Лариса Петровичева
Хроники Аальхарна: Изгнанник. На границе чумы. Охота на льва

Изгнанник

Глава 1. Зарево

Аальхарн, 1220 год от прихода Заступника

Дождь зарядил два дня назад и казался бесконечным. Не верилось, что где-то за низкими, тяжелыми тучами, которые почти цеплялись за крыши домов толстыми клокастыми животами, существуют беспечная синева неба и яркое солнце. По Аальхарну шла осень – долгая, мокрая и унылая. В такую погоду хочется устроиться где-нибудь в тепле, у жаркого камина, и читать толстые мудрые книги, запивая старинную мудрость травяной настойкой.

Мысль о настойке несколько улучшила настроение отца Гнасия. Он поправил капюшон плаща, ежась от ручейков воды, что попали под одежду, и пошагал дальше к монастырю. Отец Гнасий ходил в деревню читать отходную по умирающему и теперь, возвращаясь домой, философски размышлял о том, что в такую погоду смерть похожа на мрачную картину, на которой вся природа уходит в сон и красные облетающие листья струятся по земле за похоронной процессией.

Вдали за деревней заворчал гром, и отец Гнасий прибавил шаг. По брюху тучи, которая нависла над монастырем, пробежала изломанная змейка молнии. Отец Гнасий зажмурился и помотал головой: ему показалось, что молния была насыщенно-сиреневого цвета. Дождь припустил еще сильнее, и в этот момент в небе грохнуло так, что отец Гнасий упал на колени и осенил лицо кругом.

По небу разливалось величавое сиреневое зарево. Ночь превратилась в день; теперь отец Гнасий видел каждый камушек на дороге и каждую травинку на обочине. Сиреневые волны света выплывали из туч, и казалось, что это небесное воинство торжественно расправляет крылья, готовясь к атаке.

– Заступник великий и всемогущий, – торопливо зашептал отец Гнасий, нашаривая на поясе четки. – Сохрани мою душу, укрепи мое сердце. Не дай погибнуть от зла.

Гладкие костяные шарики четок выскальзывали из трясущихся пальцев. Свет становился все ярче – горний, запредельный, он внушал благоговейный ужас. За тучами что-то загудело, словно огромный дракон проснулся и издал трубный рев, требуя еды, а потом раздался хлопок, и все померкло. Удивительное сиреневое зарево погасло, воцарилась тишина, а дождь полил еще сильнее.

На дороге перед коленопреклоненным отцом Гнасием кто-то был. Несколько мгновений назад дорога была пуста, и отец Гнасий протер глаза, полагая, что ему просто мерещится. Однако тощая фигурка в странном оранжевом одеянии никуда не пропала. Она шевельнулась, и отец Гнасий увидел, что на земле перед ним сидит мальчик. Самый обыкновенный ребенок лет десяти, его сверстники постигали грамоту в монастырской школе.

Это и было самым необычным. После сиреневого сияния отец Гнасий готов был увидеть Заступника во плоти, колесницу святой Агнес, запряженную драконами, или архидуха Мехаля с копьем и мечом, но никак не дитя. Впрочем, наверняка дело было в том, что Заступник услышал его молитву и в мудрости своей показал именно то, что слабая и грешная душа отца Гнасия способна была вынести, не рухнув в безумие.

Мальчик поднял голову и посмотрел на отца Гнасия. Да, это был самый обычный ребенок, худой светловолосый парнишка, вот только глаза у него были как раз того сиреневого цвета, который несколько минут назад разливался по небу, и отец Гнасий окончательно убедился в том, что стал свидетелем чуда.

– Кх’те йа? – промолвил мальчик.

Слова были незнакомы отцу Гнасию, который знал несколько языков, живых и мертвых. Они напоминали речь дальневосточных варваров, но все же не были ею.

– Не бойся, – мягко сказал отец Гнасий. Сейчас важна была интонация, а не смысл слов. – Не бойся, малыш, все хорошо.

Мальчик всхлипнул и огляделся. Его оранжевая одежда оставалась совершенно сухой, словно дождь не мог ее намочить. Очередное чудо, а сколько еще будет таких чудес?

Отец Гнасий заметил поодаль такой же сухой оранжевый мешок и указал на него.

– Это твое?

Мальчик поднялся на ноги и взял мешок за лямку. Отец Гнасий видел, что по щекам небесного гостя текут слезы, и понял, что надо сделать. Он встал с колен и, подойдя к мальчику, протянул ему руку.

– Пойдем, малыш, а то совсем тут промокнем.

Ребенок вздохнул и взял отца Гнасия за руку. Вопреки ожиданиям, ничего чудесного не последовало. Отца Гнасия не ударило молнией, и удивительные видения не посетили его.

Так они и пошли в монастырь.

У ворот их встречала перепуганная братия, которая на все лады толковала случившееся. Небесное знамение вселило в обитателей монастыря ужас и мысли о наступлении последних дней. Кто-то заливал свой страх наливкой, а кто-то уже сидел в библиотеке и записывал рассказ о случившемся.

– Вот подтверждение чудес Заступниковых в мире, полном ереси и зла! – приветствовал отца Гнасия ключарь Вит. – Кто бы мог подумать, что Заступник в милости своей пошлет нам знак надежды и победы!

Глаза Вита горели от восторга: похоже, он единственный не испытал страха, наблюдая за знамением.

– Открой кухню, – распорядился отец Гнасий. Все случившееся еще будет осмыслено и записано, а пока надо было подумать о насущных проблемах. Хотя бы о том, что ребенка надо накормить. – Заступник послал нам гостя, и гость проголодался.

Гость действительно был голоден. Когда перед мальчиком поставили миску с кашей, то он так накинулся на еду, словно не ел несколько дней. Столпившиеся в трапезной монахи не сводили с него глаз, будто никогда не видели, как люди едят. Впрочем, в небесном госте все вызывало интерес: и оранжевая одежда непонятного покроя, и таинственный мешок, набитый, должно быть, невиданными и непостижимыми диковинами, и странная отрывистая речь, и сиреневые глаза. Глаза особенно удивляли, и когда мальчик бросал на собравшихся испуганные взгляды исподлобья, то обитатели монастыря принимались смотреть в сторону.

– Отец Гнасий, – тихонько спросил один из послушников. – А разве духи небесные едят?

– Дурак, – сказал отец Гнасий, отрезая мальчику еще один ломоть хлеба, в который тот незамедлительно вцепился. «Превосходный аппетит, – подумал отец Гнасий, – он так все кладовые опустошит». – Забыл, что ли, Писание? И едят, и пьют, и все прочее делают, что надо, если на то будет воля Заступника.

Незадачливый послушник предпочел спрятаться за спины товарищей и наблюдать за небесным гостем в благоразумном отдалении.

Мальчик тем временем доел кашу, расправился с добавкой и что-то проговорил на своем языке. Отец Гнасий понял, что его благодарят за еду, и ласково ответил:

– На здоровье.

Впрочем, еда земная небесному духу не пошла впрок. Мальчик одной рукой зажал рот, сражаясь с тошнотой, а второй принялся шарить в своем мешке, откуда вскоре была извлечена тонкая серебристая пластина. По поверхности чудесного предмета пробегали зеленые и алые огоньки. Мальчик прижал пластину к груди и спустя несколько мгновений вздохнул с облегчением.

Отец Гнасий подумал, что пластина является ларцом с чудесными лекарствами. Но разве на небесах знают телесные страдания и хвори?

Однако с болезнью своего хозяина пластина не справилась. Мальчик негромко вздохнул и сполз под стол.

* * *

Ленинград, 2514 год

– Ничего личного, Саша, – обворожительно улыбнулась ему мачеха и провела ладонями по округлившемуся животу, – но я хочу освободить место для них.

Солнечные лучи, падая сквозь листву яблонь маленького сада, разбитого отцом на крыше дома, искрились в ее рыжих волосах, уложенных в модную прическу. Саша смотрел на нее и не понимал, почему фигура молодой женщины размазывается и растекается перед глазами. Потом понял: это просто слезы. Он плачет и кусает губы, стоя на самом краю старинного табурета. Тонкую шею Саши охватывала петля, и веревка утекала куда-то вверх, в яблоневый цвет.

– Он не поверит, – проговорил Саша, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не хватало еще, чтобы эта дрянь увидела, что ему в самом деле больно и страшно. Табурет крутился, раскачивался и выскальзывал из-под ног, и мир Саши, ставший в одно мгновение невообразимо зыбким, словно скользил по волнам то вверх, то вниз. – Он ни за что тебе не поверит!

Мачеха обошла вокруг табуретки, пристально рассматривая пасынка. Уже целых три дня, стоило Максиму Торнвальду, Сашиному отцу, отправиться на работу в университет, она неуловимо легким и опасным движением отправляла в шею Саши микроиглу с ядом. На несколько минут он, наполовину парализованный, терял возможность шевелиться и сопротивляться, а мачеха накидывала ему на шею петлю и пристраивала его на табурете так, что Саша едва мог устоять на неверном сиденье, которое так и норовило выскользнуть из-под ног.

Вчера вечером Саша прочел в Федеральной сети, что яд викоина полностью распадается в организме и никак не выявляется при анализе. Доказательств не было и не будет.

– Отчего же? Поверит, – усмехнулась мачеха. – Типичное подростковое самоубийство. Ты обожал мать и так и не сумел смириться с ее смертью и скорой женитьбой отца. Максим это переживет, уверяю тебя. Скоро у него будут новые сыновья, и он их уже любит.

– Сука, – всхлипнул Саша. – Тварь проклятая.

Мачеха задумчиво смотрела на него, медленно наматывая на палец тугой рыжий локон. Солнечные лучи путались и искрились в волосах, и это было красиво. Смертельно красиво.

– Не ругайся, – промолвила она. – Это очень невежливо. Хотя мертвецу должно быть все равно.

* * *

– Как есть лихорадка, – заявил Авиль. В монастыре он по праву считался первым знатоком всех болезней и способов их лечения. – Уж чего-чего, а лихорадку я на своем веку повидал, знаю, что это такое. Настойка змееполоха – первое средство. А над кроватью надо повесить лягушачью пясть.

Отец Гнасий сильно сомневался в том, что лягушачья пясть помогает при лихорадке, но решил не спорить со специалистом.

– Известно, что лягушачий пот обладает особым запахом, вдыхание которого способно облегчить страдания больного лихорадкой, – снизошел до объяснения Авиль, видя, что его собеседник колеблется. – Напрасно вы относитесь к лягушкам с предубеждением, отец Гнасий. Это замечательное создание сотворено Заступником на благо людям, и не вина лягушки в том, что ее используют ведьмы для своих снадобий.

– Да ничего я не имею против лягушек, – отмахнулся отец Гнасий. Если Авиль принимался рассуждать на лекарские темы, то его было не остановить. – Небесное создание мучится и страдает, и я повешу тут всех лягушек, какие есть, лишь бы только он выздоровел.

Мальчик отравился монастырской едой, и серебристая пластина принесла ему лишь временное облегчение. Из трапезной потерявшего сознание ребенка перенесли в келью, где, терзаемый жаром, он до сих пор лежал, не приходя в себя. Пластина, которую отец Гнасий сейчас держал в руках, ничем не помогала. Видимо, ей умел пользоваться только владелец.

– Вещицу эту, кстати, надо изучить, – пронзил воздух в направлении пластины палец Авиля. – Следует разобраться в ее сути и понять, кто создал ее: Заступник или Змеедушец.

От подобного предположения отец Гнасий чуть дар речи не потерял.

– В лекарском деле вы, дорогой Авиль, конечно, великий мастер, а вот во всем остальном ваши познания оставляют желать лучшего, – сказал он, едва удерживаясь от того, чтобы дать волю рукам и треснуть Авиля по голове. – Сами-то подумайте: как может посланник Змеедушца появиться с неба?

– И Змеедушец цитирует Священное Писание, если ему это выгодно, – парировал Авиль. – И это вам следует подумать, почему якобы небесный посланник пал жертвой болезни, едва ступив под эти священные своды. Не следует ли инквизиции разобраться в этом?

– Я уже отправил письма о Сиреневом знамении государю, патриарху и в священный трибунал, – с достоинством произнес отец Гнасий. Никому не следует думать, что он что-то скрывает или чего-то боится. – И если инквизиция сочтет нужным расследовать этот случай, то обязательно приедет сюда. Заодно и вы с ними побеседуете о полезных свойствах ваших любимых лягушек.

Авиль нахмурился. Поправил лягушачью лапку, которую повесил в изголовье койки, когда отец Гнасий критически оценивал его познания.

– Пусть приезжают, пусть беседуют, я найду, что им ответить. Я читал не только жития святых, но и труды великих ученых и философов, сведущих в естествознании. А вот что скажете вы, когда вас спросят о загадочных вещах, упавших с неба?

Отец Гнасий взвесил на ладони серебристую пластину и отразил выпад Авиля:

– Я скажу, что сиреневый цвет изначально принадлежит силам Небесным и Змеедушец не может его присвоить. А еще я скажу, что на сем исцеляющем предмете изображен алый крест святой Агнес. Слуги тьмы боятся его и бегут от него.

Авиль собрался было дать очень язвительный и хлесткий ответ (он все еще желал поквитаться с отцом Гнасием за недоверие к целительным свойствам лягушек), но в этот момент в келье прозвучал новый голос:

– Лягушки.

Слуги Заступниковы сразу прекратили богословский спор и с одинаковым изумлением уставились на мальчика, который пришел в себя и так же удивленно смотрел на них.

* * *

Свет с трудом проникал в маленькое пыльное окошко чулана. Саша лежал на полу и смотрел, как серые лучи выхватывают из мрака то высокие отцовские сапоги для рыбной ловли, то ящик с древними, еще бумажными книгами деда и прадеда (разбухшие тома уже давно пришли в негодность, а выбросить рука не поднималась), то мешок со старыми игрушками, который убрала сюда еще мама, когда сын пошел в школу. Саша лежал на полу, вслушиваясь в нестерпимую боль во всем теле, и пытался понять, что же ему делать дальше.

Табуретка все-таки вырвалась из-под ног, и он повис в петле, захрипев и забившись от боли и ужаса, цепляясь за шею, давясь слезами и хриплым криком и судорожно пытаясь найти опору, но не находя ее. Мелькнула мысль о том, что рыжая дрянь все-таки победила, но тут веревка, много-много лет пролежавшая в чулане и успевшая подгнить, подвела мачеху и оборвалась. Саша рухнул на землю и, жадно глотая воздух, понял, что еще повоюет.

– Ах ты ублюдок!

Сияющая сковородка мачехи – она предпочитала готовить еду самостоятельно, без использования кухонных роботов и нанофабрикатов – ударила Сашу по лицу. Нос противно хрустнул, а мачеха ударила еще и еще. Скрывать свое разочарование она не собиралась.

– Паскуда малолетняя! Ну ты получишь у меня!

Куда подевалась рафинированная красавица, в обществе которой Максим Торнвальд блистал в высшем свете столицы! Сейчас это была растрепанная злобная бабища, у которой вместе со злополучной веревкой рухнули все планы.

– Помогите! – крикнул было Саша, но вместо крика у него вышел булькающий хрип.

Новый удар – Саше показалось, что голова сейчас расколется. Кровь из рассеченной брови заливала глаза.

– Кричи-кричи, – прошипела мачеха. – Громче кричи, хрен тебя кто услышит.

«Ну конечно, – подумал Саша, – она включила шумоизоляцию всего дома. Хоть обкричись, никто не придет…»

Мачеха нанесла еще один удар, и Саша рухнул в спасительную темноту.

Итак, он заперт в чулане, а на теле живого места нет, словно он превратился в сгусток пульсирующей боли. Саша дотронулся до носа, и боль вспыхнула яркой белой звездой с острыми лучами. Отец придет с работы и отведет Сашу в клинику, а когда они вернутся домой, то этой дряни тут уже не будет: уволокут ее в участок, в камеру, будет знать свое место…

Саша глухо застонал и едва не рассмеялся от внезапного понимания, что никогда ничего такого не случится. Мачеха для этого слишком умна. Она наверняка давным-давно приготовила для отца совершенно правдоподобную историю, в которой кругом виноват один только Саша, а она, как обычно, была к нему очень добра, стараясь подружиться с сиротой и заменить ему мать. И отец, который в последнее время и так не слишком ласков со старшим сыном, будет полностью на ее стороне.

Кадетский корпус Первой гвардии, о котором Максим Торнвальд обмолвился пару дней назад и о жестоких порядках которого ходили самые невероятные слухи, станет для Саши новым домом, а в его прежней комнате поселят новорожденных близнецов. Все.

Серые лучи скользили по завалу вещей в чулане. Вот удочка, которую Саше подарил дедушка, вот дряхлый плюшевый медведь с одним глазом, с которым еще отец играл, вот складной мангал для поездок на природу, а вот рукоять старинного топора, которым прадед, предпочитавший столице пасторальную сельскую жизнь, рубил дрова для камина.

Мачеха не знала, что в чулане есть топор. А Саша знал.

* * *

Потом он почувствовал озноб и, выронив из ослабевшей руки окровавленный топор, соскользнул на ковер и съежился, пытаясь удержать тепло. Накатившая волна одиночества и пустоты была тяжелой и душной, словно ватное одеяло.

Саша провел ладонью по щеке, смахивая слезы, и произнес:

– Телефон. Связь с полицией.

Раздался мелодичный звон соединения, и в комнате прозвучал уверенный мужской голос:

– Лейтенант Петренко, дежурная часть, слушаю вас.

– Меня зовут Саша Торнвальд, – промолвил Саша и не услышал себя. – Васильевский остров, Шестая линия, дом восемь. Приезжайте, пожалуйста, поскорее.

– Что случилось, сынок? – встревоженно спросил лейтенант.

Саша шмыгнул носом и ответил:

– Приезжайте скорее. Я убил свою мачеху.

Приехавшая полиция первым делом сняла с него побои и оценила полосу от веревки на шее. Саша безучастно рассказал им обо всем, что случилось днем и случалось раньше, и с тем же равнодушием подписал свои показания: скрывать ему было нечего. Тело мачехи забрали в морг, а Сашу повезли в полицейское отделение.

Один из полицейских, смотревший на замордованного подростка с искренним сочувствием, сказал, что при таких раскладах статью дадут легкую, и после всего, что ему пришлось пережить, Саша отделается подростковой психиатрической клиникой или детской колонией, да и то наверняка условно. Три года максимум.

Саша слушал полицейского и думал, знает ли уже отец обо всем, что случилось.

Отец знал. Как раз в то время, когда врач судебного отделения вправлял Саше сломанный нос и накладывал шов на разбитую левую бровь, Максим Торнвальд, бледный и решительный, подписывал положенное законом отречение от старшего сына. Отказывался от убийцы – как добропорядочный гражданин и безмерно страдающий вдовец.

А судья уже готовил документы по ссылке Саши на одну из дальних планет. Ссылка была окончательной и обжалованию не подлежала.

* * *

Первым делом надо было выучить здешний язык.

Придя в себя, Саша некоторое время лежал с закрытыми глазами и слушал, как над ним в две глотки бранятся монахи. В том, что его привели именно в монастырь, он не сомневался: слишком много было ритуальных движений, да и одежда на обитателях этого места очень напоминала ту, которую он видел на картинках в учебнике древней истории.

«Я жив», – думал Саша, слушая чужую речь и пытаясь вычленить из нее повторяющиеся элементы. Сплошные гласные, и точки опоры нет, не от чего оттолкнуться, чтобы составить первую фразу. «Я жив, мне повезло, мне ужасно повезло».

Ему захотелось заплакать. Мужчины не плачут, и герои его книг никогда не плакали, но он-то не был героем и поэтому мог позволить себе удариться в бабский рев и истерику. Потому что его выбросили на другой конец Вселенной и дом остался так далеко, что и представить сложно. Потому что он никогда больше не увидит отца. Потому что он, в конце концов, еще ребенок, он один и понятия не имеет, что делать дальше.

Сознание вычленило наиболее часто повторяющееся слово, и Саша произнес:

– Квеетарис.

Теперь бы еще узнать, что оно означает.

Саша открыл глаза. Монахи воззрились на него так, словно он выдал им все тайны земли и неба. Один, тощий брюнет, начинавший седеть, разразился целой тирадой с восторженными интонациями, в которой помянутое «квеетарис» повторялось добрый десяток раз. Второй, румяный добродушный толстячок, в котором Саша узнал того самого человека, который привел его в монастырь, смотрел на Сашу с самым потрясенным видом.

Вспомнив, что прочие обращались к нему с чем-то вроде «Хнаасси», Саша повторил два выученных слова:

– Хнаасси. Квеетарис.

Хнаасси остолбенел. Вот просто взял и застыл, не сводя с Саши взгляда, в котором искреннее изумление смешалось с такой же искренней благодарностью.

Саша подумал и повторил тот жест, который вчера использовали монахи: обвел лицо кругом. Брюнет сконфуженно опустил голову и что-то проворчал под нос, словно просил прощения. Хнаасси лучезарно улыбнулся и, присев на койку рядом с Сашей, указал на него так, словно спрашивал: кто ты? как тебя зовут? Похожую сцену Саша видел в каком-то древнем земном кино.

Он вдруг понял, что никогда не увидит ни одного фильма, не раскроет своих любимых книг, не выйдет во двор, в котором прошло его детство. Мир с фильмами, играми, школой остался в прошлом. Недостижимо далеко, нереально. Без всякой надежды на возвращение домой, к привычным вещам и знакомым людям. Неужели каких-то пять дней назад Саша сидел на кухне за столом, и за окном были привычные здания Васильевского острова, а отец обещал взять его порыбачить на выходных?

Саша понял, что вот-вот расплачется.

– Саня, – произнес он и шмыгнул носом. Надо взять себя в руки. Надо. По крайней мере, он жив. – Саня.

Так его называла мама несколько месяцев назад. Саша все-таки не сдержался, и первая слеза покатилась по щеке.

– Шани, – ласково повторил Хнаасси, неправильно расслышав имя: после перелома носа в голосе Саши еще сохранялась гнусавость. Ладно, пусть будет так. Старые имена и вещи уже не имеют значения.

– Да, – кивнул Саша, – я Шани. – И похлопал себя по груди для убедительности.

* * *

В монастырской библиотеке было великое множество книг, их украшали удивительные по тонкости работы иллюстрации, и отец Гнасий решил обучать небесного посланника аальхарнской речи именно по книгам с картинками.

Шани – а теперь Саша называл себя только так – не возражал. Дома, на Земле, бумажные книги давно стали раритетом, уступив место электронным планшетам с текстами, и Шани с удовольствием погрузился в закрома библиотеки. Обучение языку нового дома сразу же пошло намного быстрее. Если в первый вечер Шани смог назвать свое имя, а потом сказал, что чувствует себя хорошо, попросил еды, и на этом стороны пришли в состояние лингвистического ступора, то спустя три недели он довольно бегло и почти без акцента мог поддерживать разговор практически на любые темы.

Книги казались ему чудом. Если в этом сонном дождливом мире могло быть что-то хорошее, то это были именно книги. Шани переворачивал тонкие желтые страницы, и перед ним проплывали драконы, воины, духи небесные и подземные, города и страны, удивительные предметы и явления природы. Он смотрел, как на рисунках извиваются невиданные звери, идут в атаку воины, срывается с неба Змеедушец, а Заступника казнят люди, которых он пришел спасти, и в голове проплывали слова и предложения, а чужой язык с радостью раскрывал свои тайны.

По вечерам Шани плакал в подушку, свернувшись калачиком на койке в своей келье. Грусть по дому окутывала его словно саван. Дом, отец, друзья – все это осталось на другом краю Вселенной, а он, Шани, был здесь один-одинешенек.

Выплакавшись, он поднимался с койки и подходил к окну. Снаружи шел дождь, дорога, ведущая из монастыря в ближайший податный поселок, скрывалась во влажном мареве, и впереди не было ничего, кроме зимы. Шани смотрел и видел не широкие поля с лохматым гребнем леса на горизонте, а стройные очертания зданий Невского проспекта и вздыбленных коней Клодта на Аничковом мосту. Ленинград был похож на сон, который давным-давно растаял, оставив после себя только тоску по отнятому счастью.

Его жизнь стала настоящим культурным шоком. Шани читал, что подобное состояние бывает у исследователей дальних планет, когда они находят новую цивилизацию и начинают ее изучать. Однако у отважных ученых была связь с внешним миром и возможность вернуться домой, когда командировка в странные и дикие края подойдет к концу. У Шани такой возможности не было, и он тратил почти все силы души, чтобы привыкнуть к новому дому. Он словно попал в одну из своих любимых книг о древней истории, но если книги таили захватывающие приключения, то наяву Шани безмерно страдал от быта.

Системы отопления в Аальхарне не было, хотя определенные работы в этом направлении уже велись. Впрочем, Шани понимал, что вестись они могут еще добрую сотню лет: жизнь здесь была очень размеренной и неторопливой. Пока же дома топили дровами, а для сохранения тепла использовали толстые пушистые ковры, гобелены и шкуры добытых на охоте зверей – последнее помогало показать еще и доблесть хозяина дома.

Иногда добыча выглядела действительно впечатляющей: например, пол в кабинете отца Гнасия покрывала шкура настолько крупного медоеда, что Шани и предположить не мог, что в природе существуют подобные звери. Огромная пасть скалилась чуть ли не полуметровыми клыками, и Шани частенько думал: чем же можно было завалить такую громадину? Прадедушка Торнвальд, знаток и любитель охоты, двинулся бы на такую махину с лазерной пушкой.

Когда Шани поинтересовался у отца Гнасия, чем охотники убивают медоедов, тот ответил просто:

– Рогатиной, малыш. Палка такая.

На монстра – с палкой. Невообразимо.

Больше всего Шани угнетали водные процедуры. Никакого душа по утрам и ванны вечером – общая баня раз в неделю и кувшин с водой да тазик на ежедневную гигиену. Под утро воду в кувшине сковывало тонкой корочкой льда, а кастелян придерживался благоразумной, по местным меркам, рекомендации: «Лучше вон еще один канон к святой Агнес прочти, а рожу-то обмыть всегда успеешь». Именно так он однажды и заявил Шани и добавил, что не обязан тут по утрам с кипятком бегать хоть к небесному посланнику, хоть к государю, да хоть к кому. Спорить Шани не решился. Посещение монастырской уборной также оставляло незабываемые впечатления.

Судя по книгам, мир, в который Шани выбросили по приговору суда, был похож на земное Возрождение, когда науки, искусства и философия непринужденно соседствовали с сомнительными прелестями вроде крепостного права, эпидемий, выкашивающих население целых областей, и охоты на ведьм.

Именно с такой охотой Шани довелось столкнуться через месяц после ссылки, когда отец Гнасий собрался идти в податный поселок и решил взять его с собой.

– Сегодня там казнят ведьму, – сказал отец Гнасий, когда они вышли за ворота монастыря и пошли по раскисшей от дождя дороге. Шани то и дело поскальзывался и едва не падал, не имея навыка ходить по грязи, которая так и норовит затянуть по колено. – Интересное и поучительное зрелище.

Шани не считал, что чья-то смерть может быть интересной и поучительной, и поинтересовался:

– А что она такого сделала? За что казнить?

На Земле он читал старые сказки, в которых ведьмы ловили и ели детей, но сказка на то и сказка, чтобы не иметь никакого отношения к жизни. Ты читаешь и понимаешь, что все это выдумки, чтобы развлечься или пощекотать нервы. Никто ведь не станет есть детей на самом деле.

– Во-первых и в главных, ведьмы – слуги Змеедушца и погубительницы рода человеческого, – начал отец Гнасий. Было видно, что он очень любит рассказывать подобные истории. – Используя чары, они насылают болезни на людей и скот, портят погоду, варят зелья, которые способны умертвить человека на другом краю света. Подобную силу им дает их хозяин Змеедушец, с которым они подписывают договор. Во-вторых, им противно все, созданное и освященное Заступником. Поэтому они посягают на священные узы брака, разрушают семьи, способствуют прелюбодеянию и прочим порокам, которые я сейчас не упоминаю.

Шани подумал, что знает одну такую ведьму. Вернее, знал.

– Два года назад, например, был случай, – продолжал отец Гнасий. – Ведьма захотела погубить семью, которая жила честно и порядочно, по законам Заступника. И тогда она подбросила под порог их дома собачий жир, сваренный с добавлением порчевых зелий. Недели не прошло, как порча подействовала, и добрые люди умерли в страшных муках. Они не сделали ведьме ничего дурного. Вся их вина была в том, что они искренне верили в Заступника нашего. Или же еще было дело: одна ведьма повадилась летать по ночам и высасывать кровь младенцев. Это давало ей здоровье и молодость. Тогда погибли двенадцать детей, и только вмешательство столичного инквизитора смогло остановить весь этот ужас.

В книгах по истории Земли Шани читал об инквизиторах что-то очень мерзкое. Фанатики и убийцы именем Божиим, которые терзали и мучили ни в чем не повинных людей. Впрочем, отец Гнасий упомянул об инквизиторе с искренним уважением, и Шани подумал, что, должно быть, чего-то не понимает.

Но ведь колдовства-то не бывает! Есть физика, химия, биология, социология в конце концов, и они объясняют то, что когда-то давно считалось колдовством. Во всяком случае, на Земле было так, а законы природы одинаковы в любой точке Вселенной.

– А кто-нибудь видел, как она пила кровь детей? – Задумавшись, Шани едва не плюхнулся в лужу.

Отец Гнасий поддержал его и продолжил:

– И не только это, малыш. Видели, например, как в лунную ночь та ведьма, совершенно обнаженная, вылетела из трубы своего дома на метле, а за ней струился хвост из искр.

– А если ее просто не любили и хотели сжить со свету? – усомнился Шани. – Можно ведь наговорить всякое. Отец Гнасий, а вы верите, что человек может протиснуться на метле через трубу?

Отец Гнасий улыбнулся и потрепал Шани по волосам.

– Отчего же нет? Трубы бывают очень широкие. Знаешь, малыш, дело не в том, во что мы верим, а в том, что мы знаем точно. Например, ученым давно известно, что солнце – это огненный шар, вокруг которого бродит другой шарик со всеми нами, подставляя то один бок, то другой. Неважно, верю я в это или не верю, все равно будет так, как положено Заступником. Я могу не верить в ведьм, но мое неверие не помешает им творить зло.

Что же еще до веры и знания, то ты понимаешь, что существуют еще и свидетельства. И если множество людей видело, как ведьма вылетает из трубы на метле, то почему надо в них сомневаться? Я и сам однажды стал свидетелем того, как ведьма выдаивала соседских коров. Вообрази, она воткнула заговоренный нож в косяк двери и стала делать движения, словно доит невидимую корову. И из ножа потекло молоко, а наутро вместо молока у соседских коров лилась кровь. Повторяю, я видел это своими глазами.

Шани хотел было сказать, что люди иногда видят больше, чем случается на самом деле, а иной раз не видят того, что лежит у них под носом (как судья не заметил, что на арестованном подростке живого места нет от побоев), но предпочел промолчать.

– А добрые ведьмы бывают? – спросил он.

– Конечно нет, – снисходительно произнес отец Гнасий. – Ведьмы по природе своей не могут делать добрых дел. Так волк не может не резать овец – такова его суть.

Понимающе кивнув, Шани хотел спрашивать еще, но впереди показались домишки поселка, и он решил отложить расспросы до вечера, а пока как следует изучить то место, куда его забросила судьба.

Поселок Кривушки словно сошел со страниц учебника истории. Шагая рядом с отцом Гнасием, Шани смотрел по сторонам. Маленькие низкие дома на окраине так и жались друг к другу, будто пытались укрыться от непогоды в объятиях соседей. Шани подумал, что здесь живет поселковая беднота, уж больно неказистыми были домики, некоторые чуть не тонули в осенней мокрой земле. У селян позажиточнее и жилье было получше. Чем ближе отец Гнасий и Шани подходили к площади, тем основательнее и солиднее становились дома: их крыши вместо соломы покрывала черепица, окна прикрывали расписные ставни, а палисадники охраняли резные заборчики.

Впервые увидев жителей поселка, Шани подумал, что они почти ничем не отличаются от тех ряженых крестьян, которых он видел, когда посещал вместе с отцом и матерью фестивали исторической реконструкции. Мужчины носили широкие штаны, белые рубашки с вышивкой, поверх которых набрасывали отороченные мехом плащи, и маленькие красные и зеленые шапочки. Женщины красовались в пышных клетчатых платьях и теплых жилетах с капюшонами. Разница с землянами была минимальной, и Шани снова ощутил укол горечи от понимания того, что никогда не попадет домой.

– Почему они такие веселые? – спросил Шани. – Радуются, что поймали ведьму?

Отец Гнасий одобрительно кивнул:

– Конечно. Как не радоваться, если теперь не будет болезней и горя? Вот мы и пришли, давай встанем здесь. Отсюда все будет видно.

В центре площади, напротив аккуратного домика, принадлежавшего поселковой управе, поставили столб, и двое поселян складывали вязанки хвороста к его основанию. Жители Кривушек собирались на площади, и Шани подумал, что все кругом кажется каким-то ненастоящим, словно он снимается в кино. Ведьму сожгут – понарошку, разумеется, – а потом актеры пойдут снимать грим и переодеваться.

На ступенях управы стоял немолодой человек в длинном темно-сиреневом плаще и, скрестив руки на груди, следил за приготовлениями к казни. Отец Гнасий негромко произнес:

– Это инквизитор Грегор. Именно он и разоблачил ведьму. Конечно, у псов Заступниковых хватает дел, и они редко приезжают в такую глушь, как наша. Если бы не он, то зло долго бы оставалось безнаказанным. Здешний народ, прости меня, Заступник, – и отец Гнасий обвел лицо кругом, – глуп да труслив донельзя.

С укладкой хвороста было покончено. Вязанок было столько, что хватило бы зажарить слона, а не одну ведьму.

«Интересно, какая она? – задумался Шани. – Наверняка старая, страшная, и нос крючком». Он потрогал собственный нос, который после общения со сковородкой мачехи тоже стал крючком всем на зависть, а потом увидел, как инквизитор Грегор спускается со ступеней и направляется к ним.

Этот человек не производил впечатления фанатика или умалишенного, который находит удовольствие в пытках. Серьезный господин с осанкой того, кто знает цену себе и своим делам, не выглядел страшным, но Шани почему-то протянул руку и поймал ладонь отца Гнасия.

Инквизитор с интересом посмотрел на Шани и сказал:

– Здравствуйте, Гнасий. Какой у вас парнишка глазастый.

– Здравствуйте, Грегор, – произнес отец Гнасий. – Поздравляю с поимкой ведьмы.

Инквизитор кивнул. Пристальный взгляд скользнул по лицу Шани, затем Грегор посмотрел на отца Гнасия и сказал:

– Бросайте пить, друг мой. Здешние настойки доведут ваш монастырь до беды. Вот уже и сияния разные мерещатся, и дети с неба падают. Сами понимаете, что это не дело – выдавать своих байстрюков за небесных духов. Ваше счастье, что я не вижу ереси там, где ее нет, а то гореть бы вам всем на костре за такие письма.

На щеках отца Гнасия появились густые мазки румянца, он стыдливо опустил взгляд и ничего не сказал.

«Вот оно что, – подумал Шани. – Вот откуда взялся инквизитор в нашем медвежьем углу. Расследовал мое неожиданное появление, заодно и ведьму поймал. Недаром съездил».

Ему вдруг стало жаль отца Гнасия – настолько, что Шани повернулся к инквизитору и сказал, четко проговаривая слова:

– Знаете что? Не смейте так говорить. Отец Гнасий – хороший человек и не пьет. Тоже, понаехали тут, грязью порядочных людей поливают.

Румянец отца Гнасия смыло обморочной бледностью. Казалось, он сейчас потеряет сознание. Опешивший Грегор некоторое время рассматривал наглого юнца, будто не мог понять, что ему с ним сделать, а потом вдруг расхохотался и потрепал Шани по голове.

– Право, Гнасий, мне нравится ваш парень! – произнес инквизитор с беззлобной улыбкой. – За словом в карман не полезет. Знаете что? Как подрастет, отдавайте его в столицу, в инквизиторский академиум. Нам нужны такие смелые люди, которые плевать хотели на чины и звания.

Шани хотел было сказать, что учиться у инквизиторов ему и даром не надо, но в это время собравшиеся на площади взорвались восторженными криками. На ступени управы выволокли ведьму, и Шани застыл на месте, взглянув в ее лицо.

Это была Марта. Та самая Марта, голову которой Шани располовинил топором месяц назад.

Он глядел и не мог отвести взгляд. Кровь прилила к голове, и в висках застучало; Шани смотрел, и все увиденное до мельчайших деталей отпечатывалось в его памяти. Ведьма была рыжей и кудрявой, с россыпью веснушек на бледных щеках. Взгляд ее зеленых глаз лихорадочно метался по толпе и ни на ком не мог остановиться. Сквозь прорехи в желтом балахоне виднелись ссадины на коже – следы пыток. Губы ведьмы дрожали, словно она хотела молиться, кричать, просить о милости и не могла этого сделать. Связанные руки со следами ожогов от запястья до локтя то сжимались в кулаки, то безвольно разжимались.

Конечно, перед ликующими односельчанами стояла не Марта: мачеха гнила в земле. Эта ведьма была лет на десять моложе, но сходство оказалось поразительным: такой же разрез глаз, тонкий аристократичный нос, острые скулы, даже рыжие линии бровей.

Шани смотрел и не мог понять, где находится, что с ним, что он чувствует, что было тогда, а что теперь, настолько силен был водопад ощущений, который обрушился на него. Его бросило в жар, потом в холод и снова в жар.

– Что она сделала? – спросил Шани и не услышал своего голоса.

Зато вопрос услышал Грегор и ответил:

– Наслала порчу на жену своего любовника, хотела освободить место в чужой постели. Со всем возможным пылом служила Змеедушцу, портила урожаи в поселке. Эта отвратительная погода тоже ее рук дело…

Грегор говорил еще что-то, но слова уже не долетали до Шани. Какое-то время он еще держался на ногах и успел увидеть, как вспыхнули факелы в руках палачей, а затем площадь качнулась, уплыла куда-то в сторону, и Шани рухнул в грязь без сознания.

* * *

Его качало на волнах, то поднимая вверх, к чужим незнакомым созвездиям, то сбрасывая вниз, к самому сердцу тьмы. Так продолжалось довольно долго, но наконец мир обрел стабильность, и Шани услышал неторопливое шлепанье копыт по грязи, тихое фырканье лошадей и негромкую беседу. Пахло знакомым табаком: это отец Гнасий курил свою трубочку.

– Спасибо, Грегор, что вы решили подвезти нас.

– Что вы, ничего особенного. У вас в монастыре есть нормальные лекарники? Похоже, у вашего парнишки горячка.

Чья-то рука легла на лоб Шани, потом пропала.

– Сожжение ведьмы всегда потрясает душу, особенно когда видишь его впервые, – сказал отец Гнасий.

«Значит, я его все-таки видел, – подумал Шани, – поэтому мне теперь настолько плохо. Видел, но не помню, как не помню момент убийства мачехи. Память убрала его куда-то на дальнюю полку, чтобы я не умер от шока или не лишился рассудка».

– Да, люди часто теряют сознание во время казни, – подтвердил Грегор. – А ваш Шани – смелый парень. Такую отповедь мне прочел – куда там высокому начальству. Подрастет – вы, и правда, подумайте о том, чтобы отдать его к нам. А то иногда такие приходят на обучение, – Грегор вздохнул и смачно сплюнул на обочину, – как есть дерево, прости Заступник, и ведьм боятся больше, чем какой-нибудь непромытый селянин.

– Посмотрим, – сказал отец Гнасий. – Ему только десять, пусть подрастет.

Инквизитор не стал спорить.

– Пусть. А вы, Гнасий, все-таки не пейте больше. Необязательно лично снимать пробу с каждой бутыли настойки, которую монастырь отправляет в столицу. А то письмо ваше наделало такого шума! Одни говорили, что надо благословлять народ на паломничество к святому месту. А другие – что надо сжечь Шаавхази как рассадник ереси. На ваше счастье, у нас не одни дураки и фанатики работают, мы умеем отличать алкогольные бредни от видений, насланных врагом рода человеческого.

Отец Гнасий молчал. Шани чувствовал, что ему очень стыдно. Впрочем, надо просто потерпеть. У ворот монастыря они распрощаются, и инквизитор останется со своей правдой, а отец Гнасий – со своей.

Тогда, лежа в повозке, Шани понял еще одну вещь, которая определила всю его дальнейшую жизнь. Неважно, что ты знаешь и можешь, во что веришь, а во что нет. Нетрудно найти или придумать то, за что тебя могут отправить на костер. Поэтому пока лучше молчать и не задавать неправильных вопросов, чтобы потом, со временем, подняться над теми, кто имеет здесь власть, и уже ничего не бояться. Так что вперед и вверх, другого пути не существует.

Повозка дрогнула и остановилась.

– Смотрите, Грегор, – сказал отец Гнасий, – небо на востоке проясняется. Завтра будет солнечный день.

* * *

Впрочем, намерение Шани до поры до времени оставаться незаметным прожило недолго. Виной тому была крестьянская повозка, которая через два дня после казни ведьмы появилась у стен монастыря. Шани, который все это время пребывал в состоянии подавленной задумчивости, отправился посмотреть на прибывших.

Поскольку Кривушки были податным поселком монастыря Шаавхази, то крестьяне частенько появлялись в монастыре с головами сыра, мясом, молоком и прочей снедью, от которой у Шани до сих пор болел живот. Организм, привыкший к земной молекулярной еде, изо всех сил сопротивлялся натуральным продуктам, начиная, впрочем, потихоньку адаптироваться. Кушай что дают или ложись и умирай.

Монастырь не оставался в долгу перед поселком. Помимо церковных таинств, монахи лечили крестьян и обучали их детей чтению и письму. Одним словом, все были довольны друг другом.

Приехавшие как раз нуждались в срочной медицинской помощи. Шани мигом оттеснили за спины любопытных монахов, и он урывками видел, как из повозки достают бледного до синевы парня, как воет и заламывает руки от горя молодая женщина (должно быть, жена или сестра), а Авиль отдает короткие распоряжения, приказывая нести больного в лекарский зал. Мелькнула изуродованная окровавленная нога, и Шани ойкнул от страха. Один из монахов застонал и отскочил в сторону, готовясь расстаться с утренней трапезой.

– Что, Авиль? – спросил отец Гнасий, который уже спешил на помощь. Как человек с самыми крепкими нервами, он всегда ассистировал Авилю.

Авиль поморщился и безнадежно махнул рукой.

– Ногу не спасти, – коротко ответил он.

Женщина на мгновение умолкла, а потом зарыдала еще громче, перемежая мольбы с грязной руганью.

– Не спасти! – прикрикнул на нее Авиль, и женщина тотчас же замолчала, словно лишилась дара речи. – Будем отнимать, там уже ничего не соберешь. Кости целой нет!

Женщина стояла, раскачиваясь, словно сомнамбула, и сплетая пальцы в молитвенном жесте, а потом вдруг рухнула на колени и заголосила:

– Отцы, радетели, ну как же так?! Заступника ради помогите! Помрет ведь! Рубить будете – помрет. Я вдовой останусь, а дома семеро детей! Как же быть-то, какого святого молить?!

Авиль устало вздохнул и махнул собравшимся. Повинуясь его жесту, двое послушников подхватили женщину и оттащили в сторону. Крестьянка продолжала причитать, но уже как-то бездумно, автоматически, словно внутренне успела смириться с потерей мужа и теперь вела себя так, как требовал заведенный порядок. Муж вряд ли выживет, поэтому она плачет, кусает пальцы и путает молитвы и проклятия. Так положено, и от нее самой ничего не зависит.

Шани и сам не знал, почему решил податься в лекарский зал. Наверно, потому, что никогда не видел ампутации. Их класс на лицейских уроках медицины водили в больницы, но там все операции проводили роботы, а хирурги просто стояли за мониторами и отдавали команды в случае редкой необходимости. А тут, должно быть, Авиль возьмет огромную пилу и станет пилить ногу несчастного парня. Шани вспомнил, как читал «Войну и мир» и какой страшной стала для него сцена в перевязочном пункте.

Крестьянин лежал на грубом металлическом столе, и Авиль быстрыми движениями срезал с него штанину, освобождая место для работы. Отец Гнасий готовил необходимые инструменты; от вида жутких клещей, изогнутых лезвий и квадратных пил у Шани потемнело в глазах, и он схватился за ручку двери, чтоб не упасть. Парень оставался в сознании, посеревшее лицо покрывали горошины пота, а с распухших искусанных губ слетали негромкие имена святых вперемежку с незнакомыми Шани словами.

«Наркоз, – подумал Шани. – Они должны дать ему наркоз, иначе он умрет от болевого шока. А знают ли тут о наркозе вообще?»

– Отец Гнасий, – тихо окликнул Шани. – Вы его усыпите?

Отец Гнасий и Авиль обернулись, и на их лицах отобразилась целая гамма эмоций – от удивления до злости. К нему отнеслись как к неожиданной помехе, и Шани это прекрасно понял, но уходить не собирался.

– Малыш, уйди, – недовольно произнес отец Гнасий. – Сейчас не до тебя.

– Вы его усыпите? – с нажимом повторил Шани. – Его надо погрузить в сон, иначе он умрет. Он умрет от боли, если не будет спать.

Он мог бы рассказать о торможении нервной системы, расслаблении скелетных мышц и временном отключении рефлексов, но у него просто не хватало слов. Лингвистический ступор.

Авиль отложил ножницы и направился к Шани, собираясь без обиняков выставить его за дверь, но Шани схватил лекарника за руку и вскрикнул:

– Вы его убьете! Его надо усыпить!

Авиль не сдержался и закатил Шани затрещину: нервы его были на пределе, а мальчишка твердил о каком-то сне так, словно что-то понимал в лекарском деле.

– Нет, мы его не усыпим! – рявкнул Авиль. – Откуда такие бредовые идеи? Я сделаю все, что в моих силах, а на прочее – воля Заступника.

– Малыш, твоя пластинка может помочь? – подал голос отец Гнасий.

Шани отрицательно мотнул головой. Прибор первой помощи, выданный ему в пакете милосердия перед отправкой в ссылку, не был рассчитан на такую сложную задачу, как ампутация конечности у инопланетянина.

Авиль махнул рукой:

– Тогда уйди с глаз, не мешай.

Шани взглянул ему в лицо и прошептал:

– Винный спирт. Мне нужны винный спирт и серная кислота.

От изумления Авиль даже рот открыл, и тогда Шани поразил его окончательно:

– И доступ в вашу лабораторию.

* * *

Сидя на табурете в лаборатории Авиля, Шани бездумно болтал ногами и грыз местный фрукт, очень похожий на яблоко. Когда диэтиловый эфир, составленный им путем перегонки серной кислоты с винным спиртом, подействовал и несчастный парень заснул, то отец Гнасий сказал: «Давайте делать, поговорим после». И Шани выставили за дверь. Он вернулся в лабораторию, сел и стал есть яблоко. Больше заняться было нечем.

Интересно, что будет потом. Во-первых, маленькие мальчики не падают с неба с треском и блеском. Во-вторых, маленьким мальчикам – во всяком случае, здешним – не положено знать о том, как пользоваться всеми этими пробирками, горелками и колбами, тем более самим создавать невиданные прежде лекарства. Что со всем этим делать – вот вопрос.

