Кирилл Романовский
Восемь лет с «Вагнером»

Предисловие

Сквозь бури и огонь военных конфликтов последних лет, через терриконы Донбасса, пустыни Сирии и непроходимые африканские джунгли прошел широкой поступью русский человек. Вместе с товарищами по оружию – русскими воинами, ветеранами горячих точек – несет он мир, порядок и справедливость в тех местах, где утеряно было само понятие человечности.

Народная молва сохранила для этой группы воинов разные наименования: батальонно-тактическая группа «Вагнер», ЧВК «Вагнер» или просто «музыканты».

И все эти годы вместе с военными специалистами был еще один человек – не с оружием, а с фотоаппаратом. И если бойцы ЧВК «Вагнер» вписали свои имена в ратную летопись России, то, безусловно, саму книгу военных подвигов «вагнеровцев» писал именно этот человек. Звали его Кирилл Романовский.

Кирилл обладал незаурядными качествами военного журналиста, действовавшего на передовой. Он пробирался на самый край боевых действий в Алеппо, Пальмире и Дейр-эз-Зоре. Вместе со штурмовыми отрядами Кирилл заходил в Дебальцево и укрывался от огня украинских снайперов. На передовой Романовский стойко держался вместе с «вагнеровцами» под минометным обстрелом, когда мины рвались буквально в нескольких метрах от позиций, получал контузии и ранения.

В своих командировках Кирилл записывал свои беседы с бойцами ЧВК «Вагнер». Ему удалось собрать более 2 тысяч страниц машинописного текста, в котором собраны истории ратных подвигов «вагнеровцев» на ближних и дальних рубежах. В этой книге собраны наиболее яркие истории и интервью с бойцами ЧВК «Вагнер», записанные Кириллом Романовским в ходе его командировок с 2015 по 2022 год.

Кирилл Романовский был ярким и незаурядным человеком, легким в общении, надежным и верным товарищем. К сожалению, последний бой Кирилла оказался самым тяжелым. В ночь на 4 января 2023 года Кирилл Романовский скончался.

Он работал до самого последнего времени, незадолго до смерти систематизировал собранные материалы и написал несколько строчек «от автора», однако не успел сам выпустить эту книгу.

Анастасия Казимирко-Кириллова

Коллеги о Кирилле Романовском

«Мы находились на позициях Лива Аль-Кудс в Алеппо. Сидели возле наблюдательного пункта, где они оборону держали. Кирюха решил записать стендап, встал напротив камеры, и во время одной из съемок рядом с нами прилетело. Все вокруг начало сыпаться, рушиться, но ни он, ни мы как-то даже глазом не моргнули. Просто поржали. Он тогда ко мне подошел и спросил: „Ну что, этот момент тогда для репортажа оставляем?“, а я ему: „Ну да, прикольно получилось“. Мы потом еще в кафе сидели. Он парень с юмором, разные истории рассказывал. Часто шутил, улыбался, не унывал».

Олег Блохин

* * *

«Мельком виделись в Сирии и как-то посидели за рюмкой в Питере. Запомнилось тогда, что он многое делал как в последний раз. Ничто так не испохабило термин „военкор“, как реклама финок НКВД и т. п. Романовский был максимально далек от инфоцыганства и всегда писал о чем-то своем. Это читалось за строчками самых „боевых“ репортажей. Память и творческое наследие Кирилла следует сохранить. А лучшее – объединить и издать».

«Мичман Птичкин»

* * *

«Познакомились мы в далеком 2015-м. Я еще постигал азы военно-политической журналистики, а Кир уже к тому моменту откатался в Донбассе. От него буквально веяло порохом, когда он впервые зашел в нашу редакцию – открыв дверь буквально с ноги и с приветствием „Иншалла, православные!“

Кир был самым храбрым военкором из тех, кого я знал. Не каждый будет готов полезть под пули боевичья, чтобы вытащить из-под обстрела сирийских военных. Кир побывал в нескольких больших переделках – и всегда возвращался живым. Из одной такой поездки он привез мне в подарок кусок мины, упавшей буквально в паре метров от него самого…

Прощай, Кир. Надеюсь встретиться с тобой с обратной стороны зеркального стекла».

Комиссар Яррик

От автора

«На протяжении многих лет я работал в горячих точках и встречался с множеством величайших воинов современности. Многие из них своей кровью писали историю великой России. Я завещаю издать эти истории после моей смерти. Пусть в них останется только правда».

Кирилл Романовский

Часть 1. Донбасс
(май 2014 – февраль 2015 гг.)

Государственный переворот в феврале 2014 года на Украине, в результате которого силами неонацистских формирований к власти в Киеве пришли украинские националисты и олигархи, привел к тяжелой и кровопролитной войне в Донбассе. Стихийное антифашистское движение в Донецке, Луганске и других городах приобретало все более осознанный характер. Население выступило со вполне оправданными требованиями федерализации и защиты своих прав на русскую речь и устоявшийся уклад жизни.

Однако новая киевская власть решила подавить народное возмущение силой. Пригнанные в Донбасс карательные батальоны неонацистов устроили резню гражданского населения и развязали кровопролитные бои на всем юго-востоке Украины. Это вызвало у населения решительный ответ, итогом которого стало провозглашение независимости Донецкой и Луганской Народной Республик и начало ожесточенного военного конфликта.

С начала апреля 2014 года в Донбасс начали стекаться добровольцы из России и стран ближнего зарубежья. Прибыли даже несколько граждан ЕС, которые готовы были встать на защиту мирного населения и его законных прав. На Донбасс стремились попасть многие – как ветераны горячих точек, так и бывшие сотрудники силовых ведомств, которые не могли равнодушно смотреть на страдания русского населения.

Как минимум один отряд военных специалистов, приехавших защищать Донбасс, стал известен во всем мире – впоследствии он получил название ЧВК «Вагнер». Основатель батальонно-тактической группы, предприниматель Евгений Пригожин не смог остаться в стороне от бедствий, которые выпали на долю русскоязычного населения Донбасса. На собственные средства Пригожин собрал группу военных специалистов во главе с Дмитрием Уткиным («Вагнер», «Девятый»), которые и составили будущий костяк подразделения.

«В 2014 году, когда начался геноцид русского населения Донбасса, когда Россия впрыгнула в последний паровоз и сумела заблокировать приход украинской армии в Крым, я, как и многие другие бизнесмены, ездил на полигоны, где собирались „казачки“, и пытался сорить деньгами для того, чтобы набрать группу, которая поедет и защитит русских. Но очень быстро понял, что среди всех этих „казачков“ и других военизированных товарищей половина мошенников, а половина тех, кто брал деньги, нанимал добровольцев и отправлял их голыми-босыми на реальную смерть. Тогда я полетел на один из полигонов и занялся этим сам. Сам почистил старое оружие, сам разобрался с бронежилетами и нашел специалистов, которые смогли мне в этом помочь. С этого момента, 1 мая 2014 года, и родилась группа патриотов, которая впоследствии приобрела название БТГ „Вагнер“.»

