласным синим покрывалом, а поверх покрывала стояла треугольником подушка, на которую была накинута тюлевая накидка для общей красоты, эта накидка была пошита еще до войны маминой бабушкой, Марусей. Сердце Марии заколотилось, и глаза покраснели, но она справилась и подошла к письменному столу, который стоял у изголовья кровати, рядом с окном. Напротив стояли постель и стол Веры. Мария Ивановна села за свой стол, на котором лежали ее тетради, она взяла одну из них, в тетради что-то было написано не разборчивым подчерком. Мария усмехнулась непонятности текста и отложила тетрадь в сторону. Посередине стола лежал запечатанный конверт, на нем печатными буквами было написано: «Маше». Мария Ивановна заметила его сразу, как только вошла в комнату, но боялась его открывать, боялась читать послание от Веры. Как только Маша сумела справиться с собой, то положила на него ладонь и тихонько прошептала: «Прости меня, Верочка! Прости меня, сестренка». В этот момент она ощутила то, что никак не мог принять ее рассудок, она даже подумала, что у нее случилась галлюцинация, или защемление межпозвоночного нерва, который отвечает за чувствительность рук. Она почувствовала, что этот, оставленный больше двух лет назад на столе, конверт излучает необъяснимое тепло. «Нет, нет… что это за бред?» – подумала Мария и резко убрала свою руку. Она закрыла глаза, прикрыла лицо ладонями, из глаз вырывались слезы и катились по её щекам, она попыталась что-то произнести: «Как же так получилось, Верочка?», ее голос сильно дрожал. Она взяла письмо, открыла конверт и начала читать: «Дорогая и любимая Машенька! Если ты читаешь это письмо, значит мы уже не сможем с тобой встретиться и поговорить… Последний раз, когда мы с тобой разговаривали, был тот злосчастный день. Я хочу подчеркнуть, что это был именно несчастный случай, не вини себя в случившемся. Я прожила очень хорошую жизнь, пять тюремных лет моей жизни помогли мне понять меня саму, помогли расставить всё по своим местам. После освобождения я приняла монашеский постриг, меня нарекли Серафимой. Наша обитель помогает организации Красного креста, и мы принимаем непосредственное участие в помощи людям, попавшим в сложную жизненную ситуацию, тем, кто остался без крова и копейки за душой, тем, кто вынужден жить на улице… Маша, ты помнишь пословицу „от тюрьмы и от сумы не зарекайся“? Так как я частично испытала это на себе, мне стало так жалко этих несчастных людей… Знаешь, я однажды спросила у одной бездомный женщины, что она хотела бы получить прямо сейчас, какое бы желание она загадала? Мне тогда подумалось, если загадает она какой-нибудь торт, к примеру, поеду и привезу ей немедленно торт, а ты знаешь, что она попросила?»

– Нет, – ответила дрожащими губами Мария Ивановна.

«А загадала она, Машенька, увидеть свою дочь, хотя бы краешком глаза, хоть бы издалека, но посмотреть, что у той всё хорошо, и только ради этого она готова дальше мерзнуть и страдать. Вот они наши материнские сердца, готова страдать, лишь бы дочери было хорошо… Ты представляешь, как она её любит, пусть даже по-своему, какой-то другой, никому не понятной любовью… Но она готова ради дочери страдать, то есть, пожертвовать собой ради ближнего, а это и есть, Машенька, любовь! Любовь есть жертва. Спаситель наш Иисус Христос принес себя в жертву ради нас. А мы проповедовали научный атеизм и ломали храмы. Вот такая у нас получилась благодарность. Я так хотела тебя найти, предпринимала не одну попытку, но всё безрезультатно… Машенька, ты даже не представляешь, как я рада, что ты нашлась, что ты вернулась домой! Ты помнишь наши долгие дождливые вечера? Когда мы всей семьей собирались за кухонным столом: я, Таня и ты, а мама с папой по очереди читали нам какие-то детские рассказы… Нам не нравились эти рассказы, мы были возмущены ими до глубины души… Но, оказывается, это было самое счастливое время моего детства!».

– Мое тоже, Верочка! – со слезами выдавила из себя Мария Ивановна.

«А знаешь, Машенька, почему оно было самое счастливое?»

– Знаю, Верочка, – отвечала Мария Ивановна

«Конечно, ты это знаешь! Потому что нас любили родители, а мы любили их и друг друга! Вот так же, Машенька, нас любит Бог, всех без исключения, хороших и плохих… Запомни, что любовь – это самое лучшее чувство! Машенька, я тебя очень люблю! Я всегда тебя любила! И прости меня, что по моей вине тебе пришлось покинуть отчий дом».

Мария Ивановна прижала письмо к груди, её руки тряслись, а из глаз продолжали литься слезы, слезы капали на стол, Мария Ивановна совершенно забыла, что пришла домой не одна, а с подругой. Светлана постучалась и приоткрыла дверь, Мария испугано повернулась в сторону двери

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.