Доев яблоко, Шани аккуратно сложил косточки на столе. Искать ящик для мусора было лень, вообще не хотелось шевелиться. Можно ведь было не вмешиваться, Авиль знает свое дело, и крестьянин, вполне возможно, выжил бы. Шани и сам не знал, что заставило его вспомнить о докторе Пирогове, изобретении наркоза и лицейских практических работах по химии. Возможно, то, что мама никогда не могла пройти мимо чужого горя. Отец в этом смысле был попроще.

Скрипнула дверь, и в лабораторию вошел отец Гнасий. Шани не обернулся.

– Как операция? – спросил мальчик.

Отец Гнасий вытащил второй табурет из-под стола, заставленного бутылями всех цветов и размеров, и сел рядом.

– Хорошо. – Он усмехнулся и поправился: – Отлично. Он спит сейчас. Поправится.

Шани и сам не ожидал, что облегчение будет таким большим.

– Здорово, – улыбнулся он. – Правда здорово.

Отец Гнасий помолчал пару минут, словно собирался с духом, а потом спросил:

– Малыш, откуда ты знал, как сделать такое лекарство?

Шани опустил глаза.

«Давай, скажи ему, – вдруг ожил внутренний голос. – Скажи, что тебя отправили с Земли в ссылку за тройное убийство, а на Земле ты был хорошим учеником, и уроки химии тебе всегда нравились. А перегонка серной кислоты с винным спиртом для тебя вообще пустячное дело. Так что обращайтесь в любое время. Как быстро этот добрый человек, твой единственный здешний друг, рванет за инквизицией? Или возьмет дело в свои руки?»

Отец Гнасий терпеливо ждал.

– Мне подсказала святая Агнес, – промолвил Шани. – Я хотел помочь тому человеку и вдруг услышал ее голос.

Он искренне надеялся, что такая правда устроит всех.

Так и случилось.

Глава 2. Полет

Видения, навеянные святой Агнес, не тревожили Шани три года. Он скромно жил в монастыре, учился вместе с ребятами у отца Гнасия и много читал. Книги помогали ему забыться, и мир, встававший с хрупких страниц, был красивым и полностью открытым: бери, смотри, изучай. Если бы не книги – а за это время Шани прочел добрую половину монастырской библиотеки, которая считалась одной из лучших в Аальхарне, – он наверняка бы сдался.

Однако постепенно Шани привык и смирился. Человек ко всему привыкает, особенно если не в силах ничего изменить. Шани даже перестал плакать, вспоминая Землю и дом, хотя иногда ему снился Ленинград: синие рукава Больших и Малых Невок и звонкие фонтаны Петергофа в кружеве пенных брызг. Тогда он просыпался на мокрой от слез подушке и долго лежал, глядя в темноту.

Но в общем дела у Шани шли неплохо. В учебе он успевал лучше всех, и отец Гнасий частенько ставил его в пример остальным ребятам, которым с трудом давалась альхарнес каатури – родная речь – и прочие науки. Мальчишки из податного поселка, которые ходили в монастырскую школу, в основном учились кое-как, появляясь на занятиях осенью и зимой, когда не было хлопот по хозяйству, и разбегаясь на помощь родителям, когда наступало время пахоты и сева. В здешнем суровом климате все рабочие руки были наперечет, и отец Гнасий не настаивал на строгом посещении занятий: сможет крестьянин написать свое имя и прочитать вслух страничку из Писания – вот и ладно. Большего от него не требуется, а хлеб сам себя не посеет и не пожнет.

Но среди учеников монастырской школы были и те, кто учились по полной образовательной программе, помимо грамоты изучая еще и математику, логику, риторику, геометрию и астрономию. Обеспеченные родители планировали впоследствии отправить детей строить карьеру в города, где ребятам предстояло пополнить ряды купеческого и чиновничьего сословия. Получалось это, разумеется, не у всех, но отец Гнасий и не обещал, что курс монастырских наук поможет составить протекцию за пределами Кривушек.

Шани старался поддерживать одинаково ровные отношения и с детьми крестьянской бедноты, и с отпрысками богатых семей. С позиции землянина они все были одинаковы, но Шани старался, чтобы в его поведении не было и намека на гордыню или пренебрежение. Дети его любили и уважали, в особенности за то, что он знал множество удивительных историй и с удовольствием их рассказывал, поэтому, когда отец Гнасий назначил Шани ритором – помощником учителя, – все только обрадовались.

* * *

Открыв дверь класса, Шани увидел, что угодил на поле эпической битвы. В правом углу ринга стоял Вильт, парнишка из семьи кузнеца, крупный, лобастый, с кулаками, которые сделали бы честь любому взрослому. В левом углу находился Стеха, сын местного купчика, тощий и сутулый паренек, вооруженный, впрочем, довольно основательно: в руках он держал увесистый том «Посланий пророка» и готовился пустить его в дело.

Трубадуры, сонетисты и герольды, которым выпала честь запечатлеть эту битву в веках, на все лады подбадривали своих фаворитов:

– Наподдай ему, Вильт! Сними с него стружку!

– Стеха, взвесь ему горячих! Пусть познает еретик слово Божие!

– Лупи его, вражину!

– Вильт, повыдирай ему космы!

Вильт никогда бы не стал таскать Стеху за кудрявые каштановые локоны: все знают, что такая драка – удел девчонок. Сын кузнеца засучил рукава и пошел в атаку, примериваясь, как бы с одного удара отправить соперника за пределы ринга. Стеха не стал дожидаться, когда с него снимут стружку, и замахнулся своим пятисотстраничным оружием.

Шани закрыл за собой дверь и негромко, но выразительно произнес:

– Будете драться – я вам ничего не расскажу.

Угроза возымела действие. Трубадуры, сонетисты и герольды мигом разбежались за свои столы, а бравые соперники дружно заголосили:

– Нечестно!

– Стеха плюется!

– А Вильт обзывается!

– Всем рассказывай, а Стеха пусть в углу стоит!

Шани мрачно посмотрел на однокашников и строго промолвил:

– Вильт, нос вытри. Стеха, рубашку поправь и книгу положи. Садитесь за столы и свитки доставайте, у нас сейчас математика.

Бывшие бойцы, насупившись, покинули ринг и сели на свои места. Они сидели бок о бок с начала учебы, дрались каждый день, и Шани уже привык их разнимать. Он бы искренне удивился, не застав очередной драки в классе.

Вильт развернул свиток и деловито принялся переписывать у Стехи домашнее задание.

– Я вам расскажу про южные страны, – пообещал Шани, чтобы подбодрить притихших товарищей. – И про войну.

Ребята тотчас же оживились и заулыбались.

– Шани, а расскажи про слонопотама, – застенчиво попросил Кереш, самый маленький и по росту, и по возрасту. – Это ж надо, какой зверь!

Про слонопотама Кереш и прочие слушали уже в пятый раз, и им все не надоедало. Образ животного-горы, покрытого серой кожей, с ушами-лопухами и длинным мягким носом, настолько впечатлил мальчишек, что однажды на классной доске появился портрет слонопотама, нарисованный с определенным искусством. Слонопотам стоял на задних ногах-колоннах, в грозно поднятом хоботе сжимал целую башню, вырванную из земли, а внизу, у пальцев беснующегося исполина, копошились перепуганные человечки.

Отец Гнасий, увидев рисунок, схватился за сердце. На страницах древних фолиантов он видел и многоглавых драконов, и людей с лицами на животах, и собак с телами рыб, но ничего подобного слонопотаму ему не попадалось. В тот раз Шани здорово влетело: зачем пугает малышей чудовищами? Шани хотел было сказать, что некоторые из этих малышей и старше, и выше его ростом, но отец Гнасий красноречиво указал на розги в углу класса и сказал, что готов перейти от слов к делу.

– Будет вам слонопотам, – пообещал Шани, доставая из сумки собственные свитки. Здешние уроки математики были для него чем-то вроде развлечения: так кандидат наук с доброй улыбкой решает задачи для внука-первоклассника. – Будем класс убирать, так я еще и про носорога расскажу.

Обещанный невиданный зверь показался мальчишкам еще удивительнее.

В класс вошел отец Гнасий и первым делом посмотрел на доску. Не обнаружив новых монстров, вздохнул с облегчением и сказал:

– Здравствуйте, ребята. Сегодня займемся очень интересной задачей Маиля. А интересна она тем, что со времен Античности ученые бьются над ее решением, но оно так до сих пор и не найдено.

Шани оживился: он очень любил решать сложные задачи. Правда, в последние месяцы на Земле немного запустил занятия: было немного не до того.

Отец Гнасий взял мел и, сверяясь с записями в своем свитке, стал писать на доске основные положения задачи, давая необходимые пояснения по ходу процесса. Ученики, кто с искренним интересом, кто печально вздыхая, принялись переписывать буквы и цифры условия. Строчек было много, и вздохи ребят становились все громче и безрадостнее. В отличие от чтения, во время которого мальчишки знакомились со сказками народов мира и историческими хрониками военных походов и древних побед, у математики почти не было поклонников. Ряды цифр и букв навевали нешуточную тоску, и мало кто мог через них пробиться к ответу.

Переписав в свиток первую строчку, Шани улыбнулся: такие задачи они во втором классе лицея щелкали как орешки. Когда отец Гнасий закончил писать и повернулся к ученикам, мальчик поднял свое перо, подавая знак, что хочет что-то сказать.

– Да, Шани? – спросил отец Гнасий.

– Решение есть, – сказал Шани. – Можно я напишу?

Отец Гнасий улыбнулся и протянул кусок мела.

– Ну, давай посмотрим, – снисходительно произнес он, явно сомневаясь в том, что подросток может справиться с задачей, над которой бились поколения мудрецов.

Шани вышел из-за стола и взял мел. Ведь не станешь рассказывать, что и на Земле несколько сотен лет не могли найти решение этого уравнения. Зато потом, будучи найденным, оно поразило всех своей красивой простотой, в элементарности которой действительно виделся некий высший замысел, когда природа, безжалостная зеленая машина, вдруг обретает не только плоть, но и дух.

На запись решения у Шани ушло две минуты. Закончив писать, он положил палочку мела на специальную подставку у доски и повернулся к классу.

Отец Гнасий и некоторые из ребят, неплохо успевающие по математике, сосредоточенно проверяли написанное, хмурясь и беззвучно шевеля губами, и выражение их лиц постепенно становилось обрадованно-потрясенным, словно они заглянули туда, где стройные и скучные ряды чисел и букв неожиданно открывают потрясенному наблюдателю внутреннюю безупречную суть.

«В этом и есть смысл математики, – подумал Шани. – Увидеть нечто большее, скрытое за закорючками. В этом смысл всего».

Отец Гнасий был ошеломлен. Его лицо стремительно наливалось румянцем, и Шани вдруг испугался, что наставника сейчас хватит удар. Не каждый же день мальчишка тринадцати лет утирает нос мудрецам и философам, пусть даже этот мальчишка и свалился с неба.

– Знаешь, Шани, – начал было отец Гнасий. Потом умолк и через некоторое время продолжил: – Пока я не вижу ошибки… Возможно, что ее и нет… – Он говорил запинаясь, словно с трудом подбирал слова. – Запиши решение на отдельный лист, мы отправим его в столицу, в академиум. Тамошние наставники мудры, они разберутся и дадут окончательный ответ. Пока же я поздравляю тебя с решением. Даже если ошибка и существует, то это смело, очень смело.

– Спасибо, – улыбнулся Шани. – Я сейчас запишу.

Отец Гнасий был слишком потрясен, чтобы объяснять новые темы, и до конца занятия ребята решали с его помощью уравнения, изученные на прошлой неделе.

Стараясь не делать помарок – все-таки очиненные птичьи перья довольно сложны в обращении в сравнении с сенсорными стилусами: так и норовят вырваться из пальцев и украсить свиток чернильными пятнами, – Шани переписал условие задачи и решение, свернул лист в трубку и положил на стол отца Гнасия.

Почему-то ему было неловко, словно, с лету решив нерешаемую задачу, он каким-то образом принизил близкого ему человека. Пусть математика со своей точностью знает только верное или неверное решение, но он, Шани, с необыкновенной легкостью показал отцу Гнасию, что тот, образованный, опытный и мудрый, ничего не стоит рядом с тринадцатилетним пацаном. И ладно бы от этого зависела чья-то жизнь, как в случае с наркозом! Нет, он просто захотел покрасоваться перед первобытными, пусть даже и не осознал своего желания до конца.

– Можно выйти? – спросил Шани. Ему действительно было нехорошо.

Отец Гнасий оторвался от задачи в свитке Кереша и с улыбкой кивнул:

– Беги, малыш.

Даже не забрав своих вещей, Шани вышел из класса. Забыв об обещании рассказать ребятам про слонопотама и носорога, он побрел к лестнице, которая, сбегая вниз, вела в трапезную, а наверху упиралась в дверь на чердак. Чердак, как и положено, запирался на ключ, чтобы монахи не бегали туда выпивать запрещенные настойки, но Шани прекрасно знал, как можно отпереть замок, да и все остальные знали.

Чердак служил складом для всего, что не использовалось, но могло пригодиться как-нибудь в другой раз. Были здесь и обломки мебели, которую никакими силами нельзя было починить, а пустить на растопку жалко, и старые-престарые книги, которые уже не подлежали восстановлению и передаче в библиотеку, и дряхлые гобелены, и мешки с неизвестным содержимым, но очень тяжелые с виду – одним словом, это был настоящий склад чудес и диковин.

Взгляд Шани выхватывал из общей мешанины то остатки некоего механизма, возможно часов, то настоящий человеческий скелет, служивший раньше наглядным пособием для учеников, то угол окованного железом сундука, то самую заурядную бутылку из-под спиртного, прибранную после очередной пирушки.

Чердак был идеальным местом для того, чтобы что-нибудь спрятать. Шани прятал здесь свой дельтаплан.

Он начал его строительство два месяца назад. Когда очередной приступ тоски по дому нахлынул и безжалостно смял, Шани отправился на чердак, подальше от посторонних глаз и лишних вопросов, и, к удивлению своему, обнаружил здесь тюк превосходной парусины. Откуда она взялась и кто ее сюда приволок, так и осталось загадкой. Шани серьезно полагал, что на чердаке есть маленькая кротовая нора в пространстве, и предметы путешествуют по ней, повинуясь собственным желаниям.

Гладя светлую легкую ткань, Шани решил, что обязательно наложит на нее лапу и пустит в дело. Перво-наперво он перепрятал парусину подальше и принялся размышлять, где найти подходящую для каркаса древесину, попутно рисуя чертежи будущего дельтаплана.

Однажды отец Гнасий увидел их и спросил, что это такое. Шани с ходу соврал, что пытается выяснить скорость колесницы святой Агнес по формуле Кашенка, но не знает, какое количество драконов, впряженных в нее, взять за основу. Отец Гнасий задумался, сравнил разные богословские источники и сказал, что Агнес Драконоборица ездит на четырех драконах. Наверно. А вообще, лучше не мудрствовать лукаво, потому что нюх у святой инквизиции хороший, и она запросто учует тут ересь. Шани согласился и больше чертежей не рисовал. Он и так успел выяснить все, что было необходимо.

Детали для основы ему принес Кереш. Отец малыша был знаменитым по всей округе столяром, и Шани обратился к нему с небольшой просьбой, когда с тремя монахами ездил в поселок за податями. Монахи недурно провели время с местными молодицами – это и было настоящей целью поездки, – а Шани навестил столяра, наврав ему, что хочет сделать модель обитаемого мира и подарить отцу Гнасию на именины. Кереш-старший был мастером своего дела, а вот со знанием географии и астрономии у него было не очень, и он даже не заподозрил, что сделанные им детали не имеют никакого отношения к модели мира.

Дельтаплан был почти готов. Оставалось только закрепить руль и приделать колесо, которое Шани скрутил с одной из тележек в хозяйстве монастырского садовода. Потом Шани планировал вытащить дельтаплан на крышу через чердачное окошко (он уже примеривался пару раз, и все получалось) и полетать.

Достав колесо, предусмотрительно припрятанное в куче мусора, Шани вынул из сумки свои немудреные инструменты и принялся за работу. Конечно, на самопальном дельтаплане он пролетит не больше километра, но все равно это будет настоящий полет. А если в конструкции допущены ошибки и он разобьется, то так даже лучше. Отец Гнасий и ребята погрустят о нем и забудут.

Шани шмыгнул носом и задумчиво крутанул колесо. Прикреплено на славу. Завтра вечером, когда братия пойдет в монастырский храм на вечерние молитвы, он под шумок отделится от всех и отправится летать. Никто ничего и не заметит: вечерняя служба занимает три с половиной часа, можно и налетаться досыта, и вернуться обратно, сделав вид, что стоял в углу за колонной и не покидал молитвенного зала.

Сейчас, впервые за довольно долгое время, Шани испытывал пронзительную грусть и не мог понять, по чему так тоскует. Если бы ему сказали, что в этот миг от него безвозвратно ушло детство, он бы не поверил.

* * *

Пыхтя от натуги и негромко матерясь под нос на всех языках, Шани выволок дельтаплан на крышу, отряхнулся и некоторое время восстанавливал дыхание. «В следующий раз, – думал он, – буду строить дельтаплан прямо тут». Легкая с виду конструкция на деле оказалась довольно тяжелой.

Пока все шло по плану. Никто не заметил отсутствия Шани в молитвенном зале: монахи были слишком заняты чтением псалмов на староаальхарнском наречии. Шани еще раз осмотрел все крепления, проверил натяжение ткани и остался вполне довольным своей работой. Дедушка тоже бы ее оценил, особенно учитывая тот факт, что Шани смастерил дельтаплан собственноручно, без помощи компьютеров.

Солнце неторопливо сползало к закату, и мир неспешно заливали сиреневые тени, осторожно выбираясь из монастырских подвалов, из-под холмов на зеленом лугу и корней деревьев. Стоя на крыше, Шани видел справа колодец двора, в котором скоро станет совсем темно, а слева простирались луга, и тонкая лента дороги пересекала их, словно шрам.

«Жаль, нет шлема», – подумал Шани и уверенно застегнул подвеску.

Дельтаплан дрогнул, оживая и послушно отзываясь на каждое движение ветра, и Шани ощутил, насколько напряжены все чувства. Не желая больше медлить, он сделал несколько энергичных шагов навстречу потоку воздуха и не сразу понял, что дельтаплан поднял его, и он уже летит. Монастырь качнулся и ушел в сторону, земля оказалась где-то далеко-далеко внизу, а небо – небо было везде, с золотистыми вечерними облаками, мягким светом солнца и ветром. И в душе Шани все замерло от сладкого восторга и страха. Он летел, в самом деле летел, ловя потоки воздуха, то набирая высоту, то спускаясь ниже.

Монастырь уплыл куда-то в вечерние сиреневые сумерки, и Шани забыл о нем. Ничего не было: ни монастыря, ни лугов, ни дороги. Он снова летел над Ленинградом, и под крыльями дельтаплана неспешно проплывали набережная Невы, памятник князю Италийскому, серебристый от неоновой подсветки, Марсово поле и розово-зеленый туманный квадрат Михайловского замка.

А потом перед ним вдруг выросла узорчатая цветная громада Спаса на Крови, и, рванувшись вперед, Шани вылетел на Невский, по которому ехали машины и шли люди. Невский был залит разноцветными огнями витрин и наполнен разноязыким людским говором. Невский никогда не спал, и Казанский собор распахнул смуглые руки, словно хотел обнять старого друга, вернувшегося после долгой разлуки.

Лежа в траве на обломках дельтаплана, Шани грезил наяву недостижимым городом и не чувствовал, как ссадина на затылке сочится кровью.

От монастыря, причитая и ругаясь, к нему спешили монахи.

* * *

Планшет тихонько попискивал, спаивая края ссадины. Шани тоже ныл. Не потому, что ему действительно было больно, хотя он и в самом деле довольно крепко побился, когда дельтаплан потерял управление, а чтобы разжалобить отца Гнасия.

Тот был в гневе. В настоящем гневе.

– Зачем ты это сделал?! – спрашивал отец Гнасий чуть ли не в десятый раз.

– Полетать хотел, – бубнил Шани.

Отец Гнасий, нарезавший круги по кабинету, остановился и воздел руки к потолку.

– Полетать! Знаешь, кто летает на подобных приспособлениях?! Ведьмы да колдуны – вот кто! Прислужники Змеедушца! Слава Заступнику, никто тебя не видел! А если бы кто-то донес в инквизицию? Посадили бы тебя тогда на бочку с порохом, вот бы полетал!

– Я не подумал, – насупился Шани.

Отец Гнасий подошел и постучал ему по голове.

– А вот сей предмет тебе зачем дан? Как раз для того, чтобы думать и понимать последствия своих действий. А если бы ты разбился насмерть на своей окаянной повозке? Как ты вообще додумался до такого?

Шмыгая носом, Шани рассказал, что видел подобную конструкцию в чертежах Невта, несколько томов которого хранились на дальних полках библиотеки.

Отец Гнасий только руками всплеснул.

– Да ведь Невт уже третий год сидит в тюрьме инквизиции как раз за такие вот измышления! – воскликнул он.

Шани хотел было уточнить, что Невта посадили под замок не за научные труды, а за склочный нрав и постоянные споры с инквизиционной коллегией, но отец Гнасий не дал ему и рта раскрыть.

– Невт – еретик! Пусть его «Небесная механика» воистину великий труд, да только в остальном он дал маху, поддался на посулы врага человеческого и теперь несет справедливое наказание. Шани, Шани. – Отец Гнасий остановился и сокрушенно покачал головой. – Обещай, что больше не притронешься к книгам Невта. Обещай, что расскажешь мне, прежде чем снова затеешь какую-то авантюру. Немедленно, сию же минуту обещай.

– Клянусь, – серьезно сказал Шани.

Планшет закончил свою работу, оставив на месте ссадины розовую полоску кожи. Шани выключил его и убрал в карман.

– Невта не открою и все вам расскажу.

– То-то же.

Отец Гнасий погрозил кулаком, но было видно, что он уже не сердится. Сев рядом, он осмотрел залеченную царапину, остался доволен работой планшета и произнес:

– Береги себя, пожалуйста. Я прекрасно знаю, что не Архивраг подает тебе такие идеи, но инквизиционной коллегии ты этого не докажешь.

Шани промолчал. Странная мысль ворочалась у него в голове, пытаясь облечься в слова.

– Отец Гнасий, – начал он. – А если бы инквизиция видела, как я летал…

Отец Гнасий снова всплеснул руками.

– Дурачок! – воскликнул он. – Тебя бы немедленно повели в допросную! А там…

– Я не о том, – мрачно перебил его Шани. – Что бы вы сделали?

Он хотел продолжить чем-то вроде: «Подложили бы потом дровишки в костер, как положено истинно верующему?» – но промолчал, не желая огорчать отца Гнасия еще раз. Если его собственный отец отрекся от сына, то это ведь не значит, что остальные люди такие же. Или значит?

Отец Гнасий вздохнул. Провел ладонями по лицу.

– Я бы использовал весь авторитет настоятеля Шаавхази и все свое влияние, чтобы тебя оправдали, – произнес он глухо, и Шани понял, что отец Гнасий давно уже составил план действий. Наверно, после случая с наркозом и составил. – Если бы не получилось, я бы пошел к патриарху. А если бы и он ответил мне отказом, то я просто подкупил бы тюремщиков и устроил твой побег накануне казни. Раз уж ты такой шустрый парень, что оседлал деревянного дракона, то сбежать из закрытой камеры для тебя проще простого. Но! – Отец Гнасий снова погрозил Шани кулаком. – Я тебе этого не говорил, а ты не слышал. Понятно? И воздержись уже от таких приключений, пожалей старика.

* * *

Новые приключения сами нашли Шани через три дня, когда Кереш после занятий подошел к нему и сообщил, что видел на болоте слонопотама. Шани, вытиравший исписанную доску, крепко в этом усомнился. Здешний климат для слонопотамов явно не подходил. Тем более болото! Такая махина там утонет после первого же шага. Это он и сказал Керешу.

Однако тот стоял на своем:

– А я видел! Стоит такой под деревом, хобот в мох опустил, наверно, пропитание собирает. Я потихонечку отступил и убежал, а он за мной не погнался. Должно быть, не заметил, а то бы я сейчас с тобой не разговаривал.

Кереш поежился, должно быть, представляя, каково это – попасть на зуб голодному слонопотаму.

– Слушай, если ты не веришь на слово, то можем сходить и посмотреть. Сегодня мне надо бежать домой, батюшке помочь, а завтра он товар на ярмарку повезет, завтра можем и сходить. Вряд ли слонопотам далеко ушел. Может быть, прямо на том месте и стоит. Сотворит же Заступник такое диво! И уши у него здоровенные, как раз такие, как ты рассказывал.

Шани пожал плечами. Наверняка Кереш все выдумал. Ну или ему что-то померещилось на болоте, а он и намечтал слонопотама.

– А как ты на болото угодил? – спросил Шани.

Кереш застенчиво улыбнулся.

– Батюшка наш как выпьет, так страсть как подраться любит. Мы и разбегаемся кто куда. Матушка с сестрами к соседке бегут, она их в подпол прячет. А я на болота деру задаю. Я там все тропинки поразведал. Когда ягод принесу, когда какие травки. Так ты пойдешь со мной слонопотама искать или что?

– Пойду, – согласился Шани.

На болоте он ни разу не был, отчего же не посмотреть? Заодно и Кереш убедится, что слонопотам ему привиделся.

Они договорились встретиться утром у ворот монастыря. Памятуя о своем обещании рассказывать отцу Гнасию о затеях и авантюрах, Шани послушно сообщил, что вместе с Керешем пойдет собирать лечебные ягоды, не упоминая, разумеется, об охоте на слонопотама. Отец Гнасий выслушал его и разрешил отправляться в поход. Шани заметил, что у настоятеля монастыря было дело поинтереснее: вызрела очередная партия настойки для отправки в столицу, партию надо было досконально проверить, и отец Гнасий пребывал в совершенно благостном расположении духа.

Охотники на слонопотама выступили в поход ранним утром, когда солнце самым краешком выглянуло из-за горизонта. Кереш-старший уже укатил с товаром в город на ярмарку, а Кереш-младший обзавелся свежим синяком под правым глазом – подарком любящего родителя за то, что слишком медленно помогал собирать товар. Однако парень не тужил и радостно улыбался. Перспектива еще раз увидеть слонопотама перекрывала все бытовые трудности.

К охоте Кереш подготовился знатно, надев накидку от гнуса и высоченные болотные сапоги. Шани скептически оценил свою экипировку и попросил Кереша вести к нужному месту в обход самых топких мест.

– Не бойся, не утонешь, – сказал Кереш и протянул ему длинный красный шнурок. – Обвяжи правое запястье, это болотную гадницу отгоняет.

Шани подчинился. Шнурок на руке Кереша был старым, вылинявшим, со множеством узелков в местах разрывов.

– Что за болотная гадница?

– Червяк такой, – с готовностью объяснил Кереш, – толстый и черный. Так и норовит впиться, а в ранку яйца откладывает, и другие червяки выводятся. Или можно лихоманку подцепить. Но ты не бойся, у нас шнурки есть. А вообще, гадница глубоко в топи живет, а нам туда не надо.

Пока ребята шли к болоту, Кереш не умолкал ни на минуту, и Шани узнал о Шаавхазском бучиле столько, что хватило бы на серьезный научный труд. Маленький, вечно лохматый, похожий на растрепанную птичку Кереш, которого никто не принимал всерьез, оказался настоящим знатоком местной природы, искренне влюбленным в этот неласковый край. У болота не было от него секретов.

Впрочем, о своих походах Кереш почти никому не рассказывал: такие путешествия потянули бы на серьезное обвинение в колдовстве. «Известное дело, – думал Шани, шагая по лесу вслед за своим маленьким спутником и слушая рассказ о лежке рогачихи с рогачатами, – порядочным людям на болоте делать нечего, это колдуны собирают там травы для зелий».

Утро меж тем вступило в свои права, лезвия солнечных лучей разрезали сумрак, и лес ожил. Со всех сторон несся разноязыкий птичий гомон. Тропинку пересек деловито фыркающий ежик, а где-то слева, за древесной стеной, двигался кто-то большой и неуловимо грациозный.

– Это старый рогач, – объяснил Кереш беззаботно. – Не бойся, он добрый. Надо будет в следующий раз соли ему захватить.

Ребята сделали еще несколько шагов, и деревья расступились, открывая им болото. Когда-то давно на этом месте было древнее море, да и теперь болото было морем – темно-зеленым, манящим, бережно хранящим свои тайны. Из болота выдавались лохматые острова холмов.

Кереш прикинул направление и махнул в сторону одного из них, поросшего высокими деревьями неизвестной Шани породы:

– Вон там я его видел. Давай дойдем и посмотрим. Если самого слонопотама нет, то наверняка остались лежка и следы.

Послушно шагая след в след за Керешем по тонкой, едва заметной тропинке, Шани чувствовал, как привычная земная твердь становится неустойчивой и обманчивой. Кочки, с виду такие надежные и основательные, на поверку оказывались мягкими. Внизу, под болотом, порой что-то принималось гудеть и урчать, словно в топи таилось голодное чудовище и чуяло добычу, но не могло выбраться и лишь бормотало и жаловалось в бессильной злобе.

Кереша все это не пугало и не занимало. Он спокойно шел по тропке, которая то пропадала среди холмов, то появлялась снова, ориентировался лишь по одному ему известным приметам и периодически наклонялся, чтобы подхватить алую бусинку ягоды.

– Попробуй, – посоветовал он. – Они кисленькие, вкусные. Сюда наши бабы за ягодой ходят, они и тропу протоптали. А слонопотам стоял еще дальше, туда уже не забираются. Я и сам попал случайно.

Ягода действительно оказалась вкусной, сочной и освежающей.

Но вскоре ягодные места сошли на нет, и теперь ребята брели по надежной с виду земле, которая на самом деле казалась пружинящей сеткой, натянутой над влажной бездной. Тропинки уже не было, а вертлявые кочки так и норовили выскользнуть из-под ног. Кереш прокладывал путь по голубым цветам слезника, который рос на относительно устойчивой поверхности. Именно слезник, по преданию выросший там, где прошла святая Агнес, оплакивая грехи людские, и помог им выбраться на горбатую спину холма.

Кереш тотчас же сел под дерево и предложил отдохнуть и перекусить. Устроившись рядом с ним, Шани опустошил свою сумку, выложив на траву кусок сыра, каравай хлеба, выпеченный вечером в монастырской пекарне, и несколько ломтей вяленого мяса: предрассветный набег на трапезную оказался удачным.

Как следует подзаправившись, ребята решили еще немного посидеть на гостеприимном холме: очень уж не хотелось покидать твердую землю и снова прыгать по кочкам.

– Вон, смотри, – сказал Кереш и указал в ту сторону, откуда они пришли. – Видишь раздвоенную сосну? От нее мы целых две лиги и отшагали.

Пять километров, прикинул Шани. Пять километров по болоту. На Земле в национальных парках тоже сохраняется нетронутая природа, но туристы, которые хотят посмотреть на такую красоту, ходят по специальным подвешенным дорожкам, которые не трясутся под ногами.

– Часто ты тут бываешь? – спросил Шани.

Кереш пожал плечами.

– Пару раз в седмицу. Хотел бы чаще, конечно, но надо уроки учить, батюшке помогать. А с другой стороны… – Кереш посмотрел в сторону и с грустью закончил: – Не хотелось бы чаще: незачем батюшке больше пить.

Шани решил не развивать тему. Вскоре они собрали вещи, и путь к несуществующему слонопотаму продолжился.

Постепенно ноги идущих утопали все глубже, но Кереш не останавливался. «Если остановиться, – бросил он через плечо, – то засосет и не ахнет». Так что мальчишки шли от одного цветка слезника к другому, радуясь, что пока затягивает по щиколотку, а не по пояс.

Через полчаса пути Кереш замешкался, не сразу найдя нужный ориентир, и по колено погрузился в топь. Шани схватил его под мышки и выволок на относительно устойчивую кочку.

Кереш встряхнулся и благодарно сжал руку Шани.

– Скоро, – сказал он обнадеживающе, и ребята, перемазанные черной болотной жижей, отправились дальше.

Когда холм со слонопотамом доброжелательно скользнул под ноги, то Шани некоторое время стоял и не мог отдышаться. Как они обратно пойдут? Как Кереш бродит здесь один-одинешенек, когда озверевший отец теряет человеческий облик? Вопросы толпились в голове, но Шани прекрасно понимал, что не задаст ни одного из них. Есть вещи, говорить о которых нельзя даже с лучшими друзьями, а маленький Кереш не был его лучшим другом.

Кереш, который мгновение назад просто осматривался по сторонам, вдруг схватил Шани за ногу и рухнул вместе с ним в траву, словно впереди появилось нечто, что не должно было их заметить.

«Вот и слонопотам, – отстраненно подумал Шани, – сейчас посмотрим, что это такое».

– Направо, за деревьями, – еле слышно прошептал Кереш. – Стоит. Как в тот раз.

Шани поднял голову и увидел огромные круглые уши, рыжее тело в клочках грязной шерсти, хобот, опущенный в траву. Он вздрогнул всем телом, одновременно прикидывая, как лучше удрать и откуда тут мог взяться мамонт с картинок в земном учебнике палеобиологии. Слонопотам не шевелился.

«Вот ведь рассказал на свою голову», – подумал Шани и снова посмотрел на зверя.

Теперь, при более пристальном рассмотрении, чудовище не выглядело чудовищем, но его все равно не могло здесь быть. То, что Кереш принял за уши, на самом деле было тарелками полевых локаторов. Свалявшаяся шерсть оказалась мхом, подкрашенным ржавчиной. А морда с хоботом была сломанной башней управления, которая плевалась в небо выстрелами, когда «слонопотам» еще работал. Противоракетный комплекс для ведения войн на планетах с максимальным индексом разумности.

Шани вздохнул и поднялся. Распластавшийся в траве Кереш посмотрел на него как на идиота. И действительно, только идиот будет вот так вставать во весь рост, когда чудовище рядом и может достать в два счета.

– Он дохлый, – сказал Шани. – Вон видишь, слезник на ухе растет.

Кереш всмотрелся и обрадовался.

– Ой, и правда, – улыбнулся он, вставая и вытирая ладони о штаны. – Пойдем поближе поглядим?

– Не надо, – произнес Шани. – Они ядовитые.

Судя по всему, противоракетный комплекс простоял на болоте не один десяток лет, и вода с землей успели частично поглотить радиацию, наверняка пропитавшую «слонопотама», но лучше все-таки не рисковать и не трогать его руками.

Откуда же он тут взялся? Это действительно ПРК ТОЗ 2095 – противоракетный комплекс Тульского оружейного завода 2095 года выпуска. Но Земля никогда не вела войн в этой части Вселенной, это Шани знал точно. Скорее всего, «слонопотама» забросили сюда после какого-либо договора о массовом разоружении: за свою историю земляне знали не только великие победы, но и крупные поражения. Наверняка отхватили кусок не по зубам, и ПРК ТОЗ 2095 был сброшен сюда, на маленькую отсталую планетку, в болото.

Кереш смотрел на чудовище с восторгом: что мертвый слонопотам, что живой – разницы для него не было.

– Не рассказывай о нем никому, – велел Шани. – А то потащатся по болоту смотреть да еще потонут.

– Конечно, – согласился Кереш и с восторгом добавил: – Ну и уши!

«Уши» в самом деле были знатные. Комплекс улавливал ракеты, стартовавшие на другой стороне планеты, через четверть секунды после старта. Башня приходила в движение и выбрасывала ответную ракету, сбивая вражеских посланцев на подлете к цели. Каким оружием, интересно, владели те, кто заставил землян подписать перемирие?

Кереш вздохнул и вдруг сел в траву, словно у него ноги подкосились.

– Ты чего? – спросил Шани.

Кереш поднял голову и посмотрел на него. Шани заметил, что парень побледнел.

– Посмотри мне на спину, – попросил Кереш каким-то не своим голосом. – Я не вижу, что там.

Шани посмотрел, и его едва не вырвало. На спине Кереша сидел толстый черный червяк с локоть длиной. Жирное тело, покрытое жестким темным волосом, пульсировало и дрожало, словно червяк приплясывал от восторга. Шани ни разу не встречал болотной гадницы, но сразу понял, что это она.

– Не шевелись, – прошептал он. – Кереш, слышишь? Только не шевелись. Пожалуйста.

– Хорошо, – согласился Кереш и замер.

По его белому лицу скатывались крупные капли пота. Болотная тварь успела его отравить и теперь наверняка откладывала яйца.

– Ах ты ж сволочь! – заорал Шани по-русски и резким ударом ноги сбил мерзкого червя на землю.

Гадница издала разочарованный свист: она явно не ожидала, что кто-то осмелится сбросить ее с добычи. А Шани вторым ударом размазал ее по земле и топтал до тех пор, пока от гадницы не осталась только розовая лужица. Воняла она до небес.

– Сдохла, стерва, – сообщил Шани и, подхватив Кереша под мышки, оттащил подальше от вони, на чистое сухое место. На рану он старался не смотреть.

– Щиплет, – промолвил Кереш и, поймав руку Шани, проговорил: – Ты вот что. Ты не спеши, возвращайся по нашим следам. Их еще не затянуло. Матушке скажи, что я тут лежу. Она завтра придет с бабами… В деревню отнесут и… – Кереш сделал паузу, словно ему было страшно говорить, но собрался с силами и закончил фразу: – И похоронят.

– Глупости не говори, – испуганно прошептал Шани.

Маленький Кереш умирал у него на руках. Поход за чудесами буквально на глазах превратился в дорогу на тот свет. Это было страшное, призрачное ощущение.

– Зато слонопотама повидал, – радостно произнес Кереш.

Шани шмыгнул носом, понимая, что готов разреветься. Маленький мальчик умирал от яда болотной твари. Хороший маленький мальчик, который мало хорошего видел в жизни. А планшет, который лежит у Шани во внутреннем кармане, не предназначен для помощи инопланетным формам жизни. Или можно попробовать?

Шани вынул тонкую серебристую пластинку и приложил ее к груди Кереша. Дальше прибор все делал сам: находил контакт с пациентом, определял характер заболевания и приступал к работе. Яд в крови Кереша должен быть изолирован и заключен в непроницаемую оболочку, а потом он будет выведен через поры вместе с потом. Но это если планшет разберется, что в крови инопланетянина является ядом.

Шани казалось, что прошло несколько долгих часов, прежде чем хриплое сбивчивое дыхание Кереша выровнялось, а на спинке планшета алый огонек сменился зеленым. «Процесс лечения окончен», – подумал Шани и понял: у него не осталось сил, чтобы обрадоваться. Убрав планшет в карман, он лег на траву рядом с Керешем и стал смотреть в небо – насыщенно-синее, низкое, какое бывает тогда, когда до осени не так уж и далеко.

Кереш возился, пытаясь дотянуться до зарубцевавшейся раны и не понимая, как ему удалось так быстро поправиться.

– Ты как? – подал голос Шани.

Двигаться не хотелось – хотелось просто лежать на спине, смотреть в небо и думать о стопроцентном совпадении генетического кода землян и обитателей Деи.

– Жив, – удивленно и испуганно произнес Кереш.

Весь его опыт говорил о том, что укус болотной гадницы смертелен. Человек падает в бучило, а в его трупе потом растут и кормятся личинки. Запах говорил о том, что гадница была, а вот все остальное противоречило жизненной логике. Кереш сидел в траве, рассматривал свои руки и не мог понять, что остался в живых.

– Никому не говори, что тебя кусала гадница, – негромко произнес Шани. – Никому не говори про эту пластинку. Если об этом узнают, то нас обоих сожгут: меня – как колдуна, тебя – как пособника.

Кереш кивнул, соглашаясь.

Так они и сидели на холме среди болота, пока солнце не склонилось к закату, а на востоке, в бархатной синеве неба, не загорелись первые звезды.

Глава 3. Столица

Кереш-старший, который, вернувшись домой, не обнаружил тех, кому можно было бы подправить физиономии (услышав стук колес повозки, въезжавшей во двор, и забористую мужнину брань, жена с дочерьми успела удрать огородами), удивился и немного испугался. Сын обычно пережидал отцовский гнев на болотах и всегда возвращался домой ночевать. Всегда. А тут солнце давно село, на главной улице поселка зажгли фонари, и народ уселся в садах вечерять, а Кереш-младший так и не появился.

Столяр походил по соседям и узнал, что утром сын отправился на болота с «тем белобрысым парнишкой отца Гнасия». Предположив, что Кереш мог заночевать в монастыре после похода, Кереш-старший отправился в Шаавхази, и история получила еще более динамичное продолжение. Отец Гнасий, думавший, что Шани после похода остался в деревне, чтоб не идти ночными дорогами одному, перепугался не на шутку и хотел уже собирать монахов и отправляться на поиски. Но Кереш-старший его отговорил: в темноте да по бучилу – утонешь, и поминай как звали.

Они надеялись, что ребята просто потеряли счет времени и заночевали где-нибудь на сухом месте, решив не пускаться в обратный путь, когда стало смеркаться. Но у этой надежды были слабые крылышки.

Однако утром Шани и Кереш появились у монастырских ворот – перемазанные по уши, но невероятно довольные. Впрочем, их довольный вид весьма быстро сошел на нет, когда Кереш-старший посадил сыну синяк под левый глаз (для пущей симметрии), а вторым ударом чуть не сломал Шани нос. Естественно, зачинщиком похода по бучилу сочли именно Шани: после полета на деревянной птице, который все-таки не остался незамеченным, его считали не по делу умным смутьяном, от которого только и жди беды.

– Пороть надо, – поделился педагогическими секретами Кереш-старший. – Розгами, крапивой, а еще лучше ремнем. Мой-то дурак лопоухий, а этот вон хитрая рожа.

«Лопоухого дурака» и «хитрую рожу» привели в кабинет отца Гнасия, чтобы решить, что делать дальше. Отец Гнасий с трудом скрывал свою радость от того, что дети вернулись живыми и здоровыми, но старался сохранять серьезный вид.

– За что пороть-то? – подал голос Шани. – Что мы сделали? Ничего не сломали, никого не убили. Чего пороть?

– Ах ты каторжник! – взвился Кереш-старший. – За что пороть?! А за то, что ты дурака моего на болота потащил без спросу и меня обдурил, когда я тебе планки для твоей крылатой повозки делал! Вот за что пороть! Чтоб неделю сидеть не мог!

Шани молчал. По поводу деталей для дельтаплана ему и правда было нечего сказать. Кереш-младший всхлипывал, предчувствуя, что отец с ним еще и дома побеседует, а удрать уже не получится.

– Отец Гнасий, ну вы-то сделайте что-нибудь! – воззвал столяр. – Ну всему же поселку покоя не будет! Сейчас он какие-то приспособления придумывает, дай Заступник, чтоб не колдовские, да с моим дурачиной по бучилу бегает, а потом что? На метле полетит да огнями станет пыхать?

Про полеты на метле отцу Гнасию совсем не понравилось. Намеков на колдовство он не потерпел и сурово произнес:

– Ты бы говорил, да не заговаривался. Какая метла? На ересь намекаешь? Так и я тебе намекну, кто наущает добрых людей столько пить, сколько ты пьешь.

Столяр смутился. В Аальхарне издавна бытовало мнение, что вино обязано своим появлением именно Змеедушцевым проискам. Когда он изобрел хмельное, то изо всех сил принялся подталкивать народ к неумеренному употреблению: известное дело, пьяного ввести во грех легче легкого. Отец Гнасий, который не пил вина, а отдавал предпочтение настойкам на травах, ничего дурного не совершал и имел полное право распекать Кереша-старшего за недостойные намеки.

– Или же ты считаешь, что под святым кровом может зародиться колдовство? Может, ты знаешь о повадках тех, кто летает на метлах? – припечатал отец Гнасий, и Кереш-старший окончательно смешался.

– Я ничего подобного не говорил, – сказал он, – и такие вещи не по моей части. Про парнишку вашего все знают: зарево тогда по всей округе сияло, все насмотрелись да страху натерпелись. Но не отрицайте, отец Гнасий, что баламут он тот еще, – из обороны перешел в атаку столяр. – Про чудовищ таких рассказывает, что дети ночью постель мочат!

Кереш-младший чуть не заревел, так что сразу стало ясно, кто именно мочит постель после страшных рассказов.

– Не надо, батюшка, – тихонько попросил он.

Отец только кулаком ему погрозил.

– А ты молчи! Это где же надо такого нахвататься: изо рта гнутые клычищи, уши как паруса, а вместо носа второй хвост растет. Уж на что я видавший виды человек, да и то, как послушал, так ночью до ветру шел с осторожностью.

Отец Гнасий, который своими глазами видел впечатляющее изображение слонопотама, был вполне согласен со столяром.

– Так что сами видите. Сперва про страшилищ рассказывает. Потом додумался полетать. А потом что? Полезет луну с неба доставать, и мой балбес с ним заодно? Так что вы бы приняли меры, отец Гнасий, весь поселок вас век благодарить будет. Особенно те, у кого девки.

Отец Гнасий тотчас же кинулся к Шани и крутанул его за ухо.

– А, так тут еще и девки?! Это мы уже на девок смотрим?!

– Не смотрю! – пискнул Шани. У отца Гнасия действительно был талант драть уши: голову и шею пронзило такой болью, что в глазах потемнело. – Врет он все!

– Это он пока не смотрит, – значительно уточнил Кереш-старший. – А потом такие шустрые быстро понимают, что к чему и зачем Заступник девок придумал.

Отец Гнасий отпустил ухо Шани и повернулся к столяру.

– Ладно, Кереш, – сказал он. – Будем считать это дело решенным. Я разберусь, а вы отправляйтесь-ка домой, жена места себе не находит.

Кереш-младший тотчас же принялся хныкать, предчувствуя скорую встречу с розгами или чем покрепче.

Когда столяр с сыном покинули кабинет, отец Гнасий некоторое время рассматривал Шани, а потом спросил:

– И каково там, на болотах, ночью?

Шани пожал плечами, и эта веселая бравада заставила отца Гнасия улыбнуться.

– Мы там на островке заночевали, а утром обратно подались. Болото как болото. Птички какие-то пищат все время. Рогачей видели издалека.

– А колдунов не видали?

– Ни одного, – с сожалением сказал Шани. – Даже ведьмы не видали.

Вздохнув, отец Гнасий прошел к своему столу и вынул из папки письмо с несколькими тяжелыми печатями на алых шнурах – комнату словно ветром овеяло. Шани поежился и подумал, что ничего хорошего в этом наверняка официальном послании нет.

Помолчав, отец Гнасий произнес:

– Это письмо из столичного инквизиционного академиума. Я передал туда твое решение задачи.

– И что они пишут? – спросил Шани, внутренне проклиная себя за недавнюю выходку. Не реши он тогда поумничать, сейчас ничего бы не случилось. В том, что от инквизиции хорошего ждать не приходится, он был уверен на все сто.

– Это лучший в стране академиум, – уточнил отец Гнасий. – Там работают самые одаренные и талантливые ученые, даже твой любимый Невт имел там кафедру до определенного времени. И они были поражены тем, что ты нашел решение задачи. – Отец Гнасий сделал паузу, покачивая письмо на ладони; за то время, пока он молчал, с Шани семь потов сошло с перепугу. – Академиум приглашает тебя на обучение. Через три года, когда курс будет пройден, ты станешь работать в инквизиторском корпусе.

Шани сел бы, да только он и так сидел.

– Работать в инквизиции? – промолвил он.

Отец Гнасий кивнул:

– Да. У тебя острый ум, который не заслуживает прозябания в глуши. А в столице для тебя откроется множество путей. – Отец Гнасий улыбнулся, но улыбка вышла грустной. – Не сидеть же тебе всю жизнь за этими стенами. Ты пришел сюда не за этим.