Евгений Пригожин о создании «Группы Вагнера»

Глава 1. Первые «музыканты»

Вошедшие в состав ЧВК «Вагнер» военные специалисты и ветераны горячих точек неоднократно признавались, что присоединиться к батальонно-тактической группе решили на фоне событий в Донбассе. На момент описываемых событий ополчение ДНР и ЛНР испытывало большие трудности в отражении угрозы со стороны киевского режима: после первых больших побед наспех собранные силы ополчения столкнулись с крайней жестокостью Вооруженных сил Украины и националистических формирований, в результате чего перешли к оборонительным действиям. Русскоязычному населению региона постоянно грозил геноцид со стороны украинских нацистов, действовавших в составе добровольческих батальонов.

Вопреки расхожим мифам о ЧВК «Вагнер», которые циркулировали в прессе, бойцы рассказывали, что едут в «компанию» для того, чтобы защищать интересы России и русскоязычного населения. При этом многие из них уже имели хороший заработок дома, но оставили уклад жизни рядового обывателя для того, что стать частью истории государства Российского.

«Мы – не американские ЧВК, у нас идея присутствует»

– То, что говорят про нас всякую ерунду – мол, «наемники, безумные люди, за бабло воюют, без идеи, без цели», – в корне неверно. Потому что в массе своей в ЧВК идут люди, служившие в свое время в вооруженных силах. Это основная масса, скажем так, основной состав компании. Нам оппоненты пытаются навязать мысль о том, что наша работа – это какой-то животный инстинкт. Это совершенно неверное понимание вопроса. Я еду сюда как на работу. Я не переживаю по поводу того, как я буду жить без этого всего, найду себя или не найду в мирной жизни. Просто когда я пришел и начал заниматься этой работой, то понял, что для меня это больше, чем работа. Это смысл жизни.

Надо понимать, что мы – не такая компания, как американские, британские, любые другие ЧВК. У нас всегда все равно идея присутствует. И деньги – это вообще не главная цель. Когда я на работе, у меня даже мысли о деньгах нет. Самое главное – это выполнить задачу. И мои основные мотивы – это реализация себя в большей степени. Я все-таки этому учился когда-то, этим занимался. Свой опыт, полученный на службе, пытаюсь реализовать здесь. Я такой же человек, как и все. Я просто понимаю, что то, что я делаю, нужно делать в любом случае. Эта работа нужна.

Я считаю, что мы в первую очередь защищаем интересы нашего государства. Находясь на территории других стран, мы представляем в первую очередь Российскую Федерацию. Кто бы что ни говорил, в первую очередь мы являемся гражданами Российской Федерации. И как бы мы нашу работу ни выполняли, надо помнить, что мы прежде всего русские люди, не могущие жить без такой идеи, без такого мотива – быть русскими. И моя цель, моя работа – это не просто зарабатывание денег и улучшение благосостояния. Моя работа – это моя идея, моя жизнь. Я получаю удовольствие, когда вижу результат своей работы. Да, достижение этих результатов – очень сложный путь, требующий большой умственной работы, порой физической работы.

«Такая работа – как спасательный круг»

– Я занимался бизнесом, у меня было два компьютерных магазина – по ремонту мобильной техники, ноутбуков и так далее. К тому времени, к лету, все было не очень с бизнесом: во-первых, конкуренция достаточно высокая, во-вторых, в стране случился экономический спад. Поэтому начиная с июня 2014-го я уже отслеживал тенденции, касающиеся Донбасса. До этого я много лет служил в спецназе, с 2004 года, как уволился, был на гражданке – но меня тянуло, скажем так, ко всем этим вещам. Как бы это ни прискорбно звучало, если ты попробовал такой жизни – по командировкам, где-то там с оружием и так далее, – то остается в тебе отпечаток на всю жизнь. Редко кто просто уходит на гражданку и навсегда остается на гражданке.

Дело в том, что то, что связано с такими героическими делами – это одни из самых ярких и запоминающихся воспоминаний в жизни. По крайней мере, я так считаю. В армии там, на войне где-то. И соответственно, человеку свойственно идеализировать прошлое, и его тянет постоянно возвращаться к подобным вещам.

Летом все это отслеживал, а в июле мне позвонили друзья, с которыми я служил по контракту в свое время в Чечне. Сказали, что есть вариант поработать.

Там дело даже не в деньгах. Для меня такая работа, скажем так, была как спасательный круг. Я долго не раздумывал – сразу жене объяснил, что я еду сопровождать колонны с беженцами и гуманитарные миссии, и уехал в Ростов. Это было 21 июля. Ну а 22 июля в составе своих людей, с которыми я служил в свое время – 5 человек, и плюс еще 16 человек – мы зашли в Донбасс.

Крещение огнем

– На Донбасс я поехал добровольцем – в интернете набрал «военкомат ДНР», позвонил, мне сказали адрес. Вещи собрал, сел и поехал. Хотя нормально себя чувствовал – машина у меня хорошая, квартира; у меня все есть – работа была вообще бешеная. Но, понимаешь, я раньше жил на Украине, давно, но потом оттуда уехал. И фашистов этих, козлов бандеровских, я просто ненавижу – а тут они еще такое творить начали, в Одессе людей сожгли. Это вообще для меня стало последней каплей.

И вот я только приехал, шел по пустому Донецку в бывшее здание СБУ, там тогда сборный пункт ополчения был. И тут укропы начали крупняком обстреливать город. И тут мимо меня пролетает осколок – сантиметров 20 в длину, полкилограмма точно весил, острый, падла. Рядом пролетел, и я аж жар от него почувствовал, хоть дело зимой было. Вот такое у меня было крещение огнем – в первый мой день приезда в Донецк.

Большая семья

– В 2014 году пришел я в компанию. Позвали товарищи по службе. У меня тогда были серьезные сложности с работой, я на тот момент работал на заводе. Нас собралось 30 человек, на «газели» приехали в расположение – на подготовку. Где-то месяц мы в полях бегали, тактикой занимались, стрельбы были каждый день. В день по два раза: вечером у нас тактика – утром стрельбы или наоборот.

Были и спецы – приезжали, каждый со своей колокольни все это объяснял. То есть подготовка была нормальная. Объясняли полноценно, от и до. И не было никаких проблем с боеприпасами – стреляли каждый день. Коллектив был нормальный, как большая семья, интересно было. Почти как армия, но все гораздо проще – не было проблем с выходами в город, доверие было к сотрудникам.

Мужские интересы

– Я по себе буду судить – у нас с компанией совпадают мужские интересы. Те, кто уже был в Чечне, Афганистане, ребята и мужики, которые уже понюхали пороху, – те знают, что потом тебя опять тянет назад, в зону боевых действий. Воин – он уже на всю жизнь воин, это навсегда. А здесь у тебя возможность себя в этом плане реализовать, почувствовать себя мужиком.

Насколько мы сейчас с братом (он со мной вместе служит) крепче на ногах стоим по сравнению со временем, когда мы только начинали. Тут в этом плане компании огромная благодарность – что все это было создано. Я считаю, что для мужика, который воюет, это идеальный вариант. И самое главное – компания работает в интересах России, здесь другого быть не может.

«Герой – тот, кто идет и выполняет свою задачу»

– Как мне кажется, герой – это тот, кто идет и выполняет свою задачу. При этом для себя он свой выбор давно сделал и правильно реагирует на любую ситуацию. Каждый такой человек – герой. В наших условиях такой человек себя обязательно проявит. В другой жизни его, может, и не увидишь, а на войне такой человек в своей тарелке.

Я уволился на пенсию, а в 2014-м началась Украина. В июне 2014-го мне позвонили, предложили здесь работать. Вот я тогда понял, что я наконец-таки вернулся обратно на службу – туда, где я нужен, где есть для меня особая роль. Не там, на «гражданке», а здесь. Вот тебе оружие, вот тебе задача – работай, думай, исполняй.

У многих в жизни не получилось связать себя с армией, с какими-то отрядами. А вот тут есть яркая способность – возможность и себе что-то доказать, если кто-то что-то хочет доказывать. Самый вернейший способ сделать то же самое, доказать самому себе, кто ты есть и чего достоин.

Заход под артиллерией

– Я очень долго готовился к этому, ролики смотрел в интернете. Просто жалко детей стало. Когда детей убивать уже стали – я не выдержал. Готовился очень долго. У меня товарищ поехал добровольцем туда, на Донбасс, мы работали вместе. Там он и его близкие и познакомились с ребятами из ЧВК. Они ему сказали, мол, давай к нам. Он приехал потом в отпуск. Говорит: «Поедешь?» Я и поехал.

До того у меня, как видишь, срочка была, вторая Чеченская. Я как бы понимал, что там, на Донбассе, совсем все плохо. Но Украина по сравнению с Чечней – это вообще ни о чем. Вот там ад был, там артиллерия у противника очень хорошо работала.

Когда мы только заходили, помню, в Байрачках в здание школы, там бомбоубежище находилось. Конечно, жутковато было смотреть на это все: дети маленькие, старики сидят в подвале. Подкармливали, конечно – еды у нас толком нет, только сухпаи давали. Жалко было людей. Сами-то мы жили в двухэтажках. По ним укры ночами долбили из арты.

Там «Нона» стояла, самоходка 120-го калибра на базе БМД. Она была сделана для десантуры. На нее еще вставки ставятся для разных калибров снарядов. Когда с самолетов скидывали, еще при Маргелове, испытания делали, чтобы эту машину закидывать в тыл к врагу и их же снарядами стрелять. Вплоть до 120-го. А с огорода, где стояла «Нона», нашу двухэтажку хорошо было видно – оттуда они по нам и били. Начали как-то ночью крыть, а мы лежим на втором этаже. Крыша-то там никакая была, только шифер. Если попадет – то п***ц. Человек 10 нас там было в этой квартире.

«Дорогой, где ты был?»

– Почему люди приходят в компанию и остаются?

– Тут завязано несколько факторов. Один из них экономический, тут никуда не денешься. Но не в одних деньгах дело, это не определяющий фактор. Самое важное – здесь ты понимаешь, что нужен, ты занимаешься тем, что тебе нравится. И это причем очень сильный фактор – многие не сознаются в этом. Здесь ты чувствуешь себя совсем иначе, не так, как дома. Здесь ты можешь реализовать себя как мужчина, как воин.

Дома – ну пойдешь ты работать слесарем каким-нибудь, сантехником, ну еще кем-нибудь, строителем. А здесь ты реально приносишь пользу, причем ты ее реально должен приносить. Ты выполняешь свою работу. Тем самым ты кому-то из своих товарищей спас жизнь. Компания выполняет те задачи, которые необходимы, действует в интересах государства, и это больше всего устраивает людей. Внутреннего противоречия ни капли нет. Можно спокойно и детям, и жене по возвращении в глаза смотреть, все нормально.

Есть, конечно, издержки профессии, но это внутри нас останется, а так все нормально. Главное, что дома любят и ждут. Самое замечательное – возвращение домой. Сколько раз езжу – самый замечательный момент, когда жена в аэропорту встречает.

Жена все знает, все понимает. Я же еще и на Украину ездил, до того, как устроился в компанию. Жена в курсе, а дети все взрослые, все всё понимают. Ну никак не скроешь, хоть и говорится, что нельзя родне сообщать. Ну а как ты объяснишь?

К примеру, ты уехал в командировку. Полгода тебя дома нет. Жена такая:

– Дорогой, где ты был?

– В командировке.

– И все? Это все объяснение за полгода? Дорогой, ты мне ничего не хочешь рассказать? А что это у тебя за царапины новые какие-то? Ты где был? Тебя кошки драли?

Все равно все всё прекрасно понимают. Ты никуда не денешься, просто говоришь, что военный – и все.

Все действуют в интересах страны

– Родня сначала не знала, где я работаю, что это за командировки. А вот потом уже всю информацию по крупицам жена собрала и все поняла. Ну а что тут уже сделаешь?

Там, на «гражданке», совсем другой народ. Здесь ты знаешь, что человек прикроет тебе спину, во время боя он тебя поддержит. Такое боевое братство. На «гражданке» люди совершенно другие: многие злые, сконцентрированы только на себе, мало общности, какой-то единой идеи, стремления сделать собственную страну лучше. А здесь все едины, все понимают, чем занимаются, и действуют в интересах страны. Поэтому и хочется вернуться. Ты на «гражданке» максимум полгода-год просидишь, проработаешь на другой работе – и все, тянет обратно.

Я вот себя на «гражданке» не вижу, хотя раньше в море выходил на судне, на машине работал, на дальняке. Но все равно снова возвращаешься.

Отец и сын

– Приезжает ко мне сын и говорит:

– Пап, хочу знать, откуда адреналин вылезает.

– То есть?

– Ну вот есть компания одна, хочу в нее попасть.

– Ты знаешь, что это не лагерь для бойскаутов?

– Я понимаю.

– Ты уверен в себе? Пятками вперед не пойдешь?

– Нет.

– Не посрамишь Отечество?

– Нет.

– Ну тогда собирайся, поедем вместе.

Вот собрались, и в результате у нас из города в компанию поехало 70 с лишним человек. Сейчас-то, конечно, на данный момент мало кого осталось из того состава, да практически никого.

Была у нас вторая рота, и в составе второй роты, если взять третий взвод, в котором был, остались нас единицы. На данный момент в отряде трое нас осталось от того взвода. По другим отрядам, по компании, где-то человек 6 или 7. А так в принципе все достойные бойцы были.

Про личную мотивацию

– Я до этого не был военным, у меня даже срочки нет. Украина началась – добровольцем поехал. Понимаешь, когда началась движуха на Украине, я тогда по дурости или по незнанию поддерживал украинский вопрос. Но потом я понял, когда на Донбассе начали русских резать, русский язык ущемлять, – меня просто перекрыло. Развернуло на 180 градусов. Сначала думал, что украинцы борются за свои права, а потом оказалось, что ни фига не украинцы и ни фига не за права – они тупо в Европу лезут и орут про самоопределение. А вот жители Донецка и Луганска хотят по-серьезному самоопределиться, и я поехал им помогать.

В ополчении была жесть. Там было просто казачество – ранений было больше от своих, чем от укропов. А когда в компанию пришел – здесь дисциплина. Тут добро, тут зло, и все. Нет какого-то нейтрального цвета.