Шани чувствовал, что ему страшно. Страшно, но в то же время интересно. Жизнь поворачивалась к нему новой стороной, и он одновременно хотел и не хотел смотреть вперед.

– Мне не по себе, – признался он. – Я чего-то боюсь, но не знаю, чего именно.

– Будущего, малыш, – ответил отец Гнасий, подумав. – Только его мы на самом деле и боимся.

* * *

Столица не удивила и не потрясла Шани. Он был готов к тому, что увидит: острые башни дворцов и тонкие церковные шпили царапали небо, спешил по своим делам разночинный народ, в сточных канавах сердито журчали ручейки. Все как в земном кино на историко-фантастическую тему и на страницах книг монастырской библиотеки. Юноше из провинции полагалось стоять тут с раскрытым ртом и удивляться чудесам большого города, но Шани просто поправил заплечный мешок и, сверившись с картой, заботливо выданной отцом Гнасием, отправился на поиски академиума.

Дворец инквизиции выглядел просто – Шани едва не сказал «заурядно». Впрочем, остальные граждане доброго Аальхарна сочли бы трехэтажное здание из темного кирпича мрачным и подавляющим. Собственно, это было правильно: неизбежное правосудие обязано внушать грешнику ужас. Шани постоял у входа, рассматривая статую святого Керта, небесного покровителя инквизиции, а затем потянул на себя тяжелую дверь и вошел внутрь.

Инквизиция показалась ему самой обычной конторой, какие во множестве существуют во всех обитаемых мирах. Возле входа был столик охранника, записывающего входящих и уходящих, по коридорам и лестницам сновали люди в форменных сиреневых одеяниях – одним словом, государственная организация вела свою обычную жизнь. Воплей ведьм Шани не расслышал, равно как и не почувствовал запаха горелого мяса.

Встав в небольшую очередь к столу охранника, он некоторое время смотрел по сторонам, а потом невольно стал прислушиваться к людям, стоящим впереди.

– По вызову, за дочерью, – сказал представительный господин купеческой наружности, чье имя Шани не расслышал.

Охранник сверился с записями в одной из книг и, сделав несколько пометок, велел:

– Садитесь, ждите. Скоро выведут.

– Бедная девочка, – промолвил купец, обращаясь одновременно к охраннику и к остальной очереди и в то же время говоря словно бы в никуда, просто ради того, чтобы говорить. – Есть же бессовестные люди, как только Заступник терпит…

– Оклеветали, что ли, батюшка? – с певучим говорком охотно осведомилась толстая баба, замотанная в пестрый платок.

Купец кивнул и, махнув рукой, отправился к указанной охранником скамье.

Баба была следующая по очереди и, назвавшись, сказала:

– Подать заявление на соседку.

Шани понял, что соседку собираются обвинить в колдовстве. Наверняка баба видела, как та летала голой на метле и доила чужих коров.

Охранник махнул рукой в сторону деревянной панели, на которой висели свитки.

– Вон бери образец, бери перо с чернильницей и заполняй.

Баба только руками развела:

– Так неграмотные мы, господин.

Охранник покачал головой. Было видно, что работа его просто измучила.

– Тогда садись и жди господина секретаря, ему надиктуешь.

Баба села рядом с купцом и стала предметно и со знанием вопроса интересоваться нынешними ценами на ткани: собиралась пошить новые платья себе и дочери к зиме.

Следующим был высокий осанистый мужчина средних лет, с тяжелой саблей на боку; по дорогой одежде и презрительному выражению лица Шани сообразил, что это, должно быть, дворянин или военный в высоком звании.

– Я к господину Фегелю, – с достоинством произнес он.

Охранник пожал плечами и, занеся перо над записями, проговорил:

– Имя, должность? К господину Фегелю много кто ходит.

Осанистый протянул руку и, взяв охранника за воротник, приподнял его над столом.

– Ах ты, душа чернильная, – пропел он вроде бы ласково, но с такой угрозой, что Шани невольно сделал шаг назад, чтобы его не зацепили в назревающей драке. – А то ты лица моего не видел? Меня вся столица знает! Да сам государь…

– Вы бы ручки-то убрали, господин хороший, – невозмутимо посоветовал охранник. Видимо, к подобным сценам он привык. – А то я могу и караул позвать, с ними не пошутишь. А они лица вашего тем более не знают: у них денег на государевы театры нету, они все больше по кабакам гастролируют.

«Так это актер», – с изумлением догадался Шани. Тогда понятно, почему охранник так спокоен и не зовет подмогу: вряд ли актер кинется в драку, в которой ему могут попортить физиономию.

И действительно, актер выпустил охранника и с достоинством представился:

– Векил Комушка, актер театра его величества. К господину Фегелю, брант-инквизитору.

– Вот всегда бы так, – улыбнулся охранник, сделал пометки в записях и сказал: – Второй этаж, налево, третья дверь. Только у господина Фегеля сейчас сама княгиня Герта, так что вы уж обождите.

Векил Комушка величаво кивнул и направился к лестнице.

Шани вынул сопроводительные документы, присланные отцу Гнасию с сопроводительным письмом, и протянул охраннику. Тот некоторое время изучал написанное, а затем пристально посмотрел на Шани и сказал:

– Ну что, Шани Торн, монастырский воспитанник без роду и племени. Бери бумаги и поднимайся на третий этаж: академиум там. Хоть кого спросишь, тебя сразу отведут к шеф-ректору Акиме.

Шани подумалось, что охранник и сам бы с радостью покинул свой пост и пошел учиться, слишком уж грустным и алчным был его взгляд.

Собрав бумаги, Шани двинулся было в сторону лестницы, и в это время из одного из кабинетов вывели оправданную ведьму. Рыжая, с длинными растрепанными косами, в небрежно натянутом платье с чужого плеча, она не могла быть кем-то другим в этом месте и в это время.

Купец вскочил со скамьи и бросился к ней. Шани смотрел и не мог отвести взгляд. Ведьма была немногим старше его самого; маленькая, заплаканная, она дрожала от страха и радости, оттого что все кончилось и ее признали невиновной. Обняв дочь и говоря ей что-то невнятно-ласковое, купец повел ее к выходу.

«Вот и ведьмы, – отстраненно подумал Шани, – вот и началось».

– Парень, – окликнул его охранник. В очереди больше никого не осталось. – Ты вроде учиться шел? Ну так и иди.

Шани кивнул, решив, что не стоит привлекать к себе излишнее внимание, и стал подниматься по лестнице.

Место, прикинувшееся обычной государственной конторой, хранило свои тайны под покрывалом заурядности. «Интересно, – думал Шани, – что за всеми этими дверями? Пыточные, костры, отвратительные инструменты и палачи? И как эта девушка смогла вырваться на свободу?» О том, что купец наверняка дал несколько крупных взяток, чтобы вернуть дочь домой, Шани догадался уже позже.

Инквизиционный академиум чем-то напомнил Шани лицей, в котором он учился на Земле. Такая же доска с расписанием уроков – конечно, не электронная, а простая, деревянная, с широким листом бумаги, закрепленным кнопками, – такие же ученики со стопками книг в руках, такая же атмосфера, какая бывает только в учебных заведениях, где аура студенческого веселья переплетается со скукой академических статей.

«Возможно, скучать и не придется», – подумал Шани и, поймав за рукав первого попавшегося академита, спросил, где искать шеф-ректора Акиму. Академит, высоченный крупный парень с уродливым лицом, тотчас же подбоченился и поинтересовался, с чего это какие-то деревенские имеют интерес к шеф-ректору.

Шани тоже подбоченился и ответил:

– Учиться приехал.

Академит аж фыркнул со смеху, будто его невероятно позабавила сама мысль о том, что люди могут приехать издалека получать образование.

– Читать по складам тебя и в церкви научат, – сообщил он. – Необязательно до столицы ноги бить.

– Читать по складам я умел, когда ты про буквы и знать не знал, – парировал Шани.

Академиты, до того занимавшиеся своими делами, заинтересовались перепалкой и стали подходить ближе, чтоб не пропустить драку.

– Это из какой дыры такие умные вылезают? – мрачно осведомился академит, демонстративно разминая пальцы и готовясь нанести удар.

– А из той, в которой ты застрял. Небось тебя пятеро за рожу тянули да еле вытянули.

Выпад по поводу лица не достиг цели: судя по всему, академит философски относился к тому, чего нельзя исправить.

– Ты откуда такой дерзкий?

– Я-то? Из Шаавхази. А ты?

Академит вдруг оживился, и от его желания намять бока нахальному новичку не осталось и следа.

– Что ж ты сразу не сказал? – улыбнулся он. Улыбка, добрая и искренняя, сделала некрасивое лицо почти обаятельным. – У меня бабка из тех краев. Поселок Винницы, слыхал?

Винницы находились не так далеко от монастыря, но податным поселком не являлись, так что Шани туда никогда не ездил, но уверил академита, что бывал пару раз. Тот обрадовался еще больше и протянул руку для знакомства:

– Коваш Беренгет. Я на шеф-мастерском отделении учусь.

– А я Шани Торн, – представился Шани и пожал лопатообразную грубую ладонь. Почему-то ему не очень-то хотелось узнавать, чем занимаются студенты шеф-мастерского отделения. – Так поможешь мне шеф-ректора найти?

– Да не вопрос, – сказал Коваш и ткнул пальцем в крайнюю дверь справа. – Вон там он, с одним из наставников уже битый час лается. Не могут решить, сколько бисов могут поместиться на кончике иглы. У третьекурсников по этому поводу даже пару отменили.

– Серьезный спор, – признал Шани, подумав, что отец Гнасий сильно преувеличил, назвав инквизиторский академиум лучшим в стране.

Хотя, возможно, с точки зрения здешнего богословия так и было, но Шани предпочел бы изучать более точные науки. Впрочем, может быть, точные науки тут существовали именно для того, чтобы подсчитывать бисов на кончиках игл.

– Еще бы не серьезный. Эту тему знаешь как толкуют? Кто во что горазд! Надо же прийти к общему мнению, знать, где еретик, а где порядочный человек…

Коваш хотел было продолжить фразу, но в это время в коридоре появился сутулый господин в сиреневом и зычно приказал:

– Отделение шеф-мастеров, а ну быстро в пыточные! Мне сколько еще ждать?!

Некоторые академиты, до того болтавшиеся по коридору либо сидевшие у окна, встали и, подхватив сумки, направились к сутулому.

Коваш еще раз улыбнулся и махнул рукой:

– Ну, будь здоров, земляк. Увидимся еще. А то у нас там еретик на дыбе простудится. – Он сказал об этом так просто, что у Шани шевельнулись волосы на затылке.

Когда шеф-мастерское отделение, толкаясь и бранясь, скрылось за дверями одного из кабинетов, Шани сел на лавку у окна и попробовал прийти к какому-то окончательному решению.

Оставаться здесь или нет?

Он прекрасно знал, чем занимается инквизиция. Если оставаться в академиуме и начинать учебу, то ему придется делать то же самое: допрашивать еретиков и ведьм, определять степень их вины и решать вопрос о наказании – грубо говоря, отправлять людей на костер или в тюрьму. Насколько Шани по прочитанным книгам успел понять дела в этом мире, инквизиторы быстро делали карьеру, составляли состояния и пользовались огромным уважением во всех слоях общества. Конечно, уважение было замешано на страхе, но редко когда бывает иначе.

Можно было бы покинуть академиум и вернуться обратно в Шаавхази, но это означало бы довольно скучную жизнь: участвовать в службах, днем заниматься какими-то делами на монастырском хозяйстве, а по вечерам пить. Инквизитор Грегор, когда-то с ухмылкой давший отцу Гнасию совет завязывать со спиртным, был прав: запойный алкоголизм еще никому не принес пользы, ни в каком смысле. Сидеть в медвежьем углу, заниматься переписыванием старинных книг, а долгими зимними вечерами, когда за окном свистит ветер и в ставни стучит снежная крупа, смотреть в очередной стакан настойки и думать о том, что жизнь замерла и дальше уже не двинется… Нет, такой вариант Шани категорически не нравился.

Был и третий вариант: остаться в столице, подыскать какую-нибудь работу, приткнувшись, например, подмастерьем в одну из многочисленных мастерских, которые Шани видел по пути сюда. Однако он прекрасно понимал, что этот вариант вообще не для него: никаким ремеслом он заниматься не умеет и вряд ли быстро научится, никакому мастеру не нужен помощник-неумеха.

Так что надо было оставаться: в ситуации Шани это был единственный выход. И он решил принять его и больше не задумываться над правильностью или неправильностью выбора, как Коваш не задумывался и не переживал по поводу собственной внешности.

В это время несколько раз брякнул колокольчик, и академиты потянулись из коридора по классам. Из кабинета шеф-ректора вышел разгневанный покрасневший брюнет средних лет в форменном сиреневом одеянии и, шипя под нос какие-то ругательства, решительно вошел в один из классов, откуда сразу же донеслись брань и жалобный писк академитов – пострадавший в споре с ректором наставник отводил душеньку на своих студентах.

«Разозлился на крокодила, а бьет воду в реке», – с улыбкой подумал Шани и пошел к шеф-ректору.

Шеф-ректор Акима был занят тем, что стирал с учебной доски схемы и рисунки, которые должны были иллюстрировать полную богословскую победу над глупым коллегой. Точно так же, как и давешний наставник, Акима что-то бормотал под нос.

Шани осторожно постучал по двери, обозначая свое присутствие, и сказал:

– Добрый день. Я к шеф-ректору Акиме.

Акима смерил его изучающим спокойным взглядом и осведомился:

– И что же тебе нужно?

Шани достал из сумки письма и свои документы, изучив которые Акима ласково улыбнулся и указал на скамью:

– Присаживайся, Шани Торн. Шаавхази всегда славился мудрецами и подвижниками, но я не припомню, чтобы его стены выпускали знатоков математики. Как же ты смог решить задачу Маиля?

Шани пожал плечами.

– Просто люблю математику. В монастыре много книг, я решал всякие задачи. В конце концов, если задача не решаема, все равно ведь можно попробовать ее решить.

Шеф-ректор усмехнулся.

– Скромный и достойный ответ. Скажи, а как решить такую задачу: сколько бисов помещается на кончике иглы?

Шани покосился на исписанную доску, быстро прикидывая, какой из почерков мог принадлежать Акиме.

– Зависит от площади, – сказал он. – Допустим, площадь кончика иглы принята за один атом. Тогда на ней поместится один бис, так как святой Герт говорил, что атом есть мельчайшая вещь в мире горнем и в мире дольнем и мельче ее нет. Бисы же, как известно из трактата Юсифа Мудрого, способны принимать любой облик и размер, но меньше атома они стать все равно не могут.

Акима пристально посмотрел на Шани и медленно проговорил:

– Трактаты Юсифа Мудрого мы читаем уже на выпускном курсе. Что говорил Юсиф о природе зла?

– Что зло не существует само по себе. Это извращенное состояние воли разумных существ, отклонение от добра, нарушение воли Заступника и нравственного начала в человеке. Иными словами, зло – это болезнь. Паразит на чем-то добром, который умирает после того, как организм полностью разрушится.

– Тогда зачем надо бороться со злом и истреблять его?

Шани помолчал.

– Потому что зло оскорбляет Бога. Но это уже не Юсиф Мудрый сказал.

Акима отвернулся от доски и некоторое время смотрел через окно на внутренний двор, где шло что-то вроде спортивной тренировки и молодые парни от души мутузили друг друга под присмотром тренеров в сиреневом, которые после каждой потасовки останавливали парней и объясняли им ошибки.

– А если два биса встанут каждый на одно копыто, то они поместятся на кончике иголки? – вдруг спросил шеф-ректор.

– Не поместятся, – ответил Шани. – Копыта же не меньше атома.

– Разумно, – кивнул Акима. – Какие еще книги ты читал?

* * *

Богословие и логику за весь курс обучения Шани зачли тем же вечером, когда беседа с шеф-ректором наконец-то подошла к концу и Шани стало казаться, что у него выспросили обо всех книгах, написанных мудрецами этого мира. Помянули было и Невта, но Шани предусмотрительно решил не вдаваться в обсуждение книг, написанных еретиками, и перевел беседу в иное русло.

Диктанты на знание аальхарнского и староаальхарнского он отлично сдал через два дня.

Акима собственноручно составил для Шани график занятий, в котором преобладали сугубо профессиональные предметы: курс по мастерству убеждения, занятия по распознаванию ереси и колдовства и прочие занимательные науки, которые полагалось знать инквизитору. Математики среди них не было: как и предположил Шани, в академиуме ее использовали для решения довольно специфических задач, так что его знаний с лихвой хватало.

Через год Шани записали на практику вместе с академитами последнего курса. Требовалось выбрать дело из великого множества тех, которые каждый день визировала инквизиционная служба контроля, и разобраться, было ли там колдовство или ересь. Возиться с деревенскими дурами, которые подливали парням приворотные зелья, чтобы побыстрее выйти замуж, Шани не захотел: для этого можно было не покидать монастыря. Он сознательно взялся за самое безнадежное задание – смерть мелкопоместного дворянина от сердечного приступа. Ни ведьмы, ни ереси там, казалось, и близко не было, но охранное отделение почему-то сочло, что это проблема по части инквизиции.

«Итак, что я знаю?» – еще раз прокручивал в уме Шани, направляясь к дому покойного дворянина для допроса семьи.

Бериль Хостка умер от, как здесь выражаются, сердечного удара. В принципе, смерть естественная: у Хостки с детства было слабое сердце, и, возможно, его просто доконал-таки старый недуг. Единственная проблема в том, что прозектор, вскрывавший тело, почувствовал почти неуловимый запах эклента – простенького растительного наркотика местного происхождения. Разумеется, для людей с теми проблемами с сердцем, какие были у Хостки, эклент смертелен, и прозектор сразу же провел все необходимые анализы, однако больше ничего предосудительного не обнаружил. Любой прием эклента оставляет после себя следы, здесь же следов не было, и прозектор решил, что либо ему чудится, либо в деле замешано колдовство.

Естественно, стали искать, кому выгодна смерть Хостки, и не нашли таковых. Главной подозреваемой была его вдова Хетти, молодая женщина, известная всей столице благочестивым поведением. Памятуя о том, что в тихом омуте бисы водятся, вдову допрашивали несколько дней, чтобы окончательно убедиться в том, что живой Хостка был ей нужнее мертвого. Благородное семейство было в долгах, и теперь Хетти пришлось продать дом и несколько деревень, чтобы оплатить все векселя, и уезжать из столицы в дальние загорские земли – печальный финал для той, которая блистала в благородном кругу столицы.

Перетрясли и кредиторов. Выяснилось, что все они относились к Хостке с искренним уважением, деньги по кредитам он вносил аккуратно и точно в срок, да и не такие это были большие деньги, чтобы брать на душу грех убийства. Вся столичная знать живет в кредит, иной раз под такие проценты, о которых говорят только на ухо и шепотом, но никто при этом не испытывает никаких неудобств.

Друзей у Хостки практически не было. Свободное время он посвящал не пирушкам с приятелями, а химическим наукам, в которых преуспел: несколько изобретенных им препаратов для лечения легочного жабса были запатентованы и переданы в мелкое производство. В этом тоже не было ничего удивительного: ежегодно чуть ли не каждый столичный аптекарь и зельевар патентовал не менее десятка самых разнообразных средств. Следователь охранного отделения, который вел дело, предположил, что Хостка мог отравиться каким-то своим изобретением, но в его лаборатории, обследованной специально обученными собаками, не нашли и следа эклента.

Любовницы, которая почему-либо решила бы свести с ним счеты, у Хостки тоже не было: он искренне любил свою жену. На этом месте охранное отделение зашло в тупик и, не найдя ни естественных причин, ни каких-либо улик, передало дело в инквизицию для расследования. От дела отчетливо пахло невнятным колдовством.

Шани понятия не имел, где найти ниточку, потянув за которую можно размотать весь клубок. Первым делом он собирался допросить вдову, пока она не уехала из города: возможно, удастся обнаружить зацепку, которую упустило охранное отделение.

Хетти Хостка действительно готовилась к отъезду. Юного инквизитора встретила уйма сундуков и баулов во всех комнатах, зачехленная мебель и суетливая прислуга. Сама же вдова, молодая заплаканная блондинка в траурном одеянии, сразу же спросила:

– Разве дело о смерти моего несчастного супруга еще не закрыто?

– Нет, моя госпожа, его передали в инквизицию, – уважительно ответил Шани. – Следователь охранного отделения решил, что здесь замешано колдовство.

Хетти вопросительно подняла левую бровь.

– Колдовство? Право же, это удивительно. Даже не знаю, что сказать. Делом занимаетесь вы?

Шани кивнул и представился еще раз. Вдова смерила его изучающим взглядом, в котором, впрочем, не было ничего негативного, и промолвила:

– Не обижайтесь, мой господин, но вы совсем дитя.

– Я уже достиг совершеннолетия, – сказал Шани и понял, что нельзя позволить вдове навязать ему ту манеру ведения общения, которая будет выгодна лично ей.

Казалось, Хетти тоже это поняла.

– Давайте пройдем в кабинет мужа, – предложила она. – Оттуда не выносили вещи. Может быть, чашку кевеи?

Отказываться Шани не стал: кевея, терпкая и бодрящая, отдаленно похожая на земной кофе, не входила в ежедневный рацион академитов.

Покойный Хостка занимал кабинет на втором этаже дома, в самом конце коридора. Должно быть, такое расположение вдали от всех позволяло ему обрести уединение, необходимое для научных занятий. Кабинет был обставлен просто, но, насколько Шани мог судить, довольно дорого: примерно такой же стол из южного черного дерева был в кабинете шеф-ректора, и Акима в буквальном смысле слова сдувал с него пылинки.

На столе царил творческий беспорядок одаренного человека: листы бумаги, книги, изгрызенные перья, несколько открытых чернильниц и небрежно сложенные газеты. С портрета на стене смотрел сам покойный хозяин кабинета, немолодой крепкий мужчина с суровой складкой между бровями, длинными усами, подкрученными на загорский манер, и тяжелым пристальным взглядом серых глаз. Опираясь на стопку книг, он словно и после смерти следил за порядком в своем доме.

Хетти предложила Шани занять одно из кресел, а сама устроилась на банкетке напротив. Она словно бы избегала смотреть на стол и портрет, и Шани очень захотелось понять почему.

– Я к вашим услугам, господин Торн, – сказала Хетти.

Шани помолчал, собираясь с мыслями, а затем произнес:

– Должно быть, вы тоскуете по мужу.

Хетти кивнула.

– Мне до сих пор не верится, что он умер. Знаете, он по вечерам уходил сюда работать, и я по привычке просыпаюсь ночью и думаю, что он все еще в кабинете. А потом понимаю, что Бериля больше нет. – В глазах вдовы появился влажный блеск, но пока Хетти не плакала. – А вам приходилось терять близких?

– Да, – кивнул Шани. – Мои родители умерли несколько лет назад.

– Тогда вы меня понимаете, – вздохнула Хетти.

– Разумеется, понимаю, – заверил ее Шани и сразу же спросил: – Где обнаружили тело господина Хостки?

Теперь вдова не удержалась и шмыгнула носом. Провела по щеке платочком.

– Здесь, в этом кабинете. Он сидел в кресле, уронив голову на стол. Я… – Она сделала глубокий вдох, словно ей не хватало воздуха. – Я нашла его здесь.

Шани дождался, когда Хетти перестанет всхлипывать, и попросил разрешения осмотреть стол. Вдова кивнула, и он приступил к изучению бумаг.

В основном записи Хостки содержали химические формулы и размышления по поводу новых препаратов. Хостка писал на нескольких языках: Шани узнал и завитки сулифатских букв, и округлые бока амьенского полуунциала, и затейливые иероглифы Восточных островов. В самом центре стола лежала раскрытая книга крупного формата – «Слово о химии» Келета Киши. Листы были смяты: видимо, именно на нее и упал Хостка, когда его постиг удар. Шани всмотрелся – в центре страницы было пятно, возможно, от слюны. Такие же пятна красовались на краях страниц: Хостка облизывал пальцы, чтобы страницы легче переворачивались.

Шани склонился к книге и, сделав вид, что пристально изучает написанное, обнюхал страницы. Ничего. Никаких посторонних запахов. Впрочем, если бы они были, то их учуяла бы собака, которая обыскивала кабинет.

Шани вспомнил, что в учебнике по истории Средневековья упоминался способ отравления при помощи книги: страницы пропитывались ядом, который жертва сама отправляла в рот.

Шани закрыл книгу и спросил:

– Моя госпожа, можно мне забрать это?

– Разумеется, – кивнула Хетти, и Шани с трудом запихал книгу в сумку.

– У вашего мужа были враги?

Хетти коротко и грустно рассмеялась:

– Враги? Заступник с вами, какие враги? Все его любили. Даже наши кредиторы всегда относились к нему с уважением. Нет, Бериль был не из тех, кто наживает неприятности.

– Вы уже продали дом?

– Да, – кивнула вдова, – господину Никешу. Вместе с некоторыми деталями обстановки, которые мне не понадобятся.

Имя оказалось знакомым: Никеш был известным столичным толстосумом и по богатству практически соперничал с государевой фамилией.

«Только зачем ему покупать этот дом?» – подумал Шани. Особняк Хостки был самым заурядным представителем местной архитектуры, и вряд ли денежный мешок, который украшал свой дом старинными статуями, а лепнину на фронтонах – позолотой, стал бы жить здесь. Снести дом и выстроить на его месте новый? Тогда почему именно этот район, пусть хороший, но слишком уж простой для такой персоны? И зачем покупать мебель прежних хозяев?

– А обстановку кабинета он купил? – поинтересовался Шани.

Вдова кивнула:

– Да, полностью. Сами видите, здесь все на прежних местах.

– Когда вы уезжаете из столицы, моя госпожа?

– Через седмицу, – вздохнула Хетти. – Как ни тяжело покидать дом, в котором мы были так счастливы, но все же я лишена возможности оставаться здесь.

Времени было достаточно, и Шани, уверив вдову в своей глубочайшей почтительности, покинул особняк. Теперь его путь лежал в инквизиторский зельеваренный центр.

* * *

– А что ищем-то? – спросил зельевар Керт.

Керт пользовался славой знатока своего дела и, как всякий знаток, был несколько заносчив, то есть не сразу снизошел до просьбы обычного практиканта. Шани пришлось просидеть несколько часов возле его кабинета, пока Керт не смилостивился и не предложил войти.

Часы даром не пропали: Шани изучил книгу вдоль и поперек. Если сперва он думал, что «Слово о химии» Хостка получил в подарок не так давно и книга, возможно, уже была отравлена, то потом выяснилось, что он владел ей несколько лет: пометки, сделанные почерком покойного и разными чернилами, красовались по всему тексту, практически всегда с датами.

– Края страниц, – сказал Шани. – Я полагаю, что они пропитаны каким-то составом.

Керт усмехнулся и взвесил книгу на ладони.

– Сейчас посмотрим, – произнес он и пошел к своему столу, на котором извивались самые разнообразные колбы и стояли сосуды с содержимым всех цветов и оттенков.

Шани знал, что доносы на сотрудников центра поступают с завидной регулярностью: бдительные граждане не дремали.

Керт смочил палочку с намотанной ватой одним из своих растворов и медленно стал водить ею по краям страниц. Какое-то время ничего не происходило, но потом бумага налилась зловещим зеленоватым цветом, а в воздухе отчетливо запахло эклентом. Но запах быстро исчез, и страницы приняли свой обычный цвет.

– И что же это? – спросил Шани.

Керт выбросил свою палочку и передал ему книгу.

– На страницу сперва нанесли эклент, – объяснил зельевар. – Затем покрыли смесью зеленого змееполоха и раствора амината. В итоге – ни вкуса, ни цвета, ни запаха. Я так понимаю, с помощью этой книги был кто-то убит?

– Да, – кивнул Шани, убирая книгу обратно в сумку. – Человек облизывал пальцы, чтобы перелистывать страницы, и умер от сердечного удара. Прозектор почувствовал запах эклента, когда вскрывал труп, но признаков приема не выявил.

Керт усмехнулся и покачал головой, словно отдавая честь чужому замыслу.

– Ну еще бы. Аминат полностью растворяет эклент, в организме никаких следов не остается. Возможно, была самая малость на пальцах или губах, но быстро выветрилась.

«Понятно, почему собаки ничего не обнаружили, – думал Шани, после того как распрощался с зельеваром и, оставив книгу в отделе улик, шел по улице в сторону дома Хостки. От них требовалось найти перчинку, спрятанную во фляге с духами. А у нас действительно предумышленное убийство, и осталось только разобраться в его причинах».

Шани остановился на маленьком горбатом мостике, переброшенном через столичную речку, и стал смотреть на грязно-серую воду. Судя по датированным пометкам Хостки на полях, книга не покидала дома, значит, яд нанес кто-то из домочадцев. Жена или прислуга. Хетти выглядела действительно убитой своим горем, только Шани почему-то с трудом мог поверить в пылкую любовь двадцатилетней женщины к мужчине пятидесяти лет с лишком, который, по местным меркам, годился ей не то что в отцы – в дедушки.

Но зачем ей убивать мужа? Чтобы променять столицу на медвежий угол? И зачем Никеш купил их дом?

От реки тянуло вонью: вся столица сливала в нее нечистоты. Шани смотрел, как серая вода кусает опоры моста, и думал о том, как выглядит Нева со стрелки Васильевского острова, суровая, строгая, полная чистоты и силы. Нева была в сотне световых лет отсюда, и Шани вдруг с какой-то отчетливой ясностью понял, что никогда ее больше не увидит. Понял – и почему-то не загрустил.

– Эй, парень! – окликнул его звонкий девичий голосок. – Замечтался?

Шани посмотрел направо и увидел, что рядом стоит молоденькая девица в пышном желтом платье, обозначавшем принадлежность к гильдии проституток. Кудрявые рыжие волосы струились по открытым веснушчатым плечам. Шани почувствовал, что его начинает мутить.

– Вали давай, – посоветовал он. – Я на работе.

Девица обиженно сложила губы куриной гузкой.

– Ой, какие мы трудолюбивые! – пропела она. – А знаешь, как говорят: от работы-то медоед подох. А то бы пошли, пообщались. Я тут живу недалеко и беру недорого.

Шани вдруг задумался и попробовал совладать с отвращением. Какая-то смутная идея начала формироваться в его голове.

– Недалеко – это где? – уточнил он.

– Семипалатная улица, – ответила юная торговка натурой. – Дом восемь. Меня, кстати, Милица зовут.

Шани вынул из кармана жетон сотрудника инквизиции и продемонстрировал проститутке. Некоторое время он с удовольствием наблюдал, как та меняется в лице, а затем крепко взял ее за предплечье и произнес:

– Ну, Милица, мне тебя сам Заступник послал. Идем.

* * *

Милица снимала две комнаты в доходном доме, который располагался окна в окна с особняком Хостки. Шани раскрыл рамы и выглянул на улицу, прикидывая все возможные пути к дому покойного, потом закрыл окно и сел на стул рядом. Лучшего места для наблюдательного пункта и представить было нельзя.

Охранное отделение следило за домом и его обитателями, но ничего предосудительного не заметило. Шани решил посмотреть сам. Вдруг к вдове ходят какие-то гости? Например, господин Никеш, которому приспичило купить дом со старым барахлом.

«Интересно, – думал Шани, глядя, как бабы набирают в колодце воду и бранятся на чем свет стоит, – зачем ему вещи? Что именно он хочет присвоить? Возможно, была некая вещь, которую Хостка не хотел отдавать добром. Вещь, из-за которой его убили».

Тем временем Милица, нимало не стесняясь гостя, переоделась в простенькое домашнее платье, став похожей не на проститутку, а на служанку, взятую на работу из деревни, и с любопытством поинтересовалась:

– За вдовой подсматриваешь?

– За вдовой, – кивнул Шани.

Милица взяла второй стул и села рядом. Шани почувствовал тяжелый запах ее духов и отстранился.

– А там есть на что посмотреть?

Милица пожала плечами.

– Вроде и есть, а вроде и нет. От мужа она на сторону не ходила, ну, то есть народ не замечал, чтоб ходила. Вот только захаживал к ним в гости один кавалер. И когда Хостка дома был, и без Хостки. – Милица вдруг всхлипнула и утерла нос рукавом. – Он добрый был, Хостка. Вся улица плакала, когда его хоронили.

– Что за кавалер? – хмуро осведомился Шани.

Милица снова шмыгнула носом.

– Сразу видно, что знатный. Одежда дорогая, на шее цепь с каменьями. И экипаж богатый, с четырьмя лошадьми. И будто бы очень он с Хосткой дружил, чуть ли не через день заглядывал. А на похоронах его не было.

В особняке Хостки открылось окно на втором этаже, и служанка, трижды крикнув положенное «Поберегись!», вылила в сточную канаву содержимое ночной вазы. Из дома вышел слуга с парой мешков и неспешно двинулся по улице в сторону набережной. Снова стало тихо, улица дремала под теплыми солнечными лучами раннего лета.

Милица опять придвинулась поближе к Шани, а он снова отстранился и произнес:

– Что еще ты замечала?

– Да ничего страшного, – шепнула Милица ему на ухо. – Кавалер этот только под вечер приходит. Соседи говорили, что он дом купил со всей обстановкой, а вдова съезжает скоро.

Запах духов стал невыносимым, и Шани буквально оттолкнул девушку. Она обиженно пересела в дальний угол и заявила:

– А еще я в том доме привидение видела.

Шани недоверчиво хмыкнул, решив, что она лжет от обиды.

– Врешь, поди?

– Вот тебе круг святой, не вру! – воскликнула Милица и в подтверждение своих слов обвела лицо кругом. – За два дня до смерти Хостки это было. Я как раз проводила парня одного и сидела на том месте, где ты сейчас сидишь. Спать уже собиралась, а на улице две собаки сцепились, я и засмотрелась. Только глядь – что за притча? Смотрю, а в чердачном окне свет горит. Я глаза протерла и вижу: стоит Хостка, белый весь, с фонарем в руке, и водит им вверх-вниз возле косяка, словно знак кому-то подает. Мне сразу и подумалось, что это смерть его пришла. Он и умер через два дня.

Шани хлопнул себя по лбу и вскочил со стула. Теперь ему стало ясно, где искать то, что нужно Никешу в старом доме.

– Слушай, Милица, – сурово сказал он, стараясь нагнать побольше строгости: девчонка до сих пор смотрела на него, как на свежевыпеченный пирог. – Вот что ты должна будешь сделать…

* * *

На чердаке ему пришлось просидеть четыре с половиной часа. Шани умудрился пробраться туда незамеченным: благодаря тому, что все дома в столице строились в линию, он с легкостью прошел по крышам и нырнул в приоткрытое чердачное окошко, помянув добрым словом уроки физкультуры в лицее и лазанье по крышам Шаавхази. Выглянув из окошка, Шани увидел, как Милица машет ему рукой. Что ж, теперь оставалось только ждать.

На чердаке было много разномастного хлама. Шани устроился в углу сломанного дивана и задремал. Теперь он знал, почему Никеш купил особняк вместе с мебелью и бумагами.

День постепенно склонился к закату, фонари подсветили розовые летние сумерки, и с улицы донеслись голоса гуляющих горожан. Шани еще раз посмотрел в окошко – Милица уже зажгла свечу и сидела на прежнем месте. С площади Святого Маха донесся звон часов. Если верить девушке, то именно в это время некий богатый кавалер наведывался в гости к Хосткам.

Шани посмотрел вниз и увидел остановившуюся возле подъезда карету. Спрыгнув с запяток, лакей услужливо открыл дверь, и на мостовую ступил господин в пышной шляпе с перьями и темном плаще. Вот и дорогой гость, легок на помине. Шани поправил во внутреннем кармане камзола пакет, извлеченный несколько часов назад из потайной панели в стене, и покинул чердак.

В опустевшем доме никто не попался ему на пути. Шани заглянул в кабинет покойного Хостки и никого там не обнаружил. Маленькая гостиная на втором этаже также была пуста. Ветер, проникший в приоткрытое окно, гонял по полу обрывок бумаги. Вздохнув, Шани пошел дальше и увидел тонкую полоску света под одной из дверей.

Это оказалась супружеская спальня. Заглянув туда, Шани увидел, что давешний кавалер уже успел расстаться и со шляпой, и с плащом и со всем пылом любит свежеиспеченную вдову.

Парочка была так занята друг другом, что заметила Шани только тогда, когда он постучал по двери и нарочито громко произнес:

– Инквизиция. Вы бы, господа, прикрылись, что ли.

Услышав его голос, вдова встрепенулась и тотчас же натянула одеяло на грудь. Судя по ее лицу, она сразу же узнала своего утреннего гостя.

Кавалер, в котором Шани опознал Никеша, известного ему по картинкам в газетах, не принял его всерьез и небрежно бросил:

– Проваливай отсюда, сопляк.

Шани сунул руку в карман и извлек пакет. Увидев его, Никеш побледнел и сел на кровати.

Туго свернутый пакет Шани извлек из тайника в оконной раме. Покойный Хостка и не догадывался о случайной свидетельнице, которая видела его проверяющим тайник.

– Повежливей, сударь, – посоветовал Шани. – Я ведь при исполнении. Вот, обнаружил пакет документов, которым вы интересовались настолько, что убили несчастного Хостку.

Хетти жалобно ахнула, сделав вид, что ничего об этом не знала. Вышло неубедительно.

– То, что вы заодно интересовались его женой, уже не мое дело, – продолжал Шани. – Скажите, вы в самом деле собирались отпустить ее в Загорье, чтобы она спокойно жила там и хранила вашу общую тайну? Или же на одной из безлюдных дорог ее ждал разбойничий отряд и плату за ее голову вы подготовили?

Вот теперь вдова в самом деле испугалась. Такого поворота событий она действительно не ожидала, а по лицу Никеша было видно, что Шани прав: Хетти ожидал незавидный финал.

Никеш потянулся было к плащу, лежавшему на краю кровати, но Шани отрицательно покачал головой:

– Не советую. На выстрел сбежится больше народа, чем вы можете представить.

Никеш опустил руку. Его плечи поникли, словно он смирился с неизбежным.

– Полагаю, что эти бумаги попали к покойному Берилю случайно, – сказал Шани. – Об истинной их ценности он узнал позже, когда вы зачастили к нему в дом. Узнал, но дал вам честное слово друга, что никому не расскажет о том, что в них содержится. А содержится там последняя версия завещания, составленного вашим покойным отцом, из которого следует, что вам не достается ни монетки. Ваше состояние, господин Никеш, присвоено незаконно. Всплыви эти документы, и вы лишились бы всего. И честного слова друга вам было мало.

Никеш прошипел что-то невнятное. Вдова закрыла лицо ладонями и молчала.

Шани, который за время, проведенное на чердаке, успел полностью изучить завещание Никеша-старшего, продолжал:

– И тогда вы решили завести близкое знакомство с его женой. Молодая привлекательная женщина, которой постепенно стал надоедать супруг в возрасте. Вы наверняка спели ей целую оперу о своей любви и новом счастье, а потом убедили ее пропитать страницы книги ядом, чтобы избавиться от помехи в виде мужа. Хостка умер, а вы перевернули вверх дном содержимое его стола и шкафов, но пакета не нашли. Кстати, что вы обещали госпоже Хетти? Жениться на ней?

Хетти всхлипнула. Шани взял лампу, стоявшую на столе, и поднял ее выше, словно хотел получше разглядеть Никеша и вдову. Никеш молчал. На его переносице залегла глубокая мрачная складка.

«Есть чему удивляться, когда твои планы раскрыл какой-то сопляк, – с удовольствием подумал Шани, – причем совершенно случайно раскрыл. Не встреть я Милицу, не расскажи она мне о призраке на чердаке, никто бы ни о чем не догадался».

– И поэтому вы купили дом, чтобы потом без проблем обыскать его сверху донизу и найти завещание. Я прав? – Никеш не ответил, и Шани закончил: – Господа, поскольку зеленый змееполох, который вы использовали для отравления Бериля Хостки, относится к порчевым растениям, то я обвиняю вас в преднамеренном убийстве с использованием колдовства.

С лестницы донесся тяжелый топот – это шел охранный отряд, которому Шани подал сигнал лампой в окно.

Потом, когда Никеша и Хетти увезли в допросную, а капитан охранцев успел по какому-то поводу сцепиться с Михелем, куратором практикантов, прибывшим на место происшествия, Шани вышел из дома и сел на ступенях, ведущих в подъезд. Милица, свесившись из своего окна, лузгала зерна поднебесника и с любопытством следила за происходящим на улице. Уже сегодня она будет рассказывать соседям, как охранный отряд сидел у нее в комнате и ждал сигнала, чтобы броситься и арестовать негодяев. Наверняка рассказ будет приукрашен уймой несуществующих подробностей.

Михель, пожелав уезжающему капитану подавиться брюквой, съесть сто колючек и всю жизнь пить только парное молоко, сел рядом с Шани и довольно произнес:

– Молодец. Честно говоря, я не ожидал.

Шани пожал плечами: дескать, ну что вы, невеликое дело.

– Практика тебе, естественно, зачтена, – сказал Михель. – Оформишь документы и можешь уже приступать к работе. Думаю, ты недолго задержишься в чине младшего инквизитора. – Он помолчал и добавил: – У тебя впереди очень интересная жизнь. Очень интересная.

Шани подумал, что она и сейчас интересная. Куда уж больше.

Глава 4. Хельга

Аальхарн, 1233 год от прихода Заступника

Хаатор, столица Аальхарна, встретил Хельгу ярким солнцем после проливного дождя. Спрыгнув с телеги гончара, который привез на рынок горшки и кувшины, искусно расписанные алыми цветами, Хельга на какое-то мгновение замерла и даже приоткрыла рот – ну как есть деревенщина! А как девчонка из крохотного поселка, затерянного в запольской глуши, может не удивляться дворцам, паркам за изящными оградами, толпам народу на улицах, античным статуям?

«Я не девчонка, – сказала себе Хельга, поправляя тощий рюкзачок за плечами. – Я Хельгин Равиш, сын разорившегося купца. Мне даже в мыслях нельзя называть себя девчонкой».

Какой-то разодетый щеголь толкнул ее на бегу, и Хельга окончательно опомнилась и быстрым шагом двинулась по улице в сторону инквизиторского общежития. Медлить было нечего.

До нужного здания она добралась через полтора часа пути и остановилась у распахнутых дверей, где подъехавший в этот момент экипаж от души окатил ее водой из лужи.

Хельга замотала головой, смахивая грязные капли, и крикнула, понимая, что добьется не справедливости, а тумака:

– Ну ты смотри, куда едешь-то, а?! Камзол же новый!

Камзол и правда был новенький. Хельга купила его на немногочисленные сбережения, которые остались после смерти матери: сказала лавочнику, что готовит подарок для брата-близнеца.

Экипаж открылся. Хельга увидела темно-сиреневый инквизиторский плащ и ойкнула, на всякий случай сделав шаг назад. Вот попала-то. А если это комендант? А если это, например, декан одного из факультетов?

Вышедший из кареты был долговязым и светловолосым, и Хельга сразу же мысленно обозвала его белобрысой жердью, но потом посмотрела в скуластое лицо и странные светло-сиреневые глаза, и ей как-то сразу расхотелось обзываться. Незнакомец был молод, но эта молодость не мешала ему выглядеть жестким. Он успел многое повидать, и увиденное заставило его внутренне окаменеть и застыть. Но за этим холодом Хельга вдруг ощутила огонь – могучий, ровный, куда там драконьему пламени. Вырвется – от города останется только пепел.

Она сделала еще один шаг назад и уперлась в кого-то; ее тотчас же хлопнули по затылку и душевно посоветовали:

– Пацан, куда лезешь? Отвали!

Хельга обернулась, увидела краснолицего здоровяка, которого, судя по цвету физиономии, оторвали от кружки пенного с хорошей закуской, и заявила:

– Я не лезу! Я учиться приехал, вот так!

Инквизитор вопросительно поднял светлую бровь. Внутренний огонь в его взгляде, который так напугал Хельгу, сделался мягче.

Краснолицый отпихнул Хельгу пузом в сторону и распорядился:

– А раз учиться, тогда давай направляющий документ. Без документа никак.

Хельга сунулась в рюкзачок и вытащила вчетверо сложенный лист бумаги. Священник поселка Хромки отправлял Хельгина Равиша на учебу в столичный инквизиторский корпус. Если бы кто-то узнал, сколько он выпил, перед тем как подмахнуть написанное Хельгой письмо, то этот случай стал бы легендой.

– И как тебя зовут? – осведомился инквизитор. Наверно, когда он так смотрел на ведьм, то они признавались во всем, что сделали и чего не сделали.

«Он понял! Он все понял! Разоблачена!» – заорал внутренний голос. Все внутри покрылось льдом от ужаса, и Хельге понадобилось все ее самообладание, чтобы не убежать. Куда угодно, лишь бы подальше от этого человека, который, кажется, заглядывал в самые дальние уголки ее души.

– Хельгин Равиш, – буркнула она.

Красномордый изучил письмо Хельги, протянул инквизитору; тот прочитал несколько строчек и спросил:

– И что, крепко пьет ваш священник?

На листе бумаги красовался красноречивый отпечаток стакана.

Хельга опустила голову и угрюмо ответила:

– Крепко.

– Ладно. – Инквизитор улыбнулся, и улыбка у него оказалась вполне располагающей. Невидимая рука, которая сжала все у Хельги внутри, ослабила хватку. – Лука, он пойдет на мой курс. Заселяй его на третий этаж, в ту каморку у лестницы.

Красномордый кивнул, он смотрел на инквизитора так, словно над ним ясное солнышко взошло.

В просторный холл общежития они вошли все вместе, но инквизитор больше ничего не сказал и даже не посмотрел в сторону Хельги, ушел куда-то по коридору.

Поднявшись вслед за Лукой на третий этаж, Хельга оказалась возле узенькой двери. Комнатушка за ней смогла вместить лишь койку и маленький стол.

– Вот, давай устраивайся, – сказал Лука. – Тут раньше ведра да метлы хранили, а теперь вот народ заселяют. Потом спустишься ко мне на второй этаж, подушку и одеяло дам. А завтра с утра – на занятия в главный корпус.

Мимо прошли двое крепких ребят, несли какие-то бумажные свертки. Посмотрели на Хельгу так, словно прикидывали, не отсыпать ли ей горячих в знак приветствия. Не отсыпали, поднялись на четвертый этаж, и Хельга услышала хохот.

Потом, переодевшись в сухое и получив у Луки подушку с одеялом, она пришла в комнату и подумала, что ей просто невероятно повезло. У нее приняли документы. Она будет жить в комнате одна, без соседей и без страха разоблачения. Ей повезло, и Хельга надеялась, что будет везти и дальше.

* * *

Первый учебный день начался тихо и спокойно. Ректор академии, такой старый, что, наверно, видел Всемирное потопление, тепло приветствовал новый набор, в котором было всего двенадцать человек со всех концов Аальхарна, пожелал им сил в освоении наук и будущей борьбе с ересью и отпустил в аудитории. Хельга вздохнула с облегчением: она боялась, что старик заведет шарманку часа на два, не меньше.

Пара в это день была всего одна. Введение в античную философию вел куратор курса, давешний знакомец Хельги, который так щедро выделил ей отдельную комнату в общежитии. Хельга уже знала, что его зовут Шани Торн, что родом он с севера, воспитывался в монастыре и успел прославиться цепким умом и непреклонностью в борьбе с ересью. И было в нем еще что-то – то, что заставляло Хельгу пристально, не отводя глаз, смотреть на него.