Почему, например, потом в Сирию люди ехали? Я считаю, что действительно лучше где-нибудь вдалеке воевать, чем у себя. Террористы могли вполне к нам прийти, это движется к нам. Лично я хочу, чтобы наша страна влияла на какие-то события на мировой политической арене. В принципе, мы это делаем. Мы с братом по образованию – учителя истории. Он – специалист, я – бакалавр, до 2014 года автомат в руках вообще не держали.

Мне многие говорят: «А что ж ты учителем не становишься?» Блин, я, во-первых, боюсь современную молодежь, а во-вторых, если буду патриотизм преподавать, я не знаю, надо хотя бы войну пройти. Больше всего нравится, что ты можешь по-своему влиять на историю, даже когда страна подводит итоги за год, ты понимаешь, что вот – эпизодик-то исторический застал какой-никакой.

Кто-то говорит, что мы за деньги только воюем, но невозможно только за деньги идти на войну. У нас землячок один все время так повторял: «Я за деньгами пришел», «Я за бабки», «Я за бабки». Ну я ему уже на третий год сказал: «Ну чего ты пи*дишь? Мы же знаем, что не за бабки ты это все делал». А ведь пацан вдвоем с инженером ходил и расставлял мины. Каждое утро ходили, проверяли. В итоге три пикапа духов они подбили – просто тем, что правильно расставляли мины. Причем из этих пикапов два были потом нашими инженерами восстановлены, со спаркой пулеметов, и они потом за нас воевали. Каждое утро парни вставали, расставляли мины, работали.

Совет для желающих вступить в ЧВК

– Если человек из России думает податься в ЧВК, чтобы заработать денег, то стоит задать себе вопрос: «А зачем оно тебе нужно?» В России есть куча способов заработать денег, и не заработать может только ленивый человек, наверное. А сюда, конкретно в компанию идти, я думаю, что у разных людей должен быть внутренний воинский дух. В 25 лет, думаю, он еще не до конца созрел, а к 30 ему уже чего-то хочется, его зовет какой-то внутренний мир. Я просто думаю, что мы более приспособлены для воинского дела. У нас большой процент воинов именно по духу. Наверное, наша история так складывается. А на остальной мир я смотрю, и, наверное, воинов там не очень много.

Себя я здесь нашел. Мы отстаиваем геополитические интересы страны в первую очередь. К тому же, если мы не будем здесь воевать, то вся эта срань будет у нас в России, это 100 %. Мы за счет Советского Союза отодвинули войны от себя, туда, в страны Варшавского договора, на рубежи геополитических интересов. А до этого мы воевали практически у себя дома. Я видел Донбасс, я в принципе видел Украину до войны – это была Россия 90-х годов, один в один. Потом я видел войну, видел, из-за чего она произошла, – людей вывели на эмоции и потом просто разорвали русский мир.

Запад же преследует конкретные цели: оккупировать нас в целом. Я видел войну в Сирии, она от украинской, по сути, мало чем отличается: так же людей вывели на эмоции, так же разделили. И на Украине тоже веру разделили: христиане правильные, христиане неправильные; в Сирии то же самое. Видел войну в Ливии и во что превратили страну, была нормальная страна, но ее просто уничтожили.

И когда ты приезжаешь в Россию и читаешь Twitter, а там какие-то навальнята кричат: «В России ни хера не делается» – таких умников надо просто привезти в Сирию, в Ливию, на экскурсию, так сказать. Чтобы они посмотрели, что происходит в этих странах и что там вообще строится кроме какого-то отдельного сарая. У нас строятся в стране грандиозные проекты. Чего добивается Запад? Он хочет вернуть ту Россию, 90-х годов. Это коррупция, наркомания, проституция и все такое, доступ через коррумпированных чиновников к природным ресурсам. Как это было при Ельцине, когда из страны вывозилось все.

А у нас страна очень богатая, язык богатый, культура, история. Мы не сухие, мы жизнерадостные. И я считаю, мы должны жить большой, огромной страной и держаться за счет русского языка, потому что именно он – то единственное, что нас объединяет.

Случай

– Я попал в контору чисто случайно. Поехали с другом на Донбасс и нарвались на пьяных ополченцев. Попал в прокуратуру донецкую, пробыл там два месяца. Вообще жопа. Я другу сказал, что смысла там, у ополченцев, нет никакого оставаться. Нас там человек пять россиян было. Мы собрались и поехали за счет незнакомых людей, мол, поедем до дома, там уже вернем деньги. И по ходу движения нам предложили работу в компании.

Ну и мы сразу решили поехать в Центр. А у меня кроме гражданских шмоток ничего с собой не было – ни военной формы, ни обуви, ничего. Мы впятером поехали в Центр, нам сказали подойти после майских праздников, с нами встретятся и поговорят. Мы приехали, я сдал все нормативы, и меня взяли. Первую неделю я там ходил в гражданке. Ухайдакал все, что можно было, мне потом пацаны скинулись и выдали «пиксельку».

Выбрал «Вагнер», а не «Газпром»

– Когда я пришел в компанию, я был очень сильно и приятно удивлен такому большому количеству достойных людей. Я считаю, что мужчина должен быть в первую очередь с честью – а здесь процент достойных людей очень большой. Попадаются, конечно, и нечистые на душу люди, но они со временем всегда отсеиваются.

К примеру, я сам люблю читать книги – с собой в командировку всегда привозил. Прочитал, поделился прочитанным, – и тут же мне советуют, дают новые книги, подсказывают авторов и произведения. Это просто бомба. Очень много начитанных и образованных.

Я занимаюсь любимым делом, я понял, что у меня как бы и дома все хорошо было – я, опять же, из северных мест, у меня высшее образование и возможность работать в «Газпроме» была и в Москве, и там. А сейчас я нахожусь там, где я хочу.

У меня еще много друзей воюет. Мы же давно в компании, и я такой у них ангел-хранитель. У меня вот лучший друг в одном из отрядов – командир разведвзвода. И он такой парень, что не сидит, как это должен делать комвзвода, он идет со своими бойцами. Если у нас летает два беспилотника, и направления поделены – то есть один самолет смотрит за этими двумя отрядами, а другой за другими двумя – меня всегда ставят не в то место, где мой друг, а в противоположное. Руководство говорит: «Иначе ты только над своим другом будешь летать, оберегать». Но у меня теперь много близких друзей по отрядам, поэтому я за всеми смотрю, как за собой.

«Где ступила нога казака – там и Родина»

– Есть такое воинское правило, я от батюшки узнал. Когда брал благословение, чтобы меня на войну отпустили, он сказал: «Война – это святое дело, но только ты должен быть воином. Убивай только ради спасения жизни человеческой. Нам войны и бедствия даются только для того, чтобы мы одумались. Живи и поступай как православный человек. Не будь таким, мол, ты на чужую землю пришел. Ни фига подобного: где ступила нога казака, там его дом и его Родина».

Глава 2. Бои за Луганск
(июнь – август 2014 г.)