– Античная философия – это та скала, на которой мудрецы новых времен строили свои замки, – говорил Шани, когда Петер, которого назначили дежурным по классу, раздавал ребятам старые истрепанные учебники. – Но еретические учения зачастую базируются как раз на опасных поворотах античной мудрости, и мы должны изучать ее, чтобы суметь отличить ересь от истины.

Ну и книги! Они готовы были рассыпаться в руках от малейшего неосторожного прикосновения. Сколько же поколений академитов их изучало? Хельга осторожно открыла учебник и достала тетрадь. Ее сосед по имени Алек угрюмо смотрел на книжные строки, запустив руки во взлохмаченные волосы, и выглядел так, словно готов был разреветься.

– Ты чего? – спросила Хельга.

Парень шмыгнул носом.

– Я отсюда вижу, что такая мудрость мне не по зубам, – угрюмо сообщил он, и оба тотчас же получили по легкому удару линейкой по плечу.

– Не стоит болтать на моих занятиях, – ледяным тоном посоветовал Шани.

Алек кивнул, перевернул тетрадь другой стороной и написал:

Это он еще легко. Профессор Кива, говорят, до крови лупсячит.

Хельга не знала профессора Киву, но готова была сидеть как статуя. Все начиналось с линейки, а заканчивалось розгами, и вот этого точно нельзя было допустить.

После занятия, когда куратор выдал расписание уроков на завтра, Хельга сгребла тетрадь и двинулась было к выходу, но ее остановили. Выпустив остальных ребят в коридор, Шани одной рукой придержал Хельгу за плечо, а другой закрыл дверь, и у Хельги заледенели внутренности от страха.

– Лавку видишь? – спросил Шани, глядя на Хельгу таким студеным, пронизывающим взглядом, что ей стало больно дышать. Она обернулась к лавке, на которой незадачливые академиты получали порку, а куратор произнес: – Снимай штаны и укладывайся. Я видел, как ты разорвал книжную страницу, Равиш.

– Я ее не р-рвал…

От страха Хельга даже начала заикаться. Нет, нет, она не могла так провалиться в первый же учебный день! Что теперь ее ждет за такую подмену: тюрьма или костер? Наверно, обвинение в ведьмовстве и костер: только ведьма могла вот так проникнуть в самое сердце инквизиции, чтобы погубить тех, кто охотится на ее племя. Хельге хотелось лечь на пол, свернуться калачиком и закрыть голову ладонями.

– Ну, я же не слепой. Спускай штаны, ложись. Проступок не такой серьезный, двух ударов будет достаточно.

Хельга не сразу поняла, почему класс вдруг расплылся перед глазами, а шум академиума за дверями растворился – в ушах зашумело, глаза заволокло слезами. И сейчас ей вдруг с обжигающей четкостью стало ясно: она может рассчитывать только на этого человека с пугающим сиреневым взглядом и тайной, которую она чувствовала в глубине его души.

– Дайте слово, что никому не скажете, – прошептала Хельга.

Шани едва заметно улыбнулся.

– Что ты девушка, а не парень? – спросил он, и каждое слово было похоже на пощечину. – Хорошо. Даю слово, что сохраню твою тайну, если ты объяснишь, к чему этот маскарад.

Хельга не сразу смогла поверить, что услышала именно то, что было сказано. Она провела ладонями по лицу, стирая слезы, и взглянула на куратора. Теперь Шани смотрел на нее с мягкой усмешкой, и это был очень дружеский, поддерживающий взгляд.

– Я хочу отомстить, – негромко ответила Хельга. – Владетельный сеньор нашего поселка убил мою мать. Он домогался ее, и она… – Горло стиснуло спазмом, и Хельга едва слышно прошептала: – Повесилась. Не выдержала.

Права дворянства в Аальхарне доходили до немыслимых пределов, и по большому счету золотое сословие считалось только с государем и инквизиционным трибуналом, все прочие для благородных господ значили много меньше плевка в дорожной пыли.

Со дня похорон матери Хельга мечтала о том, как закончит курс в инквизиторском академиуме, получит документы, подтверждающие ее полномочия, и отправится в родной поселок, где первым же делом устроит сеньору свидание с дыбой. Понятия презумпции невиновности уголовное право Аальхарна не ведало.

И вот теперь все ее мечты лежали в ладони человека с сиреневыми глазами.

Некоторое время Шани молчал. Потом кивнул.

– Тебе нужно быть лучшим, Хельгин Равиш, – произнес он. – Чтобы ни у одного преподавателя даже мысли не возникло тебя наказать. Ты должен стать лучшим академитом со дня основания академии.

– Я понимаю, – кивнула Хельга.

Страх, охвативший ее, медленно отступал. Она видела, что ее не собираются выставлять на всеобщее обозрение как еретичку и ведьму, и от этого становилось легче дышать.

– Я тебе помогу, если что, – будто бы нехотя ответил Шани. – Прикрою. Но ты сам понимаешь: не все в моей власти. Я могу поселить тебя в отдельную каморку, но… Будь осторожен. Будь очень осторожен.

– Да, – откликнулась Хельга. – Да, хорошо. Я… Я буду хорошо учиться.

– Вот и славно, – улыбнулся Шани.

И Хельга вдруг поняла, почему он решил ей помочь, а не поволок в ректорат с рассказом о том, как поймал ведьму со злыми намерениями. У него тоже была тайна. Глубокая, пугающая, давняя. Прикоснись к такой – и рука отнимется по плечо.

Глава 5. Аметистовый перстень

Аальхарн, 1234 год от прихода Заступника

– Ну, сын мой, достиг ты таких высот, что выше некуда, – сказал отец Гнасий, разливая по бокалам вино из монастырских подвалов. Благородный напиток имел насыщенный рубиновый цвет и фруктовый аромат с едва заметной ноткой горечи, свойственной всем южным винам. – Выпьем!

Шани послушно осушил бокал. Вино, пусть даже и такое хорошее, он не любил и сомневался, что когда-нибудь полюбит. Отец Гнасий налил еще и взглянул на своего духовного сына с лукавой искоркой в глазах.

До него давно уже долетали радовавшие его новости о том, что Шани Торн, скромный послушник северного монастыря Шаавхази, делает головокружительную карьеру в столице, известен по всему Заполью благочестием, смирением и искренней верой и пользуется репутацией чуть ли не святого. Впрочем, того, что его духовный сын распоряжением патриарха Кашинца будет назначен деканом инквизиции – высокий, очень высокий чин в иерархии псов Заступниковых, – отец Гнасий все-таки не ожидал: слишком много куда более достойного народа ждало своей очереди, подыскивая высоких покровителей и попутно так и норовя перегрызть друг другу глотки.

– Рассказывай, птица Заступникова, каким образом так взлетел.

Шани замялся и смущенно опустил глаза. Говорить о себе он не любил, тем более что молва людская справлялась с этим гораздо лучше него. А людские языки в Аальхарне были длинными: разговоры о том, чем занимаются ближние, составляли основную часть досуга всех слоев общества, от мала до велика.

– Да ничего особенного, отче, – ответил Шани. – Как вы и учили, делал свое дело со смирением и любовью к Заступнику и людям.

Отец Гнасий довольно улыбнулся, затем протянул руку и, взяв кочергу, поворошил ею дрова в камине. В зале сразу же стало теплее и уютнее. Отблески огня побежали по стенам, озаряя гобелены с вышитой историей Страстей Заступниковых и старинные иконы, играя золотыми искрами на корешках множества фолиантов в книжном шкафу и рассыпаясь брызгами по витражу в окне. Шани вдруг подумал, что запомнит этот вечер навсегда.

– Хвалю, – произнес отец Гнасий, и в его голосе уже не было прежней доброжелательной мягкости. Когда требовалось, добрый настоятель Шаавхази становился и суровым, и жестким. – Но ты должен накрепко запомнить одну вещь, Шани. Пост декана инквизиции – это не только великая честь, но и огромная ответственность. Я понимаю, почему ты не рассказываешь мне подробностей о своей столичной жизни. Правильно делаешь. Я и сам могу рассказать о тебе не хуже.

Шани опустил голову так низко, что уткнулся подбородком в грудь. Эта привычка водилась за ним с детства: когда парнишка не мог пробиться сквозь дремучие дебри богословских трактатов, то так же опускал голову, смиренно готовясь принять щелчок в наказание.

Отец Гнасий усмехнулся и погладил его по взлохмаченным светлым волосам.

– Ты органически не способен на подлость. Но при этом умудрился пройти такую шкуродерню по пути к аметисту, что даже и вымолвить страшно. Я прекрасно понимаю, что на такие посты назначают не за праведность и добродетель. Отнюдь. И это только начало, сын мой. Дальше тебя ждут горечь предательств и обид, переменчивое настроение властей предержащих, у тебя на пути встанут десятки тех, кто будет следить за каждым твоим шагом и подстерегать удачный момент для толчка в спину. Готов ли ты к этому?

– Да, готов, – быстро ответил Шани, быстрее, чем ожидал отец Гнасий.

Настоятель в очередной раз подумал, что вырастил этого мальчика, но так и не познал его души, она навсегда осталась для него глубочайшей, непроницаемой тайной. Возможно, Заступник хранил от ее постижения: некоторые секреты способны убивать.

– Хорошо, – кивнул отец Гнасий. – Отдохни и подумай еще, я тебя не тороплю.

Шани кивнул и откинулся на спинку кресла. Ему и в самом деле надо было отдохнуть: он домчался сюда из столицы за двое суток, загоняя лошадей и не тратя времени на сон и отдых. Отец Гнасий тоже устроился поудобнее и взял в руку свой бокал.

– А что бы вы мне предложили? – поинтересовался Шани.

Отец Гнасий ответил быстро: ответ на этот вопрос у него был готов очень давно.

– Вернуться в монастырь. Здесь есть множество занятий, в которых ты преуспеешь. Впрочем, я прекрасно понимаю, что венец святого подвижника и книжного мудреца тебя не прельщает и твой путь лежит совсем в другой стороне.

Шани ничего не ответил, глядя, как в бокале вина проплывают алые блестки.

– Отче, расскажите лучше, как вы меня нашли, – попросил Шани.

Отец Гнасий улыбнулся: эта история с давних времен служила для Шани чем-то вроде любимой сказки на ночь.

– Я помню этот день так, словно он был вчера, – сказал отец Гнасий. Он тоже любил этот рассказ. – Да и погода была такая же, как вчера: осень и дождь, слякоть, листья под ногами… Я возвращался из поселка, ходил читать отходные молитвы по умирающему. Был уже поздний вечер, кругом сгустилась тьма, и я шел к монастырю осторожно и медленно, чтобы не сбиться во мраке с дороги. Но внезапно по небу разлился сиреневый огонь, и стало светло, как в самый ясный полдень. Однако это был ледяной, беспощадный свет, в нем не было ничего, присущего нашему грешному миру, это был свет горний, известный нам из молитв и откровений святых подвижников.

Я упал на колени и стал молиться Заступнику, прося пощадить мою душу, если это все-таки соблазн Змеедушца. Но небесное знамение прекратилось так же внезапно, как и началось. Снова стало темно, снова пошел дождь, а я выпрямился и увидел на дороге тебя. Минуту назад на том месте никого не было. Ты сидел в грязи и смотрел по сторонам, словно не мог понять, как попал сюда. Я подошел ближе, теряясь в догадках: кто же ты такой и откуда взялся?

– А потом вы увидели цвет моих глаз, – едва слышно произнес Шани.

Отец Гнасий кивнул и посмотрел на духовного сына – его глаза были насыщенно-сиреневыми. С годами их буйный оттенок несколько поблек, но аметистовый взгляд по-прежнему производил значительное впечатление, особенно на тех, кто встречался с Шани впервые.

– Да, – сказал отец Гнасий. – И я внезапно понял, что мне нечего бояться, – словно Заступник шепнул мне на ухо, что ты никому не причинишь вреда. Я спросил у тебя, кто ты и как тебя зовут, и ты заговорил на странном отрывистом наречии, похожем на говор варваров с Дальнего Востока, а потом заплакал.

– И вы взяли меня за руку и отвели в монастырь, – задумчиво проговорил Шани, словно пребывая умом и сердцем в событиях пятнадцатилетней давности. Он будто снова брел под дождем за отцом Гнасием по раскисшей осенней дороге к резной громадине монастыря и пытался о чем-то рассказать ему на незнакомом языке. А у ворот их ждала перепуганная братия, которая на все лады обсуждала небесное знамение: чтобы понять, о чем они говорят, не требовалось знать язык.

– Ты был ужасно голодный, – улыбнулся отец Гнасий. – Я подумал, что если у всех посланников Заступника такой славный аппетит, то монастырских запасов нам точно не хватит. Потом ты заболел и несколько дней пролежал в горячке. А я написал письмо в столицу, рассказал о сиреневом зареве и о тебе. Заступник ведь явил чудо, и я не смел его сокрыть. Это хуже, чем ересь.

– А потом я научился говорить, но все равно не смог рассказать ничего толкового, – с грустью произнес Шани.

Отец Гнасий ободряюще похлопал его по руке.

– Заступник милостив. Однажды ты вспомнишь, кто ты и где твой настоящий дом.

Сиреневые глаза словно заволокло легкой дымкой. Отец Гнасий подумал, что Шани на самом деле прекрасно все помнит и знает, только предпочитает хранить молчание. Что, если все эти годы он принимал порождение Змеедушца за дитя Заступника? От этой неожиданной мысли отец Гнасий вдруг ощутил мгновенный холод, охвативший его тело.

– Сейчас мой дом здесь, – промолвил Шани с глубокой искренностью, и эта сердечность словно обогрела настоятеля. – Но душа и долг зовут меня дальше. Отец Гнасий, вы дадите мне благословение на должность декана?

– Дам, – кивнул настоятель. – Ты привез то, что нужно?

Шани утвердительно качнул головой и извлек из внутреннего кармана видавшего виды камзола небольшую деревянную шкатулку. Открыв ее, отец Гнасий увидел изящный серебряный перстень с аметистом и письмо на свое имя. Взломав печати, он прочел, что патриарх всеаальхарнский Кашинец запрашивает его благословения, как воспитателя и наставника претендента, на то, чтобы Шани Торн, брант-инквизитор и послушник монастыря Шаавхази, занял почетную и многотрудную должность декана инквизиции.

Отложив письмо, отец Гнасий взвесил перстень на ладони и сказал:

– Эта вещь, сын мой, есть знак твоего вечного и добровольного обручения с истинной верой. Готов ли ты служить Заступнику, карать его врагов и нести невеждам свет его знания? Трижды и три раза спрашиваю: готов ли?

– Трижды и три раза отвечаю: готов, – глухо откликнулся Шани.

– Готов ли ты терпеть нужду, болезни и горечь ради вечного торжества Его истины и славы?

– Готов.

Отец Гнасий взял Шани за правую руку и надел ему перстень на безымянный палец.

Обряд завершился, и несколько томительно долгих минут они молчали. Затем настоятель обвел Шани кругом Заступника и сказал:

– Вот и все, ваша неусыпность. Поздравляю с вступлением в должность, примите мое последнее благословение. Теперь по сметам о рангах в духовной иерархии вы стоите выше меня.

– Мы служим одному господину, отче, – произнес Шани и благодарно сжал его руку. – Спасибо вам.

* * *

Теперь можно было не торопиться, рискуя на полном ходу сверзиться с лошади и, свалившись в канаву, сломать шею. После дня пути под дождем Шани устроился на ночлег в одной из десятков мелких таверен, рассыпанных вдоль Пичуева тракта, и посвятил вечер отдыху возле камина, воспоминаниям и размышлениям.

Отец Гнасий был прав: Шани все помнил. Он вообще редко что-либо забывал. Вот и теперь давний весенний день, в который он совершил убийство, снова всплыл в его памяти во всех красках, звуках и ощущениях. «Вот только кому от этого легче?» – хмуро подумал Шани и принялся рассматривать сиреневую глубину в аметисте своего перстня. Извивы серебра в точности повторяли мотивы аальхарнских обручальных колец; впрочем, вступать в брак Шани уже не придется.

– Ну и хорошо, – сказал он вслух. – Максим Торнвальд в свое время женился, и к чему это привело?

Аметист едва заметно потемнел, словно нахмурился, не понимая, что происходит и на каком языке говорит его новый хозяин. Не объяснять же ему, что где-то далеко-далеко есть планета Земля, и на одной шестой части тамошней суши в ходу как раз тот самый русский язык, который отец Гнасий столь небрежно сравнил с речью дальневосточных варваров. Ничего общего, кстати говоря.

Шани поправил перстень и смахнул с камня едва заметную пылинку. Зачем задумываться о прошлом, когда и в настоящем у его неусыпности декана всеаальхарнского хватает хлопот и забот?

Шани поудобнее устроился в кресле и стал прикидывать дела на ближайшее время. К привычной работе в инквизиции и академиуме добавятся гражданская цензура и забота о духовном воспитании принца и принцессы. Придется не только выявлять и истреблять еретиков и колдунов, но и ходить в театры и вычеркивать из пьес намеки на ересь и вольнодумство, а актеры и режиссер будут смотреть на него с почтительным страхом и мысленно посылать самые невероятные по изобретательности проклятия.

Помимо разбора богословских споров, где подвижничество и разум соседствуют с ересью, придется наставлять наследную чету на путь добродетели. Луш, засидевшийся в принцах и уставший ждать корону, примется по-простому предлагать выпить, как предлагал уже не раз и не два, а принцесса Гвель, не приученная дворцовым воспитанием говорить без спроса и позволения, просто станет смотреть на него огромными голубыми глазами.

– Мило, – сказал Шани. – Очень мило.

Отец Гнасий был прав, не догадываясь о своей правоте. Шани прекрасно все помнил. Сейчас, сидя в кресле возле камина, он впервые в жизни захотел напиться так, чтобы забыть минувшее навсегда, вычеркнуть из памяти и никогда не вспоминать ни лютого взгляда отца в зале суда, ни вынесенного приговора, ни ссылки сюда, на самую окраину Вселенной.

За окнами шел дождь, и мутные желтые глаза двух фонарей возле входа в трактир напрасно таращились сквозь водяную сеть, силясь разглядеть хоть что-то. И чем еще заниматься в такую погоду, кроме выпивки и воспоминаний?

Шани поднялся с кресла и энергично повел плечами. Трактирщик внизу наверняка еще не спит, и у него найдется пара бутылей крепкого. Чтобы хотя бы на время скрасить неприглядное положение вещей, этого хватит с лихвой.

* * *

Выпускной курс академиума инквизиции в составе шестерых бойких, энергичных и самоуверенных молодых людей, которые смогли доучиться до последнего года, с увлеченностью и искренним пылом допрашивал ведьму. Судя по звукам, доносившимся из допросной, к дыбе прибегать не пришлось: ведьма предпочла начать говорить сразу же, при первом взгляде на пыточные инструменты.

Шани присел на табурет в предбаннике и, оставшись незамеченным, стал слушать. Речь шла об оргиях на шабаше, и Шани невольно пожалел своих целомудренных воспитанников, которым приходилось внимать речам, уместным разве что в борделе. Впрочем, молодые люди не жаловались, а с интересом ловили каждое слово.

– И тогда демон разложил меня на навозной куче, – повествовала ведьма с интонациями, что сделали бы честь ведущей театральной актрисе, – и отъестествовал самым жестоким образом. Дважды. А срамной орган у него был в четыре локтя длиной!

Юные инквизиторы дружно присвистнули и удивленно зашептались. Шани прикинул – такой орган доставал бы ему до щиколотки. Смешно.

Он поднялся с табурета и прошел в допросный зал.

Дыба действительно не использовалась: ведьма упоенно рассказывала о своих приключениях, будучи просто прикованной к стене – обычная поблажка для тех, кто желал чистосердечно и искренне сознаться в грехах. За всю практику Шани таких находилось очень и очень немного. А практика за десять лет работы в инквизиции у него была весьма обширная: он успел пообщаться и с еретиками, которые слишком вольно толковали Священное Писание, и с колдунами, подписавшими договор с нечистой силой, и с деревенскими ведьмами, которые наводили порчу на соседей.

– Ответь, женщина, – сурово произнес Шани, – было это с тобой во сне или наяву?

Академиты обернулись на голос и радостно заулыбались – обрадовались появлению наставника.

Ведьма выпучила глаза и замогильным шепотом произнесла:

– Истинно наяву, ваша милость! Истинно!

Шани усмехнулся и выразительно произнес:

– Согласно Допросному кодексу инквизиции, в случаях сношений с демонами первым делом следует проверить ведьму на предмет виргинального состояния. Проверяли?

Академиты смущенно пожали плечами. Староста курса Ванош принялся шуршать листками приписных свидетельств, и вдруг на его щеках вспыхнул стыдливый румянец.

– Невинна, – произнес он и едва не выронил листки.

Только что шептавшиеся академиты умолкли и стыдливо опустили головы: надо же, проворонили такую важную вещь…

Шани обвел их взглядом и сказал:

– Дети мои, ну сами-то подумайте. Разрывов органов нет. Старая дева. Фантазии взыграли не на шутку, только и всего. И средство от них одно – срочно замуж. Всю одержимость как рукой снимет.

На растерянных и несчастных академитов было жалко смотреть. Но Михась, который пришел на обучение пешком из загорского захолустья, здоровущий и лобастый упрямец, похожий на бычка, не пожелал сдаваться и произнес:

– А в «Посланиях Филикта» сказано, что одержимость уже есть ересь, ибо Заступник не отдаст истинно верующего на откуп злу. Тут богохульством пахнет.

– Тут пахнет тем, что кое-кто в бане две седмицы не был, – парировал Шани.

Михась действительно не слишком любил водные процедуры и сразу же надулся, став еще больше похожим на крупнолобого упрямого теленка.

– Ваша задача – искренне служить Заступнику и выявлять ересь и богохульство. Но ваше рвение не должно застить вам глаза и превращать в слепцов, которые не видят, что идут в яму. И так уже разговорчики разные ходят…

– А мы этим разговорщикам язычки-то поотрезаем! – звонко воскликнул Хельгин и радостно улыбнулся.

Шани улыбнулся в ответ и дружеским жестом приобнял его за плечи.

– Ты на ком жениться-то будешь, если всем языки поотрезаешь? – спросил он.

Академиты дружно расхохотались, а Хельга подарила Шани сердитый зеленый взгляд из-под пушистых темных ресниц.

– Ладно я уже погиб для семейной жизни, ну а вы-то…

Академиты некоторое время с восторгом рассматривали аметистовый перстень на правой руке наставника, а затем Михась радостно воскликнул:

– Ура! Декану Торну – тройное ура!

И допросная потонула в радостных возгласах. Даже ведьма заулыбалась, поняв, что ничего дурного с нею не сделают.

Шани смущенно кивнул своим мыслям и велел академитам отправляться в аудиторию на лекцию, а перед этим поблагодарить многоуважаемую девицу Керр, добровольную помощницу сыскного отдела, которая столь талантливо изображала одержимую. Академиты разочарованно вздохнули – опять тренировка, опять ненастоящая еретичка – и подались из допросного зала.

Хельга задержалась, помогая Шани освобождать мнимую ведьму от оков, а потом, когда девица Керр поклонилась и убежала приводить себя в порядок, негромко промолвила:

– Наставник, я так рада, что вы вернулись.

– Рад, – поправил Шани. – Ты рад.

Хельга кивнула. Все эти годы она старательно выполняла его наказ и в самом деле смогла стать лучшим академитом. Сперва Шани боялся за нее, но постепенно страх ушел.

– А вы нас не бросите? – спросила она, выходя следом за Шани из допросной и направляясь к лестнице, ведущей к лекционным залам. – Теперь же вы декан и все такое…

– Не брошу, – заверил ее Шани. – Ваш курс доведу до выпуска, а там видно будет. А у тебя все те же планы?

– Те же, – серьезно промолвила Хельга и посмотрела на Шани проникновенно и грустно. – Я от своего не отступлюсь, вы же знаете.

Возле аудитории Шани терпеливо поджидал гонец с письмом от государевой фамилии на имя новоиспеченного декана. Шани взломал печати и прочел, что принц Луш будет счастлив видеть его нынче вечером на семейном рауте – двадцать два человека, самый близкий круг.

Видимо, выражение его лица изменилось, потому что Хельга встревоженно спросила:

– Дурные новости?

– Нет, – усмехнулся Шани и подтолкнул ее к лекторию. – Просто новые обязанности.

Почему-то у него появилось ощущение, что дурные новости будут потом. Обязательно будут.

* * *

– А где вы родились, ваша неусыпность?

Вечерний светский раут у принца напоминал собрание старых приятелей-выпивох, которые никогда не упустят случая пропустить стаканчик-другой. Луш, в компании министра обороны и двух генералов, со вкусом и почтением отдавал должное вину из отцовских погребов; группа молодых фаворитов из ближнего круга бурно и со знанием предмета обсуждала смуглые ляжки некой Мардины; в углу дремала сводня Яравна, периодически бросая на фаворитов острый взгляд из-под густо накрашенных ресниц, а принцесса Гвель занималась тем, что, не глядя на пяльцы, вышивала цветок. Цветок получался похожим на паука.

Шани задумчиво наматывал на палец алую нитку и думал о том, что принцессе, наверно, не очень-то сладко живется в браке.

– На севере, ваше высочество, – произнес он. – Я рано потерял родителей и воспитывался в монастыре.

Гвель посмотрела в сторону супруга, который слушал очередную военную байку чуть ли не с раскрытым от удивления ртом, и сказала:

– У вас интересный выговор. – Игла в очередной раз вонзилась в одно и то же место вышивки, и принцесса смущенно произнесла: – Это ничего, что я так по-простому с вами говорю?

– Говорите так, как вам нравится, – постарался приободрить ее Шани. – Я ценю искренность, а не куртуазность.

Гвель вздохнула и убрала вышивку в сумочку для рукоделия. Нитка в пальцах Шани разорвалась окончательно.

– Наверно, из меня получится плохая государыня, – негромко промолвила Гвель, словно говорила сама с собой. Внешне она была совершенно спокойна, как обычно, но длинные пальцы, сплетенные в замок, побелели от напряжения. – Жене ведь положено слушаться мужа, ценить его и уважать…

Шани снова взглянул в сторону принца. Тот увлеченно опустошал уже седьмую кружку южного пенного вина. Да, пожалуй, принцессу в чем-то можно и понять: трудно ценить и уважать такого мужа, который напивается до зеленых кизляков и, по устойчивым слухам, недурно проводит время в компании фрейлин собственной супруги. Хотя в последнем Шани крепко сомневался: Луш явно предпочитал выпивку женскому полу.

– Я вижу, что вам очень одиноко, – сказал Шани. – У вас нет здесь близких людей, а занятия, положенные принцессам по статусу, наводят на вас страшную скуку. Вышивка вас не интересует, а книги из библиотеки, предназначенные для просвещения благородных девиц, нагоняют на вас нешуточную зевоту.

Гвель посмотрела на него так, словно увидела впервые. Шани заметил, что на ее бледном кукольном личике появился живой интерес, а во взгляде – осмысленность.

– О вас говорят, что вы читаете в душах, – проронила принцесса. – Это правда, мне в самом деле скучно и одиноко. Скажите, вы действительно святой?

Шани смущенно отвел взгляд. О его праведной жизни в столице ходили совершенно неправдоподобные слухи. Рассказывали, например, о положенной людям его статуса практике самобичевания ради смирения: соседи с испуганным восторгом говорили, что Шани хлещет себя плеткой каждый божий день. О том, что он с упоением лупцует плеткой собственный диван, никто, разумеется, не знал. И честь соблюдена, и шкура не страдает.

О принцессе, впрочем, тоже болтали разное, поговаривали даже, что она слабоумная. Впрочем, это было неправдой. Некрасивая девушка, воспитанием и образованием которой никто сроду не занимался, невольно выделялась простодушием и наивностью на фоне остальных обитателей дворца. Впрочем, Шани несколько раз замечал в глазах принцессы необычный хитрый блеск, словно эта молодая женщина была совсем не той глупышкой, за которую ее принимали. Под маской дурочки будто скрывалось другое существо: алчное, взбалмошное и непредсказуемое. Шани подумал, что, попади Гвель в умелые руки, и Лушу останется только рога полировать. Впрочем, таких рук во дворце пока не находилось.

– Я не святой, ваше высочество, – сказал Шани. – Если Заступник в своей великой милости простит хотя бы часть моих грехов, то я стану вечно благодарить его за это.

Принцесса кивнула, словно его слова только подтвердили то, о чем она догадывалась.

– Вы ведь поможете мне? – спросила она. – Мне больше не с кем поговорить…

– Знаете что? – сказал Шани. – Приходите в мою библиотеку при инквизиции. Я подготовлю для вас интересные книги. Сами убедитесь, что чтение – очень занимательное дело.

Гвель опустила голову.

– Я не слишком хорошо читаю, – смущенно призналась она.

Шани не удивился: среди аальхарнской знати вообще было немного грамотных, а уж о том, чтобы обучать грамоте женщин, мало кто помышлял. Для девушки из порядочной семьи было важнее выйти замуж, чем прочесть книгу. Да и вообще кому нужна ученая жена, умнее мужа?

– Вы меня научите?

Шани собрался было утвердительно кивнуть, но в это время двери распахнулись, и в зал вошел государь Миклуш собственной персоной – высокий крепкий старик в белом камзоле, с тяжелой тростью в руке. Собравшиеся дружно встали и почтительно склонили головы. Шани поймал взгляд, каким принц посмотрел на трость, и подумал, что сей предмет не раз и не два гулял по спине наследника аальхарнского престола.

– Весело тут у вас, – сказал государь с явным неудовольствием, взглянув на батарею пустых бутылей. – Все развлекаетесь, нет бы делом заняться. Гвель, голубушка, государыня говорила, что хочет с тобой посекретничать.

Принцесса низко поклонилась и, подхватив бисерный мешочек со своим рукоделием, выпорхнула из зала. Шани подумал, что государь очень вовремя пришел на выручку невестке, и тут строгий взгляд серых глаз остановился на нем самом.

– Я по вашу душу, декан, – негромко, но весомо произнес Миклуш. – У меня есть к вам небольшой, но серьезный разговор.

Шани с достоинством поклонился и приблизился к государю. Фавориты принца смерили декана любопытствующими взглядами, в которых практически не было хмеля.

«Вот тебе и выпивохи», – подумал Шани и сказал:

– К вашим услугам, сир.

– Идемте, – проронил Миклуш.

Вдвоем они покинули зал, и, когда закрылась дверь, Шани услышал за нею нахлынувшую волну голосов: видимо, гостям принца стало очень интересно, что понадобилось старику от новоиспеченного декана.

По пути Миклуш молчал, а Шани не подавал голоса: дворцовый этикет был по этому поводу очень строг, да ему и нечего было сказать. Они миновали несколько выстуженных, нетопленых залов и переходов, в которых не было никого, кроме неподвижных охранцев да гулявшего вдоль стен звонкого эха, и в конце концов оказались в дальней части дворца, в которой Шани никогда не бывал и сейчас засомневался в том, что сумеет найти дорогу обратно. По всей видимости, это крыло здания было необитаемым: пол здесь давно не мели, старые дырявые гобелены, на которых вряд ли можно было что-то разглядеть, сиротливо болтались на стенах, и ветер вольно гулял по коридорам, насвистывая смутно знакомую мелодию.

Миклуш толкнул одну дверь, затем другую, и Шани вошел за ним в уютный, жарко натопленный кабинет.

– Личные покои моего батюшки, – пояснил Миклуш, опускаясь в огромное кресло старинной работы. Палка встала рядом, словно верный часовой. – Сюда никто не забирается (привидений боятся, что ли?), а я прихожу, чтобы отдохнуть и поразмыслить. Садись. Ничего, что я сразу на «ты»?

– Кому, как не вам, так говорить, государь? – скромно ответил Шани и сел на диван напротив.

Некоторое время они рассматривали друг друга, затем Миклуш шумно вздохнул и сказал:

– Интересные у тебя глаза. Бабам погибель.

Шани пожал плечами:

– Таким уродился. Ничего не поделаешь.

– Известное дело.

Государь протянул руку и взял со стола тощую папку с бумагами.

– Я читал письмо о Сиреневом знамении. Любопытно это все. Монахи болтают, будто бы ты дух небесный, посланник Заступника.

– Многое говорят, но не все из этого правда, – усмехнулся Шани. – Я посланник Заступника, я святой, я байстрюк настоятеля Шаавхази. Вам решать, кем я буду для вас.

Миклуш довольно ухмыльнулся в усы. Было ясно, что ответ превзошел все его ожидания.

– Молодец. Не ломаешься, не кокетничаешь и не стесняешься неприятной правды, – похвалил он. – Я давно за тобой наблюдаю. Да ты и сам это понимаешь. Иначе с чего бы тебе вдруг деканом стать? Брант-инквизиторов в столице довольно, есть из кого выбрать.

Шани кивнул. Он подозревал, что за его назначением стоит крупная персона, но не думал, что он оказался в фаворе у самого государя.

– Благодарю вас, сир, – с искренним теплом произнес Шани. – Я рад, что не остаюсь более в неведении о том, кто принял столь значительное участие в моей судьбе.

– Не благодари, – вздохнул Миклуш. – Мне это ничего не стоило, кроме утоления корысти.

Так. Это уже становилось интересным.

– В чем же корысть? – спросил Шани как можно более невозмутимо.

Миклуш вздохнул, провел ладонью по усам и промолвил нерешительно, словно стеснялся своих слов или боялся, что его неправильно поймут:

– Меня хотят убить.

Глава 6. Девушка с татуировкой

Шани проснулся оттого, что в дверь его съемной квартиры нетерпеливо и громко застучали. Открыв глаза, он сел в постели и некоторое время пытался понять, где находится и что происходит. Блаженная минута неведения после пробуждения быстро растаяла: он вспомнил вчерашний разговор с государем, и заботы вновь навалились на него всей своей тяжестью.

За окном занималось хмурое утро поздней осени, сыпала мелкая снежная крупка вперемешку с дождем, и далеко, в Бакалейной слободе, дворники стучали железом о железо, поднимая благочестивых бакалейщиков на раннюю молитву святому Власу. А здесь, в самом сердце столицы, в фешенебельном доме на площади Цветов было тихо, и никто даже не собирался просыпаться. День Заступникова воскресения, торопиться некуда, тем паче что последний сосед угомонился только час назад: в доме любили отмечать престольные и простые праздники и гулеванили почти каждый божий день.

Стук повторился. Шани поднялся с кровати и подошел к двери.

– Кто там?

Снаружи послышались долгий всхлип и жалобный вздох.

– Это я, Хельгин.

Шани открыл дверь, и Хельга тотчас же рухнула ему на грудь и разрыдалась. Высунувшись наружу, Шани убедился, что утренний визит не привлек внимания посторонних (при всей разгульности собственных нравов его соседи отличались невероятной и неуместной бдительностью по отношению к новоиспеченному декану в любое время дня и ночи), а затем задвинул засов и провел Хельгу в комнату. Та, судя по всему, пребывала в глубокой истерике: девушку трясло, она заливалась слезами и вряд ли понимала до конца, где находится. По подбородку стекала тонкая струйка крови из безжалостно искусанной нижней губы.

Усадив Хельгу в кресло, Шани быстро накинул халат, чтобы не смущать исподним свою неожиданную гостью, а потом подумал и закатил девушке пощечину, да такую, что эхо прокатилось по всей комнате. Голову Хельги мотнуло в сторону, и Шани ударил ее по другой щеке.

Мутный от слез взгляд Хельги прояснился, и девушка воскликнула:

– Вы!.. Да как вы?!.

– Смею-смею, – заверил ее Шани, наливая в кружку ледяной воды из графина. Древнейшее средство прекращения истерик отлично действовало на всех планетах и безупречно сработало в очередной раз. – Это ведь помогло, правда?

Он протянул Хельге стакан, и девушка стала пить. Зубы звонко стучали о стеклянный край. Шани присел на подлокотник кресла рядом с Хельгой и несколько раз погладил ее по голове и мелко дрожащим плечам, словно успокаивал ребенка или животное. Когда-то давным-давно, много световых лет и календарных дней назад, так его утешала мама.

Хельга всхлипнула в последний раз и уткнулась лбом в его правую руку.

– Он умер, – прошептала девушка. – Представляете, он умер. Все напрасно.

Шани хотел было спросить, кто умер, но потом догадался, что речь идет о владетельном сеньоре, из-за которого Хельга затеяла свою рискованную авантюру. Тогда у девушки действительно был весомый повод для истерики.

– Он сбежал туда, где я не достану, – продолжала она ровным тихим голосом, лишенным интонаций. – Мне больше незачем жить. Простите, что я… Мне просто не к кому было пойти.

Шани вздохнул и, устроившись поудобнее, взял Хельгу за подбородок. Ну ведь никакого сходства с юношей. Очень нежная и хорошенькая, несмотря на заплаканное распухшее лицо, девушка смотрела на него так, словно он один мог дать ответы на все заданные и не заданные ею вопросы. Огромные глаза с густыми пушистыми ресницами, аккуратный, чуть вздернутый носик, светлая кожа с россыпью веснушек на скулах – скоро Хельга вырастет и из гадкого утенка станет настоящей красавицей. Кого тогда обманет мужской маскарад?

– Все кончено, – шевельнулись искусанные губы. – Это конец…

– Нет, – уверенно произнес Шани, так уверенно, как только мог. – Это только начало.

Через полчаса, когда Хельга окончательно успокоилась и привела себя в относительный порядок, они вышли из дома и быстрым шагом направились в сторону кабачка Грегора, который работал круглосуточно и не закрывался даже в самую отвратительную погоду, предлагая непритязательную пищу и, что немаловажно, гарантируя отсутствие посторонних ушей. Те, у кого была надобность обсудить информацию, не предназначенную для посторонних, устраивались в отдельных кабинетах таверны и, вполне возможно, решали судьбы страны и мира. Заходили сюда и контрабандисты, и благородные сеньоры, и прыткие господа из министерства финансов.

Хозяин, сидевший за стойкой, скользнул по вошедшим равнодушным взглядом, который, впрочем, несколько задержался на смазливом пареньке в академитском плаще. Опухшая физиономия юноши явно говорила о том, что тот всю ночь пропьянствовал где-то и сейчас очень даже не прочь продолжить кутеж. Брант-инквизитора Торна, который, судя по разговорам завсегдатаев, не так давно пошел на повышение, кабатчик знал и уважал настолько, что снизошел до поклона и вежливого:

– Доброе утро, мой господин. Говорят, вас можно поздравить?

Паренек одарил кабатчика хмурым взглядом, словно хотел сказать, что нечего тут всяким неумытым лезть со своими поздравлениями с утра пораньше, однако Торн ласково улыбнулся и ответил:

– Можно, Грегор. Благодарю вас.

– Приятно иметь дело с благородными людьми, – заметил кабатчик и, нырнув под стол, извлек пузатую бутыль восточного вина – действительно хороший напиток, а не то трижды и три раза разбавленное пойло, которое подавалось прочим посетителям заведения. – Что насчет завтрака?

– Разумеется, – кивнул Торн и потянул своего юного спутника за рукав.

Когда простой, но обильный завтрак был накрыт на стол и кабатчик, раскланявшись еще раз, оставил ранних посетителей в одиночестве, Шани, поглядев, как Хельга ковыряет ложкой в овощном рагу, заметил:

– И ешь ты как девушка. Парней в твоем возрасте от тарелки за уши не оттащишь.

Хельга вздохнула:

– Ну что же делать? Теперь это уже не имеет значения.

– Доучиваться не собираешься? – осведомился Шани, придвигая к себе блюдо с куриными колбасками. Уж он-то на отсутствие аппетита никогда не жаловался, тем более что очередной из многочисленных аальхарнских постов прошел седмицу назад, и нет никакой надобности истязать себя кашей и репой.

Хельга кивнула:

– Не вижу смысла.

Шани усмехнулся.

– Проблема в том, что тогда у тебя заберут приписной лист академиума и выселят из комнаты. Да лично я и заберу, как куратор вашей группы. А дома у тебя больше нет. Я еще два года назад навел справки: Хельга Равушка числится среди мертвых. Хельгин Равиш, купеческий сын, может, конечно, попытаться начать какую-то карьеру в столице, но его разоблачение – дело времени, и не столь долгого. Единственное место, где у тебя не потребуют бумаг о рождении и приписного листа, – угол улицы Бакалейщиков.

Хельга содрогнулась и опустила голову. Участь дешевой городской проститутки – именно на это и намекнул Шани – испугала ее сильнее, чем он мог предположить.

В овощную кашу упала слезинка. Потом еще одна.

– Что же делать? – спросила Хельга и умоляюще посмотрела на Шани.

Он в очередной раз подумал: ну как же в ней видят парня? Очаровательная девушка по всем статьям, одни зеленые глаза чего стоят. Хорошо, что она не рыжая: давно бы на костре оказалась, с такими-то глазищами.

– Я помогу тебе, – сказал Шани. – Но ты должна поклясться спасением бедной души твоей матери, что все сказанное здесь останется только между нами.

– Клянусь! – выпалила Хельга и схватила его за руку. – Я и своей душой поклянусь, что никому и ничего не открою.

Шани улыбнулся и ободряюще похлопал ее по запястью.

– Я тоже клянусь спасением своей души, что с тобой не произойдет ничего дурного. – Он нисколько не верил ни в душу, ни в ее спасение, но меньше всего хотел, чтобы с Хельгой случилось что-то плохое. Отважная девушка ему искренне нравилась. – Итак. Сейчас мы потолкуем, позавтракаем, и ты отправишься на улицу Бакалейщиков…

– Нет! – в ужасе воскликнула Хельга и откинулась назад так резко, что чуть не свалилась со стула. – Ради Заступника, только не это!

Шани поморщился.

– На улицу Бакалейщиков, в магазинчик младшего Гиршема.

Он вынул из кармана камзола сытно звякнувший кошелек и положил перед Хельгой.

– Заведение у этого хитреца не из дешевых, но этого тебе хватит. Там ты купишь парик – светлые волосы, да попышнее, – и платье. Полагаю, вкус у тебя есть. Это должно быть что-то дорогое, но не вульгарное.

Хельга шмыгнула носом и взяла кошелек.

– Женское-то у тебя еще осталось?

– Да, – мрачно ответила Хельга. – Деревенское платье. В сундуке лежит, под замком.

– Вот и хорошо. Сделай вид, что ты простушка, у которой такие интересные новости, что тебе просто не терпится их кому-то рассказать. «Ой, дарахой Хиршем, вы совсем не представляете, куды я сёдня пойду», – сказал Шани с запольским деревенским выговором. Хельга не сдержалась и хихикнула. – А Гиршем невероятно любопытен, даже до того, что ему совершенно не нужно. В конце концов он тебя уломает поделиться секретом, и ты ему скажешь, что идешь на королевский бал. Сопровождаешь меня.

От изумления Хельга даже привстала на стуле.

– Королевский бал?! – воскликнула она. – Бал?!

Шани кивнул.

– А дальше ты расскажешь ему – разумеется, под еще большим секретом, – что на самом деле ты не просто деревенская дурочка, а выполняешь особо тайное задание по внедрению в ближний круг высокопоставленного еретика, которого надо вывести на чистую воду. Конечно, он будет спрашивать у тебя, что же это за еретик, и тогда ты, истребовав самую страшную клятву, какая только может быть на свете, назовешь имя…

– Какое? – прошептала Хельга, слушавшая Шани едва ли не с раскрытым ртом.

– Грег Симуш, заместитель министра охраны короны.

Хельга ахнула:

– Сам Симуш?! Но он же… Он же лучший друг его высочества! И у государя он в фаворе… Он и правда еретик?

– Первостатейный подлец, но ни в какой ереси пока не замечен, – сказал Шани. – Наша задача сейчас – взбаламутить ближний круг принца и вызвать в нем сильную тревогу, не основанную ни на каких конкретных фактах. – Он помолчал и решил говорить начистоту: – Во дворце зреет заговор. Государя Миклуша хотят лишить трона в пользу его сына.

Хельга вскрикнула и зажала себе рот ладонями. В зеленых глазах плескался неприкрытый ужас.

– Быть не может… Откуда вы знаете?

– Государь сказал мне об этом. Вчера.

В последнее время владыка аальхарнский не раз становился жертвой довольно неприятных несчастных случаев, которые лишь по милости Заступника не закончились траурной каретой. Охрана была переведена в усиленный режим несения службы, однако государь имел все основания ей не доверять и попросил Шани, как человека, который не принимал участия в дворцовых интригах, обеспечить его безопасность. Шани уже отправил во дворец группу инквизиционного корпуса, но это были внешние и очень малые меры.

– Что же нам делать? – прошептала Хельга, и Шани отметил для себя это «нам».

– Тебе – идти в магазинчик младшего Гиршема. Вечером мы отправляемся во дворец.

Под вечер, когда над столицей уже сгустились влажные сумерки, пропитанные светом множества фонарей, в дверь Шани постучали снова, но уже спокойно и уверенно, без истерик. Шани поправил массивную брошь, что закрепляла на груди тяжелые складки парадного плаща и при необходимости могла бы послужить в качестве маленького боевого кинжала, и пошел открывать.

На пороге стояла кудрявая блондинка в пышном бальном платье с таким глубоким декольте, что при желании можно было разглядеть родинку возле пупка. Белое точеное плечо украшала изящная татуировка – черная роза обвивалась вокруг запечатанного свитка. Шани хотел было сказать, что доступных женщин обычно вызывают не сюда, а на третий этаж, но узнал в красавице Хельгу и вовремя осекся.

– Не знал, что у тебя есть татуировка, – сказал Шани, впуская Хельгу в комнату. – Как все прошло?

Девушка смущенно опустила глаза и поправила парик.

– Он пытался подсматривать за мной в примерочной и получил по роже, – хмуро сказала Хельга. – Все было как раз так, как вы и говорили. И он сказал, что если проболтается, то век его душе блуждать без покаяния.

Шани подумал, что такие клятвы хитрый купчина Гиршем может изрыгать с пулеметной скоростью и не придавать им абсолютно никакого значения. А разговоры о том, что инквизиция пытается окопаться во дворце, наверняка уже пошли… Сейчас надо было вызвать огонь на себя: больше Шани пока ничего не придумал. Он не был силен в дворцовых интригах и, если честно, не хотел получать такой навык.

– Так ему и надо, – заметил Шани, закрепляя на боковой перевязи боевую саблю, положенную ему теперь по рангу как символ беспощадной борьбы с ересью и с колдовством. В свое время он научился довольно неплохо фехтовать и искренне надеялся, что ему все же не придется применять свои умения на практике ни сегодня, ни когда бы то ни было. – Наверняка уже пошел чесать языком по всему городу.

Итак, Хельга, мы отправляемся во дворец. Государь устраивает бал встречи зимы, и я полагаю, что сегодня на него совершат еще одно покушение, замаскированное под несчастный случай. Твоя задача – под любым предлогом подобраться к Симушу и завести с ним самую непринужденную беседу. Кокетничай с ним напропалую: чем больше людей увидят вас вместе, тем лучше. Кстати… – Шани сделал выразительную паузу и осведомился: – Ты невинна?

Разгневанные зеленые глаза метнули яростные молнии, и Шани получил вполне заслуженную пощечину. Девичья рука оказалась неожиданно крепкой.

– Тогда не продолжаю, – сказал Шани и отдал девушке поклон. – Если что-то пойдет неправильно или ты заметишь нечто подозрительное, бегом ко мне. Со всех ног.

Хельга мрачно кивнула. Видимо, Шани задел ее больнее, чем ожидал.

Шани взял Хельгу за руку и куртуазно поцеловал прохладные дрожащие пальцы.

– Хельга, я никоим образом не сомневался в твоей добродетели и искренне ценю тебя и уважаю. Идем, нас ждут.

– Кстати, – сказала Хельга сурово, не глядя в сторону Шани. – У Гиршема я видела две большие коробки с разрыв-камнем. Интересно, зачем они ему?

* * *

Ежегодный бал встречи зимы проводился в самых изысканных и богато обставленных покоях дворца и по общей стоимости обходился казне примерно в треть годового бюджета страны. Поднимаясь в толпе пышно разодетых гостей по парадной лестнице, Хельга с почти детским счастливым изумлением рассматривала мраморные статуи, позолоченные люстры в тысячи свечей, которые превращали хмурый предзимний вечер в летний полдень, охранцев в алых камзолах, стоявших на карауле, бриллианты в прическах и на шеях дам – и ничего не видела ясно, словно пелена восторженного испуга застила ей глаза.

Еще вчера Хельга и мечтать не могла, что попадет на бал. И вот сегодня, сейчас, прямо в эту минуту, едва не падала от волнения, изо всех сил стараясь казаться максимально непринужденной среди всей этой сверкающей роскоши, музыки и света. В ушах шумела кровь. В одном из высоких зеркал, обрамленных золотыми цветами и крылатыми феями, мелькнуло отражение декана. Гордый дворянин шел под руку с очаровательной девушкой, и Хельга не сразу поняла, что она и есть та самая девушка, укутанная в шелк и бархат, с тонкими нитями жемчуга в золотых волосах.

И Хельгу тоже разглядывали не таясь: юная красавица, ни разу не бывавшая в свете, не могла не привлечь внимания. Ее спутник также играл в этом немаловажную роль: декан инквизиции был очень значительной персоной. В щебете дам Хельга разобрала: «Повезло так повезло, а ведь дурнушка – глянуть не на что» – и залилась горячим стыдливым румянцем. Да, она не первая красавица страны, но зачем говорить об этом так открыто?

Мужчиной быть проще. Во всех смыслах. Пусть твоей физиономией можно пугать кошек в подворотнях, тебя все равно будут считать обаятельным, отважным и во всех отношениях интересным, а уж если обладатель некрасивого лица сможет похвастаться необычной биографией, то можно не сомневаться: мужчины будут уважать, а дамы строить далеко идущие планы.

Хельге немного взгрустнулось, но тут они с Шани вошли в бальный зал, и грусть растворилась без следа.

Бальный зал оглушил громом оркестра, оживленными голосами, шорохом одежды танцующих пар и хлопаньем пробок, освобождавших из плена южное шипучее вино. Хельга никогда не видела такого количества народа одновременно и совершенно растерялась. Шани крепко взял девушку за руку и просочился вместе с ней сквозь толпу к трону государя.

Миклуш стоял возле трона, опираясь на знаменитую палку, и негромко беседовал с пожилой дамой в настолько пышном платье, что под ее юбкой мог бы спрятаться охранный полк, не испытывая при этом никаких затруднений. У Хельги подкашивались ноги от волнения, и она едва не свалилась на паркет без чувств.

Шани что-то шепнул государю, и тот поспешил раскланяться со своей собеседницей.

– Ваше величество, позвольте представить: Хельга Равиш, специальный сотрудник инквизиции и мое доверенное лицо, – негромко произнес Шани и подтолкнул Хельгу к Миклушу.

Девушка зажмурилась и сделала неловкий реверанс.

Миклуш усмехнулся в усы и легко пожал кончики пальцев Хельги. Судя по тяжелому блеску, тотчас вспыхнувшему в глазах государя, девушка смогла произвести должное впечатление на былого гуляку и сокрушителя женских добродетелей.

– Добрый вечер, госпожа Равиш, – сказал он и огляделся. – Пока жены рядом нет, замечу, что такому прекрасному лицу, как ваше, можно доверить все что угодно. Полагаю, его неусыпность декан Торн уже просветил вас относительно главных правил бала?

– Нет, ваше величество, – смущенно промолвила Хельга, пытаясь совладать с внутренней дрожью.

Миклуш улыбнулся и лихо ей подмигнул:

– Танцевать и развлекаться, дорогая моя. Смею надеяться, что вам понравится.

Шани что-то снова шепнул ему на ухо, и Миклуш кивнул, уже без прежнего вальяжно-расслабленного выражения на смуглом скуластом лице.

– Понимаю, – сказал он. – Действуй, как сочтешь нужным.

Шани подхватил Хельгу под локоть и повел прочь: мимо высоких витражных окон, охранцев, танцующих пар – к беседующим компаниям, которые предпочитали на балу не развлекаться, а спокойно обсуждать свои дела за бокалом вина. Среди мундиров и погон военных мелькали и штатские темно-синие камзолы банкиров.

Шани окинул взглядом собравшихся и шепнул Хельге на ухо:

– Высокий шатен в кавалерийской накидке. Вперед.

В этот момент Симуш как раз принял у кравчего бокал вина и собрался пригубить напиток. Шани легонько шлепнул Хельгу чуть ниже спины, и девушка, с испуганным возгласом подавшись вперед, удачно угодила прямо в объятия Симуша. Вино расплескалось еще удачнее: половина попала Хельге в декольте.

Шани довольно улыбнулся и отступил в толпу.

Итак, если Симуш еще не в курсе запущенного слуха, то половина дела сделана. В Хельге обязательно узнают описанную Гиршемом покупательницу платья и придут к соответствующим выводам: Симуш готов предать товарищей или уже предал. Улик, разумеется, ни у кого никаких нет, но разброд и шатание в рядах заговорщиков непременно возникнут. Конечно, принц не откажется от своих планов устранения засидевшегося на престоле отца, но Шани по крайней мере сможет выгадать время.

Он взял у кравчего бокал вина, чтобы занять руки, и устроился возле одного из окон в компании людей искусства. Хозяева двух столичных театров и знаменитый трагедийный автор сразу же завели очень благопристойную беседу о необходимости постановок античных драм; Шани кивал, улыбался и слушал вполуха, наблюдая за окружающими.

Семеро сотрудников инквизиционного корпуса в штатском контролировали основные входы и выходы из бального зала, двое, одетые кравчими, разносили вино, а еще один, в пестрых лохмотьях и шутовском колпаке, развлекал гостей тем, что жонглировал десятком ножей одновременно.

Владыка беседовал с супругой, порой бросая на собравшихся острые взгляды из-под седых бровей, словно пытался определить, откуда будет нанесен удар. В том, что Миклуша сегодня ждет новый несчастный случай, Шани не сомневался.

Группа шутов в пестрых плащах бродила по залу, периодически выкидывая забавные коленца. Скоморохов сопровождали такие же потешные собаки с красно-золотыми бумажными воротниками. Животные постоянно крутились и вертелись на поводках, то отплясывая на задних лапах, то вертясь колесом. Никто не знал, что и фигляры, и псы представляют собой специально обученный отряд и обследуют помещение на предмет взрывчатки: очень уж не понравилось декану инквизиции сообщение о разрыв-камне у Гиршема.

– …Я поражен вашей прелестью, моя госпожа.

Шани покосился в сторону и увидел, что Хельга с Симушем стоят чуть поодаль и блистательный сердцеед заглядывает в декольте собеседницы с такой алчностью, словно никогда в жизни не видел женщины. Чего-то в этом роде Шани и ожидал: буквально вчера Симуш вернулся из деловой поездки на север и натурально стосковался по общению с женским полом.

– Какая бездна очарования и вкуса! Вы словно южный цветок среди всех этих репьев, – продолжал заливаться весенней пташкой Симуш.

На щеках Хельги цвел румянец, она смущенно смотрела в свой бокал, словно пыталась увидеть там что-то очень важное.

– Право, милорд, вы смущаете меня таким напором…

– Правду говорить легко и приятно, и я ни словом не грешу против истины. Признаюсь, жизнь у меня бурная, красавиц я повидал немало, но ни одна из них не стала владычицей моего сердца…

Шани довольно усмехнулся. Держись, Хельга. Сейчас начнется сокрушительное наступление.

– Говорят, что спешка в начале отравляет дальнейшие отношения, – вздохнула Хельга и взглянула так горячо, что Симуш издал низкий горловой стон и крепко ухватил девушку за талию. – Раз мы уже встретились, то куда нам торопиться?

– Верно, – пылко промолвил Симуш. – Давайте танцевать.

Оркестр грянул народный сияк – легкий и непринужденный танец. Шани отвернулся от Хельги и ее кавалера и увидел, что его богемная компания исчезла. Рядом сидел принц Луш и смотрел очень недобро. Гвель, стоявшая за плечом мужа белым недвижным изваянием, по обыкновению своему, выглядела прекрасной куклой, а суровые фавориты расположились так, словно занимали круговую оборону, отрезая декана от возможной поддержки. Со стороны, впрочем, это выглядело совершенно невинно и благообразно.

«Не будут же меня резать прямо сейчас», – подумал Шани и произнес:

– Счастлив видеть вас, ваши высочества.

Луш скривился, словно отведал кислого.

– Твоя девка с Симушем пляшет? – спросил он прямо.

Шани вопросительно вскинул брови с самым невинным видом.

– Которая? – спросил он и обернулся к танцующим. – Та кудрявая блондинка?

– Та самая, – мрачно кивнул Луш. – Из твоей компании?

Шани подарил ему самую очаровательную улыбку из всех возможных.

– Моя компания, ваше высочество, это все истинно верующие, преданные Заступнику душой и телом. Да, эта девица из их числа. Насколько я знаю, под подозрением моего ведомства она никогда не состояла, напротив, всегда проявляла истинное благочестие.

Луш смотрел так, что Шани подобрался, ожидая удара. Фавориты, словно невзначай, дружно опустили руки на рукояти клинков.

– Рано ты собственные игры затеял, – процедил принц. – Очень рано. Смотри, как бы боком не вышло.

– Я искренне ценю вашу заботу, мой принц, – с достоинством сказал Шани и отдал Лушу поклон. – Если моя помощь, в свою очередь, понадобится вам, то только скажите. Я и мое ведомство всегда и всецело к вашим услугам.

Луш пробормотал что-то неразборчивое и поднялся.

– Всего доброго, – прошипел он и двинулся в сторону отцовского трона – крепкий, неуклюжий, больше похожий на фермера, чем на принца. Алый парадный камзол выглядел на нем так, словно был натянут на мешок с картошкой.

Шани смотрел ему вслед и думал о том, что представления не имеет, откуда будет нанесен следующий удар. Он может наводнить дворец своими людьми, может перелопатить всю историю дворцовых переворотов Аальхарна и Земли, но так и не сумеет спасти Миклуша, потому что немолодой и некрасивый принц уже устал быть принцем и готов ради трона на все.

Кстати, где Хельга?

Шани встал и посмотрел по сторонам, потом неторопливо побрел по залу. Ни девушки, ни Симуша здесь не было. Шани чертыхнулся и поманил одного из замаскированных кравчих.

– Где заместитель министра охраны короны?

– Ушел вместе с дамой в северное крыло, – доложил кравчий.

Шани захотелось выругаться покрепче: девчонку надо было спасать, но и бальный зал покидать не следовало.

– Я ухожу, – сказал в конце концов Шани. – Передайте по своим: основное внимание на южное и восточное крыло, руководство – у Жерка Жонглера.

Кравчий кивнул и плавным шагом двинулся выполнять задание, а Шани отправился на поиски Хельги. Северное крыло было самой старой и запущенной частью дворца, со множеством комнат, кладовых и потайных переходов. Искать здесь Симуша и девушку можно было до весны.

Неслышно шагая по коридору и заглядывая в пустые комнаты, Шани прикидывал, где именно может быть Симуш. Вряд ли он увел Хельгу куда-то далеко. Шани прикинул по памяти план северного крыла и уверенно пошел в направлении Красной спальни: эти покои содержались в относительном порядке и, что немаловажно, отапливались.

Из-за поворота выскользнула довольная хихикающая парочка, и кавалер, увидев декана, мигом придал лицу тоскливо-благочестивое выражение, а дама состроила вид такой приторной невинности, что Шани едва не скривил презрительную рожу им вслед. Да, люди даром времени не теряют, не один Симуш срывает сейчас плоды любви.

Из Красной спальни доносились шум и сдавленные вскрики. «Вряд ли это мелодия любовной игры», – подумал Шани и толкнул дверь.

Он успел вовремя, и сейчас сцена напоминала скверный водевиль, когда избавитель в белом прибывает как раз вовремя, чтобы спасти нежную девицу от поругания. Нежная девица была прижата к ковру и жалобно звала на помощь. Съехавший на сторону парик придавал ей сходство с актрисой или куртизанкой, и только искренние слезы говорили о том, что Хельге в самом деле несладко. Симуш, уже успевший отбросить в сторону свою накидку, увлеченно возился с крючками и веревками корсета, и видно было, что подобное занятие ему отнюдь не в диковинку.

Шани изящным отточенным движением извлек саблю из ножен и коснулся острым концом шеи Симуша.

– Сударь, я вижу, дама протестует.

Заместитель министра охраны короны встрепенулся, и на его холеной физиономии возникло такое комическое удивление, что Шани едва не рассмеялся. Хельга смотрела на своего спасителя так, словно перед ней появился первый архангел во всем блеске своей славы.

Симуш сориентировался быстро и поднялся на ноги.

– А, это вы… Вас не научили стучать, прежде чем входить?

Хельга проворно отползла поближе к Шани. Протянув руку, он помог девушке подняться и холодно проговорил:

– Когда дама зовет на помощь, то галантность ни к чему.

Симуш хотел было кинуться на Шани, но сабля снова уткнулась ему в шею. Он опустил руки и пообещал:

– Я еще преподам вам урок хороших манер.

– Становитесь в очередь, вас таких много, – сурово произнес Шани и приказал: – А пока сядьте. Запри дверь, Хельга.

Симуш не стал спорить и послушно опустился на край кровати. Хельга задвинула засов на двери и принялась приводить платье в порядок.

– Что вам нужно?

– Бомба, – коротко ответил Шани.

Брови Симуша взлетели вверх: он в самом деле был удивлен.

– Какая бомба? О чем вы?

– Да бросьте, – усмехнулся Шани. – Я все знаю, ваш заговор раскрыт. Гиршем рассказал о закупке разрыв-камня. Скажите, где именно в бальном зале заложена бомба, и я обещаю вам снисхождение на суде. Тело ваше уже вряд ли можно спасти, а вот за душу есть смысл побороться.

Симуш растерянно посмотрел на Шани, а потом медленно перевел взгляд на Хельгу, видимо, поняв, что все подстроено. Выражение его лица не сулило декану и его помощнице ничего хорошего.

– Нет там никакой бомбы, – процедил он. – Вы ничего не знаете и палите из пушек по мухам. Наугад. Вдруг что-то попадется. А мой господин…

– Ваш господин здорово струсил, – перебил его Шани и цинично ухмыльнулся. – Сейчас он пребывает в твердой уверенности, что вы предали заговорщиков и рассказали мне о том, какой еще несчастный случай вы подстроили для государя. Ну? Где бомба?

Шани не мог объяснить почему, но Симуш поверил. Он растерянно провел ладонями по щекам и некоторое время сидел молча, словно пытался принять тот факт, что его жизнь изменилась навсегда и из дворца он выйдет не всесильным вельможей и фаворитом государевой фамилии, а никем – предателем, навсегда утратившим доверие господина, и это притом, что на самом деле он никого не предавал. Шани подумал, что потрясение оказалось действительно серьезным, к нему стоило привыкнуть.

– Лучше грешным быть, чем грешным слыть? – мягко сказал Шани и, убрав саблю в ножны, сел рядом с Симушем. – Расскажите мне правду, и я обещаю вам защиту.

Симуш взглянул ему в глаза, и Шани понял, что дело сделано. Он и сам не ожидал, что все произойдет настолько легко и настолько быстро.

Естественно, никакую бомбу сторонники принца не подкладывали, хотя такая мысль у заговорщиков и появлялась. Владетельный сеньор Павло Лекеш, например, предлагал нанять человека, который спрячет взрывное устройство под одеждой, подойдет как можно ближе к государю и приведет заряд в действие. Шани, бежавший в бальный зал следом за Симушем, вспомнил, что на Земле в новую эру бывало что-то подобное. Дурные замыслы, судя по всему, одинаковы везде во Вселенной.

Государя собирались устранить во время фейерверка. Огненная потеха была излюбленным развлечением аальхарнцев, и ни один праздник, а уж тем более государев бал, не обходился без запуска ракет, что плевались в небе разноцветными искрами, и пламенных колес, которые рассыпали во все стороны пестрые потоки весело трещащего огня. Для запуска ракет на крыше дворца и внизу, в парке, были расставлены специальные пушки, возле одной из которых, заряженной не холостым, а малоразмерным боевым снарядом, состряпанным как раз из Гиршемовой посылки, дежурил верный друг принца Эглер. По знаку он должен был отправить заряд не в сторону и вверх, а в направлении третьего окна бального зала.

– Уроды! – рявкнул Шани. – Сколько людей погибнет, вы не подумали?!

Из зала уже неслись смех и аплодисменты: в парке включили первые пламенные колеса, и люди столпились возле окон, стараясь не упустить ни одной детали. Возле третьего окна был трон, Миклушу не пришлось идти далеко…

Шани толкнул дверь и увидел веселые разноцветные отблески на стенах. Значит, по традиционному протоколу фейерверка, до запуска первой ракеты оставалось не более трех минут. Он окинул усталым взглядом толпу, с ужасом понял, что не успеет прорваться к нужному месту, и вскинул руки в заранее отрепетированном жесте «Красная тревога».

Кравчие побросали подносы с бокалами, охранцы и замаскированные сотрудники инквизиционного корпуса кинулись к шефу со всех сторон зала.

– Скорее! – выдохнул Шани. – Уводите государя от окна, немедленно! – И первым бросился бежать в сторону Миклуша.

А дальше время словно замедлило свой ход. Шани охватил взглядом бальный зал во всех деталях, заметив и принца с искаженным от гнева лицом, который понял, что его замысел снова потерпел крах, и государыню, поднимавшую к глазам окуляры, чтобы лучше разглядеть огненную потеху, и Миклуша, осознавшего, что он снова находится на волосок от смерти, и, самое главное, пушку внизу, которая, вопреки всем правилам, сейчас была развернута в сторону дворца и грозно смотрела на третье окно.

Заговорщик криво улыбнулся и привел в действие заряд, и это Шани увидел тоже. А потом все завертелось в безумном хороводе красок и звуков, огня и криков, но Шани уже падал, отталкивая Миклуша от пламени и осколков.

Дальше стало темно.

Впрочем, тьма не была пустой. В ней постоянно двигались какие-то серые сгустки, которые занимались своими странными и непонятными делами и вели разговоры на тягучем невнятном языке. Шани всмотрелся и увидел, что попал в прошлое и снова стоит в зале исполнения наказаний, а прокурор протягивает ему мешок с пакетом милосердия.

– Вы знаете принцип действия Туннеля?

Саша кивнул. В школе он был лучшим учеником и о Туннелях, которые использовались для переброски войск и грузов с Земли на прочие планеты обитаемого космоса, мог бы рассказать все подробности. Например, что через Туннели ссыльных заключенных отправляли к месту ссылки – на планету, выбранную наугад из Астронавигационного реестра, и это могло быть как приятное доброжелательное место, так и голый камень в открытом космосе.

Ему было страшно. Он не был ни героем, ни отпетым уголовником, который плевать хотел и на свою жизнь, и на все Туннели. Обычный мальчик десяти с половиной лет.

Отец не пришел. Сидя в камере в ожидании отправки, Саша надеялся, что двери вот-вот откроются и появится отец – придет, чтобы проститься. Но видимо, тот был слишком раздавлен своим горем, чтобы идти к убийце жены и нерожденных, но уже любимых детей.

– Хорошо, – холодно сказал прокурор и подал знак команде отправки.

Те пощелкали по своим планшетам, и стена перед Сашей раскрылась двумя створками ворот, открывая камеру перехода.

– Вперед.

Саша сделал шаг и погрузился в искрящееся сиреневое марево.

– Какой героизм! – произнес кто-то с искренним восхищением. – Какая подлинная преданность!

«Это уже не Земля, – подумал Шани. – Это планета Дея на самой глухой окраине Вселенной, и это Аальхарн – страна, в которой я живу…»

Открыв глаза, он увидел, что лежит на кровати в приснопамятной Красной спальне, а лейб-лекарник двора доктор Машу возится у него за спиной, звякая своими инструментами.

– Что с государем? – подал голос Шани.

Уже через несколько минут эту фразу разнесут по дворцу с комментариями, что истинно преданный слуга Заступника и Родины думал не о себе, а о своем владыке.

– Жив и здоров! Жив и здоров! – воскликнул доктор. – Вы и ваши люди успели оттолкнуть его от окна за мгновение до этого чудовищного случая!

Шани вздохнул с облегчением. Все-таки успел… Принц, конечно, подстроит новый несчастный случай, но не сейчас. У них есть время, и это самое главное.

– Доктор, что у меня со спиной?

Спину в самом деле жгло так, словно ее перцем засыпали.

– Вас сильно исцарапало осколками, – с сочувствием промолвил Машу, подходя ближе, – но я уже наложил швы. Выпейте вот это и засыпайте.

Он склонился над Шани и поднес к его губам стеклянную плошку с мутной зеленоватой жидкостью. Шани ощутил легкий вяжущий вкус квярна, местного анальгетика, и подумал, что надо спросить о судьбе Хельги, но не успел и провалился в сон.

По счастью, ему ничего не снилось.

Глава 7. Круг

Шеф-инквизитор всеаальхарнский Валько Младич по дряхлости лет давным-давно успел впасть в детство и уже долгое время был фигурой номинальной, ничего на самом деле не решающей. Он вступил в должность еще при отце государя Миклуша, прославился по всему Аальхарну непримиримой борьбой с ересями и колдовством, но, когда Шани пришел в инквизицию уже не академитом, а младшим сотрудником, Младич давно не имел никакого веса ни в каких раскладах.

Сидя на маленьком кожаном диванчике в приемной, Шани вспоминал о том, как Младич вел у него курс в академиуме, обучая богословию и древним языкам. По слабости телесной жечь ведьм и расправляться с еретиками он не мог уже тогда, но теоретиком был превосходным. Шани до сих пор хранил листы с лекциями Младича в одном из ящиков своего рабочего стола.

Гривеш, верный слуга и давний помощник шеф-инквизитора, бывший немногим моложе своего господина, неторопливо вышел из кабинета, опираясь на трость, и оставил дверь открытой.

– Прошу, ваша неусыпность.

Поморщившись от боли в спине, Шани поднялся и прошел в кабинет.

Да, с годами здесь ничего не менялось: те же самые книги на полках, тот же трактат Герта Двоеслова, по-прежнему раскрытый на пятой странице, то же огромное чучело медоеда, которое однажды здорово напугало Шани-академита. Младич застрелил этого зверя собственноручно в те времена, когда инквизиторам еще позволялось охотиться. Время здесь словно застыло. В кабинете царил запах ветхих книг, лекарств и умирающей плоти. Шани невольно поежился.

Сам же хозяин кабинета сидел возле окна в кресле на колесиках, опустив изуродованные жестоким артритом руки на Запольскую икону Заступника, и ласково улыбался. В мутно-голубых глазах не было и тени мысли, словно шеф-инквизитор давным-давно ослеп.

Шани подошел поближе и негромко произнес:

– Доброе утро, ваша бдительность.

Младич повернулся на звук голоса и улыбнулся:

– А, Шани! Здравствуй, сынок. Как поживаешь, как учеба?

«И ведь в отставку его не отправишь, – отстраненно подумал Шани, устраиваясь на стуле напротив, – должность-то пожизненная. Даже патриарх, главный распорядитель и устроитель инквизиционных дел, ничего не сможет сделать».

– Я уже закончил академиум, наставник. Теперь вот сам преподаю.

– Умница, – искренне обрадовался Младич. – Я всегда знал, что ты далеко пойдешь. Если понадобится, можешь пользоваться моей библиотекой, там много редких книг.

– Благодарю, – кивнул Шани.

Практически на все книги шеф-инквизитора он наложил лапу еще три года назад, обнаружив в шкафах Младича уйму бесценных фолиантов. Первое и единственное издание Пикши Боговера, святого еретика – да за одну эту книгу можно было бы приобрести половину столицы, а она медленно гнила за створками шкафа, всеми забытая и никому не нужная. Почему бы и не забрать, если владелец ими все равно не интересовался?

– Как вы себя чувствуете, наставник?

Младенческая улыбка шеф-инквизитора стала жалкой.

– Я не помню, – промолвил он. – Многого не помню. И руки болят… Но ты молодой человек, зачем тебе слушать причитания старика…

– Я позабочусь о вас, – тепло произнес Шани. – Недавно меня назначили деканом… Теперь я могу многое для вас сделать.

Младич вздохнул, и в его груди что-то хрипло булькнуло. Стоя одной ногой на том свете, он уже не цеплялся за надоевшую жизнь, но смерть упорно избегала его, словно имя Валько Младича вычеркнули из списков бытия и небытия. Шани ощутил укол жалости.

– Ты хороший человек, Шани, – проговорил Младич. – Я тоже попробую тебе помочь… пока жив.

Он протянул руку к столу и хлопнул по круглой пуговке звонка, вызывая преданного Гривеша.

* * *

Был я молод, весел был,
Ой-ли-ла! Ой-ли-ла!
Чернокудрую любил
Де-ви-цу!

Бойкий паренек с драбжей в руках сделал выразительную паузу, обвел слушателей пристальным взглядом, и инструмент в его руках рассыпался бойкой горстью звуков.

Но соперник не дурак,
Ой-ли-ла, ой-ли-ла!
За нее приданым дал
Мель-ни-цу!

Шани, который сидел за столом для благородных посетителей, в благоразумном отдалении от главного зала таверны с ее развязными криками и чадом, понимающе усмехнулся. Вариации на тему «деньги есть, так девки любят» имели место во всех мирах, и ничего с этим не поделаешь, таков ход вещей.

Хозяйка таверны, пышнотелая баба, затянутая в корсет минимум на три размера меньше подходящего, поставила перед Шани кружку бодрящей кевеи и спросила, не нужно ли чего еще, как бы невзначай коснувшись его плеча пышной грудью. Шани сделал вид, что не заметил: общение с прелестницами сегодня не входило в его планы.

Я блондинку полюбил,
Ой-ли-ла, ой-ли-ла,
Ей колечко подарил
Слав-но-е!
Но блондинка – вот дела,
Ничего мне не дала
И подарок забрала,
Гад-ка-я!

Слушатели дружно расхохотались, обмениваясь глубокомысленными мнениями по поводу вольных нравов современных дам и девиц. Паренек подмигнул кому-то из слушателей и извлек из драбжи очередной бойкий аккорд.

Хлопнув кое-как сколоченной дверью, в таверну вошел новый посетитель – судя по одеянию, состоявшему из новенького камзола и рваных штанов, фартовый парень – и, быстро сориентировавшись в обстановке, направился к столу Шани. Хозяйка неодобрительно взглянула на него из-за стойки – дескать, куда поперся, холоп, к благородным господам, – но ничего не сказала.

– Доброго дня вашей милости, – произнес фартовый парень, плюхнувшись на лавку и беззаботно утирая нос рукавом. – Чего изволите? Понюшку, девочек, камешки, древности? Есть еще три свежих свитка из сулифатов, только вчера доставили. Богословы и лирики, состояние отменное, хоть и третий век. Как только что от писца.

Шани отрицательно покачал головой, отказываясь от столь щедрых предложений.

– Что ты знаешь о монастыре Галель?

Фартовый неопределенно пожал плечами и призадумался. Паренек с драбжей закончил свою песенку и подсел к компании выпивох, которые незамедлительно выставили ему пенного. Пусть бабы народ и неблагодарный, но за довольными слушателями награда не пропадет.

– Ну, вроде бы есть такое место в сулифатах, в горах Аль-Халиль, – сказал фартовый все с той же неопределенностью в голосе.

«Не похоже, что набивает цену, – подумал Шани, – скорее всего, и правда не знает».

– Но из наших, ваша милость, там никто не был. Идти далеко, да особо и незачем. Только шею на скалах свернуть. Хотя люди говорят… – И он сделал паузу, пристально рассматривая грязь под ногтями.

Шани поморщился.

– Что именно?

– Да врут, – бросил фартовый и умолк.

Шани откинулся на спинку стула и принялся рассматривать собеседника. Немолодой, но крепкий мужчина, повидавший в жизни и хорошее, и дурное и в погоне за ценной добычей и дорогими редкостями не гнушавшийся ни подлостью, ни предательством, ни разбойным промыслом, сейчас выглядел очень мрачным и задумчивым.

– Врут все, ваша милость, – сказал он наконец. – А врут о том, что в Галеле тайно хранится как есть подлинный Круг, на котором Заступник наш принял мученическую погибель. Будто бы один из султанов возомнил, что тот дает великую власть, ну и стибрил его у нас с югов, когда первая война с язычниками шла. Только я так скажу, ваша милость: будь все на самом деле так, давно бы нашлись храбрецы из наших, чтоб на него лапу наложить. А монастырь – да, есть такой. Припоминаю. По слухам, гора развалин и три монаха. Самое то, чтобы такую превеличайшую реликвию укрывать.

– Понятно, – кивнул Шани. Именно это он и ожидал услышать. На стол перед фартовым легла золотая монета с гордым профилем молодого Миклуша. – Так что ты там про свитки говорил?

Когда они договорились о продаже (а Шани давно собирал труды языческих философов) и фартовый покинул таверну, Шани заказал еще кевеи и принялся обдумывать возникший у него с утра план. Затея выходила очень рискованной, однако при грамотной организации могла обернуться максимальной выгодой для государства.

Вспомнив земные уроки истории, Шани придумал, как можно выслать принца из страны под благовидным предлогом. Сейчас в его внутреннем кармане лежала копия указа шеф-инквизитора Младича, который объявлял декана Торна исполняющим обязанности главы инквизиции. Шани не просил его и не намекал, эта мысль полностью принадлежала несчастному старику.

Оригинал указа был надежно заперт в тайном личном сейфе Шани, а специальные курьеры инквизиторского корпуса уже бегали по столице и загоняли лошадей, направляясь по региональным отделениям, и Шани почти физически ощущал поднимающуюся волну удивления, гнева и досады. Молодой Торн – это не старый маразматик Младич, и вертеть собой он не позволит. Недовольных, обиженных, обойденных будет просто уйма, и надо было продумать линии поведения со всеми, решить, с кем быть ласковым, а кому и костром пригрозить…

Шани вздохнул и допил кевею. И ведь никто не поверит, что высокое кресло нужно ему сейчас только ради спасения государя. У шеф-инквизитора в Аальхарне была одна очень важная привилегия: как и патриарх, он имел неоспоримое право начинать священную войну, не нуждаясь в согласии владыки страны, и мобилизовать в армию солдат Заступника любую персону, невзирая на чины и звания. За неподчинение подобному приказу следовало незамедлительное отлучение от церкви, обвинение в ереси и дорога на костер.

Конечно, фактически ничего подобного в истории Аальхарна не случалось, однако Шани чувствовал достаточную решимость, чтобы сделать первый шаг. Отношения церкви, инквизиции и светской власти в Аальхарне издавна были нестабильными. Формально власть государя была выше церковной, однако бывало, что гордый владыка трое суток стоял на коленях возле патриаршей резиденции, вымаливая прощение и отпущение грехов. А порой случалось, что патриарх покидал столицу и отправлялся в южные края, опасаясь за собственную жизнь, которая могла оборваться от руки буйного государя.

Поэтому принц Луш никуда не денется – как миленький пошагает с фамильным мечом в руке отвоевывать святыню истинного Бога у еретиков. Вряд ли ему захочется умирать за отказ выполнять священную волю, а Шани сейчас готов был идти до конца: заодно и патриарха мобилизовать, чтобы все убедились в серьезности происходящего. А за компанию с принцем в поход отправятся и буйные молодые дворяне, у которых много сил и куража, но не хватает ума и здравого смысла, чтобы найти им применение. И тогда в столице воцарится спокойствие.

Теперь оставалось все продумать и отшлифовать все детали. Шани вспомнил фразу из древнего земного фильма: «Здесь нет мелочей, особенно в таком деле, как это» – и встал из-за стола.

* * *

– Ах ты ублюдок!

Брант-инквизитор Валер, который всегда был несдержан в словах и чувствах и невоздержан в поступках, ворвался в аудиториум черным вихрем и первым делом схватил со стола толстенный том «Посланий пророка», видимо, собираясь использовать его в качестве оружия. Испуганные академиты повскакивали с мест и столпились в углу, а бычок Михась принялся засучивать рукава мантии, намереваясь поддержать наставника с тыла в случае драки. Добрую драку он любил и знал в ней толк – как и любой деревенский.

– Мерзавец! Змей продувной! Облапошил старого дурака и думаешь, что тебе это сойдет с рук?! Вот! – Валер скрутил кукиш и сунул его едва ли не в нос Шани. – Вот тебе! Не бывать тебе, байстрюку монастырскому, шефом инквизиции!

Шани стоял за кафедрой и слушал нервные выкрики с выражением непробиваемого спокойствия на лице. Он прекрасно понимал, что подобных сцен ему не избежать, и уже успел к ним морально подготовиться. Кстати, именно Валера, давнего претендента на кресло шеф-инквизитора, Шани ожидал в гости первым.

– Ах ты хитрая скотина! Бестия изворотливая!

Низкорослый пузатый Валер прыгал вокруг кафедры, пытаясь ударить Шани по физиономии «Посланиями пророка». При их разнице в росте и комплекции это было затруднительно, но Валер в пылу гнева игнорировал мелочи.

– Я тебя проучу!

Шани взял заранее заготовленную кружку ледяной воды и выплеснул ее в лицо крикуну. Валер замер, захлебнувшись очередным ругательством, и выронил книгу. На него было жалко смотреть. Вода стекала по жидким волосам и упитанной физиономии, и казалось, что брант-инквизитор готов разрыдаться от нанесенной ему незаслуженной обиды.

Шани отставил кружку и сказал:

– Занятие окончено.

Академиты выбежали из аудитории, впопыхах даже не забрав свои вещи. Шани закрыл за ними дверь, вынул из кармана платок и протянул Валеру. Тот хмуро принялся вытирать лицо, пыхтя и ворча себе под нос что-то матерное.

– Валер, ну вы как ребенок, честное слово, – с ласковой укоризной произнес Шани. – Присаживайтесь, поговорим.

Валер опустился на стул и, глядя куда-то в сторону, принялся разглаживать мокрый платок.

– Что конкретно вас не устраивает? – продолжал Шани все тем же увещевательным спокойным тоном, каким говорят с расстроенными детьми или животными. – Что я исполняю обязанности несчастного Младича, который и без того согнулся под гнетом забот и болезней? Это временно. Мне, безродной безотцовщине, никогда не занять его кресло. Я к этому и не стремлюсь.

Валер качнул головой, соглашаясь.

– Или вам не нравится послание о Походе за Кругом? – продолжал Шани уже жестче.

Валер тотчас же нахмурился и заерзал. Шани понимал, что у этой его инициативы пока не так много сторонников.

– Что же, по-вашему, стоит оставить величайшую святыню нашей веры в руках еретиков? На позор и глумление? Да это же стыд наш и горе наше, что Круг Заступника до сих пор не вернулся в Аальхарн. Я скорблю о том, что никто не решился на такой шаг раньше.

– Кто же против этого? – согласно проворчал Валер. Даже если план Шани ему не был по душе, он прекрасно помнил, что в ереси можно обвинить кого угодно, а инквизиторы горят в точности так же, как и колдуны. – А как бы вы вели себя на моем месте, узнав, что на ваше законное место посягает какой-то дерзкий выскочка?

– Не знаю, – весело ответил Шани и ободряюще похлопал Валера по плечу. – Ну-ну, выше нос, Валер. Уверяю вас, что ваша карьера вне опасности.

Когда Валер покинул аудиториум, Шани поднял «Послания пророка» и, задумчиво перелистывая страницы, подумал, что теперь ему стоит ждать пулю в спину от кого-нибудь менее темпераментного и более расчетливого. Отец Гнасий был прав, говоря о пути лжи и предательства. И ведь никого не убедишь, что на самом-то деле ему и даром не нужна эта власть и он не собирается карабкаться по чужим головам к высокому положению. Даже самого себя в этом теперь не убедишь.

Скрипнула дверь, и в аудиториум заглянула взлохмаченная Хельга – в привычном юношеском образе. Шани подумал, что остальная группа, возможно, толпится в коридоре и гадает, чем кончилось дело.

– Наставник, все хорошо? – спросила она.

– Да, – ответил Шани. – Заходи, Хельгин.

Девушка скользнула в аудиториум и принялась собирать книги и листы для записей. Шани смотрел, как она двигается – быстро, но плавно, без мальчишеской порывистости движений, – и ощущал, как в груди просыпается яркое живое тепло, неожиданное и непривычное. Его просто не могло быть.

– Я так и не спросил, все ли с тобой в порядке, – произнес он.

Хельга, которая завинчивала чернильницы, улыбнулась.

– Да, наставник. Вас забрал доктор Машу… Я хотела быть с вами, но он меня прогнал. И я поехала к себе. – Она смущенно хихикнула. – Переодеваться пришлось на задворках, а то меня бы неправильно поняли соседи.

– Прости, что так получилось с Симушем, – серьезно сказал Шани. – Я не хотел, чтобы ты…

Хельга взяла стопку книг и подошла к Шани.

– А знаете, мне было совсем не страшно, – сказала она и посмотрела ему в глаза. – Вы ведь обещали, что со мной не случится ничего плохого. И я поверила.

* * *

К искреннему удивлению Шани, желающих отвоевать Круг Заступника у неверных набралось весьма и весьма немало. Кого-то привлекло обещанное патриаршей буллой отпущение прошлых, настоящих и будущих грехов; кто-то хотел законным образом награбить добра в далеких краях, где, как известно, золото под ногами валяется; кому-то пожелалось проявить наконец удаль молодецкую не на турнире, а в серьезном деле; нашлись даже и такие, кто искренне поверил в свою избранность для великой миссии.

Принц Луш не жаждал чужого добра, плевать хотел на отпущение грехов и не считал себя избранным. В государевых покоях с раннего утра кипел безобразный скандал с воплями и битьем посуды. Когда Шани приехал во дворец, то перепуганная прислуга пряталась по углам и боялась выходить. На ковре в приемном зале красовались осколки старинной вазы, а Луш уже устал скандалить и сидел в кресле, мрачно глядя по сторонам.

– Никуда я не поеду, – твердо заявил принц и повторил вразбивку, видимо, для того, чтобы его лучше поняли: – Ни-ку-да.

Шани, облаченный в парадную инквизиторскую мантию, красную с белым, протянул руку, в которую Хельга, исполнявшая сейчас обязанности секретаря, тотчас же положила свиток с несколькими печатями.

– Ваше высочество, в таком случае вы не оставляете мне выбора. Ваш отказ от воли нашей матери святой Церкви дает мне право объявить вас еретиком и лишает вас всяческой поддержки земных и небесных властей. Вас казнят завтра.

Луш презрительно ухмыльнулся. Было видно, что он не принимает Шани всерьез и все угрозы и печати не имеют для него ровно никакого значения.

– Я наследник престола, – цинично промолвил он, – причем единственный. Кто позволит меня сжечь? Много на себя берете… – Он сделал паузу и с нажимом закончил: – Ваша бдительность.

– Не единственный, – подал голос государь, который сидел поодаль и внимательно наблюдал за происходящим. Было видно, что скандал успел измучить его до крайности: старик выглядел уставшим и печальным. – Луш, неужели ты думаешь, что стал незаменимым?

Принц поднялся с кресла и, гневно обернувшись к отцу, сжал кулаки. Шани на всякий случай повел правой рукой, приводя закрепленный на запястье кинжал в боевое положение.

– И кто же еще претендует на престол, батюшка? – с обманчивой мягкостью осведомился Луш.

Миклуш значительно помолчал, доведя сына этой паузой до высшей степени отчаяния, и ответил:

– Да вот он. Вам сколько лет, декан Торн?

Хельга, совершенно не по протоколу, ахнула в голос.

– Двадцать пять, сир, – глухо ответил Шани. К такому повороту событий он не был готов и лихорадочно прокручивал в голове возможные варианты поведения.

Миклуш удовлетворенно качнул седой головой:

– Ну вот. Как раз двадцать пять лет назад я сослал на север свою беременную фаворитку, твою матушку. До места ссылки она не доехала, скончалась в пути во время родов. Ты воспитывался в монастыре Шаавхази. Здравствуй, сынок, я искренне рад тебя видеть. И глаза у тебя точь-в-точь как у твоей матери. Красавица была Альгин. Первая красавица. И на меня молодого ты похож. Одно лицо просто.

Слова государя прозвучали очень здраво и логично. Ни для кого не было секретом, что в свое время Миклуш прославился множеством побед на поле любовной брани, так что, в принципе, наследники престола могли бы по столице целыми отрядами маршировать. И среди них вполне мог оказаться и новый декан инквизиции. Найти совершенно законного претендента на корону было делом техники, не более того.

Шани подумалось, что старик переборщил. Владыка должен заботиться о чести рода, а не менять наследников, как перчатки, тем более настолько нарочито. Впрочем, на то он и самодержец. На Земле какой-то древний русский царь просто взял и убил единственного наследника – и ничего, все сделали вид, что так и надо.

– Ложь! – воскликнул Луш, переводя налившиеся кровью глаза с Шани на Миклуша и обратно. Казалось, он вот-вот бросится в драку и для него не имеет значения, кого завалить на пол: собственного отца или внезапно объявившегося родственника. – Вранье!

Миклуш встал и повел плечами. Крепкий осанистый старик в эту минуту выглядел так, что всем присутствующим сразу стало ясно, кто здесь подлинный владыка и в чьей власти и карать, и миловать.

– Мне решать, что ложь, а что вранье, – весомо сказал он. – И назначать наследников – мое, и только мое дело. Ты здесь еще не государь, Луш. Помни об этом.

Лицо Луша опасно покраснело. Шани подумал, что принца вот-вот хватит удар, и решил, что пришло время брать дело в свои руки.

– Ваше высочество, – с достоинством произнес он, подойдя к Лушу почти вплотную, – не упрямьтесь. Если вы волнуетесь за вашу безопасность в походе, то обещаю предоставить вам лучших телохранителей из моего ведомства. – Он понизил голос и продолжил: – А если вы боитесь покушения на престол, то я не претендую. Клянусь спасением своей души, что не имею такого намерения.

Несколько долгих секунд Луш буравил его пронзительным взглядом, и Шани приготовился отразить крепкий удар слева, однако принц решил взять себя в руки и многообещающе прошипел:

– Берегись, братец. Я этого так не оставлю.

– Хорошо, – кивнул Шани. – Думаю, это потерпит до вашего возвращения домой, а пока пройдемте со мной к народу. Ваши верные подданные хотят увидеть своего принца.

Луш согласно качнул головой и вдруг обернулся к Хельге. Та вздрогнула и опустила глаза. Шани снова приготовился отражать удар: с Луша бы сталось залепить оплеуху ни в чем не повинному секретарю только ради того, чтобы выпустить пар.

– Эй, парень, – окликнул принц, глядя очень мрачно и недобро. – У тебя сестры, случайно, нет?

– Есть, ваше высочество, – ответила Хельга ломким мальчишеским баском. – Нас двойня у матушки. Близнецы.

– Шлюха твоя сестрица, парень, – весомо заметил Луш. – Недоглядела матушка.

Хельге только и оставалось, что проглотить обиду.

Дворцовая площадь, запруженная по-праздничному наряженным народом, приветствовала Шани и Луша восторженными воплями, развернутыми военными штандартами новообразованных полков и иконами на знаменах. Шани посмотрел по сторонам. Да, похоже, сюда пришла вся столица: кто-то готов отправляться в священный поход прямо сейчас, а кто-то просто глазеет – вон зеваки расселись даже на деревьях и крышах.

Шани вскинул руку, призывая радостный люд к тишине, и произнес:

– Братья и сестры! Именем святой нашей матери Церкви я отпускаю вам ваши грехи прошлые, настоящие и будущие! Идите и вырвите у язычников нашу святыню! Не отдадим Круг Заступников на поругание варварам!

Толпа взорвалась ревом ликования. Несколько минут Шани смотрел на кричащих в экстазе горожан и думал, что в этом можно найти своеобразное удовольствие. Сейчас все эти люди были в его полной и безоговорочной власти: он мог послать их на смерть, разрушить ад или штурмовать небо, он мог приказать им умереть или убить друг друга, и они тотчас же выполнили бы его приказ с радостной улыбкой на губах. Это было что-то большее, чем любовь, восхищение или преклонение. Это была подлинная власть, имевшая невероятно притягательный вкус.

«Мне этого не нужно», – внезапно с какой-то светлой ясностью осознал Шани и крикнул:

– Ваш принц с вами! Ступайте и побеждайте именем Заступника!

Луш выступил вперед и выбросил вверх правую руку – агрессивный жест призыва к бою заставил толпу взреветь от восторга и начать скандировать его имя. Вот принцу вкус власти был по душе.

Луш оперся на перильца балкона и рявкнул:

– Вперед! К победе и славе!

– Луш! Луш! Луш! Принц с нами! Вперед! – дружно откликнулись люди, а колокола собора начали вызванивать благодарственный канон.

Шани довольно улыбнулся и отступил к выходу с балкона. Дело было сделано, и он заслужил малую толику отдыха и покоя. Кто бы мог подумать, что с начала его деканства прошло меньше недели…

Он пересек опустевший зал и направился к лестнице. Домой. На сегодня с него хватит. Домой, и отдыхать от всего этого.

– А как тебя зовут, малыш? – услышал Шани голос государя и остановился.

Из приоткрытой двери, ведущей из зала в малую владыческую библиотеку, вырывалась полоса света и – Шани принюхался – доносился легкий пряный аромат выпечки.

– Хельгин, ваше величество, – пробасила Хельга.

Шани вопросительно вскинул бровь. Миклуш угощает Хельгу пряниками? Как мило…

– Прости моего сына, Хельгин, – продолжал государь. – Он сказал так нарочно, чтоб тебя задеть. Кстати… – Шани подумал, что Миклуш – настоящий мастер значительных, театральных пауз, вот у кого бы поучиться актерам. – В девичьем обличье ты выглядишь намного лучше.

Хельга помолчала. Шани представил, как она, по обыкновению своему, заливается румянцем. Да уж, кого-кого, а Миклуша мужским камуфляжем не проведешь.

– Не знаю, сир, – наконец откликнулась Хельга. – Говорят, со стороны виднее.

Шани шагнул вперед и побарабанил костяшками пальцев по двери.

– Хельгин, мы уходим.

Хельга выскочила буквально через несколько мгновений, словно только и поджидала, когда ее позовут. В руке у нее действительно был пряник, который она смущенно спрятала в карман мантии – так, словно делала нечто предосудительное.

Миклуш вышел следом, уважительно посмотрел на Шани и спросил:

– Надеюсь, ты ко мне не в претензии?

Шани улыбнулся и отдал поклон. Он чувствовал искреннюю жалость к старику, который старался быть сильным, но на самом деле не имел ни сил, ни поддержки.

– Ни в коем случае, ваше величество.

Миклуш вздохнул. Всесильный владыка, которым он предстал перед всеми менее часа назад, бесследно исчез, сейчас это был немощный старец, придавленный к земле своим неизбывным горем.

– Дурной сын как бородавка на лице отца, – вздохнул государь. Шани сочувственно кивнул. – И срезать больно, и носить некрасиво. А мысль сделать тебя наследником сама по себе неплохая.