Летом 2014 года Луганская Народная Республика переживала наиболее критический момент вооруженного конфликта. По столице ЛНР непрерывно велся огонь из тяжелого вооружения, а украинская боевая авиация наносила удар за ударом по Луганску и окрестностям, стараясь поражать жилой сектор и гражданские объекты. Ключевым центром агрессии Киева в Луганске стало здание международного аэропорта, в котором суммарно базировались до 800 бойцов украинского спецназа, тяжелое вооружение и военная техника. Несмотря на то что аэродром несколько раз был блокирован силами ополчения ЛНР, противнику раз за разом удавалось отбрасывать их и интенсифицировать атаки на столицу республики, взяв Луганск в полукольцо.

В ополчение на защиту Луганска записывались простые шахтеры, рабочие, трактористы, служащие местных предприятий, у которых не было никакой воинской подготовки и тем более боевого опыта. По свидетельству очевидцев, часто на руководящие посты в отрядах ополчения ставили проживавших в Луганске отставных офицеров советской закалки, сотрудников органов правопорядка, вставших на сторону Донбасса – именно они первыми научили ополченцев военной науке и внесли подобие порядка в создаваемые подразделения. Однако нужны были опытные кадры, которые могли бы успешно противостоять подготовленным и натренированным нацистам из ВСУ и нацбатов.

В июне 2014 года такие люди неожиданно нашлись – в Луганск прибывают первые группы ЧВК «Вагнер». Благодаря их действиям по защите столицы ЛНР и подходов к ней Луганск смог выстоять в наиболее тяжелые моменты осады.

Первые тренировки

– Первые тренировки у нас были под Питером – тогда еще базы в Молькино никакой не было. Нас тогда было, по-моему, 12 человек. Мы обкатались, подготовились, на нас посмотрели – вроде нашу работу одобрили. Потом поехали под Ростов, обкатывались на полигоне перед самым заходом на территорию.

Сначала хотели заходить группой в 12 человек и работать в Луганске. Но нам объяснили, что там полная махновщина – без координации, без связей и знакомства мы долго не проживем. Есть ли смысл?

Мы так подумали и решили, что смысла действительно нет, и начали обзванивать знакомых ребят. Выяснилось, что многие уже сидят на чемоданах или фактически на вокзалах сами по себе в ополчение собираются. Но когда узнали, что организовывается все это нормально, они сразу переориентировались, все бросили и приехали к нам.

Вот мы сидели, ждали их в Ростове. Там мы уже закупили форму, оделись, на полигоне снова подготовились, сложились. Разбились по группам, и заходили мы в начале июля, после того как ракета прилетела по Дому правительства в Луганске. Еще газета, помню, лежала луганская, где была фотография истребителя, ракета, значит, и вопрос: «Война?»

– Как приехали в ЛНР?

– Мы погрузились в закрытые «газели», пересекли границу и заехали в Луганск рано утром. По дороге видно было в щель, что украинские истребители Су-24 работают по окраинам города.

Заехали мы на территорию батальона «Заря» – это был луганский военкомат, я уж не знаю, центральный или какого-то района, я не помню, если честно. Высадились, территория огороженная, плац большой, на нас ополченцы смотрят большими глазами – все по форме, с нормальным оружием.

Командиром батальона «Заря» тогда был Плотницкий. Нас сразу есть повели, показали где располагаться, в столовую. В столовой готовят женщины, гражданский персонал. Удивило, что у них три раза в день первое идет, а не только на обед. То есть у них постоянно горячее первое, какие-то соленья, из дома принесенные, банки, какие-то печеньки, вафли, ну то есть так, нормально кормили – по-домашнему.

Насчет еды было, конечно, прекрасно. В очереди стоим за едой, смотрим – ополченцы стоят в очереди с миской. Ну так, наполовину алкашня (смеется), за едой пришли, и мы. Я не помню, чтобы ополченцы пили у нас на территории, потому что мы их гоняли, у нас не было такого. На позициях у них бывали случаи.

– Местные жители как к вам относились?

– Вообще местные относились к нам доброжелательно. Там была девчонка в ополчении, Маринка. С ней разговаривали, потом ребята некоторые из ополчения перешли к нам, с нами стали работать, к нам устроились. Но это были не местные ополченцы, а те, кто из России приехал. Ну и Маринка. Она местной учительницей начальных классов была в Луганске, и она рассказывала: «Я, когда вас увидела, поняла, что приехали какие-то профессионалы. То есть не просто сброд, а серьезные ребята – по вам было видно все. По повадкам, по форме, по выправке. Я наконец-то поняла, что спокойно высплюсь – до того было страшно даже спать. А как вы появились – мы выдохнули, поняли, что что-то получится».

Моральный дух поднялся у народа. Никто не крысился, все относились абсолютно доброжелательно. А потом, когда уже начали работать, когда первые выехали на первую операцию, на вторую – поняли, что мы что-то можем. Помогали активно артиллеристы местные, мужики, бывшие военные. Хорошо работали, очень слаженно.

– Догадывались, что вы из России приехали, или принимали за кого-то еще?

– Местные понимали, что мы из России, по говору. Ну, где мы с ними сталкивались? В основном в кафе. Потом, если где-то мы выезжали на какие-то задачи на окраины города, с местными разговаривали: «Что видели? Где? Летают, не летают? Когда летают? Где? Что?»

И многие спрашивали: «Ребята, вы из России? Вас сразу вычисляешь по говору».

Мы с братом как-то на пару вышли из расположения, зашли в летнее кафе. Ну и девчонка молодая, местная, такая пышечка. Ну мы там раз, сначала чайку заказали, попили, на второй день пришли, было жарко, да и мы что-то набегались: «А давай по пивку?» Сидим, пьем пивко с орешками, ну и на второй или третий раз она подходит так и говорит:

– А вы, ребят, откуда?

– Мы оттуда. – На «Зарю» глазами показываем.

– А вы типа ополченцы?

– Ну как ополченцы? Так, просто приехали в город, к знакомым. Город посмотреть.

– Ага, время самое лучшее для этого нашли. Что вы сказки рассказываете?

– Мы ж не знали, мы не думали. (Смеется.)

– Все по вам понятно. А я сначала думала, что вы из этих.

– В смысле из этих? – И с братом переглядываемся друг с другом.

– Ну эти, как их… батюшки.

Мы сидим, ржем и говорим:

– Не-е-е, мы точно не батюшки. (Смеется.)

– А как выходили из расположения?

– Ну, мы продолжали жить на территории военкомата, находились все время в расположении, но выходили в город по 2–3 человека, в «гражданке». Мы переодевались, на рынке что-то купили. У кого-то были свои спортивные штаны, шорты. Лето ведь, жарко. У кого-то где-то сумка, пистолет положить. Ну так открыто мы не носили оружие, маскировались. Магазин там был рядом, вечером в кафешку пойдешь, посидишь, попьешь чайку-кофейку.

– О первых операциях расскажете?

– На территорию противника мы в первый заезд в Луганск далеко не заходили. Работали в основном по Луганску и его округе, иногда заезжали в Дебальцево, в Станицу Луганскую, с донецкими связывались периодически. Опять же, нас в первое время было немного. Но задач хватало.