Шани пожал плечами и искренне ответил:

– Меня не привлекает власть, ваше величество, тем более полученная обманным путем. Если мы вам больше не нужны, то не смеем отвлекать от дел государственной важности.

Государь улыбнулся.

– Вкус власти нуждается в том, чтобы его вдумчиво распробовали. Тогда и любовь к нему придет. Всего доброго, ваша неусыпность. До свидания, брат Хельгин. Передайте сестре, что я всегда рад видеть такую красавицу во дворце.

Хельга низко поклонилась и кинулась следом за Шани, который вышел на лестницу и стал спускаться вниз, раздумчиво хлопая ладонью по перилам. Во дворце уши есть не только у стен, но и у каждой дощечки паркета; наверняка уже пошли разговоры о том, как ловко новый декан втерся в доверие к государю. И эти слова про незаконнорожденного сына… Шутки шутками, но всему есть предел.

– Наставник, а это правда? – негромко спросила Хельга.

Шани покосился в ее сторону. Было видно, что девушку просто распирает от любопытства.

– Что именно? – негромко процедил он, проходя мимо поста охранцев, у которых тоже ушки были на макушке. Вроде бы пялятся в никуда, в одну точку, а на самом деле все прекрасно и видят, и слышат, и донесут куда следует. Было бы что доносить, а желающих это сделать во все времена хватало.

– То, что вы принц, – прошептала Хельга.

Шани презрительно фыркнул.

– Нечего повторять глупости. Даже если услышал их от короля.

– А как же государь сказал, что вашу матушку… – ошарашенно начала было Хельга, но в эту минуту их окликнули.

Оглянувшись, Шани увидел принцессу Гвель в черном траурном платье и низко поклонился. Гвель медленно спустилась по ступеням и встала рядом.

– Вы лишаете меня мужа, – сказала она без всякого выражения.

Бледное милое личико тоже оставалось безмятежным, и никак это спокойствие не вязалось с трагичностью момента. Мужа посылают за мифической реликвией, которой никто никогда в глаза не видывал, в страну дикарей, обрекают на болезни, мучения и голод. Можно было и плакать, и выть, и волосы на себе рвать, и валяться по полу в падучей. Масса столичных дам и простолюдинок, кстати говоря, так сейчас и делают. А эта спокойна, просто непробиваемо спокойна. Возможно, те, кто говорят, будто у принцессы не все в порядке с головой, не так уж и ошибаются. Или же ей настолько безразличен законный супруг, что она хотела бы отправить его еще подальше?

– Не для себя, но для Заступника, – сказал Шани классическую фразу аальхарнской инквизиции.

Гвель поджала губы.

– Что же сами не едете? Возглавили бы поход, раз настолько обеспокоены судьбой Заступникова Круга.

Хельга ахнула. Такое предположение явно не пришлось ей по душе. Гвель покосилась в сторону академитки, и ее взгляд ожил, словно девушка ей о чем-то напомнила.

– Сердце зовет меня туда, – сказал Шани, – но долг требует, чтобы я оставался здесь. В столице неспокойно, и если я уеду, то кто тогда позаботится и о государе, и о вас?

– И о делах веры тоже, – буркнула Хельга. В присутствии принцессы она явно чувствовала дискомфорт, раз осмелела настолько, чтобы подать голос.

Гвель подошла к ней почти вплотную и долгим испытующим взглядом посмотрела ей в глаза.

– Юноша, – спросила она, – вы любите кого-нибудь?

Хельга окончательно смутилась и насупилась.

– Да, – проронила она едва слышно. – Да, люблю.

Пухлые губы принцессы дрогнули, но улыбка умерла, так и не родившись.

– Я тоже люблю, – сказала Гвель, и смысл фразы никак не вязался с ее умиротворенным гладким лицом.

«Вряд ли так говорят о любви, – подумал Шани, глядя на нее с печальным сочувствием. – Впрочем, кто знает точно, как о ней надо говорить?»

– Поэтому не смейте меня осуждать, – продолжила Гвель. – А вы, – принцесса повернулась к Шани и, протянув руку, дотронулась до одного из алых шнуров его мантии, – молитесь, чтобы принц вернулся живым и здоровым. И не смотрите на меня так.

– Я всегда прошу Заступника сохранить наши жизни и души, – серьезно сказал Шани.

Но Гвель, судя по всему, пропустила его слова мимо ушей. Сделав реверанс, она стала подниматься по лестнице: судя по крикам с улицы, Луш уже закончил вдохновляющую речь.

Хельга смотрела принцессе вслед, и выражения ее лица Шани не понял.

Улица была запружена народом. Кто-то радостно рассказывал, сколько голов срубит неверным, кто-то осушал явно не первую бутыль за удачу похода, а кто-то прямым текстом обещал пересчитать супруге все ребра, если она позволит себе лишнее в отсутствие мужа. В лужах неподалеку уже отдыхали особо рьяные борцы за веру, не устоявшие в сражении с зеленым змием.

Пока Шани протиснулся сквозь шумную и хмельную толпу к инквизиторской карете, у него три раза попросили благословения и пять раз предложили выпить с истинно верующими. От угощения он вежливо отказался, благословил всех желающих и уже собрался было уезжать, как его не слишком доброжелательно окликнули:

– Ваша неусыпность, можно вас на два слова?

Хельга ойкнула у него за спиной. Шани обернулся и увидел ее величество Анни. Без охраны, одетая, как и невестка, в траур и спрятавшая седые кудри под черное кружево накидки, она приблизилась к Шани словно хищная птица.

– Я всегда к вашим услугам, ваше величество, – поклонился Шани.

Кажется, вся королевская семья решила без обиняков высказать ему свое неудовольствие. Похоже, Шани был не так уж неправ, когда советовал Симушу занимать очередь за всеми желающими проучить его и расквитаться с ним. Впрочем, это неудивительно. Видит Бог, ситуация с внезапно найденным наследником стоит того, чтобы устроить мужу невиданную истерику. А государыня хорошо держится.

– Невольно я услышала ваш давешний разговор с моим мужем и сыном, – с достоинством произнесла Анни, – и хотела бы узнать, правда ли то, что сказал Миклуш.

Сейчас она выглядела очень старой и очень несчастной. Будущее становилось для нее слишком неопределенным.

Шани взял государыню за руку и слегка сжал сухие холодные пальцы.

– Не знаю, ваше величество, – сказал он искренне. – Я не помню ни своего дома, ни своих родителей. Как бы то ни было, вам не о чем беспокоиться. Я всегда останусь верным и преданным другом и вашему сыну, и вам. Мне не нужна эта корона.

Анни поджала губы, словно не поверила ни единому его слову.

– Хорошо, молодой человек, – сдержанно проронила она. – Пожалуй, в этот раз вы смогли меня убедить.

И пошла прочь – прямая, черная, похожая на огромную птицу.

Глава 8. Две равно уважаемых семьи

– Это никуда не годится, – сказал Шани и положил перед драматургом исчерканную красным рукопись. – Никуда.

Дрегиль насупился и гордо вскинул голову. Он, самый лучший столичный трагик, в новой пьесе об охоте на ведьм довольно резко прошелся и по колдовству, и по ересям c еретиками, и едва на персону государя не посягнул.

Шани хотел было добавить, что прежний декан за такие писульки живо бы погнал бумагомарателя пинками на костер, да еще бы и чад с домочадцами прихватил, чтоб ересь не распространялась, но промолчал. Люди искусства – они же как дети, неразумны и обидчивы. С ними надо быть мягким, добрым и понимающим – разумеется, насколько это возможно для дубиноголового душителя свободы, каким представляла Шани вся вольнодумная столичная интеллигенция.

Когда армия Заступника отбыла на юг и в столице воцарились мир и спокойствие, Шани смог наконец приступить к деканским обязанностям. Читая сводки охранного управления, он нарадоваться не мог на свой замысел. На завоевание святыни отправились самые отчаянные и сумасбродные головы, и теперь никто не устраивал дуэлей за искоса брошенный взгляд, не разносил в щепки бордели, пускаясь в загул, и не обрезал бороды ростовщикам, которые отчего-то не желали давать деньги в долг, а потом благополучно о них забывать.

В храмах служили напутственные молебны с просьбами облегчить рыцарям Неба дорогу, а податные сословия, кряхтя, лезли в кошельки и вынимали монеты: министр финансов ввел новый налог на содержание священного войска, по счастью, не слишком обременительный.

Но в общем и целом дела вошли в привычную колею. Несчастные случаи больше не преследовали государя, и Шани вернулся к своему обычному образу жизни – тихому, спокойному и почти затворническому. Он по-прежнему вел занятия в академиуме, допрашивал ведьм и еретиков, определяя степень их вины и наказания, покупал новые книги для своей библиотеки – словом, не делал ровным счетом ничего предосудительного. Однако надежные люди из разных слоев общества докладывали, что о персоне декана инквизиции ходят очень занимательные разговоры.

Девушку, с которой Шани появился на балу встречи зимы, в тот же день определили к нему в любовницы, с уточнением, что это всего лишь одна из множества фавориток, которых к началу календарной весны народ насчитал уже около десятка. Размеры его финансовых сбережений людские языки увеличили настолько, что декан инквизиции превзошел в этом смысле всех сулифатских шейхов.

И разумеется, теперь он не был безвестным байстрюком невнятного происхождения: слова государя, сказанные принцу, разлетелись по всей столице и приукрасились до того, что Луша специально отправили на войну, чтобы спокойно переписать указ о престолонаследии и надеть корону на нового члена государевой фамилии (такое решение владыки, кстати говоря, пришлось жителям столицы по вкусу). Драматург Дрегиль, в частности, был свято уверен в том, что Шани спихнул брата в поход и втихаря примеряет владыческий венец: об этом декану донесли не далее как вчера.

– И что вы предлагаете? – заносчиво спросил Дрегиль. – Изуродовать пьесу? Полностью изменить авторский замысел? Раздавить самую суть моего таланта?

– Знаете, нарисовать на мосту срамной уд – это еще не талант, – поддел его Шани.

Весной Дрегиль отличился тем, что вместе с товарищем изобразил на разводном мосту через реку Шашунку помянутый выше орган, причем во всех анатомических подробностях. Стоило мосту поднять крылья, как занимательная картина оказывалась напротив окон отвергнувшей чувства драматурга госпожи Фехель – наверно, для того, чтоб гордячка воочию видела то, чего лишилась, и с досады кусала локти до старости.

– И раз уж на то пошло, то в этой пьесе, – положив ладонь на рукопись, жестко произнес Шани, – таланта не видно. Замысел вторичен, рифмы плохи. И, поверьте мне как специалисту, ведьм ловят совсем не так. Над вами смеяться будут.

На Дрегиля было жалко смотреть. Он кусал губы и готов был совершенно не по-мужски разрыдаться.

– Вы не понимаете, – произнес он хорошо поставленным трагическим голосом. – Все это чушь – рифмы, образы… Важна самая суть, которая поразит зрителя. Я знаю, как достать из их сердец то, что они таят от света.

«Только не смеяться», – подумал Шани и произнес:

– А когда в первом акте со сцены в зал летят портянки – это, простите, из сердец вынуто? И таится от света?

– Ваша неусыпность, – подал голос режиссер и хозяин театра, который сидел чуть поодаль и до этого момента молчал и слушал, – но что же нам тогда делать? На античные пьесы публика уже не идет: никому не хочется в сотый раз смотреть, как неистовая Оранда зарубает языческого князя. Я и сам вижу, что наш Дрегиль бездарь та еще.

Драматург вскочил и, задыхаясь от гнева, хотел было разразиться проклятиями, но режиссер со свирепым выражением лица показал ему кулак.

– Сядь и сиди. Не можешь написать как следует, так послушай. Ваша неусыпность, что вы посоветуете? Актерам не плачено с прошлого месяца, Дрегиль уже обещал им пьесу, и в противном случае они просто разбегутся и разорят меня. Как быть? – И будто бы невзначай он провел рукой по довольно увесистому кошельку на поясе: дескать, возьми уже денег, добрый человек, а мы уж тут разберемся и с рифмами, и с портянками.

Шани сделал вид, что не заметил его жеста, и спросил:

– Дрегиль, да зачем вы лезете в политику? Знаете прекрасно, что я эти ваши измышления зарублю на корню, а все туда же. Напишите о любви, о страданиях, и люди поймут гораздо лучше, чем вот это.

Шани перевернул несколько страниц рукописи и прочел навскидку:

– «Все душат нашу волю и слова не дают, а кто захочет правды, того на костер ведут». – Пьеса была полна подобных перлов. – И не в рифму, и нескладно. И неправда, раз уж на то пошло.

Режиссер басовито захохотал. Дрегиль вконец разобиделся и отобрал рукопись, видимо, опасаясь, что ее в итоге определят в отхожее место.

– О любви? – выдавил он. – И что нового можно сказать о любви? Сплошные напластования пошлости и банальщины. Все, что можно, давно сказали античные авторы, а античности народ это уже полными ложками поел. Или вы можете подарить мне сюжет?

Шани улыбнулся и потер переносицу, вспоминая. Детство, родительский дом, толстая бумажная книга с картинками и голос матери… Картинка оживает, и девушка в белом платье выходит на балкон, а над ней светит полная луна, заливая цветущий сад расплавленным серебром. Девушку ждут…

– Отчего же нет? – сказал он. – Могу. Начать можно примерно так:

Две равно уважаемых семьи
в Вероне, где встречают нас событья,
ведут междоусобные бои
и не хотят унять кровопролитья[1].

Режиссер и драматург посмотрели на Шани с одинаково ошалелым выражением, от удивления вылупив глаза и раскрыв рты. Дрегиль слепо шарил в поясной сумке, выискивая клочок бумаги и изгрызенное перо.

Друг друга любят дети главарей,
но им судьба подстраивает козни,
и гибель их у гробовых дверей
кладет конец непримиримой розни[2], —

продолжал Шани, с удовольствием наблюдая за эффектом, произведенным его «импровизацией».

Помилостивей к слабостям пера,
грехи поэта (то есть ваши, дорогой Дрегиль)
выправит игра…

Юношу назовите, к примеру, Ромуш, а девушку – Юлетта. Они любят друг друга, а родители против. В конце пьесы юноша покончит с собой, а девушка умрет от горя. Например.

Режиссер пихнул Дрегиля под локоть:

– Пиши давай! Такой сюжет!

– Ну вот, а вы говорите «что ставить, что ставить?», – передразнил Шани. – Идей и сюжетов тысячи, думайте. И обращайтесь, если что: я по долгу службы столько этих сюжетов видел, что Античность мы и догоним, и перегоним.

В это время скрипнула дверь, и в зал заглянул растрепанный гонец инквизиции. Увидев Шани, он сорвал с лохматой головы шапочку с пером и поклонился.

– Ваша неусыпность, простите, что беспокою, – проговорил гонец, – но там ведьму привезли и требуют прямо сейчас ее на огненное очищение отправлять: дескать, очень зловредная.

* * *

– Бей ее! Бей! Чего смотришь?!

Заплечных дел мастер по имени Коваш, огромный, уродливый и угрюмый, мрачно смотрел на крикунов и ничего не делал. Он подчинялся напрямую Шани и без его приказа и пальцем бы не дотронулся до лежащей на полу девушки.

Ведьму приволокли родственники скоропостижно скончавшейся почтенной лекарицы Мани, изрядно помутузив девчонку по пути. Сейчас родня толпилась в дверях пыточного зала и советовала Ковашу приниматься за дело, давая практические рекомендации по пыточному ремеслу. Коваш вдумчиво перебирал инструменты в своем ящике и даже не смотрел в сторону советчиков.

– Дядя, а посади ее в железную бабу! И костерком понизу!

– А можно еще вон на ту деревяшку, как раз пополам растянет.

– Слышь, дядя! А вон теми крюками ее приголубь пару раз! Чтоб неповадно было порчу наводить на порядочных людей!

– Я тебе не дядя, – подал голос Коваш и выразительно посмотрел на самого крикливого советчика.

Тот поутих, но вскоре снова принялся рассуждать о том, для чего нужны вон те вилы и вон та распялка и как бы их применить к наказанию зловредной ведьмы, желательно прямо сейчас.

Войдя в помещение и отряхивая шляпу от мокрого снега, Шани некоторое время слушал эти богоугодные советы, удивляясь народной фантазии и безжалостности, а потом рявкнул:

– А ну вон отсюда все! Устроили тут базар! Вон!

Родственники покойной обернулись и собрались было дружно послать Шани в дальние дали, но затем, увидев под плащом официальную инквизиторскую рубашку-шутру с алыми шнурами и сообразив, что перед ними не абы кто, а серьезная персона, дружно сняли шапки и поклонились.

– А мы ничего, ваша милость, – елейно промолвил один, высоченный крепыш с изъеденным оспинами лицом. Он комкал в руках шляпу и старался не смотреть декану в лицо. – Мы ведьму приволокли. Загубила она мою матушку, гадина. Вон валяется, падаль. Вы уж покарайте тварину по всей строгости закона.

Толпа расступилась, и Шани прошел в допросную. Ведьма действительно лежала на полу и не подавала признаков жизни. Из всей одежды на ней была только драная нижняя сорочка.

Шани присел рядом на корточки и взглянул ведьме в лицо – совсем молоденькая и, если бы не рыжие кудри, красивая. Рыжих он люто ненавидел, и ведьма с таким цветом волос вряд ли могла рассчитывать на снисхождение.

В этом смысле Шани не был одинок. В Аальхарне издавна считалось, что Змеедушец, вечный противник и соперник Заступника, был рыжим и таким цветом волос награждаются его дети на Земле. Среди ведьм, конечно, встречались и блондинки, и шатенки, но рыжеволосых было подавляющее большинство.

Протянув руку, Шани брезгливо прижал пальцы к шее девушки – ага, пульс еще прощупывается – и приказал:

– Родичей – вон. Пусть дожидаются официального вызова в суд. А сюда – лекарника, иначе она у нас до дыбы не дотянет.

Медицина Аальхарна, тем более для колдунов и еретиков, была скорее карательной, чем действительно помогающей выздороветь. Впрочем, пока Шани пил традиционную чашку кевеи и отогревался после мокрой метели на улице, инквизиционный лекарник сумел быстро обработать ссадины девушки и привести ее в сознание.

Коваш умело закрепил ведьму на горизонтальном станке. Она уже поняла, куда попала, и ее симпатичное личико превратилось в застывшую маску ужаса.

Отставив чашку, Шани подошел к станку и ласково спросил:

– Как тебя зовут, девица?

– Дина… – прошептала девушка. В огромных черных зрачках отражался свет факелов и плескалась животная паника. – Дина Картуш.

– Картуш, Картуш… – припоминал Шани, пролистывая кое-как составленный протокол задержания.

По нему выходило, что почтенная Маня вчера назвала рыжую проклятой тварью, а сегодня уже отправилась в добрые руки Заступника на Небеса. По мнению родни, малефиций был налицо. По мнению аальхарнского судебного производства – тоже.

– Это не тот ли Картуш, который служит архивариусом собора Святой Троицы?

– Да, это мой отец, – пролепетала ведьма.

Шани усмехнулся: вот тебе и две равно уважаемых семьи. А Дрегиль жалуется, что ему сюжеты неоткуда брать. Надо устроить его писарем в инквизиционную канцелярию, он тогда и правда станет первым столичным трагиком. Конечно, если у него останется время на творчество.

– Я его знаю, очень достойный человек, – похвалил Шани и сделал знак Ковашу.

Тот прекратил копаться в своем ящике и извлек из него зубастые клещи. «Для пущего антуража, – подумал Шани, – они должны быть ржавыми и с застывшими потеками крови». Но палач содержал инструменты в образцовом порядке и никогда бы не допустил ничего подобного.

Дина покосилась в сторону Коваша и сдавленно вскрикнула.

– Я не собираюсь тебя истязать, – заверил Шани и с некоторым цинизмом добавил: – Больше необходимого. Говори правду, и я обещаю снисхождение твоей бедной душе. Итак, что вчера произошло между тобой и почтенной Маней?

Коваш слегка сжал клещами плечо девушки, и та закричала так, словно ее кромсали тупой пилой. Шани посмотрел, не сильно ли надавил палач. Не сильно, даже кровь не выступила. Коваш с виду был страшнее, чем на деле.

– Повторяю: что произошло между тобой и старухой?

– Больно… – простонала Дина, и по ее щекам полились слезы. – Не надо, пожалуйста… Я все расскажу, только не мучьте.

Шани кивнул, и Коваш убрал клещи. На плече ведьмы стремительно наливались синяки, она всхлипывала.

– Слабые ведьмы пошли, – пробасил Коваш. – Не то что в старые времена, помните? Я, бывало, дыбу на третью степень закручиваю, а она знай себе песни поет да плевать на всех нас хотела.

Несмотря на старое знакомство, заплечных дел мастер всегда обращался к Шани только на «вы» из уважения к статусу и знаниям.

– Раньше были времена, а теперь мгновения, – задумчиво произнес Шани и будто невзначай похлопал ведьму по раненому плечу. Та взвизгнула. – Слушаю тебя, девица.

Собственно говоря, он не узнал ничего нового. Да, вчера на лестнице в подъезде почтенная Маня обругала девушку последними словами, но Дина ничего не ответила, и Маня ушла к себе, а рыжая – к себе. Почтенная лекарица при всякой встрече полоскала Дину на все лады, так что подобное обращение девице давным-давно было не в новинку. Утром Маня умерла, потом собралась родня и быстро нашла виновную. Чего там было искать-то – соседняя дверь. О ссорах Мани и Дины все прекрасно знали. Отец пробовал заступиться, но куда ему одному против пяти Маниных сыновей. И вот Дина здесь, но в этом нет ее вины, потому что она никогда и никому не делала ничего плохого.

Шани слушал, и что-то мешало ему сделать окончательный вывод о виновности рыжей. Более того, он отчего-то не мог продолжать допрос. Ведьму следовало изучить на предмет виргинального состояния, побеседовать о связях с погубителем рода человеческого, однако Шани смотрел на перепуганную измученную девчонку и понимал, что не сделает ничего предписанного протоколом.

«Я словно опять стою на табуретке с петлей на шее, – подумал он вдруг, – а сиденье вырывается из-под ног, и я падаю». Не самое приятное ощущение. Непонятно даже, откуда и почему взялось.

– Понятно, – сказал наконец Шани, закрывая папку с протоколом. «Будем считать, что Заступник завещал быть милостивым к ближнему, и сегодня юная ведьма легко отделалась». – Коваш, снимайте ее и тащите в камеру. Тело старухи уже доставили на вскрытие?

Коваш утвердительно качнул головой и принялся снимать ведьму со станка. Вопросов по поводу несоблюдения процедуры допроса он не задавал, будучи искренне убежденным в том, что начальству лучше знать, какой подход избрать к ведьме. Дина безучастно смотрела в сторону, и Шани словно прочел ее скомканные усталые мысли: «Это все потому, что я рыжая. Никогда мне не везло».

В коридоре его встретил архивариус Картуш – маленький и жалкий, с перевязанной головой и свежим синяком под глазом. Когда-то дорогой, а теперь уже изрядно заношенный плащ был накинут поверх незатейливого домашнего одеяния. Архивариус кинулся к инквизитору и упал на колени, загораживая проход.

– Моя Дина! – причитал Картуш. – Моя девочка!.. Ваша неусыпность, всеми святыми клянусь: она не ведьма! Она ни в чем не виновата!.. Пожалуйста, помогите нам!..

Из рукава его плаща словно случайно вывалился тряпичный сверток. Светлая ткань развернулась, и Шани увидел «Семь юдолей скорби» – бесценное издание еще языческих времен, и в отличном состоянии: даже позолота на корешке не стерлась, а некоторые листы, судя по всему, так и не разрезали.

Настолько дорого жизнь ведьмы ни разу не выкупали.

Шани подхватил архивариуса под мышки и осторожно поставил на ноги.

– Картуш, успокойтесь, пожалуйста, – произнес он. – Что у вас с головой?

Архивариус слепо дотронулся до повязки, словно никак не мог взять в толк, что Шани имеет в виду, но потом вроде бы опомнился, и его заполошный взгляд относительно прояснился.

– А, это… Это меня Гнат приложил, когда я дочку закрывал. Ваша неусыпность, она ни в чем не виновата. Я жизнью клянусь, душой своей клянусь… – Архивариус дрожал от волнения и то сплетал пальцы в молитвенном жесте, то опускал руки. Он, похоже, даже не понимал, где находится и что говорит. – Дина у нас одна, мы бы знали, если что-то такое, если какое-то ведьмовство… Я бы не знал, так мать бы точно…

Шани нагнулся и поднял книгу. Завидное приобретение, он давно выискивал именно это издание. Взятки инквизиторам – давняя и освященная веками традиция. Тот же Валер, к примеру, регулярно находил в коридорах то кошельки с деньгами, то свертки с важными предметами обихода. Однако Шани принципиально не брал взяток.

Он протянул книгу архивариусу и произнес:

– Вы уронили.

Архивариус взял книгу и расплакался. Шани искренне ему сочувствовал. Вот только ведьма была рыжей…

«А что с того? – мрачно произнес внутренний голос. – Ты отправишь ее на костер просто потому, что цвет волос этой несчастной девчонки совпадает с цветом волос твоей мачехи? Перестань, это же смешно!»

– Посмотрим, – глухо сказал Шани и провел ладонью по лицу. – Посмотрим, может, что-то и получится.

* * *

Несмотря на позднее время, академиты были в полном инквизиторском облачении, бодры и готовы преследовать ересь отсюда и до края света. Шани смотрел на них с гордостью: и ведь не подумаешь, что всего-то четверть часа назад храпели в своих кроватях на сто мелодий, цепные псы Заступника. Все они смотрели на Шани с восторженным азартом погони в глазах, горя желанием атаковать, догонять и безжалостно рвать на части – чтоб белая пена бешенства срывалась с губ, чтоб клочья шкуры и мяса летели во все стороны, чтоб еретик больше никогда не поднялся.

«Действительно псы», – подумал Шани и произнес:

– Что главное для инквизиции?

– Искоренение греха! – дружно откликнулись академиты.

– Верно. Отношение к еретику?

– Любим грешника, ненавидим грех, ищем истину!

– Прекрасно, – кивнул Шани. – Итак, дети мои, хотели настоящее дело и настоящую ведьму – получайте. Женщина, семьдесят восемь лет, скончалась вчера. Причина – изношенность сердечного клапана, протоколы осмотра и вскрытия перед вами. Подозреваемая, – он специально назвал ведьму подозреваемой, а не виновной, – Дина Картуш, восемнадцать лет, за день до смерти поссорилась с жертвой. Вперед. Анализируйте документы, читайте протокол вскрытия, я жду ваших выводов.

За окном исходила метелью глухая весенняя ночь. Фонари были погашены, и казалось, что за окнами бушует великое ничто, мировой океан пустоты, из которого божественная воля еще не извлекла твердь земную и небесную. Шани стоял у окна и смотрел то на заснеженную улицу, то на академитов, которые шустро перелистывали выданные им документы и спорили вполголоса о том, как именно наводится сердечная порча.

Дина Картуш сейчас валялась на лавке в подвале инквизиционной тюрьмы – отвратительное место, способное сломать даже самого сильного человека. Холод, сырость, грязь, крысы, которые чувствуют себя там полноправными хозяевами. Если дочь архивариуса переживет эту ночь и не умрет от стыда, горя и омерзения (а такие случаи в практике Шани тоже бывали), то выйдет оттуда совершенно другим человеком.

Шани поймал себя на неожиданной мысли о том, что хочет ее освободить. Он с трудом подавил позыв спуститься вниз и открыть дверь камеры, взять рыжую девчонку за руку и вывести в эту метельную ночь – пусть идет своей дорогой и не попадается больше ему на глаза. Ему бы никто не помешал. А родственники покойной лекарицы… Попробовали бы они только рот раскрыть. Вот их Шани с удовольствием отправил бы в тюрьму, всем гуртом в одну камеру. Посидели бы, как пауки в банке, да погрызли бы друг друга.

– Ваша неусыпность, – окликнула его Хельга. – А обыск в доме делали?

– Протоколы в папке справа, – указал Шани, и академиты, сбивая друг друга с ног, кинулись в указанном направлении.

Некоторое время Шани слушал их спор по поводу того, можно ли считать стальную булавку для волос предметом малефиция, и довольно улыбнулся, услышав правильный вывод.

Метель усиливалась. Весна, похоже, не слишком торопилась в столицу.

– Мы готовы, – сказал Михась.

Шани одобрительно кивнул.

– Выводы?

Михась смущенно помолчал, а потом произнес:

– Наставник, получается, что девица Картуш невиновна. Во-первых, возраст жертвы. Лекарник прямо и открыто удивляется, что покойница с таким сердцем дожила до столь преклонных лет. Оно ведь можно и от естественных причин умереть, правда? Во-вторых, по результатам осмотра тюремного лекарника подозреваемая невинна. А этого не может быть, если она заключала договор со Змеедушцем. Известно, как и чем его ведьмы подписывают. А в-третьих, злокозненных и злонамеренных предметов при обыске не нашли.

– Тогда кто она? – спросил Шани.

– Просто несчастная, которая оказалась в неподходящем месте в неподходящее время, – откликнулась Хельга, не сводя с Шани пристального взгляда. – Наставник, вы снова нас проверяете?

– Ни в коем случае, – твердо сказал Шани. – Завтра официальное судебное заседание, и я называю ваши имена в составе следственной комиссии. Итак, ваше решение было беспристрастным, основанным на фактах и свободным от предубеждения?

Академиты утвердительно кивнули.

«Ребята, вы не представляете, как сильно мне помогли», – подумал Шани и произнес:

– Тогда не смею вас задерживать. Заседание завтра… вернее, уже сегодня, в десять утра. Доброй ночи, господа.

Негромко переговариваясь, академиты подались к выходу. Шани устало опустился в свое рабочее кресло и закрыл глаза, решив, что ехать домой отдыхать уже нет смысла. Несмотря на непроницаемый глухой мрак за окном, близится утро, скоро будочники начнут бить в железо и в храмах зазвучат первые колокола, собирая верную Заступникову паству на первую молитву. Он может вздремнуть и здесь.

Кто-то дотронулся до его руки. Шани открыл глаза и увидел склонившуюся над ним Хельгу.

– Наставник, с вами все хорошо? – спросила она.

Шани потер переносицу и утвердительно кивнул:

– Да, Хельгин. Все в порядке. – Помолчав, он добавил: – Спасибо за заботу.

Хельга выпрямилась и отступила в сторону. Казалось, она хотела спросить о чем-то еще, но не решалась. В неверном свете факелов – Шани давно хотел заменить их обычными люстрами со свечами, но традиция оставалась традицией – ее лицо казалось изменчиво зыбким, лицом незнакомки, русалки под толщей зеленой воды.

– А с тобой все хорошо? – спросил Шани, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно мягче. Не вышло.

– Я не знаю, – промолвила Хельга со странной тоской. – Правда не знаю.

«Она просто девушка, которая занята неженским делом, – пришло на ум Шани. – Наравне со своими сокурсниками она изучает протокол пыток злокозненных ведьм и еретиков, разницу между прямым палаческим ножом и лезвием для срезания жира. Учится, как пытать так, чтобы еретик продержался в сознании максимально долго, и не падает в обморок и держится на ногах тогда, когда ее товарищей начинает тошнить от увиденного».

Хельга молчала, низко опустив голову, и Шани вдруг физически ощутил всю полноту ее печали и одиночества.

– Что я могу для тебя сделать? – спросил он.

Хельга пожала плечами:

– Не знаю. Мы с вами не разговаривали с начала зимы.

Она шмыгнула носом и опустила голову еще ниже.

«Да она плачет», – внезапно понял Шани и поднялся с кресла.

По щекам Хельги действительно стекали слезы. Нахмурившись, она провела по лицу рукавом и сказала:

– Ну вот. Простите меня, я не должна…

Шани вздохнул и обнял ее. Хельга уткнулась влажным горячим лицом ему в грудь, и он внезапно подумал, что внешний и внутренний миры готовы рухнуть и похоронить его под обломками.

* * *

Судебные заседания инквизиции всегда привлекали значительное внимание горожан. Особенных развлечений, к тому же бесплатных, у жителей столицы было не так уж и много, поэтому посмотреть на суд над ведьмой всегда собиралась уйма народа. Зрелище действительно было и впечатляющим, и поучительным.

Сидя на скамье обвинителей, Шани постоянно ловил на себе заинтересованные взгляды зрителей, толпившихся на балконе и в дверях.

Академиты из инквизиторской коллегии, нарядившиеся в торжественные бело-красные мантии, выглядели строго и при этом эффектно, а Хельга, которая вызвалась в помощницы декана и сейчас сосредоточенно раскладывала документы в нужном порядке, казалась самим воплощением правосудия. Шани заметил, что несколько девиц из простонародья, едва не падая с балкона, натуральным образом строили ей глазки. Хельга смотрела на них исподлобья, и эта холодность со стороны красивого юноши распаляла девиц еще больше. Они даже посылали ей воздушные поцелуи, на которые Хельга только хмурилась, отводя взгляд.

Никакой защиты ведьмам не полагалось. Раньше она, разумеется, была, но сорок лет назад Младич, тогда еще энергичный и безжалостный, обвинил адвокатов в пособничестве еретикам, так что в судебный протокол были внесены соответствующие изменения.

Шани смотрел, как свидетели занимают места в своем ряду, и думал, что у Дины Картуш нет никаких шансов против этой дружной компании. Сыновья покойной, соседи, два каких-то ухмыляющихся молодчика – все они были настроены уничтожить рыжую.

Шани и сам мог бы оказаться среди них, вот только цвет волос – слишком слабая улика. Вообще не улика. Табуретка скользила под ногами, готовясь упасть; Шани сцепил пальцы и стал молиться. В Бога он не верил, молитвы просто помогали ему сосредоточиться и обрести внутреннее равновесие, а большего от них и не требовалось.

Дину привели в зал суда последней и усадили на лавку. Рядом с ней встали два охранника, такие свирепые и так серьезно вооруженные, словно насмерть перепуганная рыжая девчонка, дрожавшая от ужаса, могла бы тут разорвать всех голыми руками. Сквозь прореху в рукаве скварны, ритуального обвинительного халата, виднелись кроваво-черные пятна синяков, оставленные вчерашними клещами.

Шани поднялся со скамьи обвинителей и подошел к Дине. Растрепанная и измученная, она едва не падала в обморок от страха и посмотрела на него так, как могло бы смотреть загнанное в ловушку животное. Ведьмы и раньше смотрели на него с тем же выражением смертной муки, но сейчас ощущения были немного другими – он даже не мог сказать точно, какими именно. Он словно чувствовал, что Дине суждено сыграть определенную роль в его судьбе – не сейчас, конечно, а намного позже.

Все-таки надо было зайти к ней раньше. Просто побыть рядом, поговорить, утешить.

– Доброе утро, девица Картуш, – мягко сказал Шани, присаживаясь на скамью рядом с ней. – Как вы?

От девушки разило спертой тюремной вонью, но больше всего – страхом. Паническим ужасом умирающего на бойне животного.

– Рука… болит, – хрипло прошептала Дина.

Шани сочувствующе кивнул.

– Жалобы на дурное обращение есть?

Дина отрицательно качнула головой. Даже если жалобы и были, что они могли бы поменять? Убрать крыс и вшей из камер? Смягчить злобу тюремщиков? Шани и сам понимал, что задает эти вопросы просто для проформы, и Дина понимала, что не будет рассказывать ему о страшной ночи в тюрьме и о том, о чем она думала и плакала, лежа на грязной скамье и глядя в потолок.

– Суд будет к вам справедлив, – пообещал он и отправился на свое место.

В это время по условленному знаку вскричали трубы, и в зал вошел судья. Заседание началось.

Служитель ударил в небольшой колокол, призывая собравшихся к тишине и порядку. Зал умолк. Шани взял свою папку и вышел на помост обвинителя, поймав среди зрителей невидящий, мертвый взгляд архивариуса Картуша.

– От имени инквизиции и честного аальхарнского народа я обвиняю эту женщину, Дину Картуш, в колдовском нечестии, напущении смертной порчи на почтенную лекарицу Маню и еретическом безверии, – весомо произнес он.

Дина вскрикнула, словно раненое животное, и закрыла лицо ладонями.

– Мы выслушаем свидетелей и показания инквизиционной коллегии и придем к справедливым выводам.

Свидетелей было много. Одной только Маниной родни пришло больше двух дюжин. Судья вызвал старшего сына, который долго и в подробностях рассказывал о том, сколько вреда причинила Дина их семейству. Упоминался тут и порошок из костей заложного покойника, который злодейским манером подсыпали под порог, чтобы страждущие обращались к другой лекарице, и отвар из крыльев летучих мышей, отловленных в Ипатьеву ночь, чтобы Маню одолела боль в суставах, и даже свеча из жира повешенного душегубца, которую проклятая ведьма однажды подарила старухе, а та по доброте душевной и неведению приняла.

Казалось, зрители внимали рассказу не дыша, с открытыми от удивления и испуга ртами, не забывая время от времени сплевывать на сторону и обводить лица кругом, чтобы отогнать нечистого. Никто не сомневался, что злокозненную тварь следует сжечь прямо сегодня, можно даже из зала суда не выводить.

Шани выслушал свидетеля, сделал какие-то пометки в своих бумагах и спросил:

– Позвольте осведомиться, уважаемый Груш: а чем порошок из костей покойника отличается от порошка для травления крыс?

«Уважаемый Груш» только глазами захлопал и выдавил из себя нечто невнятное.

Шани улыбнулся.

– На вид они совершенно одинаковы. Даже я вот так сразу не различу, а у меня все-таки есть в этом кое-какой опыт. Требуется лекарский анализ, и это дело не одного часа. Вы его проводили?

В зале раздались смешки.

– Далее. Отвар из крыльев летучей мыши. Вы сами видели, как обвиняемая его варила? Как это происходило и где?

Внятного ответа не последовало. Груш помалкивал, постепенно понимая, что сболтнул лишнего.

Шани торжествующе улыбнулся и задал третий вопрос:

– Если вы видели свечу из жира повешенного, сильнейший предмет малефиция, то почему не донесли об этом сразу? Почему позволили вашей матушке принять сей злокозненный дар? Либо вы покрываете ведьму, либо тут кто-то очень сильно врет.

Зрители в зале уже хохотали в голос. Архивариус Картуш тоже слабо улыбнулся. Хельга смотрела на Шани с таким восторгом, словно он был не человеком из плоти и крови, а небесным духом.

Ненадежного свидетеля отозвали, и тот, со стыдом опустив голову, сел рядом с братьями, интересуясь тем, какое наказание инквизиция дает за лжесвидетельство в суде.

Судья постучал по столу молоточком и вызвал нового представителя обвинения – темноволосого красавца-усача в дорогом камзоле и плаще на меху. В зале тотчас же заинтересованно зашушукались: девицы и дамы любопытствовали по поводу семейного положения столь привлекательного в матримониальном отношении свидетеля.

Сокрушитель женских сердец смущенно рассказал, что в прошлом году хотел достойно посвататься к Дине, но она…

– Вранье! – воскликнула рыжая и вскочила со скамьи.

Охранники тут же бросились на нее и скрутили руки за спиной, но Дина не переставала кричать:

– В углу он меня зажал! Известно, чего хотел, паскуда! Не слушайте его!

Шани сделал знак, чтобы ее отпустили, и, дождавшись, когда Дина снова сядет на свою скамью, произнес:

– Продолжайте, господин Селер. Итак, вы хотели на ней… Хм, ну ладно, потом жениться. Что же сделала обвиняемая?

Усач густо покраснел и выдавил:

– Ваша милость, можно на ухо? Людей стыдно.

Шани глумливо усмехнулся и подошел к свидетелю. Тот помолчал, развел руками и пробормотал:

– Ну, собственно, все… Вообще все.

Шани вскинул брови и спросил тоже шепотом, но так, что услышали все собравшиеся:

– Совсем все? Почернело и отвалилось?

Зрители утробно расхохотались и не успокаивались несколько минут. Судья зазвенел в колокольчик, призывая собравшихся к порядку, и очень строго посмотрел в сторону декана инквизиции, словно не мог понять, почему тот превращает судебное заседание в балаган.

Когда зрители утихли, отирая слезы, усатый Селер проговорил:

– Нет, не отвалилось, сохрани Заступник. Но… отказывает в работе. Я и так и этак, а оно вот как-то… никак, в общем.

По залу снова пронеслись смешки.

Шани отошел от свидетеля и занял свое место.

– Что же вы, здоровый мужчина в самом расцвете возраста и сил, говорите о вашем горе только теперь, когда едва ли не год миновал? Я бы на вашем месте кинулся в инквизицию после первого же отказа в работе. Это не шутки – это злейший малефиций.

Усач промолчал, и Шани заметил:

– Странное что-то творится нынче со свидетелями: то они безбожно врут, то фантазируют, то чего-то недоговаривают.

Среди свидетелей возник шум, и две раскормленные девахи в кокетливых белых чепцах стряпух, отмахнувшись, пересели к зрителям, явно не желая, чтобы из них делали посмешище или превращали в обманщиц на глазах честного народа.

Убедившись, что больше свидетелей нет, Шани сделал знак Хельге, и та вышла вперед – зачитывать официальное заключение инквизиторской коллегии. Зрители затихли, боясь пропустить хоть слово. Шани затылком чувствовал горящий взгляд архивариуса.

– Лекарская комиссия в составе трех лейб-лекарей и декана инквизиции лично осмотрела тело покойной и пришла к заключению, что смерть почтенной Мани происходит от естественных причин в силу значительной изношенности сердечного клапана. Результаты тщательного обыска в доме обвиняемой не обнаружили злодейственных предметов, которые могут быть использованы в целях малефиция и ворожбы. Свидетели признаны ненадежными и не заслуживающими доверия.

Дина подняла голову и с лихорадочной надеждой посмотрела сперва на Хельгу, а затем на Шани, который откинулся на спинку скамьи и бездумно чертил какие-то каракули на листке бумаги.

– Сим официально заявляется, что инквизиция считает девицу Дину Картуш невиновной по всем предъявленным обвинениям и не имеет к ней более никаких вопросов. Честь и доброе имя девицы следует считать восстановленными. Всякий, кто будет называть девицу Картуш ведьмой в связи с этим конкретным случаем, подлежит судебному преследованию за клевету. Следственные расходы предписано взыскать с обвинителей в равных долях. Дано и подписано: члены инквизиционной коллегии, декан Шани Торн, секретарь Хельгин Равиш.

Зрители застыли, кажется, даже боясь дышать. На людской памяти это был первый случай оправдания подозреваемой в ведовстве.

«Все когда-то бывает в первый раз», – подумал Шани и вопросительно посмотрел на судью. Тот опомнился, стукнул молоточком о подставку и произнес:

– Дело закрыто. Подсудимая объявляется невиновной.

Охранцы, караулившие Дину, опустили свои пистоли, а девушка внезапно выбежала в центр зала, бросилась на шею Шани, крепко поцеловала его и разрыдалась. По залу пронесся общий восторженный вздох. Честный судия и оправданная добродетель, устоявшая перед кознями врагов, – пожалуй, у Дрегиля появился очередной сюжет для драмы.

– Спасибо, – прошептала сквозь слезы Дина, оторвавшись от его губ. – Спасибо вам огромное… Храни вас Заступник.

Шани тоже обнял ее и быстро шепнул на ухо:

– Уезжай. Сегодня же. Как можно дальше. Я не смогу отпустить тебя дважды.

За его спиной раздались грохот и короткое нецензурное восклицание – это Хельга выронила свою папку. Отстраняя освобожденную ведьму, Шани подумал, что стоило бы обернуться к Хельге, но не обернулся.

Архивариус Картуш скатился со зрительских рядов и кинулся к дочери, а судья, с лица которого до сих пор не сошло выражение искреннего недоумения, поманил Шани.

Взяв со стола стопку бумаг по делу, Шани подошел к судье и сказал:

– Интересное дело, правда?

Судья только руками развел. Парик на его голове сидел криво.

– Я спрошу только одно, ваша неусыпность, – промолвил судья. – Вы уверены в приговоре?

Шани утвердительно кивнул.

– И так теперь будет всегда?

В голосе судьи звучал отчетливый испуг. Наверняка дрожал от страха, что злокозненные ведьмы сумеют убежать от правосудия.

Шани усмехнулся и ответил уклончиво:

– Посмотрим.

Потом, передав документы в архив суда, Шани уселся в карету, чтобы отправиться-таки домой, и на сиденье обнаружил «Семь юдолей скорби». Решив, что после вынесения приговора это уже не взятка, а подарок, он постучал в стену, приказывая трогаться, и с удовольствием раскрыл книжку на первой странице.

А молодые академиты отправились в Халенскую слободу: успешное завершение своего первого дела следовало отметить так, чтобы как минимум до завтра не держаться на ногах. Хельга угрюмо шагала следом за сокурсниками и не принимала участия в общей оживленной беседе, ограничиваясь только кивками и угуканьем под нос.

Когда вся компания обосновалась в одной из многочисленных слободских таверн и румяная улыбчивая хозяйка выставила на стол первые высокие кружки пенного, Хельга подумала, что ей впервые в жизни хочется напиться – да как следует, до беспамятства, чтобы хором с сокурсниками орать матерные песни, от которых даже у пиратов уши сворачиваются в трубочку, а потом подраться с кем-нибудь и под занавес заснуть где-то в канаве. Для этого у нее был повод.

– Ну что, братья! – провозгласил Левко, великий знаток и практик борьбы с зеленым змием, и поднял свою кружку. – За искоренение ересей, за правду, за нашу работу – ура!

– Ура! – дружным хором возгласили академиты и застучали ладонями по столу.

– За декана нашего и наставника, дай ему Заступник здоровья, чин побольше да перину помягче – ура!

– Ура!

Хельга недовольно присоединилась к общему хору.

– За нас, молодых, отважных и умных, чтоб нам впредь вся работа бархатом была, – ура!

Академиты поддержали тост еще громче и захлопали в ладоши так, что у Хельги заложило уши. Хозяйка сноровисто выкатила еще одну бочку пива, видя, что у молодых людей намечается знатная пирушка. Михась бросил ей несколько золотых монет, и на столе мигом возникла сытная закуска, пиво в кружках обновилось, а поодаль замаячили раздатчицы с кухни, которые бросали на академитов многообещающие взгляды.

Хельга лихо осушила вторую кружку, и хмель ударил в голову и заключил ее в тяжелые объятия от макушки до пяток, а грустные мысли отступили на задний план.

В конце концов, какое ему до нее дело? Таких, как Хельга, девчонок у его неусыпности декана – на монетку пучок, и если за три года обучения он не заметил, что с него глаз не сводят, то вряд ли что-то увидит и поймет теперь. Через два месяца итоговые экзамены, а потом Хельгу распределят куда-нибудь в загорскую глушь, она где-нибудь затеряется по пути, чтобы потом появиться уже в женском облике, и они никогда больше не увидятся. Стоит ли переживать, если можно просто потерпеть, а потом все забудется? В конце концов, деревенская соплячка не ровня сыну государя – в слова Миклуша Хельга искренне верила.

Она никогда не чувствовала себя настолько одинокой. Никогда.

– Хельгин, брат, что такой надутый? – Левко от души хлопнул Хельгу по спине так, что она едва не подавилась хвостом сушеной рыбы. – Или делом недоволен, или какая зазноба на уме?

Хельга мрачно посмотрела на него и ничего не ответила.

– Оставь ты, – подал голос Алек.

Со временем он стал лучшим учеником на их курсе. Иногда Хельга ловила на себе его пристальный, пронизывающий взгляд и начинала думать, что разоблачена. Как, например, сейчас: Алек смотрел тяжело и внимательно, словно готов был протянуть руку и ткнуть в Хельгу палец – девка! Девка переодетая!

Однако Алек сказал только:

– Хельгин молодец, парень хоть куда.

– А я что? – Левко расплылся в улыбке и поднял третью кружку. – Славный парень, и декан его отличает. За Хельгина, чтоб ему всего прибавилось, – ура!

– Ура! – взревели академиты, и Хельга выдавила тихую улыбку.

Сокурсники ее и в самом деле любили – она удивилась, заметив это. Надо же, считают славным парнем и хорошим другом. А ведь поволокли бы на костер, узнай, что она девушка. Или сперва в койку: она прекрасно понимала, что на уме у молодых парней не только учеба.

Хельга отпила из кружки и посмотрела по сторонам, ощутив внезапный отчетливый дискомфорт, словно кто-то внимательно разглядывал ее исподлобья. В таверне были и выпивохи, которым безразлично, в какой день и час заливать глаза, и вполне себе благообразные господа, что пришли сюда перекусить, временно отложив дела. В углу вяло кого-то лупцевали, а у противоположной стены сидел высокий мужчина в грязном, засаленном плаще и, судя по наклону головы, скрытой под капюшоном, смотрел как раз в сторону Хельги. На столе перед ним стояло не пиво, как у всех посетителей таверны, а бутыль неплохого вина. Семь монет за бутылку, прикинула Хельга. Обеспеченный господин.

Девушка поежилась. Кто это и что ему надо? Отчего-то ей вдруг стало очень не по себе, а выпитое сделало Хельгу слабой и не способной дать отпор в случае нападения. Хельга обернулась к окну – там снова началась метель, и она могла бы этим воспользоваться.

Отодвинув кружку, она поднялась с лавки и взялась за плащ.

– Хельгин, друже, ты куда?

– Только начали потеху-то!

– До ветру, – ответила Хельга хриплым баском и накинула плащ. – Без меня не продолжайте.

Выскользнув через боковую дверь и оказавшись на слободских задворках, Хельга прошла вдоль выщербленной стены кабачка и спряталась в крошечном отнорке, на всякий случай приведя потайной кинжал на запястье в боевое положение.

Ее расчет оказался верным. Спустя считаные минуты дверь со скрипом отворилась, и в проулок выскользнул незнакомец в плаще. В руке он держал обнаженную боевую саблю. Хельга едва удержала испуганный возглас. Откинув капюшон, незнакомец огляделся, и Хельга узнала в нем Грега Симуша. За время, прошедшее после бала, он утратил значительную долю своего блистательного лоска и теперь выглядел так, словно был вынужден терпеть изрядные лишения и утраты.

– Выходи, мальчик, – холодно позвал он. – Есть разговор.

«Вот и конец», – обреченно подумала Хельга.

Симуш сделал шаг вперед.

– Или ты все-таки девочка? Выходи, рассекреченный хитрец, выходи. Мы просто побеседуем. Да не бойся, больно не сделаю.

Хельга выпрямилась и сделала шаг из своего убежища. На обязательных занятиях по фехтованию она достигла определенных успехов, но что сейчас ее хлипкий кинжальчик перед саблей отличного бойца? Оставалось надеяться, что кто-нибудь из посетителей таверны выйдет на улицу до того, как Симуш покромсает ее на ломти.

– Я к вашим услугам, сударь, – со спокойным достоинством промолвила Хельга, хотя это спокойствие стоило ей немалых сил: сейчас ей больше всего хотелось удрать со всех ног, да подальше. – Чем вам может помочь младший инквизитор?

Симуш глумливо усмехнулся и сбросил плащ в сугроб. Сабля в его руке описала традиционный полукруг – приглашение к дуэли. Хельге оставалось либо спасаться бегством, либо принимать приглашение. Она бы и убежала, да ноги с перепугу отнялись.

– Сударыня, – сказал Симуш, делая шаг вперед. – Я не хочу загонять вас в угол. Вы гораздо лучше смотритесь в других позициях.

Движение его руки было обманчиво легким, но Хельга едва успела отпрыгнуть от смертоносно блеснувшей почти у лица сабли и чуть не упала, поскользнувшись на мокром снегу.

– Отвечаете на вопросы – и спокойно уходите домой.

– Джентльменам не к лицу такие речи, – заметила Хельга, выбрасывая из рукава кинжал. Драться так драться.

– Так и вы не дама, если судить по вашей одежде. Не слышал, что в инквизицию стали принимать девушек. Или вы просто личная игрушка господина декана? – цинично ухмыльнулся Симуш, и лезвие сабли снова прошило воздух на ничтожном расстоянии от лица Хельги, покрасневшей от стыда.

«Он играет со мной, а потом убьет», – с какой-то простой ясностью поняла Хельга и отпрянула в сторону.

– Итак, первый вопрос. Твой хозяин действительно наследник Миклуша?

– Не знаю. Может, да. А может, нет. Государь прикажет – дураки найдутся, – сказала Хельга, прикидывая вероятные пути отступления.

Симуш перегораживал выход на улицу, а за спиной был тупик. И из кабачка, как нарочно, никто не выходил проветриться. Однокурсники сидят там и знать не знают, что Хельгу сейчас будут убивать. Медленно, с умением и вкусом, убивать.

Симуш криво ухмыльнулся. Клинок взлетел, и на этот раз Хельга не успела увернуться. Лезвие распороло плащ и рукав рубашки, и предплечье словно пламенем обожгло. Хельга вскрикнула от боли и увидела, как на снег упали алые капли.

«Это моя кровь, – отстраненно подумала она. – Моя кровь».

– Второй вопрос, – продолжал Симуш. – Торн заинтересован в том, чтобы занять престол Аальхарна?

Вот в чем дело. Зачем тащиться за принцем в дальние края отвоевывать святыню, которой, возможно, и на свете нет, когда в столице есть другой наследник и лучше вовремя прибиться к нему?

– Ищете местечко потеплее?

Хельга вложила во фразу весь сарказм, на который была способна. Рукав тяжелел, медленно пропитываясь кровью.

Симуш широко улыбнулся и развел руками.

– Я укоротил бы вам язычок, дорогая, – произнес он, – но, наверно, будет проще укоротить вас на голову. Передайте вашему господину, что у меня есть для него маленький, но очень ценный подарок. Если он успеет вовремя его получить, то вместе с подарком получит и корону.

Сабля сверкающим лучом прошила метель, и Хельга почувствовала, как металл входит в грудь чуть ниже правой ключицы.

– Принц не поехал в сулифаты, – услышала она и, покачнувшись, рухнула на колени в снег. – Он в столице.

И стало темно.

Глава 9. Лед и мрамор

Перед отправкой в Туннель Саша получил положенный ссыльным пакет милосердия, в котором, помимо виброножа, фильтра для воды и недельного запаса синтетического продовольствия, находился еще и АПХ-24, аппаратная полевая хирургия – прибор, способный быстро залечить перелом или зашить рану. Со временем без подзарядки он практически вышел из строя, но для того, чтобы заштопать раны Хельги, энергии у него еще хватало. Бледно-голубой луч полз по коже, спаивая рваные края и оставляя после себя тонкую розовую полосу шрама.

Хельга была без сознания, и Шани решил, что так даже лучше: не будет задавать лишних вопросов по поводу вибрирующей пластины. Если что, он назовет свой прибор ковчегом с мощами святого Елета Исцелителя. И врать особо не придется.

Насмерть перепуганные академиты хотели было везти Хельгу в лекарский комплекс при инквизиции, но Шани запретил и, устроив раненую девушку прямо на полу собственного кабинета, запер двери и принялся за дело. Прибор нервно попискивал, сообщая о том, что заряд у него на исходе, но работа была почти завершена, и Хельга глубоко вздохнула и шевельнулась, приходя в сознание.

Нажав на кнопку выключения, Шани убрал прибор в карман, намереваясь потом утопить его где-нибудь в болоте, и похлопал Хельгу по щекам.

– Хельгин, очнись.

Девушка вздрогнула и, открыв глаза, несколько мгновений смотрела на него тихим непонимающим взглядом, а потом встрепенулась и воскликнула:

– Наставник, принц в столице! Он никуда не уехал!

Она осеклась и посмотрела на свою расстегнутую рубашку и обнаженное плечо, словно не могла взять в толк, куда подевались свежие раны.

– Ведь Симуш меня заколол, – растерянно прошептала она.

Шани невозмутимо пожал плечами и осторожно натянул рукав на плечо Хельги.

– Ну теперь-то все в порядке, – произнес он хладнокровно. – Так что там с принцем?

Выслушав тревожный сбивчивый рассказ, Шани ощутил настолько сильный и тяжелый прилив гнева, что сжал кулаки, и ногти впились в ладони. Расслабился, раззява, поверил, что Луш так легко откажется от своих планов! Охрана давно переведена в обычный режим несения службы, а инквизиционный корпус отозван из дворца за ненадобностью. От отчаяния Шани захотелось побиться головой обо что-то твердое.

– Что нам теперь делать? – испуганно спросила Хельга.

Шани прошел к арсенальному шкафу и стал выбирать оружие. Конечно, штатным инквизиторским пистолям далеко до настоящих боевых, но у Шани имелся небольшой личный запас вооружения, не предусмотренного традиционными положениями устава. Ну ничего, еще посмотрим, кто посмеется последним.

А Симуш-то какой ловкач: и нашим и вашим. Если гонец умрет, не передав декану инквизиции нужную информацию, то получится, что Симуш вроде бы и не предал принца. А если послание доберется до адресата, то Симуш отдал очень хороший поклон возможному новому владыке. Со всех сторон молодец. Просто умница.

Шани чувствовал, что вряд ли сможет перебороть горячее желание прострелить этому умнице глаз при первой же встрече.

– Тебе – идти домой и отлеживаться, – бросил он, закрепив на поясе ленту с запасными патронами. – А я еду во дворец. Похоже, там сегодня будет горячо.

С этими словами он повернул рычаг в стене, и здание инквизиции отозвалось тяжелым низким гулом – сигнал красной тревоги, высшая степень опасности. Повинуясь ему, сотрудники боевого инквизиционного корпуса вскакивали со своих мест и направлялись во внутренний двор здания.

Когда Шани открыл дверь и вышел на улицу, корпус уже ждал его в полном составе – энергичный, вооруженный до зубов и готовый выполнить любой поставленный перед ними приказ, пусть даже ценой собственной жизни. Хельга, смотревшая из окна кабинета декана, увидела, как Шани вскинул руку.

– Красная тревога! – крикнул он. – Охрана по высшему уровню опасности. Прибыв на место, занимаем свои прежние посты. Подозреваемый – Сохатый.

Спустя несколько мгновений двор опустел, и трудно было поверить, что совсем недавно там были люди. Метель засыпала истоптанный снег, а Шани, которого легкий закрытый возок стремительно понес ко дворцу, отработанными до автоматизма движениями приводил в боевую готовность свои пистоли и думал о том, что нынешний вечер – мрачный, знобкий, снежный, когда добрые горожане лишний раз носу на улицу не высунут, а часовые дремлют на своих постах, не ожидая в метель никакого подвоха, – лучше всего подходит для покушения, замаскированного под очередной несчастный случай.

Значит, принц не поехал в сулифаты. А кто же возглавляет поход? Впрочем, это не суть важно. Военачальник ведь не обязан каждый божий день гарцевать на белом коне перед войском, вполне достаточно будет государственных штандартов над его экипажем и штабной палаткой.

– Главное – успеть, – промолвил Шани вслух. – А там разберемся.

Окна дворца приветливо смотрели сквозь метельный сумрак золотистыми теплыми глазами. Шани вышел возле изящных входных ворот и некоторое время стоял, молча глядя на то, как его люди бесшумно и уверенно занимают свои посты.

Охранец, выскочивший было из бело-голубой караульной будки, чтобы разобраться с тем, кто самочинствует в самом сердце страны, узнал декана инквизиции и почтительно козырнул ему:

– Желаю здравствовать, ваша неусыпность! Какого рода помощь требуется?

– Передайте мой личный приказ о переводе всех охранных сил в усиленный режим караульной службы, – приказал Шани, подумав, что однажды дворцовый комендант голову с него снимет за самоуправство на чужой, неподведомственной территории. – Есть все основания полагать, что основная персона в опасности.

Караульный ахнул и обвел лицо кругом.

– Разрешите выполнять? – И, передав эстафету сменщику, он бодро побежал сквозь метель к входу во дворец.

Подняв отороченный серым мехом капюшон плаща, Шани поспешил той же дорогой, мысленно прикидывая вероятный план действий в нынешней ситуации. Знать бы еще, какой именно несчастный случай принц подстроит для отца на этот раз, но Шани представления не имел, кого можно порасспросить на этот счет.

Кто-то выступил из снежной мятущейся пелены и взял его за рукав. Шани всмотрелся и узнал Керита, старшего сотрудника своего корпуса.

Керит быстро козырнул и доложил:

– Основной персоны нет во дворце. Предположительно на прогулке.

Шани замер, чувствуя, что земля снова уходит из-под ног.

– Найдите его, – произнес он и, резко свернув в сторону, побежал в сторону парка.

Проклятье! С чего вдруг государю захотелось прогуляться именно в такую погоду?! Вот уж точно человеку не терпится найти себе приключение! А Луш сделает свое дело и уйдет незамеченным (поди отследи хоть что-нибудь в этих окаянных сумерках и этой проклятой метели!), а затем, отсидевшись в укромном месте пару седмиц, появится в столице, чтобы снять траур по отцу и принять власть.

Шани ощутил крайнее и беспросветное отчаяние, навалившееся на него всей своей тяжестью. Не уйдешь. Никуда не денешься.

Дворцовый парк был старый, с огромными высокими деревьями и целым лабиринтом из дорожек, лестниц, живой изгороди и искусственных прудов. Здесь и днем можно было запросто заблудиться (бывали случаи, когда гости государя бродили тут по несколько часов, не находя выхода), что уж говорить о снежном вечере. Сумерки, мастерски орудуя жемчужно-серой кистью и меняя степень насыщенности единственной выданной краски, превратили парк в мрачное готическое полотно, кое-где подсвеченное редкими огнями фонарей. Густой влажный воздух, казалось, застревал в легких.

Шани некоторое время стоял, пытаясь отдышаться и думая о том, где же искать государя, а затем прикинул по памяти направление и побежал в сторону беседок в восточном стиле. Если прогулка утомит Миклуша, то там он вполне сможет остановиться и передохнуть.

Здесь, среди рукотворного лабиринта из деревьев и низкого ветвистого кустарника, еще полностью царила и правила зима. Деревья, небрежно замотанные в снежные лохматые платки, казалось, протягивали к бегущему изломанные жестоким недугом пальцы – то ли в бессмысленной мольбе, то ли в жалкой угрозе. Дорожка, по которой спешил Шани, была девственно-чистой: с самого утра, когда здесь побывали дворники с метлами, по ней никто не проходил.

Шани миновал один поворот, затем другой и наконец увидел следы на снегу, которые, судя по форме и глубине отпечатка, принадлежали Миклушу. Он заметил темную фигуру государя на одной из лестниц, ведущих в Верхний парк, к оранжереям. Распахнув пушистую тяжелую доху, старик неподвижно стоял на одной из площадок, опершись на верную палку, и смотрел в сторону беседок.

Шани поглядел туда же, но не заметил в сумерках никого и ничего подозрительного и крикнул:

– Сир!

Миклуш обернулся и сделал приветственный жест правой рукой.

– Ваша неусыпность! – откликнулся он. – Добрый вечер.

Шани вздохнул с облегчением и поспешил к лестнице. Государь был найден в добром здравии, сейчас они вернутся во дворец, а там, под надежной охраной, Миклуш будет в безопасности.

Со стороны оранжерей донесся нервный возглас вороны, и воздух разорвался гортанными птичьими воплями и плеском крыльев. Шани поежился и прибавил шаг.

– Что-то случилось? – спросил Миклуш.

– Принц во дворце! – сказал Шани, пытаясь перекричать взбесившихся птиц. – Он не поехал в сулифаты!

Вороны разорались еще громче, а за спиной государя мелькнула серая тень и пропала. Миклуш вскрикнул и кубарем покатился вниз по ступеням. Вскоре его обмякшее тело уже лежало в свежем сугробе у основания лестницы, и государь не подавал никаких признаков жизни.

Проклятые вороны тотчас же умолкли.

Подбежав к Миклушу и опустившись на снег рядом, Шани убедился, что старик еще жив. Сильно ударился головой и, похоже, заработал несколько переломов, но жив и будет жить, если дворцовые лекарники подоспеют вовремя. «Очередной несчастный случай» не удался – во всяком случае, пока не удался…

Государь шевельнулся и сдавленно замычал от боли.

– Держитесь, сир, – промолвил Шани. – Держитесь. Все будет хорошо.

И, вынув из кармана специальную пистоль, он выпустил в небо алую сигнальную ракету, обозначая для инквизиционного корпуса и охранцев дворца свое местоположение.

* * *

Лейб-лекарник Машу, осмотревший государя и сделавший все необходимые процедуры, сказал, что его величество еще легко отделался: падения с такой высоты в его возрасте могут закончиться и траурной каретой. Без вмешательства Заступника не обошлось. Завершив медицинские процедуры, Машу посоветовал немедля отслужить большой благодарственный молебен во здравие чудесно спасшегося владыки.

– Поскользнулся на обледеневших ступенях, – сокрушенно качал головой Машу, аккуратно набивая трубку ароматным южным табаком. – А ведь я ему говорил, что не стоит там гулять, тем паче одному да зимой. Все-таки возраст, хрупкие кости… Слава Заступнику, нет перелома шейки бедра! Вот зачем так рисковать просто ради удовольствия подышать свежим воздухом да вспомнить былое? На той лестнице он впервые увидел государыню. Ну да вы, должно быть, в курсе.

– Он не поскользнулся, – подал голос Шани.

Романтические думы государя его волновали исключительно потому, что были отличной наводкой для убийцы, который точно знал, где следует искать Миклуша.

В зал вошли два вооруженных инквизитора, и Шани жестом отправил их на караул во внутренние покои его величества.

– Его намеренно столкнули вниз. Я видел там человека, но не смог рассмотреть его лица, – сказал он.

Машу сосредоточенно и пытливо взглянул на Шани и произнес:

– Ваша неусыпность, вы бы ехали домой отдохнуть. Переутомление налицо.

«Да, и мне на каждом углу мерещатся серые тени, по росту и комплекции очень схожие с принцем», – подумал Шани и устало вздохнул. Он в самом деле смертельно вымотался и сейчас хотел одного – выспаться.

Бесконечный день проплывал перед глазами, словно грязно-бурое полотно, на нем мелькали лица освобожденной рыжей ведьмы, Симуша с окровавленной саблей, раненой Хельги, государя. Все они то погружались в липкий омут, то выныривали снова, и Шани никак не мог их остановить или удержать, ощущая, что и сам тонет с ними за компанию.

– Ваша неусыпность, – позвал Машу и деликатно похлопал его по запястью.

Шани встрепенулся и вопросительно посмотрел на него.

– Вы заснули с открытыми глазами, – пояснил Машу. – Езжайте домой, я вам как специалист говорю. Сегодня больше не случится ничего плохого.

Шани усмехнулся.

– Мне бы вашу уверенность.

– Коли надо, возьмите кусочек, – улыбнулся Машу. – Идите отдыхать, вы и так сегодня много сделали для государя.

«Если бы не я, – подумал Шани, – то старик пролежал бы в снегу невесть сколько времени и получил обморожение в придачу к переломам. И наверняка бы лекарская помощь не поспела к нему. Точно не поспела бы. Никто бы и не подумал, что случилась беда, и государь замерз бы в сугробе, а Лушу только того и надо. Классический несчастный случай, в котором его никто и никогда не заподозрил бы. Даже я не увидел бы тут никакой связи. Это же идеальное алиби: невозможно сталкивать отцов с лестниц, если находишься в двух седмицах езды от столицы. Хорошо, что у него такие преданные друзья. Великое дело – преданные друзья».

– Ваша неусыпность, – окликнул Машу откуда-то издалека, – не спите. Я отправляюсь домой, могу и вас подвезти до площади Цветов. Приедете завтра, когда государь проснется.

Шани встрепенулся и энергично потер лицо ладонями.

– Ну уж нет, – сказал он. – Злоумышленник по-прежнему бродит где-то рядом, так что я останусь.

Машу пожал плечами. Судя по выражению лица, он хотел сказать, что не стоит видеть заговоры там, где их нет, а есть просто череда несчастливых обстоятельств, от которых не застрахованы ни крестьянин, ни государь. Однако лекарник промолчал и, поднявшись, отдал Шани поклон.

– Доброй ночи, ваша неусыпность. Все-таки постарайтесь отдохнуть.

Проводив его до лестницы, Шани прошелся туда-сюда по коридору, желая привести мысли в относительный порядок, и, поймав за руку пробегавшую служанку, попросил заварить для него чайник кевеи. Та сделала быстрый реверанс, выразительно стрельнула глазками из-под пушистых ресниц и ответила:

– Сию секунду, ваше высочество.

Ах вон оно что. Это и имел в виду Симуш, сказав, что если Шани успеет получить его подарок, то получит в придачу и корону? Что ж, пожалуй, можно считать, что он успел: государь спасен. А вот принц Луш…

– Кевея, ваше высочество.

Из носика чайника струился бодрящий ароматный пар. На фарфоровых боках сервиза красовались золотые вензеля аальхарнского королевского дома, на которых причудливо переплетались лоси, волки и драконы. «Какое изобилие невиданных зверей», – отстраненно подумал Шани и взял чашку. Девушка смотрела на него с нескрываемым интересом и вполне очевидным кокетством. Вероятно, строила планы.

Кевея взбодрила его, заставив сердце стучать быстрее и разогнав усталость. Отправив огорченную служанку прочь, Шани с четверть часа сидел на своем прежнем месте, в зале возле внутренних государевых покоев, и ни о чем не думал, вслушиваясь в доносившиеся звуки и пытаясь освободить сознание от посторонних мыслей, чтобы в итоге понять, как быть дальше.

В Аальхарне рано ложились спать, особенно зимой, но сейчас дворец был полон жизни, и до Шани долетали то звон оружия из арсенальных покоев, где охранный отряд готовился к новой смене и усиленному патрулированию, то шорохи и голоса из крыла обслуги, где кипели и множились самые невероятные сплетни, то негромкий женский плач – это государыня Анни убивалась по мужу. Насколько Шани мог судить, она действительно его любила.

Государыня. Муж.

Шани поднялся с банкетки и чуть ли не бегом направился в покои принца Луша.

Охранец возле дверей попытался было сказать, что ее высочество уже изволили удалиться на отдых и никого не принимают, но Шани попросту отодвинул парня и вошел внутрь. Первый зал, кабинет с ворохом бумаг и каким-то незаконченным и смятым рукоделием на столе, маленький салон с безделушками на камине, в котором, лениво облизывая угли, медленно угасало пламя, траурное платье, небрежно сброшенное на пол возле входа.

Шани толкнул дверь и оказался в опочивальне. Компаньонка, дремавшая в кресле у окна, встрепенулась и испуганно уставилась на него. Шани прошел через комнату и рывком отдернул бархатный полог королевского ложа. Принцесса и в самом деле спала, безмятежно раскинув руки.

«Как же я сразу-то не догадался», – подумал Шани и, схватив девушку за кружевной воротник сорочки, резко выдернул из-под одеяла. Гвель взвизгнула и уставилась на него с нескрываемым страхом. Для разгона Шани наотмашь закатил ей пощечину – крепко, по-мужски. Перстень с аметистом прочертил по бледной коже жирную алую полосу, которая сразу же налилась тяжелыми кровавыми каплями.

– Где твой муж? – рявкнул Шани.

Принцесса дернулась в его руках, пытаясь освободиться, но у нее ничего не вышло.

– Убирайтесь! – тонким прерывистым голосом воскликнула она. – Вон отсюда!

Шани стащил ее с кровати и швырнул на пол. Компаньонка вскрикнула, помянув Заступника и Змеедушцеву мать, и бросилась звать на помощь, а Гвель попробовала было встать, но тотчас же без сил распласталась на ковре.

«Скажи мне кто, что я буду вот так запросто лупцевать особ королевской крови, разве бы я поверил?» – подумал Шани и произнес:

– Повторяю вопрос. Где твой муж?

– Вы ума лишились! – крикнула Гвель, захлебываясь слезами и испуганно размазывая кровь по щеке. – Мерзавец! Убирайтесь прочь!

Шани снова схватил Гвель за воротник ночной рубашки и принялся трясти. Тонкая ткань трещала и рвалась, девушка болталась в его руках, как тряпичная кукла на нитках кукловода, но Шани не чувствовал ничего, кроме тяжелой беспросветной ненависти.

– Где твой муж, дрянь?!

– Воюет в сулифатах! – бросила Гвель ему в лицо. – Вы сами его туда сослали!

Шани отшвырнул Гвель в сторону и несколько мгновений стоял молча, опустив руки и выравнивая дыхание. Девушка возилась на ковре, пытаясь подняться, а откуда-то издалека доносились крики, топот ног и слезные причитания – компаньонка, судя по всему, вела сюда подмогу, раззвонив на весь дворец, что декан инквизиции спятил и пришел убивать ее высочество, решив, видимо, загубить всю государеву фамилию на пути к короне.

– Он не в сулифатах, девочка, – устало сказал Шани. Гнев покинул его, стек с тела, словно мутная холодная вода. – Он в Хааторе, и ты это знаешь не хуже меня. Я ищу Луша, и ты сейчас спокойно и обстоятельно расскажешь мне, где именно он скрывается и кто составляет ему компанию.

Гвель жалобно всхлипнула, и ее окровавленное личико некрасиво исказилось. Теперь у нее не было ничего общего с принцессой – лохматая зареванная девчонка с распухшими губами и разбитым носом.

Сзади хлопнула дверь, затем вторая, третья, и в опочивальню вбежала государыня Анни. Увидев Гвель, она ахнула и схватила Шани за руку.

– Заступник милосердный, – прошептала государыня и воскликнула: – Ваша неусыпность, опомнитесь! Что вы делаете?! Гвель, девочка…

– Ищу вашего сына, сударыня, – холодно ответил Шани, – который несколько часов назад чуть не отправил на тот свет вашего мужа.

– Это невозможно, – упавшим голосом промолвила Анни и, заслонив собой принцессу, вцепилась в руки Шани мертвой хваткой, видимо, намереваясь костьми лечь, но не допустить новых побоев. – Мой сын сейчас на юге, воюет за Круг Заступника. Вы обознались.

– Ваш сын в столице, и я видел его сегодня, – процедил Шани. – Отойдите, ваше величество. Я не хочу причинять вам боль, но вы не оставляете мне выхода.

Сухие пальцы Анни сильнее сжались на его запястьях.

– Не трогайте Гвель, – умоляюще проговорила она. – Девочка ничего вам не скажет. Она в самом деле ничего не знает, клянусь вам. Я – скажу. Скажу.

Шани едва не рассмеялся – нервы, похоже, начали сдавать. Надо же, отлупил не ту государыню…

– Я вас внимательно слушаю, ваше величество, – с максимально возможным почтением произнес он.

* * *

По мнению любого благоразумного жителя аальхарнской столицы, отправляться темной метельной ночью на окраину города к причалу Лудильщиков было совершенным безрассудством, тем более в одиночку. Отпустив кучера за два квартала до нужного места (тот несколько раз обводил лицо кругом и уверял, что на этой тихой улице водятся привидения, а сама она ведет в никуда, а точнее, прямо в пещеры Змеедушца), Шани пошел вдоль молчаливых неосвещенных домов, вглядываясь в номера, чтобы не пропустить примету – ветку бересклета с надломленным черенком, украшавшую номерную рамку.

Анни, тревожась за возможную печальную судьбу сына, строжайше запретила тому покидать столицу и отправляться в поход, чему Луш с удовольствием повиновался. Он провел зиму в старинном особняке, принадлежавшем благородному семейству Анни: квартал, в котором располагался дом, был определен под снос, так что никто не мог предположить, что принц разместился здесь, причем со всеми удобствами. Силы безымянного зла, которые безраздельно властвовали на этой улице по ночам, не причиняли ему ни малейшего вреда – возможно, потому, что он был единственным реальным злом в этом месте.

«А о том, что он продолжит покушаться на жизнь вашего мужа – об этом вы подумали?» – спросил Шани. Государыня посмотрела ему в глаза и промолвила с непреклонной жесткостью, которая, должно быть, бывает только у матерей: «Мой мальчик не убийца».

Нужный дом стоял на самом глухом участке улицы – там, где она огибала пустырь и упиралась в давно заброшенный причал. Одно из зашторенных окон изнутри озарял свет. Случись здесь какой-нибудь прохожий, наверняка бы подумал, что в доме собрались демоны и ведьмы и планируют, как бы пострашнее напакостить людям.

Стараясь не шуметь, Шани толкнул входную дверь и вошел внутрь. Здесь царила непроницаемая тьма и пахло плесенью и смертью. Едва ступая по рассохшемуся скрипучему паркету, покрытому клочковатыми хлопьями пыли, Шани осторожно приблизился к лестнице. Грязный портрет посмотрел на него со стены мутными глазами.

А этот дом и в самом деле был обитаем: сверху доносились голоса, в одном из которых Шани с уверенностью опознал Луша.

– …Забери его Змеедушец. Всегда приходит не вовремя, проклятый святоша.

– Не принимайте близко к сердцу, ваше высочество. Время пока терпит.

Теперь Шани узнал и Симуша и криво ухмыльнулся. Вот уж действительно верный друг – рядом и в горе и в радости.

– Да прямо, терпит. – Сверху послышались тяжелые шаги – видимо, принц бродил по комнате. – Что дальше делать? Это уже становится подозрительным.

– Ни в коем случае, мой принц, – откликнулся Симуш. – Мы действуем крайне осторожно. Да даже если и так, что с того? Вы наследник престола, и кто лишит вас трона? В конце концов…

Он вдруг умолк.

– Что такое? – настороженно поинтересовался Луш.

– Духи, – сказал Симуш. – Пахнет духами вашей супруги.

Шани про себя чертыхнулся. Тряся принцессу, он наверняка насквозь пропах ее парфюмом. Кто бы мог подумать, что у Симуша такой острый нюх, что он учует слабую нотку южных цветов среди затхлости старого особняка?

Решив, что скрываться больше незачем, Шани быстро поднялся по лестнице и, деликатно постучав в дверь, вошел в комнату.

В отличие от остального дома, здесь было чисто, тепло и уютно. В камине потрескивали дрова, на столе стояли остатки весьма неплохого ужина, а обитатели комнаты расположились на диване и смотрели на Шани с одинаково изумленными лицами.

– Добрый вечер, господа, – произнес Шани, не давая им опомниться. – Ваше высочество, я счастлив видеть вас в добром здравии, хотя и удивлен, что вы в столице, а не в священном походе.

Луш не сводил с него тяжелого пристального взгляда. На щеках принца вспыхнул темный неровный румянец – казалось, он готов кинуться в драку и достаточно малейшего знака, чтобы его ярость выплеснулась наружу.

– Мне не хочется думать, что вы дезертировали из действующей армии, – продолжал Шани.

Он снял шляпу и небрежно расположился на единственном в комнате стуле. Луш и Симуш по-прежнему хранили молчание.

– Но, к сожалению, факты говорят сами за себя. Есть и еще кое-какая неприятная информация…

– Ах ты паскуда!

Луш сжал кулаки и поднялся с дивана. Шани как-то отстраненно прикинул, что при разнице их с принцем комплекций от его удара он по комнате перышком полетит.

– Говорил я тебе, что нечего тут в свои игры играть?! Да я тебя!..

– Сядьте, – холодно произнес Шани и указал на диван.

Опешив от подобной наглости, принц послушно опустился рядом с Симушем.

– Я уже упомянул факты, которыми располагаю. Так вот, сегодня вечером вы, принц, покушались на жизнь его величества. Я пришел сюда, чтобы спасти жизнь моего государя и сохранить вашу честь как наследника престола.

– Что?! – рявкнул Луш и бросился на Шани, явно собираясь разбить тому голову о стену.

Симуш едва успел его перехватить, и принц шлепнулся обратно на диван, тяжело дыша и изрыгая заковыристые проклятия.

– Подонок! – крикнул Луш наконец. – Да как ты смеешь меня обвинять?! Я тебя в порошок сотру за такие речи!

Он кипятился еще несколько минут, поминая Змеедушца, старые дупла в деревьях и сломанные весла во всех возможных комбинациях, но Шани, устав слушать, опустил руку в карман плаща и вынул маленькую бриллиантовую подвеску. Ее родными сестрами был богато украшен камзол Луша. Увидев подвеску, принц изменился в лице, умолк и схватился за рукав.

– Я нашел ее сегодня в парке, на верхней площадке лестницы, ведущей к оранжереям, – сказал Шани, крутя подвеску в пальцах. На самом-то деле он подобрал ее на лестнице особняка (скорее всего, Луш нечаянно оторвал ее, зацепившись за перила), но это уже не имело значения. – Уникальная вещь, ручная работа. Она была там, где Миклуша вытолкнули вниз, надеясь, что он сломает себе шею.

Некоторое время Луш сокрушенно молчал, угрюмо глядя в пол. Шани терпеливо ждал, любуясь белыми и голубыми огоньками в бриллианте. Торопить Луша он не собирался, пусть думает и решает сам.

В конце концов принц произнес:

– Что тебе нужно?

– Вы компрометируете себя, ваше высочество, – с непритворным сочувствием сказал Шани. – Пятый несчастный случай с государем за полгода. Последний дурак поймет, что без вас тут не обошлось. Поймите меня правильно: я удалил вас из столицы, беспокоясь за ваше честное имя. И сейчас говорю вам чистосердечно и открыто: уезжайте. Отправляйтесь на богомолье в любой из монастырей по вашему выбору и оставайтесь там до того момента, когда государь покинет нас ради мира лучшего и беспечального, а это, увы, случится довольно скоро. Вы никоим образом не должны быть причастны к его смерти.

Шани говорил совершенно искренне, однако Луш не поверил ни единому его слову. Цинично ухмыльнувшись, он поднялся с дивана и упер руки в бока, напоминая не принца, а деревенского мужика, который собирается учинить знатную драку на ярмарке.

– Смотри, Симуш, какого братца мне Заступник послал. И умен, и добр, и обо мне заботится. Да с чего ж ты взял, ехидна морская, что я тебе поверю?! Нашел дурака! Мне в ссылку ехать, а тебе тут под шумок корону надевать?! А меня потом придушат твои монахи, и поминай как звали! Нашел дурака!

Губы Симуша дрогнули в улыбке. Шани почувствовал, как по виску сползает капля пота.

– Не волнуйтесь, ваше высочество, – проговорил Симуш. – Помянем в лучшем виде. Только не вас – его.

В следующее мгновение они с Шани уже стояли напротив друг друга, выкинув вперед руки с пистолями и готовясь стрелять. Шани подумал о том, что несколько часов назад этот потертый хлыщ с равнодушной легкостью ранил Хельгу, и кровь прилила к щекам.

– Вы отлично деретесь с девушками, сударь, – сказал он. – Посмотрим, хватит ли вас на настоящего бойца.

Симуш осклабился и шевельнул пальцем, взводя курок.

– Кстати, ваше высочество, – окликнул Шани, – это ведь он рассказал, что вы в столице. Так-то я ни сном ни духом. Не доверяйте друзьям важных планов.

Симуш встрепенулся и повернул голову к Лушу.

– Не верьте ему, ваше высочество. – Его голос дрогнул. – Врет и не краснеет, гадина.

Луш вздохнул, убрал руки в карманы, покачался с пяток на носки и обратно.

– Я разочарован, – сказал он наконец. – Очень разочарован.

И грохнул выстрел.

Шани вздрогнул и отшатнулся, на долю секунды подумав, что стреляют в него и почти успев ощутить себя мертвым. В комнате резко запахло пороховой гарью. Симуш сдавленно охнул и стал заваливаться на пол. Луш повел пистолью и выстрелил еще раз. Во лбу бывшего заместителя министра охраны короны распустился черно-красный цветок с неровными, уродливыми краями. Шани обвел лицо кругом и быстро прочел молитву, в том числе и по себе: от Луша он ожидал чего угодно.

Принц посмотрел на мертвеца и убрал пистоль.

– Ну вот, – сказал он. – Был тут один-единственный приличный человек на всю столицу, да и тот оказался предателем. Пистольку свою прибери, пока рука не устала.

Шани согласно кивнул и сунул оружие во внутренний карман плаща. Некоторое время они с Лушем пристально рассматривали друг друга, возможно, полагая, что из этой комнаты выйдет только один из них.

– Жаль, что вы мне не верите, ваше высочество, – в конце концов произнес Шани, устав от игры в гляделки. – Очень жаль. Я вам, кроме добра, ничего не желаю.

Луш ухмыльнулся.

– Скажи еще, что тебе трон не нужен.

– Нет, не нужен. Был бы нужен, я бы вас задушил под шумок, да и все. А я тут по всей столице бегаю, о вашей чести пекусь.

– Дурачок ты, – сказал принц. Ухмылка не сходила с его багровой физиономии. – Блаженный.

«Зачем мне корона и регалии правителя, – подумал Шани, – если домой они меня не вернут и отнюдь не прибавят счастья. Горсть пуговиц, не более того».

– Может быть, и так, – откликнулся он. – Но я желаю вам добра. Послушайтесь меня, ваше высочество, ждать вам осталось не так уж и долго. В самом деле. Уезжайте… да хоть в Шаавхази. Будете там как у Заступника в кармане.

– Может быть, – раздумчиво произнес принц. – Может быть.

С этими словами он резко ударил Шани под дых, а затем – ребром ладони по шее.

Когда Шани, задыхаясь, рухнул на пол рядом с мертвецом, принц неторопливо обошел их и снял с вешалки свой плащ. Шани следил за ним сквозь серую пелену боли и понимал, что уже ничего не сумеет сделать – ни для принца, ни для государя. Луш уходит.

– Ну, прощай, братец, – сказал Луш и открыл дверь в коридор. – Не поминай лихом.

* * *

Когда Шани выбрался из покинутого квартала и побрел по улице вдоль респектабельных домов столичного дворянства, по городу уже неторопливо, но уверенно разливалось утро. Метель унялась, и сейчас в размытом свете фонарей порхали последние снежинки, а с крыш срывались тяжелые капли и выстукивали весенний марш по узким лезвиям новорожденных луж. Улицы были пусты: обитатели этого района могли позволить себе поспать подольше.

Извозчик, который вывел свой экипаж на улицу в надежде на случайный заработок по раннему времени, увидел, откуда направляется Шани, и живо хлестнул лошадку вожжами, обводя лицо кругом и поминая нечистого. Декан инквизиции и в самом деле выглядел не слишком благопристойно. Его грязный плащ и изможденное, усталое лицо делали его похожим на ходячего мертвеца. Даже собаки не лаяли на него из подворотен.

Миновав несколько улиц, Шани смог, в конце концов, поймать извозчика, который любил деньги и не боялся привидений. Опустившись на потрескавшуюся кожаную скамью экипажа, он назвал свой адрес и моментально провалился в глубокий тяжкий сон. Ему снились принц Луш, блуждавший по развалинам, и Хельга, истекавшая кровью в снегу, и ощущение беспомощности было настолько сильным, что Шани тонул в нем и не видел ни выхода, ни спасения – ни для себя, ни для кого-то еще.

– Сударь, подъем! Тут не ночлежка!

Извозчик без обиняков постучал его по колену витой рукоятью кнута. Открыв глаза, Шани увидел знакомые очертания благообразных зданий на площади Цветов и дом, в котором жил. На ступенях, ведущих в его подъезд, скорчилась чья-то смутно знакомая темная фигурка.

– Хотели площадь Цветов? Ну так вот она, пожалуйста. Зальют глаза с утра, ходят тут потом. Себя не помнят. Вози вас тогда пес знамо откудова.

– Заткнись, – посоветовал Шани, положив на лавку монеты и спускаясь на мостовую.

Этой ночью он проиграл Лушу практически по всем статьям. Принц сбежал, Симуш убит, над государем снова сгущаются тучи, а он еле держится на ногах и думает не о спасении Миклуша, а о том, как бы поскорее добраться до своего аскетического ложа…

Фигурка на ступенях шевельнулась, и Шани узнал в ней Хельгу, которая тотчас же бросилась к нему.

– Наставник! – воскликнула она. – Слава Заступнику, вы целы!

– Цел, – промолвил Шани, слепо шаря по карманам в поисках ключей от подъезда и своих комнат. – Ты всю ночь тут сидела?

Ключ нашелся, но попал в замок только с третьей попытки. Вздохнув, Шани поплелся по коридору к лестнице.

Дом еще спал. Ну и прекрасно: никто из бдительных соседей не увидит его в таком виде и не решит, что сам декан инквизиции наклюкался до того, что еле на ногах держится. А ведь ему надо как следует обдумать все, что случилось, и узнать, куда в итоге направился Луш. Вряд ли теперь государыня будет в курсе, и вряд ли сын простит ей, что она рассказала Шани о конспиративной квартире в заброшенном доме. И Хельга наверняка продрогла, надо будет дать ей целебных порошков.

Впрочем, Шани не успел этого сделать: едва переступив порог своей комнаты, он рухнул на кровать и заснул, не сняв ни плаща, ни сапог. Хельга некоторое время осматривалась, а затем решила взять из раскрытого сундука плед и последовать примеру хозяина квартиры. Кое-как угнездившись в кресле, словно совенок в дупле, она накрылась пледом и вскоре пригрелась и уснула.

Проснулся Шани с уже готовой идеей:

– Гервельт!

За окнами разливался унылый серый свет, с первого взгляда и не разберешь, то ли утро занимается, то ли вечер уже на подходе. С третьего этажа доносилось разудалое пение: наступил вечер, и у молодого законоведа началась обычная вечеринка с играми, выпивкой и доступными дамами с улицы Бакалейщиков.

Хельга, которая устроилась отдохнуть, забравшись с ногами в одно из кресел и укутавшись в старый плед, встрепенулась и спросила:

– А что там? Или… кто это?

Шани сел на кровати, почесал левое веко, брезгливо скривившись от того, что утром у него не хватило сил даже сапоги снять, и сказал:

– Принц наверняка уехал в Гервельт. Лесной охотничий терем его величества, в самой глубине Пущи. Больше ему некуда деваться.

Хельга похлопала себя по щекам, чтобы взбодриться, и сказала:

– Если вы едете туда, то я с вами.

Шани поднялся с постели, прошел по комнате и принялся возиться в ящиках комода, собирая нужные для похода вещи. Несколько раз он бывал в Пуще – огромных охотничьих угодьях аальхарнской короны, правда, никогда не забирался слишком далеко. Пуща, с ее непроницаемой тишиной и пружинистым хвойным ковром под ногами, производила на него гнетущее впечатление. Хотя, возможно, он просто ничего не понимал в охоте, не видя ни доблести, ни достоинства в том, что десяток здоровенных мужиков на лошадях и со сворой собак затравливали какую-то несчастную косулю.

Однако принц обожал эту молодецкую потеху и наведывался в Пущу чаще, чем на заседания государственного совета, вызывая вполне справедливое недовольство государя. И сейчас Луш наверняка торопился в Гервельт: больше ему некуда было податься. А в большом охотничьем доме его никто не будет искать – кроме декана инквизиции, разумеется.

– Я еду с вами, – упрямо повторила Хельга, решив, должно быть, что он не расслышал.

Шани хотел было сказать, что ему не нужна такая обуза в пути, но внезапно понял: он рад, что девушка хочет отправиться с ним. По-настоящему рад. Его даже не пугали возможные трудности, которые неизбежно возникнут в дороге в компании юной спутницы. Хельга ведь вряд ли умеет ориентироваться в лесу, стойко переносить холод и пробираться на лыжах по нетронутому белому полотну.

– Я еду убивать, – сказал Шани мягко. – Убивать и умирать.

Хельга подошла к нему почти вплотную и подняла было руку, чтобы коснуться его плеча, но передумала и просто сказала:

– Даже не думайте, что я отпущу вас туда одного. И не надейтесь.

Глава 10. Звезды падают в небо

Если в столице уже веяло теплым сырым ветром и с карнизов и козырьков окон бойко стучала капель, то здесь, за городом, на краю Пущи, зима по-прежнему держала бразды правления в своих руках. Недвижный холодный воздух казался густым и вязким, среди деревьев он словно скапливался в плотную массу, обретая цвет и форму.

Стоя на холме, Хельга оглянулась и не увидела ничего, кроме бесконечных сугробов и серо-голубой размытой полосы тумана. Город остался вдали: они вышли в путь с утра, а сейчас короткий день неотвратимо клонился к вечеру.

От усталости Хельга готова была рухнуть в ближайший сугроб и заснуть в нем вечным сном. Они оставили лошадей внизу, в долине, когда стало ясно, что нормальной дороги дальше не будет. Ходьба на лыжах ее совершенно вымотала, но жаловаться Хельга не смела: декан Торн сохранял бодрость духа и, казалось, не обращал внимания ни на холод, ни на ветер, что пробирался под одежду и скреб по коже льдистыми когтями.

– Устала? – спросил он не оглядываясь.

Карта в его руках хлопала уголками, как зелеными крыльями, словно ей хотелось улететь куда-нибудь подальше.

– Нет, – ответила Хельга. – Нет, все в порядке.

Больше всего она боялась, что Шани услышит дрожь в ее голосе и рассердится. Увязалась в дорогу – ну так будь добра соответствовать, держать темп и не отставать. И ни в коем случае не ныть. Не время.

– Скоро доберемся до хижины лесника, – сказал Шани и, сложив карту, убрал ее в карман, – там и заночуем. Встреча с принцем переносится на завтра.

Хельга кивнула и вновь взялась за опостылевшие лыжные палки. Ничего, не страшно. Она дойдет.

Раньше государь категорически настаивал на том, чтобы с Лушем не случилось ничего плохого, однако вчера на ночной аудиенции он высказался более неопределенно. Стоя у дверей, Хельга внимательно смотрела на Миклуша. Тот лежал на огромной кровати и казался маленьким и жалким – тенью себя прежнего в дрожащем сумраке спальни.

– Действуй по обстоятельствам, – негромко промолвил он.

Шани понимающе кивнул, и государь продолжал:

– Сможешь все уладить миром и убедить проклятого упрямца успокоиться – хорошо. Если не сможешь, решай сам. Я заранее принимаю любое твое решение, вплоть до необратимого.

По всему выходило, что владыка разрешил декану инквизиции убить собственного сына и наследника. Впрочем, несчастного отца можно было понять. Хельга удивлялась только тому, что Миклуш не дал такого позволения раньше – да хоть после взрыва ракеты на балу, когда два молодых дворянина погибли, а добрую дюжину гостей ранило осколками. Нет же, взрыв объявили роковой случайностью, пушкаря казнили, этим все и кончилось.

С ветки сорвалась снежная шапка и едва не упала Хельге на голову. Чихнув, девушка поправила капюшон плаща и осведомилась:

– Наставник, а разве в Гервельт нет нормальной дороги?

– Есть, разумеется, – сказал Шани, – но она наверняка охраняется верными людьми принца, и мне как-то не очень хочется с ними общаться. А тебе?

Хельге не хотелось.

Лес становился все глуше, словно стволы деревьев придвигались все ближе и ближе друг к другу, чтобы не пропустить двух путников к месту назначения. Где-то позади, там, где их лыжня терялась в подступающих сумерках, кто-то нервно всхрапывал, будто пытался догнать их и не успевал.