К примеру, был один такой нехороший рубеж, то ли взводный опорный пункт, то ли ротный опорный пункт у укропов. Его нужно было пройти – но он достаточно хорошо укреплен. Плюс располагался очень хитро, не могли его никак взять, на дороге стоял. И вот несколько дней пытались. Вокруг артиллерия бьет, ребята подходят, по ним сразу начинает работать артиллерия, отгоняет. Сложно было, нагрузки огромные. Даже те, кто ветераны со стажем, очень крепкие ребята, «афганцы», даже они уже на эмоциях.

Были у нас два бывших офицера – не то из спецназа, не то из разведки, – они вечером подошли к командиру и сказали:

– Все, мы больше не можем, мы завтра с утра не пойдем. Что хочешь думай, что хочешь делай, мы не пойдем. Сил нет никаких.

– Да не вопрос, ребята, – сказал тогда командир. – Никого насильно не тащим. Нет – значит, нет, заменим.

Правда, они потом утром снова подошли:

– Извини командир, дали слабину. Мы все обдумали. Работаем дальше.

То есть парни буквально через страх перешагнули, через ужас. Надо отдать должное, дальше работали без нареканий. Так закалялась сталь.

– Много встречали местных жителей на выездах? Что-то рассказывали?

– Местные в разгар войны кто куда разбегались – кто на ту сторону, кто где потише, кто к родственникам, кто в Россию. Местных-то особо и не было. Мы с ними общались в основном в больнице, но там прекрасное отношение было, девчонки-медсестры, врачи. Я говорю – отношение было хорошее, нигде никогда не было косых взглядов.

В центральной больнице, кстати, даже раненые украинские солдаты лежали, мы знали это абсолютно точно. Мы знали, где они лежат, кто что. Но никогда никто к ним не ходил, не мстил и даже этот вопрос не поднимался. Хотя мы знали, что они там лечатся, что к ним приходят родители, посещают, когда, чего… Мы там не разбирали – нацики, не нацики, просто врачам говоришь: «Мы знаем, что они здесь. Не бойтесь, не будем ходить. Мы же профессионалы».

Много пьяной молодежи ходило. Она не вникала в политику и просто жила. Веселье вечером. Если вечером просто по городу проехаться или пройти – кафешки все работают, все нормально. Пока не пошли обстрелы Луганска, пока изнутри не заработали диверсанты, пока батальон «Заря» не подорвали и командира не ранили. Мы его тогда сначала в бункер гражданской обороны затащили, оказали первую помощь. Потом приехала скорая, забрала погибших после обстрела и отвезла всех в больницу. Открытой вражды не было, я никогда этого не видел. Хотя допускаю, что, может, люди просто открыто это не высказывали.

Потом мы общались в детской больнице с врачами, с медсестрами, когда гуманитарную помощь им привезли. Все относились нормально. В магазинах с людьми общались, ну прекрасное отношение. Люди понимали правильность действий.

– С российскими журналистами сталкивались?

– Был случай, когда ребята-корреспонденты погибли (Игорь Корнелюк и Антон Волошин). Они же тоже в «Заре» у нас жили, мы общались с ними буквально накануне. Парни приехали, мы поболтали, помню, в фойе «Зари». Потом на следующее утро они поехали снимать репортаж, а там прорыв пошел с территории, занятой укропами. Мы выдвинулись на поддержку, минометный огонь корректировали на наших батареях. В посадку выдвинулись, ну и так дорогу прикрывали, если будет дальше накат. Но ничего, укропы дальше не пошли.

А с парнями как было. Мы буквально только что проехали, они стояли еще живые возле машины. Мы проехали, объехали, ушли вперед – а их, получается, обстреляли на том месте. Обратно ехали, там уже горели машины, были воронки, и нам сказали, что корреспонденты погибли.

– Расскажите о быте. Как вы устроились в Луганске?

– Мы на территории военкомата жили, на четвертом этаже. Комнаты, кровати двухъярусные, умывальники, туалеты. Внизу под нами ополченцы жили. Нормальный абсолютно быт армейский, ничего такого. Если где-то на задачу выезжали, жили в посадках на земле – коврик, спальник, у кого-то палаточка есть, кто-то так спал. Тепло, лето, вообще без проблем. Нормальные походные всегда были условия.

После обстрела «Зари» мы уже переехали. К нам пристреливались, мы это понимали, конечно, пытались уйти, но все равно там глаза кругом, и нас вычислили. Как раз наша колонна пришла на территорию «Зари», в тот момент нас как раз и обстреляли. Потом мы переместились в бывшее летное училище – там на территории жили, туда тоже прилетало, обстреливали.

– На диверсантов не думали?

– Диверсантов было тяжело вылавливать, не хватало сил. То есть и местные им содействовали – в местной милиции были свои, – тварей много было, предателей. Приходилось меж двух огней скакать – со стороны местного населения нормально, а со стороны служб были подлянки.

Народ на расслабоне был. Народ не вдуплял, за что война, но это картина общая в любом таком конфликте. Тут винить кого-то или осуждать нельзя.

Вот дети – их жалко, они страдали сильно. Разговаривали со знакомыми девчонками, которые как раз медсестрами в детской больнице работали. Они говорили, что у них дети уже знают, что летит, какой снаряд взорвался, откуда прилетел. Даже разбирались в этом. Конечно, поначалу они были очень испуганные, боялись за их психическое состояние. А потом ничего, они как бы даже адаптировались. Даже проще нас, взрослых, все это переносили.

Как Луганск стал прифронтовым городом

– Ехали через границу – самолеты летали, Су-24 параллельно бомбили, обстреливали окраины Луганска. Мы как раз заезжали в начале июля. Пока осмотрелись. Первое впечатление: это был совершенно мирный город. Жители такие беспечные, ритм жизни был такой же: люди ездили на работу, ходил общественный транспорт, работали кафе, никаких проблем. Пока не начался артиллерийский и минометный обстрел. Но это уже изнутри города, там уже лазутчики и диверсанты работали.

Мы на «Заре» сидели, на батальоне – там буквально рядышком остановка была. И как-то утром туда прилетела мина, повредила кафе, убила кого-то из местных, кого-то ранила. Как потом рассказывали, местные видят, что тело лежит, тут же автобус подходит, они также молча садятся в автобус и едут на работу. Народ еще не привыкший, в шоке, не понимал, что происходит. Потом, когда уже больше стали получать, поняли, что война пришла, стали прятаться, меньше движения по городу стало.

Поиск корректировщиков ВСУ

– Мы были второй группой, которая заехала в Луганск. По дороге в принципе особых происшествий не происходило. Но весь этот месяц мы просидели в кольце. Когда мы проезжали, кольца блокады еще не было, а вот когда мы там оказались, мы оказались в кольце.

Нам были поставлены задачи тем руководством, которое в тот момент в Луганске находилось. Из ополчения. Наши группы занимались в основном поиском корректировщиков, которые наводили артиллерию на город. Когда-то везло, когда-то не везло – бывает, что засекли, откуда корректируют огонь, выезжаем на место, а там никого нет. Бывало такое, что недалеко от штаба, буквально в полутора километрах, мы выезжали и нарывались на засаду. Корректировщиков всегда кто-то прикрывает – на улице сидит и отслеживает, кто туда к корректировщику пытается подобраться.