Хельга вспомнила, как в их поселке ходили убедительные рассказы о лешем, который выходил на край своих владений и всматривался в окна домов, пытаясь выглядеть свою очередную жертву. Олеко, местный охотник, однажды попался ему на забаву, и леший гонял его через весь лес, а потом вдруг вывел на околицу. После этого охотник лишился и ума, и речи: только мычал, бродя среди домов, да махал руками, словно желал избавиться от нечистого.

А вдруг какой-нибудь родич того лешего сейчас крадется за ними по пятам?

Стараясь не отставать от Шани, Хельга принялась читать молитву трем загорским святым, которая лучше всего отпугивала приятелей Змеедушца. Услышав негромкие слова, Шани покосился в сторону Хельги, но ничего не сказал.

«И нечисть-то ему никакая нипочем», – думала Хельга, пробираясь сквозь кустарник.

Когда колючие ветви змееполоха остались за спиной, она подняла голову и увидела, что они вышли на опушку, где стоял небольшой аккуратный домик. Дверь была заперта на засов, ставни заколочены, а белую простыню снега не запачкал ни единый след. В хижине лесника, если это была именно она, никто не появлялся с самого начала зимы.

Шани с облегчением вздохнул и улыбнулся.

– Все, дошли, – сказал он. – Вот и отдых.

В домике, разумеется, оказалось не теплее, чем на улице, но незваные гости, пошарив по простеньким навесным полкам, обнаружили и лампу, и огниво, и мешок с сухарями, припасенные по старинному охотничьему обычаю для тех, кого судьба приведет сюда зимой; возле печи нашлись и аккуратно заготовленные поленья.

Шани развел огонь, и вскоре в доме стало вполне тепло и уютно. Рыжие отблески пламени побежали по стенам, Хельга выпуталась из плаща, сняла шарф и с облегчением поняла, что на сегодня дорога закончена, холод ее больше не терзает, и можно – в самом деле можно – расслабиться и отдохнуть.

– Интересно, где сейчас лесник? – задумчиво промолвила Хельга, устраиваясь в углу на пушистой шкуре медоеда; брошенная прямо на пол, она служила чем-то вроде ложа.

Конечно, девушке следовало бы помочь Шани, который возился возле печки с пузатым металлическим чайником, но Хельга вымоталась настолько, что и шевельнуться не могла. Похоже, собственное тело ей уже не принадлежало, и, прикрыв глаза, Хельга словно наяву видела бесконечный зимний лес и себя, идущую среди деревьев.

– Лесник-то? Да, скорее всего, в Гервельте, пока охоты нет.

Шани пристроил чайник на железном крюке, и вскоре по избушке поплыл умопомрачительный аромат кевеи.

– Устала, девица-красавица?

– Устала, – решилась признаться Хельга и поспешно добавила: – Но я же не могла вас одного…

Шани усмехнулся. В золотистом свете огня его лицо казалось очень спокойным и очень мудрым, словно он, глядя на пламя, понимал что-то крайне важное. Хельге вдруг подумалось, что она никогда не сумеет дотронуться до этого понимания. Скоро экзамены, а там они распрощаются насовсем.

– Спасибо, – проронил он. – Спасибо, я действительно признателен. У меня не так много друзей, которые волнуются обо мне.

Хельга поежилась и села, словно среди натопленной комнаты ее внезапно обдало стылым снежным ветром. «Не обижайте меня вашей дружбой, – хотела сказать она. – Если не можете дать большего, то и подачек не давайте».

Шани снял чайник с огня и принялся разливать кевею по обколотым глиняным кружкам, найденным в закромах лесника. Хельга смотрела, как терпкий темно-коричневый напиток льется из носика, и понимала, что едва сдерживает слезы.

– И вам спасибо, – сказала она в конце концов. «У него ведь и без того хватает и трудностей, и забот, незачем нагружать его еще и бабскими бедами», – подумала она. – Я рада быть вашим другом.

Потом они сидели за неровным, но крепко и основательно сколоченным столом и ужинали, и Хельга вдруг успокоилась и расслабилась настолько, что даже отпустила какую-то вполне себе хорошую шутку, над которой Шани искренне расхохотался чуть ли не до слез. Тогда в груди Хельги словно распрямилась сжатая пружина, и девушка вдруг ощутила невероятное облегчение. Больше не надо было ни смущаться, ни бояться себя и своих мыслей, в мире ничего не осталось, кроме крошечного домика в центре леса, отблесков пламени на стенах и уставших в дороге людей, которым сегодня уже было некуда спешить и нечего терять.

– Наставник, вы все-таки убьете принца? – наконец задала Хельга вопрос, который не давал ей покоя со вчерашнего дня.

Шани пожал плечами и пару минут молча размышлял.

– Не хочу я никого убивать, – наконец сказал он. – Обернуться может и впрямь по-всякому, но не хочу.

Тревога кольнула висок. Она никуда и не девалась, просто задремала, разомлев от тепла и покоя, но сейчас зашевелилась опять, и Хельга вдруг подумала, что видит Шани в последний раз. И это была не просто случайная мысль, а железная уверенность.

– Но ведь и принц может… – начала было она и не довела мысль до конца.

Шани пожал плечами. Сиреневые глаза мягко блеснули в золотистом полумраке комнаты.

– Может, – просто сказал он. – Но я надеюсь, что не станет.

«Дыши глубже, глупая, – откликнулся внутренний голос, – не хватало тебе еще разреветься тут». Хельга шмыгнула носом и сказала, пытаясь преодолеть спазм, стиснувший горло:

– Несчастливая у меня судьба. Всегда теряю тех, кого люблю.

Шани вопросительно поднял левую бровь, разделенную пополам старым шрамом. На Хельгу он не взглянул, предпочитая смотреть на дно кружки. И что он там нашел интересного?

– Может, и не всех, – задумчиво откликнулся Шани, когда пауза явно затянулась и стала уже невежливой.

Хельга криво усмехнулась и с преувеличенным вниманием стала рассматривать свои пальцы – расцарапанные, с коротко срезанными ногтями. Мальчишеские некрасивые руки. Но ведь надо же на что-то смотреть, так пусть будут руки.

Ей и в самом деле было нечего терять. Все сделанное и несделанное припомнит и рассчитает Заступник на Суде, а сейчас Хельга чувствовала только внутренний озноб, с которым никак не могла справиться. Пальцы быстро постукивали по стенке кружки – внутренняя дрожь вырывалась наружу.

– Не ходите туда, – попросила она, не отрывая взгляда от рук. – Не ходите. Принц, он… Он готов на все что угодно. А у меня матери нет, семьи нет… И вас не будет…

Тяжелая сухая ладонь опустилась на ее левое запястье. Хельга несмело подняла голову и, отважившись посмотреть Шани в глаза, не увидела там ничего, кроме усталости.

В Хельге словно зазвенели струны, туго натянутые на колки.

– Неужели вы не видите? – проговорила она и не поверила, что смогла произнести это. Слова срывались с губ, словно родник, пробивающий дорогу сквозь скалы. – Не понимаете?

– Что?

– Что я люблю вас.

Слова вырвались на волю, и Хельга всей своей трепещущей в ознобе кожей ощутила точку невозврата, после которой уже ничего нельзя изменить и исправить.

Рука Шани дрогнула и сжала ее пальцы.

– Я знаю, – коротко и просто ответил он. – Давно знаю.

Хельга почувствовала, как кровь пульсирует в висках. Вот как все спокойно и незамысловато. Он знает. Новость доведена до сведения, и ответ получен. Распишитесь в получении и живите себе дальше.

Хельга попробовала отнять руки, но Шани их не выпустил.

– Я давно об этом знаю, – повторил он. – Но, Хельга, ты же помнишь, кто я. Я не могу дать тебе ни семьи, ни положения в обществе. Ничего…

Хельга все-таки освободила руки и порывисто подошла к печи – к огню, который сейчас казался намного легче и добрее того пламени, которое глодало ее плоть где-то в области сердца. «Я же не ведьма, – подумала она, – зачем меня сжигать?»

– Неважно, – сказала Хельга вслух. – Все это не имеет никакого значения. Просто не прогоняйте меня. Я скоро доучусь и уеду куда-нибудь. Я никогда вас не потревожу и ничего не попрошу. Мне просто… – Голос дрогнул и сорвался. – Я просто не могла больше молчать.

Тонкие рыжие язычки облизывали поленья, и Хельге вдруг захотелось протянуть к ним руку и ощутить ласку пламени.

Шани поднялся с лавки и подошел к девушке. Хельга испугалась, что он сейчас услышит биение ее сердца. Его рука опустилась на ее плечо. Хельга почувствовала, как по телу прошла властная горячая волна.

– Посмотри на меня, – негромко произнес Шани. – Посмотри, пожалуйста.

* * *

«Пожалуй, Дрегиль в чем-то был прав», – думал Шани, глядя куда-то вверх, в потолок. Огонь в печи давно погас, и в доме царила глухая непроницаемая тьма. «Что можно сказать о любви, кроме очередных напластований розовой пошлости? Да ничего. Почему же тогда эта девочка была естественной, словно биение сердца? Которое, кстати, стало стучать с недовольными перебоями…»

Приподнявшись на локте, Шани поцеловал спящую Хельгу в макушку и плотнее укрыл одеялом. Она что-то пробормотала во сне, но так и не проснулась. Пусть отдыхает, завтра будет долгий и трудный день. Вернее, уже сегодня.

Сначала она плакала. Потом перестала. Потом ей было больно и горячо, и она кусала губы, чтобы не разрыдаться, но удержаться так и не смогла, и Шани все еще ощущал на губах соленый вкус ее слез. А потом, когда все закончилось и они лежали рядом, не в силах разжать стиснутые ладони, Хельга промолвила едва слышно: «Спасибо, это лучшее, что со мной было…»

Завтра она поймет, что отдалась некрученой, невенчанной, что у них нет абсолютно никакого будущего, что случившееся – не лучшее, а скорее страшное, и теперь она полностью зависит от расположения Шани. Но это будет завтра.

Государь Миклуш знал, о чем говорил: стоит распробовать вкус власти, и он придется по душе. И неважно, что это за власть, над влюбленной девушкой или над целой страной, вкус остается притягательным в любом случае.

Хельга шевельнулась во сне, и Шани погладил ее по спутанным волосам.

– Спи, девочка, – шепнул он. – Все будет хорошо.

Он поднялся, подошел к столу и пару минут чиркал огнивом, пытаясь зажечь лампу. Когда тихий свет озарил домик лесника, Хельга пошевелилась под одеялом, но не проснулась. Шани сел за стол и какое-то время смотрел на спящую девушку, а затем вынул из своей сумки лист бумаги и чернильницу, которые всегда носил с собой, и принялся писать. Аккуратные, почти каллиграфические буквы с резким подчеркиванием гласных ложились на бумагу.

Моя встреча с принцем может обернуться по-всякому, в том числе и очень плохо. Если я не вернусь к завтрашнему утру, то забери мою сумку и это письмо и возвращайся в столицу. Скажи государю, что я сделал все, что было в моих силах, и погиб с честью.

Хельга спала, дыша тихо-тихо, а Шани чувствовал, что в нем словно пробуждается старое, давно забытое чувство.

Сегодня наши звезды падали в небо. Я не мог оторвать глаз от тебя и больше всего хочу никогда тебя не покидать. Понимай это как надежду или как признание. В знак серьезности намерений девушкам принято дарить кольца – забери то, которое я оставил. Важнее его и тебя у меня ничего и никого нет. И уже не будет.

Закончив писать, он снял с пальца перстень с аметистом и положил его на письмо. Далеко за лесом занимался рассвет.

Когда красное морозное солнце выплыло из сонно похрустывающего дымного тумана и зарумянило охрой стволы корабельных сосен, Шани уже вышел на дорогу, ведущую в Гервельт. До особняка предстояло идти не больше часа.

Гервельт, изящный деревянный терем среди золотистых сосен, озаренный солнцем, казался иллюстрацией к старинной сказке. Мороз нарисовал дивные узоры на стеклах его окон; казалось, что за ними живет королевна или волшебница или таятся невиданные сокровища.

Шани какое-то время рассматривал его балконы и башенки, прикидывая, какая часть особняка охраняется хуже, а затем решил не красться татем в ночи, а войти с парадного входа. Он поднялся по ступеням и толкнул дверь особняка.

Охранец, дремавший внутри, явно не ожидал гостей и вскочил со своей лавки с очень комичным видом. Шани смерил его презрительным взглядом и холодно приказал:

– Доложите принцу, что прибыл декан инквизиции.

Видимо, от удивления у охранца наступило нечто вроде помрачения мозгов: вместо того чтобы отправляться на доклад, он обнажил саблю. Ага, гостей тут ждут с нетерпением.

Шани вздохнул: что ж, хотите по-плохому – извольте.

Когда-то давно, на Земле, Саша Торнвальд занимался боевыми искусствами нового поколения, да и во время жизни в Аальхарне поднаторел в борьбе и фехтовании. Впрочем, чтобы разоружить и слегка поучить глупца уму-разуму, не надо быть кем-то сверхвыдающимся, вроде спецагента Британской федеральной земли, приключения которого тянутся из дремучего двадцатого века. Несколько грамотных ударов – и охранец скорчился на полу. На всякий случай Шани подобрал его саблю и пошел по коридору к лестнице на второй этаж, ведущей к покоям принца.

По пути ему попался еще один охранный караул, безмятежно игравший в кости. Судя по всему, шум драки на первом этаже их совершенно не встревожил. При появлении Шани они поднялись со своих мест и угрожающе опустили руки на оружие.

– Я иду к принцу, – сурово сказал Шани и швырнул им саблю того охранца, который сейчас корчился у входа, пытаясь подняться на ноги.

Сабля была приметная, с алой оплеткой и кокетливыми кистями. Охранцы ее узнали и сделали шаг назад, однако собственных сабель не выпустили.

«Да что ж все по плохому-то идет?» – устало подумал Шани и приготовился драться всерьез.

Впрочем, на этот раз вступать в бой ему не пришлось. Одна из дверей открылась, и Шани услышал сварливый голос Луша:

– Нигде от тебя не скроешься, святоша.

– Я счастлив, что вы это понимаете, ваше высочество, – откликнулся Шани.

Охранцы расступились, и он увидел принца. Сонный, в бархатном домашнем халате до пола, тот стоял в дверях и смотрел на Шани с сердитым недоумением, словно не понимал, как это декана инквизиции угораздило сюда добраться.

– Ладно, – сказал принц охранцам. – Ступайте отсюда. И завтрак накрывайте, ко мне братец изволил приехать. Праздновать будем, пировать будем. Вина несите, да побольше!

«А ведь он и отравить может», – подумал Шани, когда сел в компании принца за богато накрытый стол.

Луш не соблюдал постов, и на тарелках можно было увидеть и смуглые куриные ножки, запеченные с травами, и фрикадельки, и нашпигованного кашей и колбасками поросенка, и густые ароматные соусы.

Подцепив серебряной двузубой вилкой крылышко цыпленка, маринованное в меду, Шани отправил в рот небольшой кусочек, но ничего подозрительного не обнаружил. Вполне возможно, принц был честен. Хотя…

Губы и язык стало слегка пощипывать, и это ясно говорило о том, что цыпленка мариновали вместе с гарвишем – местным растением, которое в кулинарии применялось только в особых случаях вроде приезда в гости заклятых друзей: даже в небольших дозах оно было смертельным.

– Вина? – предложил Луш.

Шани отрицательно покачал головой:

– Не люблю, спасибо.

Луш взял высокий хрустальный графин и с удовольствием выкушал бокал южного шипучего в одиночку. Утерев губы и отрезав себе знатный кусок поросенка, он поинтересовался:

– Чего приехал-то?

– Убедиться, что вы находитесь в Гервельте и не собираетесь в столицу, – сказал Шани и предложил: – Давайте поговорим начистоту.

Луш некоторое время молча жевал, глядя куда-то в сторону окна, за которым в серебристой снежной дымке ровными стражами стояли сосны; пронзительная морозная синева неба резала глаза. Шани не торопил принца, отдавая должное завтраку. Со стороны это, должно быть, выглядело очень куртуазно: два господина благородного происхождения, истинные джентльмены, проводят чудесное раннее утро в компании друг друга.

Хельга наверняка уже проснулась. С испугом обнаружила, что осталась в избушке одна, и прочла его письмо. Шани подумал, что хочет вернуться живым. Очень хочет. Ему снова было куда возвращаться, и это дорогого стоило.

– Ну давай, – вздохнул принц. – От тебя все равно не отвяжешься, я чую.

– Итак, вы предприняли несколько попыток убить государя, – начал Шани.

Луш недовольно крякнул и уселся на стуле поудобнее.

– Я не позволил вам довести начатое до конца, и вы можете быть уверены, что не позволю и впредь. Как исполняющий обязанности шеф-инквизитора я мог бы отлучить вас от святой Церкви прямо сейчас – за отказ поехать на войну. Вы понимаете, что это означает?

Луш скривил губы в неприятной ухмылке. Шани почувствовал, что наверняка целый охранный полк держит на прицеле незваного гостя и только и ждет сигнала, чтобы спустить рычаги арбалетов, – например, шелковый платок с монограммой, которым Луш сейчас обстоятельно и важно вытирает жирные пальцы, упадет на пол…

– Младич не подпишет, – сказал принц, но в его голосе не прозвучало ожидаемой уверенности. – В кресле шефа пока старый маразматик, а не ты. И патриарх не заверит.

Шани улыбнулся.

– «Старый маразматик» уже все подписал. Давным-давно. И Кашинец заверил. Приказ о вашем отлучении и государева булла о лишении всех прав состояния лежат в моем сейфе. Если я не вернусь в столицу завтра к вечеру, живой и здоровый, то документу дадут ход. Перед Заступником все равны: и еретики, и ведьмы, и наследник престола. Думаю, количество ваших незаконнорожденных братьев дает его величеству выбор. И вряд ли среди них будут такие щепетильные, как я.

Шани блефовал напропалую и сам удивлялся собственной наглости. Разумеется, никаких бумаг подобного рода у него не было: Младич и Кашинец не настолько утратили здравый смысл, чтобы подписывать отлучение принца. Однако Луш об этом не знал и изменился в лице.

– Чего ты все с этой курицей возишься? – хмуро сказал он и быстро забрал у Шани тарелку. – Бери мясо, что ли. Отличный кабанчик, сам вчера застрелил. И водицы выпей, – принц поспешно всунул высокий бокал с водой в руку незваного гостя. – Да побольше, побольше.

Вода была ледяной, до ломоты в зубах. Шани осушил бокал и почувствовал себя лучше. Вовремя распробовал, как говорится.

– Ну как? – спросил Луш. – Попускает?

Шани кивнул.

– Спасибо, ваше высочество. Я так понимаю, что вы не оставите попыток ускорить встречу его величества с Заступником?

Луш недовольно отвел взгляд и промолчал, но Шани и не нуждался в его ответе.

– А я не оставлю вас в покое. И даю слово чести, что не позволю этого сделать.

Луш ухмыльнулся и придвинул к себе блюдо с густым соусом.

– Откуда у тебя честь? – промолвил он. – Ни роду ни племени.

– В последнее время это не совсем так, – сказал Шани, наливая себе еще воды. Дотронуться до предложенного принцем кабанчика он так и не рискнул. – Другой на моем месте давно бы втерся в доверие к государю настолько, что уже носил бы корону. А вы бы проводили время в подземной тюрьме инквизиции, и уверяю, что это не Заступниковы кущи. – Он сделал выразительную паузу и закончил: – Ситуация патовая, вы не можете этого не видеть. Как будем ее разрешать?

Луш пожал плечами.

– Не знаю. Все давным-давно бы разрешилось, если б не такой ушлый тип, как ты. В любую дырку без мыла залезешь. – Он помолчал, по-прежнему глядя за окно, и произнес: – Но, пожалуй, ты прав, нам надо прийти к какому-то общему решению. Что ты предлагаешь?

– Не знаю, – ответил Шани совершенно искренне. – Разве что вы дадите мне честное слово, а я ему поверю.

В отличие от Земли, где понятие чести давным-давно стало каким-то милым атавизмом, слово дворянина в Аальхарне стоило очень и очень дорого, особенно слово наследника престола.

Луш вынул из-за пазухи шнурок с нательной иконой, поцеловал тонкую золотую пластинку с ликом Заступника и серьезно произнес:

– Клянусь, что не буду замышлять ничего дурного против его величества, моего отца. – Тяжелый и мрачный взгляд принца не нравился Шани, однако Луш был вполне искренен. – Даю честное слово, что останусь в Гервельте и не появлюсь в столице до окончания войны за Круг Заступника.

Он поцеловал икону еще раз и убрал ее под рубашку.

Шани кивнул, принимая клятву, и Луш произнес:

– Надеюсь, этого хватит?

– Я верю вам, ваше высочество, – ответил Шани. – Надеюсь, вы не сомневаетесь в моей искренности?

Луш гулко расхохотался – весело и от души. Отсмеявшись, он вытер выступившие слезы и ответил:

– Да как в тебе сомневаться, когда ты как блаженный Еремей: что на уме, то и на лице. Верю. Если до сих пор корону не надел, то и дальше не наденешь.

Он хотел добавить еще что-то, но в дверь деликатно постучали, и в обеденный зал вошел тот самый охранец, которого Шани разоружил возле порога. Он посмотрел на декана инквизиции с мрачным неудовольствием, козырнул Лушу и доложил:

– Ваше высочество, охранный отряд схватил младшего инквизитора на подступной черте к Гервельту. Что прикажете предпринять?

«Хельга, – подумал Шани. – За мной подалась, дурочка».

Луш вопросительно вскинул бровь.

– Твой мальчишка? – спросил он.

Шани утвердительно качнул головой, стараясь сохранять максимально невозмутимое выражение лица.

– Вы, помнится, назвали его сестру шлюхой, ваше высочество, – спокойно ответил он.

Луш хмыкнул и ответил:

– А я и не отступаюсь. Шлюха и есть.

Шани решил не развивать тему. Все равно Луш останется при своем.

– Ничего с ним не делайте, – приказал принц охранцу, который, судя по всему, прикидывал, как бы расквитаться с обидчиком. – Пусть посидит в караулке, наставник его сейчас заберет.

Шани допил воду из своего бокала и встал. Взять Хельгу за руку – и прочь отсюда, не прекращая радоваться, что оба они возвращаются домой живые и здоровые. Относительное перемирие достигнуто. Он имел все основания верить честному слову принца – не снимая при этом особой охраны с государя: береженого Заступник бережет. Обнаглеть, что ли, вконец и попросить у Луша карету до столицы?

Хельга, суровая и решительная, сидела на лавке в караульной и сейчас действительно напоминала насупленного мальчишку. Глядя на нее, Шани не мог сдержать улыбки: очень уж она была хорошая.

Увидев наставника, Хельга поступила абсолютно по протоколу – поднялась, отдала поклон и отрапортовала не хуже охранца его высочества:

– Добрый день, ваша неусыпность. Прибыл по оставленному распоряжению сопровождать вас в столицу.

Луш заглянул в караульную, смерил Хельгу пристальным взглядом и поинтересовался:

– Как сестрица, парень? Смотри, выдерут ее плетьми да в смоле обваляют за гульбу-то.

Хельга посмотрела на принца выразительно и очень нагло, но поддаваться на провокации не стала и промолчала.

Шани надел плащ и сделал ей знак следовать за собой.

– Всего доброго, ваше высочество, – сказал он. – Благодарю вас за заботу о моем здоровье. Кстати, ваш гарвиш не причинил бы мне вреда. Никакого.

На Луша было жалко смотреть. Его покрасневшее мясистое лицо сделалось очень мрачным – словно обманули его ожидания. Хельга посмотрела на него с торжеством, которое быстро сменилось настоящим испугом: она вспомнила, что такое гарвиш и для чего его используют.

– Противоядие, что ли, принимаешь? – осведомился Луш, стараясь, чтобы голос звучал как можно безмятежнее.

Шани кивнул:

– Уже пять лет. Как только стал брант-инквизитором.

Луш обиженно поджал губы, напоминая ребенка, у которого обманом выманили игрушку, да еще и потешаются над ним. Шани хотел было сказать что-то ему в утешение, но не стал и просто пошел к выходу.

Кстати, легкий закрытый возок с тройкой лошадей им предоставили сразу и без просьб.

Когда Гервельт остался далеко позади, а стройную колоннаду соснового храма сменили легкомысленные белоствольные деревья, очень похожие на земные березы, Хельга сняла рукавицу и протянула Шани кольцо, горячее от ее ладони.

– Возьмите, – сказала она. – Вам ведь нельзя без него.

– Оно теперь твое, – просто ответил Шани и отстранил ее руку.

Хельга всхлипнула и приникла к нему.

– Принц хотел вас отравить?

Шани вкратце пересказал ей события сегодняшнего утра, упомянув и про отравленную еду, и про то, что охране был отдан приказ остановить его любой ценой, и про клятву, которую дал ему Луш.

Хельга напряженно внимала каждому слову, а потом, когда Шани завершил свой рассказ, промолвила едва слышно:

– Чудом спаслись. Чудом.

* * *

Если Шани позднее вспоминал следующий месяц – а он очень не любил его вспоминать, – то память неизменно подсовывала ему залитую весенним солнцем комнату, бойко стучащие по подоконнику ручьи капели, голоса людей и шум города с улицы. На полу лежала растрепанная стопка листов «Ромуша и Юлетты», вся черно-красная от его поправок, и Хельга, свесив тонкую белую руку с кровати, перелистывала ее, читая то один отрывок, то другой.

Время шло к выпускным экзаменам в академиуме, и Хельге следовало посвящать время не бездарным черновикам Дрегиля, а учебникам по инквизиторскому ремеслу, богословским трудам и собственным лекционным записям, однако у девушки никогда не было проблем с учебой, и она могла позволить себе несколько манкировать подготовкой.

Ее будущее было уже определено: Шани нашел ей место в одном из отделов центрального архива – спокойная и непыльная работа практически в одиночку, что позволило бы избежать возможного разоблачения. Потом он планировал достать ей документы на женское имя и официально устроить к себе домоправительницей.

Весна была совершенно не аальхарнской, дождливой и унылой, – весна была светлой, певучей, синей и золотой. У Шани были дела, множество дел, но позднее он не мог вспомнить, чем занимался в академиуме, в допросных, в зале суда: на память приходили только солнечная комната, ветер, что играл с листами рукописи, и Хельга, которая всматривалась в стихотворные строки, иногда зачитывая что-то вслух. И если рай – его маленький личный рай – в принципе мог существовать, то он был здесь, в этой комнате.

Они были. Они любили друг друга.

Счастья им было отведено ровно двадцать девять дней.

А потом все закончилось.

Глава 11. Молитвенное колесо

Весть о том, что Превеличайший Круг Заступника отвоеван у неверных, а кругоносцы с торжеством возвращаются домой, прилетела в столицу в первый день поста и распространилась быстрее пожара в иссушенной солнцем степи. Мастера всех гильдий остановили работу, в школах и академиумах были отменены занятия, во всех церквях звонили в колокола. Надев праздничную одежду, горожане высыпали на улицы. Всюду пели священные гимны, всюду царили и правили всеобщая радость и ликование, словно люди были свято уверены, что теперь-то, после обретения святыни, их жизнь коренным образом изменится к лучшему.

Наверное, Шани был единственным человеком в столице, который не разделял поголовного восторга. Древняя реликвия – это, конечно, замечательно, новость сама по себе была превосходной, однако вместе с Кругом в столицу возвращался и Луш, и вряд ли этот факт можно было считать хоть сколько-нибудь доброй новостью. До этого момента принц честно следовал данному им слову, но что будет дальше?

Стоя на площади среди ликующих и веселящихся людей и глядя, как в город, подняв торжественные знамена с ликом Заступника, входят первые отряды кругоносцев, Шани мучительно размышлял о том, что же ему теперь делать, и ничего не мог придумать. Вокруг пели, кричали, бросали в воздух шапки, совершенно незнакомые люди обнимались, словно старые друзья. Шани смотрел на них, и ласковая улыбка, застывшая на его лице, постепенно превращалась в гримасу боли.

В конце концов он махнул на все рукой и отправился во Дворец инквизиции. Священный Круг должны были доставить прямо туда для подробнейшей экспертизы и заключения, является ли святыня святыней, а не каким-либо еретическим порождением. Сулифатские шейхи воевать не любят и не умеют, предпочитая решать вопросы с помощью золота и драгоценностей, и вполне могли откупиться от воинов священного войска предметом, который в действительности не имеет никакого отношения к Заступнику.

Шани стоило немалых сил пробиться сквозь толпу: всякий встречный и поперечный искренне желал с ним обняться и разделить свое счастье, но в конце концов Шани выбрался к стоянке экипажей, где в ожидании хозяина расположилась его карета, и увидел Хельгу.

Дрегиль ничего не понимал в любви.

Шани шел к девушке, глядя, как Хельга, небрежно привалившись плечом к дверце кареты, вдумчиво читает какие-то документы, и на душе у него было светло, и для этого не понадобилось никаких чудес и заморских святынь. Все было рядом, стоит только протянуть руку.

Хельга оторвалась от своих бумаг и широко улыбнулась.

– Добрый день, ваша неусыпность. – На людях она была подчеркнуто сдержанной и официальной, но в зеленых глазах так и кувыркались озорные изумрудные бесенята. – Простите за беспокойство, но мне нужна ваша подпись на гарантийном письме.

Шани вынул из поясной сумки походную чернильницу и перо и быстро расписался в том, что Хельгин Равиш достойно учился, проявил подлинное рвение в истинной вере и обретении знаний и вполне готов стать сотрудником архива.

Хельга довольно улыбнулась и, спрятав письмо в карман, открыла перед Шани дверцу кареты.

– Я вам понадоблюсь сегодня, ваша неусыпность?

Вопрос был скорее риторическим, чем действительно нуждавшимся в ответе.

Шани взял ее за руку и негромко сказал:

– Бегом в архив, потом в инквизицию. Туда привезли Круг Заступника, я буду проводить осмотр. Думаю, тебе будет полезно поучаствовать.

Хельга коротко тряхнула головой, словно паж владыческого корпуса.

– Повинуюсь, ваша неусыпность. – Она поднялась на цыпочки, и горячий шепот обжег щеку Шани: – Я тебя очень люблю.

– Я тебя тоже, – так же тихо сказал Шани.

Хельга отошла в сторону, а он сел в карету и постучал в стену, приказывая кучеру трогаться. Тот переливисто свистнул, огрел лошадей вожжами, и карета двинулась вперед. Хельга некоторое время смотрела ей вслед, а потом быстрым шагом направилась в сторону центрального архива и растворилась в праздничной толпе.

Если на улице то и дело хлопали фейерверки и раздавались разудалые веселые песни, то во Дворце инквизиции царила сосредоточенная тишина, словно никому здесь и дела не было до народных гуляний снаружи и серьезные братья-инквизиторы не собирались разделять с горожанами их восторг. Шани прошел по основному коридору, быстро заглянул в пыточную, где Коваш вдумчиво и старательно работал с упорствующей злонамеренной еретичкой, и, убедившись, что его присутствие нигде не требуется, отправился в особый зал, куда несколько часов назад доставили Круг Заступника.

«Надо же, все считали его мифом, а сулифатские шейхи перепугались так, что взяли и где-то раздобыли. Пожалуй, стоит почаще у них что-нибудь искать из несуществующего», – подумал Шани и, толкнув тяжелую, окованную освященным железом дверь, вошел внутрь.

В центре зала стояло огромное пыточное колесо – на первый взгляд действительно старинная вещь. Возле него уже расположились несколько младших коллег Шани, которые с задумчивой сосредоточенностью обмеряли колесо медными линейками и вносили результаты измерений в отчетные листы.

«Отвратительная казнь, – подумал Шани, подходя вплотную, – просто отвратительная. И кто ее придумал-то, хотелось бы знать».

Сначала палач ударами тяжелого железного прута переломает ноги, затем руки – так было и с Заступником, если верить Писанию. Тот прут, кстати сказать, хранился в монастыре Кивуш и имел славу чудотворного. Потом несчастного Бога положили на это колесо, вбив в запястья гвозди, чтоб казнимый не упал, а колесо установили на шест, и Заступник долго, почти сутки, пролежал на нем, безразлично глядя в низкое аальхарнское небо и медленно умирая от боли и обезвоживания. Святой сотник Лонхен, помнится, отогнал ворон, которые вознамерились расклевать тело и глаза казнимого, за что Заступник пообещал: «После же будешь со мной на Небесах».

– Предварительные результаты? – осведомился Шани.

Один из инквизиторов выпрямился и доложил:

– Колесу минимум восемьсот лет, ваша неусыпность. После вознесения Заступника подобной казни подвергались недолго.

– Ее после Всеобщего собора отменили как неподобающую еретикам и грешникам, – подал голос второй его коллега. – Как раз восемьсот лет прошло.

Шани протянул руку и дотронулся до черного твердого дерева, пытаясь понять собственные ощущения. Орудие омерзительной, позорной казни превратилось в символ веры, и если это действительно был тот самый круг, то Шани сейчас прикасался к чему-то имевшему подлинную силу и подлинную власть и бывшему выше силы и сильнее власти. Оно было… Шани не знал, как это описать, но найденное колесо казалось сейчас смыслом и сутью вещей.

Шани дотронулся до заржавленного грязного обода колеса, и реликвия откликнулась: его словно ударил легкий разряд тока, и на какое-то мгновение он увидел и понял весь мир, в котором его ждали боль и смерть – и ничего кроме. Это было страшное, призрачное ощущение прикосновения к чему-то, что он не мог объяснить, несмотря на все знания этого мира и всю науку недостижимой Земли.

Шани покачнулся, но на ногах устоял. Инквизиторы смотрели на него с настоящим, нескрываемым ужасом.

– Ваша неусыпность, – окликнул его один из них. – Ваша неусыпность, что с вами?

Видимо, Шани в самом деле сильно изменился в лице, если эти крепкие мужчины, повидавшие всякого по долгу службы, сейчас настолько испуганы.

Он провел ладонями по щекам и негромко, но отчетливо произнес:

– Ничего, братья, ничего. Вы осмотрели крепления?

Инквизиторы подошли к колесу и некоторое время изучали тяжелые винты, которыми обод крепился к дереву, сначала соскребая, оттирая и вычищая въевшуюся грязь, а затем делая замеры. Шани внимательно наблюдал за ними – похоже, прикосновения к колесу никак на них не влияли. Во всяком случае, ни один из его коллег не подал виду, что с ним происходит что-то необычное.

Может, и ему просто показалось?

– Крестовой винт, – наконец заключили инквизиторы. – Такой тип был в ходу при языческих государях, то есть примерно сто лет после казни Заступника. Потом стали использовать плоские винты.

– Дата, дата, – поторопил их Шани и принялся копаться в ящике с инструментами. Мысль о том, что ему снова придется дотрагиваться до колеса, вызывала у него странный трепет, какой бывает, когда стоишь в горах над пропастью и разум говорит, что стоит сделать пару шагов назад, но чей-то голос шепотом велит посмотреть вниз и изведать томительное счастье падения. – Нам нужно определить время создания этого колеса, братья, помогите мне.

Втроем они с трудом открутили винты и сняли с колеса обод. Шани казалось, что он заживо препарирует человека. Затем он взял из ящика маленький рубанок и, мысленно попросив прощения у колеса, несколько раз провел им по деревянной грани. Инквизиторы дружно ахнули. Из-под лезвия закудрявилась темная стружка, и в воздухе отчетливо запахло терпким южным орехом. Шани провел ладонью по срезу, но, вопреки ожиданиям, больше ничего не случилось. Видимо, колесо уже сказало ему все, что считало нужным.

Шани опустил ненужный уже рубанок и произнес:

– Братья, это крептский орех. Последнее дерево спилили незадолго до начала проповедей Заступника.

Инквизиторы дружно ахнули и подошли поближе, испуганно глядя на срез. Черная древесина в том месте просвечивала красными прожилками. Шани вспомнил загорскую легенду: крептский орех раньше дрожал на ветру, потому что знал, что на колесе из него погибнет Заступник, а под темной корой у него текла густая алая кровь.

– То есть это… – начал было один из братьев, но так и не закончил фразы.

Шани утвердительно кивнул:

– Круг Заступника. Это он.

Шани вдруг ощутил неимоверную легкость, словно в самом деле сорвался с горы и теперь летел вниз, в пропасть, еще не ведая о боли падения и не веря в возможность боли.

Круг увезли из Дворца инквизиции и установили для всеобщего поклонения в кафедральном соборе Залесского Заступника. Шани несколько раз доложил о результатах инквизиционного расследования, доказал подлинность сакрального предмета, и радость людская взлетела под облака, где по такому же кругу каждый день ходило солнце. Горожане потянулись в собор – поклониться святыне, которую уже успели наделить чудодейственными свойствами: якобы она исцеляла смертельные болезни и даже воскрешала мертвых, если те были хорошими людьми.

Шани стоял возле круга и пытался ухватить за хвост какую-то упущенную мысль, что маячила на грани сознания и мешала ему, словно заноза. Яркий солнечный день будто бы вдруг утратил что-то очень важное, и Шани никак не мог понять, что именно.

– Благословите, ваша неусыпность!

– С праздником! Радость-то какая!

– Привел Заступник счастья дождаться!

– Благословите, ваша неусыпность!

Когда через несколько часов в голове зашумело от восторженных голосов, а лица счастливых горожан слились в одну пеструю лепешку, Шани отправился в закрытую часть храма, куда имели допуск только священники и представители инквизиции. Там хранились особые молитвенные колеса – цилиндрические барабаны на оси, исписанные молитвами на староаальхарнском наречии. Барабаны следовало крутить, читая древнюю молитвенную формулу освобождения разума, чтобы получить ответы на те или иные вопросы, когда молитвенные колеса выстроятся в нужном положении.

Шани закрыл за собой дверь и некоторое время неподвижно стоял на пороге, глядя, как длинные ряды тяжелых, тускло блестящих колес уходят вдаль и выпуклые буквы на них словно сливаются с вечерними сумерками. Затем он приблизился к сияющей медной рукояти и с усилием повернул ее.

Колеса откликнулись на зов с величавым достоинством – по рядам прошел низкий густой звук, не лишенный, впрочем, определенной мелодичности. Шани повернул рукоять снова, и молитвы, начертанные на колесах, встали в нужном порядке. Он пошел вдоль ряда, ведя пальцем по медным буквам с длинными хвостиками, и, когда выпавший текст закончился, Шани оставалось только тяжело вздохнуть.

Ему выпала молитва отчаяния – слезный плач несчастного пророка Илии, потерявшего семью, дом и надежду и взывавшего к Заступнику из чумной ямы. Шани прорывался сквозь старинное нагромождение давно вышедших из употребления слов и словесных форм, но понял совершенно точно: события развиваются от плохого к худшему, и он уже ничего не сможет с этим поделать. Поздно.

Да где же Хельга, в конце концов?! До архива полчаса спокойной ходьбы, она бы уже пять раз успела вернуться. Или вместо подлинного Круга Заступника решила готовиться к экзаменам?

Едва только он вспомнил о Хельге, как дверь молитвенного зала отворилась, и внутрь вбежал Михась. Парня трясло в нервном припадке, а по щекам его струились слезы. Раньше Шани и представить не мог, что этот упрямый бычок способен на истерику, и это окончательно утвердило его в мысли, что свершилось непоправимое.

– Михась, что такое? – спросил он.

Академит вытер слезы рукавом мантии и выпалил:

– Ваша неусыпность, там Хельгин…

Шани почувствовал, что долгое падение завершилось. Удар о камни был физически ощутим – тело пронзило мгновенной и острой болью.

– Что – Хельгин? – спросил Шани и не узнал собственного голоса.

Щекастое лицо Михася исказилось в болезненной гримасе, он шмыгнул носом и разрыдался.

– Убили, – разобрал Шани сквозь громкие всхлипы. – Хельгина… убили.

* * *

Когда Шани сдал рыдающего академита на попечение инквизиционного лекарника и вошел в специальный медицинский зал, Хельгу уже положили на стол для вскрытия, и Дервет, знаменитый столичный прозектор, подбирал нужные инструменты, готовясь проводить аутопсию.

Оторвавшись от своего ящика, Дервет внимательно и серьезно посмотрел на декана инквизиции и промолвил:

– Ваша неусыпность, вам бы к лекарнику. Как бы вас сейчас удар не хватил.

Хельга лежала на сияющем железе особого стола для вскрытия – изломанная кукла в академитской мантии. Тонкая рука с черно-красным браслетом синяков на запястье свисала с края стола настолько жалко и безвольно, что Шани всем сердцем, всей своей сутью понял: это все. Она умерла. Это настолько не вязалось с реальностью, что не могло быть ничем, кроме правды.

– Не надо, – негромко сказал Шани. – Дервет, оставьте мне инструменты и уходите. Я все сделаю сам.

Больше всего он боялся, что прозектор начнет упорствовать и придется вдаваться в объяснения и доказательства.

Так и случилось. Дервет отложил взятую было пилку для вскрытия черепной коробки и подошел к Шани вплотную.

– Ваша неусыпность, ну зачем? Это же моя работа. – Дервет всмотрелся в лицо Шани и встревоженно проговорил: – Да вы еле на ногах стоите. Давайте так: вы присядьте пока, я за лекарником сбегаю.

Узкая изящная рука Хельги свисала со стола, и Шани не мог отвести от нее взгляда, думая только о том, чтобы не закричать.

– Я вел их курс три года, – сказал он, стараясь говорить так, чтобы в голосе не проскальзывали дрожащие истерические нотки. Он и впрямь был близок к некрасивой истерике, настолько все внутри дрожало и рвалось. – Парень сирота, у него никого нет. Дервет, ну будьте вы человеком, Змеедушец вас побери. Не надо тут посторонних.

Шани подумал, что сейчас попросту возьмет Дервета за шкирку и выставит прочь, если тот не уйдет по доброй воле. Нужные слова едва выговаривались, их приходилось вытягивать наружу, а они упирались, словно знали: того, что случилось, нельзя исправить никакими словами.

– Я все сам сделаю. Трумну только надо подготовить.

Дервет пожал плечами и произнес:

– Ну ладно, вы тут главный, в конце концов. Но лекарника вам все-таки надо. Не хочу вас на этом столе увидеть.

Когда он в конце концов покинул прозекторскую, Шани некоторое время стоял неподвижно, собираясь с духом, а затем приблизился к столу и взглянул в мертвое лицо Хельги, искаженное болью. Глаза девушки, темно-зеленые неподвижные озера, были открыты и смотрели куда-то сквозь Шани и вверх, выше, словно Хельга хотела увидеть что-то очень важное или хотела заплакать, но не могла.

– Хельга, – негромко произнес Шани, и это имя никак не вязалось с мертвой куклой на столе, словно настоящая Хельга Равушка была очень-очень далеко и не имела никакого отношения к этому телу.

Проведя ладонью по лицу и стерев слезу, Шани начал расстегивать академитскую мантию. По обычаю, мертвеца предстояло обмыть и переодеть в чистое, а потом положить в трумну и похоронить на следующий день, когда солнце постепенно начнет клониться к закату.

«Я тебя очень люблю». – «Я тебя тоже».

Что он знал о любви, этот графоман? Ему не приходилось зачерпывать святую воду серебряным ковшом и отрывать кусок ткани от освященного лоскута, чтобы провожать в последний путь единственного близкого человека.

Приготовив все необходимое, Шани снял с Хельги мантию и отшатнулся, зажмурившись.

Ножевых ранений было пять. Судя по всему, смертельным оказалось последнее – широкое лезвие вошло прямо в сердце, оборвав страдания жертвы. Шани провел ладонью по холодной коже. А ведь до этого ее еще и били, причем, судя по отпечаткам, истязатели были обуты в тяжелую массивную обувь на манер той, что носит государев охранный отряд. Внутренняя поверхность бедер была покрыта засохшей кровью.

Шани выдохнул и опустил ткань в ковш со святой водой.

– Заступник волей своей и милостью очистит тебя от грехов, – хрипло произнес он и провел влажной тканью по лбу и щекам Хельги.

Она смотрела в пустоту, и Шани знал, что этот мутный взгляд будет преследовать его до конца жизни. А сегодня она сложила гарантийный лист вчетверо, улыбнулась и убежала. Если бы он только знал, что Хельга бежит навстречу своей смерти, если бы только знал…

– Будь невинна и чиста перед ним, как в момент рождения…

Горло перехватило спазмом, и Шани несколько долгих минут молчал, восстанавливая дыхание.

– Он примет тебя в вечно цветущих садах, и посадит за свой стол, и наградит непреходящей радостью.

Окровавленная вода стекала на пол, убегая по специально пробитому желобку в сток. А он ведь обещал, что с Хельгой не случится ничего плохого. И она верила.

– Он смоет с тебя боль и муку смерти и скажет: ты не знала счастья, так изведай же, каково оно. Ты уже не здесь – ты с ним.

Шани поднял руку и закрыл мертвые глаза. Теперь Хельга лежала с сосредоточенным и торжественным спокойствием на грустном бледном лице, и это было действительно все.

Закончив обмывать тело, Шани переодел Хельгу в чистый балахон, которые в избытке хранились в прозекторской, обвил сложенные руки длинными четками и поправил волосы. Он провел несколько пустых часов, благословляя людей, не имеющих к нему никакого отношения, а Хельгу в это время насиловали и убивали.

В кармане академитской мантии он обнаружил гарантийное письмо с собственной подписью, несколько минут рассматривал бесполезную бумагу, а потом гневным движением смял в ладони и швырнул в угол. Будь оно все трижды и три раза проклято, будь оно все…

В другом кармане оказалась тонкая золотая цепочка с крохотным кругом Заступника, компанию которому составлял деканский аметистовый перстень. Расстегнув упрямую застежку, Шани снял свой перстень и надел на безымянный палец левой руки. От его союза с верой, заключенного в Шаавхази, не осталось ничего, кроме озноба и тьмы одиночества. Можно с полным на то правом считать себя вдовцом. Цепочка с кругом отправилась на шею хозяйки, и облачение покойной было завершено.

Кто?! Узнать бы только, кто это сделал! Да он ему сердце голыми руками вырвет! Шани стиснул кулак и ударил по столу, потом еще – просто ради того, чтобы ощутить что-то, кроме голодной жгущей пустоты. Боль пришла, но какая-то слабая, невыразительная.

– Хельга, – прошептал он. – Хельга, прости меня.

Никто не откликнулся.

Шани прошел к столу прозектора и взял отчетный лист.

Хельгин Равиш, – прочел он, – академит, младший сотрудник инквизиторского корпуса. Предположительное время смерти – пять часов пополудни. Предположительная причина – убийство. Тело найдено на площади Цветов, вход в восьмой дом.

Вот оно что. Хельгу замучили и убили напоказ, подбросив тело к его дому. Чтобы посмотрел, подумал и сделал выводы. Шани вдруг понял, что не может дышать: воздух поступал в легкие тугими короткими толчками, и перед глазами уже серела пелена обморока.

Он встряхнул головой, и наваждение медленно исчезло.

Присев к столу и взяв в руки перо, Шани подумал и написал в заключении:

Причина смерти – удар ножом в сердце. Время смерти – пять часов пополудни. Подтверждено.

Поставив свою подпись, он откинулся на неудобную спинку прозекторского стула и закрыл глаза.

Неизвестно, сколько времени он просидел так, молча, наедине со своим горем. Потом в дверь деликатно постучали, и в прозекторскую вошел Дервет. В руках у него был ларчик с алым кругом на боку – аптечка.

Прозектор посмотрел на декана инквизиции и сокрушенно покачал головой.

– Ваша неусыпность, – сказал он, – выпейте-ка вот это.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Из трагедии Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта».

Вернуться

2

 Там же.

Вернуться