С переменным успехом мы занимались своей задачей, и, в принципе, если не считать постоянные обстрелы с гаубиц и «Градов» по городу, ничего там сверхвыдающегося не произошло.

Как украинский корректировщик хотел в Россию уехать

– Как-то был обстрел одного из районов в Луганске. Минометный обстрел, артиллерийский укропы закидывали чуть подальше. Естественно, были корректировщики. Сидели на высотках, на крыше где-то. И когда это поняли, ребята поехали и одного взяли с поличным. С бумажками, с приборами, с биноклем. Он признался, что корректировал артиллерийский огонь, но что самое показательное и дикое – он сам был из того района, который обстреливали. У него в этот момент дома была жена молодая, пока он ходил «работать».

– Ну и зачем ты это делал? – спросили его на допросе. – Ради чего?

– Деньги нужны были, – говорит.

– Зачем деньги?

– Чтобы уехать в Россию, а не на Украину.

Мы в ступор впали от этого человека. Ну, Бог тебе судья, парень.

Пленение прибалтийской снайперши

– Запомнилась одна женщина, корректировщик, прибалтийка. Она отстреливала сербов-добровольцев, они пытались к ней подобраться. Двоих «задвухсотила», одного «затрехсотила». Мы, когда приехали, ее хитростью взяли. Пацаны с одной стороны зашли, короче, перебили ее охранение – троих человек. Это было при въезде в Луганск, с правой стороны, как въезжаешь в город, там была бывшая ментовская часть. А от нее в 600 метрах две высотки стояло – «свечки» типичные, 16-этажные. Вот она с одной из них корректировала огонь, а по ее наводке пакеты «Градов» набрасывались в район, где мы дислоцировались.

Сербы пошли туда, выяснить, поискать по домам. И, в общем, нарвались на корректировщицу и ее охранение. Потом мы ее взяли в плен – получилось так, что у нее закончились патроны. Потом выяснилось, что она оказалась любовницей одного из командиров нацбатальона, и он ее позвал корректировать огонь. По совместительству она была не просто корректировщица, она еще участвовала в Чечне снайпершей. До того биатлонисткой была.

Мы ее отдали в штаб, в «Зарю». Что там дальше с ней делали, расследования проводили и так далее, я не знаю. Но момент был запоминающийся. Она сказала, что у нее трое детей в Прибалтике, и как бы меня это сильно удивило. Ладно, я могу понять, когда ты Родину свою защищаешь, у тебя трое детей, ты там врагов отстреливаешь. А когда у тебя трое детей, а ты наемница и работаешь от Чечни до Донбасса… Это как бы в голове не укладывается.

– Странно, потому что истории о прибалтийских снайпершах в чеченской кампании, да и в других конфликтах, никем не были подтверждены. Считается, что это выдумка.

– Это не выдумка. В 2000 году в Чечне при зачистке села Гансолчу мы с ними тоже встретились. Одну снайпершу тогда «затрехсотили», одну в плен живой взяли без повреждений. Они там в момент зачистки шестерых омоновцев постреляли. Мы только пришли в тот район, а пацаны из ОМОНа и СОБРа ставили блокпост. Эти две гадины их достаточно долго терроризировали, недели полторы. Когда мы туда пришли в составе 16-й бригады, мы навели в том районе порядок. Это тоже были прибалтийки, конкретно на 100 %, потому что у них были и документы с собой. В охранении у них было два негра-сенегальца и один иорданец…

Спасение гражданских

– Ни я, ни кто-либо из моих друзей не считал, что нужно было как-то геройствовать, лезть на рожон. Понимаешь, наш действительно геройский поступок в том, что мы выводили людей из некоторых районов. Опять же, искали корректировщиков – обнаружили в подвалах гражданских. Бабушки, дедушки, женщины с детьми в том числе сидели. В основном женщины и дети, там мужчины редко были. По крайней мере дважды мы связывались с руководством, они высылали туда технику – автобусы, и мы вывозили людей оттуда. Один раз человек восемьдесят из подвалов вытащили, второй раз – человек тридцать, наверное, эвакуировали. Прямо под артобстрелом. То есть соседние дома буквально складывались под ударами, а люди сидели в подвалах, прятались от арты. Мы их находили и выдергивали оттуда.

Эвакуация под артобстрелом

– Были у нас парни, не то осетины, не то абхазы. Они по многу раз проезжали через дорогу, мотались туда-сюда, перевозили грузы и людей в минивэне без окон и дверей. Они под огнем всех орудий укропов летели по дороге под 180–200 км/ч. У нас задача была прорваться, не попасть в окружение и выйти к границе с Россией. Не знаю, что было в головах у командования ВСУ, но такое было ощущение, что они пытались на Россию напасть, потому что они заезжали на территорию РФ, а это вообще ни в какие рамки не лезло. По мировому законодательству, они вообще не должны были подразделения подтягивать ближе чем на 30 км, и Россия их по сути уничтожала законным путем. Где это видано, чтобы армия приближалась к границам другой страны, а тем более заходила на ее территорию?!

И вот эти абхазы довольно героически перемещались по этой дороге по десять, а бывало и по пятнадцать раз в день. АГСы по ним долбили, «Сапоги», два миномета, танк стрелял, пулеметы по ним строчили. Украинские силовики находились от них буквально в четырехстах метрах. Это ж практически в упор! И тем не менее они ездили и всегда возвращались. Никаких потерь у них не было. Не могу это объяснить, может, Бог на нашей стороне был.

Как Украина бомбила Луганск

– Был случай, когда укропы выслали диверсионную группу. Не знаю, сколько их было, но я насчитал где-то восемь человек – те, кто успел добраться, пока по автобусам людей грузили. Там несколько микроавтобусов было, «газелей», и из них по нам открыли огонь. Причем стреляли эти гады не по ополченцам, а конкретно по гражданским. Я своими глазами видел, как они двух женщин тогда убили и деда одного. Нам пришлось зажимать их в кольцо очень быстро – двоих, правда, упустили, они по-тихому сбежали. Уже смеркалось, и в темноте просто не стали их догонять – риск потерь был большой. А остальных кого в плен взяли, кого в бою «задвухсотили».

Обстрелы продолжались, но слава богу, что авиацию я на тот момент не застал. Мне, когда я зашел, Девятый сказал, что за два дня до нашего приезда еще продолжались авианалеты, а сейчас все прекратилось. Причина простая: ополченцы поработали с ПЗРК и начали отрабатывать укровские самолеты.

Как две гаубицы разогнали группировку

– 2014 год, Снежное. По сути, нас всех почти до границы тогда уже выжали, и шагали мы в обратную сторону. Поселок Дмитровку мы достаточно легко взяли, а вот поселок Дубровка… Там стояла очень крупная группировка, с бронетехникой, серьезным количеством пехоты. А нам притащили три хромых гаубицы – Д-30. Одна из них даже не стреляла. Вот в Дмитровке мы их и выставили.

Придали батальончик нам ополченский и группу арткорректировщиков – три человека. В общем, за два часа нашей работы группировка украинская практически прекратила свое существование. Мы, конечно, потом тяжело и со скрипом вытаскивали наших корректировщиков с их позиций, потому что противник все-таки вычислил, откуда они могут корректировку производить. Сначала мы к ним отправились на БТРе, потом БТР отправили обратно, потому что не вариант был уходить на технике. Только пешим порядком.

Мы на себя укров оттянули, корректировщики ушли, а мы под дружный свист 120-х минометов еще часа четыре петляли на пути обратно в Дмитровку. Причем к тому моменту, как мы туда добрались, обнаружили внезапно, что никого из ополченцев там уже нет. Осталось с группой нашей всего 4 человека.

А группировку противника мы, считай, в две пушечки разобрали. Все сложилось из мистики, из смеха, и из глупости людской. Корректировщик наш хороший, а вот наводчик орудия – не очень. Поправку корректировщик давал в одну сторону, ближе к технике, к укрепленному району. А когда артналет с нашей стороны только начался, пехота противника побежала в противоположную от укреплений и техники сторону – в поле. Спасаться. И наше орудие промазало ровно в обратную от данных корректировщика сторону. И так удачно получилось, что всех, кто побежал в это поле спасаться от артналета, в том поле наша артиллерия и накрыла. Из-за ошибки наводчика.

Вроде глупость, вроде все с точностью до наоборот, должны были вообще выстрелить мимо. А так получилось, что снаряды упали туда, куда надо. Ну и противник не ожидал тогда таких действий. По весне артиллерии тяжелой еще не было у ополчения, она только-только начинала появляться. Какие-то орудия у противника только отбили. И, собственно, было бы три пушки… но третья отказалась стрелять. В две пушки разобрали всю группировку. А было их там – слегка навскидку – усиленный батальон с бронетехникой.

Когда все закончилось, двадцать три машины скорой помощи на их стороне насчитала наша разведка. А остальных уже увозили так… тех, кому торопиться было некуда. Населенный пункт мы заняли потом просто.

Трогательные впечатления об Украине и людях

– Очень много впечатлений было об Украине. Реально людей было жалко. Я помню, как мы колонной заходили туда. Мы тогда очень сильно растянулись все – то одна машина сломается, то вторая. Помню, что поотбивали «Мотолыги», «Гусянки». Пальцы вылетали, там дырка образовалась. Когда заезжали – а уже было утро, светало, – люди на работу ехали и нас по пути крестили. Думали, что зашли русские, поверили в нас.

А еще, помню, ездили мы в Дом ребенка в Луганске. Ну, там со слезами, конечно, зашли. Мы с командиром собрали много вещей – подарки детские новогодние, телевизоры, обогреватели, много гуманитарного груза. Решили деткам отвезти. Приехали – а там детишки, по три годика. Они даже не знали, сколько им лет. Сотрудники Дома ребенка детей находили в подвалах повсюду. Родителей не было. Кто убежал из-под обстрелов, кого убило. Но в самом доме не было ничего, даже обогревателей. Заведующая, как увидела наши подарки, аж заплакала. У них ведь реально ничего не было, совсем.

Заходим мы к ним, они как раз кушали сидели. Детки нас увидели, глазешками на нас уставились, такие смотрят, сидят и жуют. Мальчик один встал, подбежал к командиру – и раз, на плечи прыгнул, со слезами. Поиграли с ними немного. Я к одной девочке подхожу, а она так смотрит… или боится… то есть страх был, потому что бомбежки постоянные были. Я у нее спрашиваю, говорю: «Что ты кушаешь?» А у нее печенька или что там было во рту, за щекой чего-то торчит. Она вытаскивает прямо изо рта и мне дает. Меня аж, блин, слеза прошибла.

Поиграли с ними. Ребята добрые, веселые, сразу на ручки полезли. Ну вот привезли мы им медикаменты, подарки детские, обогреватель. Вот прям со слезами. Я говорю, заведующая не ожидала такого, что приедем. Нам экскурсию по Дому ребенка провели. Там даже дети есть с ВИЧ.

Еще, было дело, медикаменты по больницам раздавали, потому что в больницах тоже вообще ничего не было.

Наведение на мобильный телефон

– На телефоны нас ловили. Мы примерно предполагали, что такое возможно. Как-то мы вечером приехали, сменили ребят на посту у дороги от аэропорта, которая в город вела. На позиции встали вместе с братом, у нас расчет ПЗРК. Там, получается, дорога идет, посадка, поле, наверно, метров 150, и дальше опять пошли посадки, что-то вроде садов. Мы с братом расположились на открытом месте, постелили там коврики, плащ-палатки и давай по очереди ночевать. А командир остался на дороге с остальными ребятами на позициях. Они на остановке сделались – поставили машины, технику, в посадках все спрятали. А с вечера мы связывались, у меня мобильник был с местной симкой, и у командира тоже. Пока радиостанций не было, мы так, по телефону связывались: «Все нормально? Все нормально!» Хорошо, отметились.

И мы с братом расположились на этом месте, откуда я вечером крайний раз давал звонок командиру. Вернулся к брату – и мне что-то так не понравилось на том месте. Что мы будем сидеть под открытым небом? Говорю брату: «Давай лучше уйдем в лес, в посадку. Все равно они ночью летать не будут, тем более мы их не увидим, не возьмем с ПЗРК». Ну, мы сместились – метров тридцать как раз до посадки было. Утром, когда рассвело, я вышел, взял трубу ПЗРК, поставил ее метрах в пятнадцати от того места, где мы вечером располагались, откуда я и звонил. На трубу облокотился, достал телефон, набрал командира. Вызов пошел, но он с кем-то разговаривал.

Думаю, ладно, потом перезвоню или схожу. Телефон убрал – и буквально спустя секунд тридцать выход сзади. И прилетает ровно в то место, где я последний раз вечером давал звонок. Не в то место, откуда сейчас звонил. Видимо, они ту точку запомнили и туда пульнули.

Сразу мысль: «Бляха, на мобильник словили!» Я хватаю трубу, бегу к брату. Слава богу, земля мягкая была, снаряд в нее зарылся. А мы давай бежать оттуда. Второй сразу выход, падает в другую сторону. Я начинаю вынимать аккумулятор из мобильника. Третий выход уже ближе к нам – они кидали по очереди, зигзагами, как мы перемещались. Ориентировались на мой телефон и командирский, получается. Мы с братом упали, отлежались, пока обстрел не прекратился.

Думаю, пойду гляну, как у ребят там что, брат остался на позиции. Выхожу из посадки, которая дорогу отделяет. Только на полотно встал, смотрю – ребята с той стороны несут на плащ-палатке кого-то. Я сначала не понял, а оказалось – это первая потеря именно в группе в нашей. Узнал по камуфляжу, по одежде, что командир погиб. Снаряд прямо в него прилетел, прям рядышком – разворотило все, поломало. Но так вышло, что командир всегда, когда по телефону говорил, уходил от основной группы людей в сторону. В общем, его предусмотрительность ребят и спасла, а так бы и ребят накрыло, жертв было бы больше, конечно.

«Вот те крест!»

– Гранатометчику и пулеметчику дали приказ прикрыть наступление на фланге. Они передвигаются к нужному месту, а их, видимо, заметил артиллерийский корректировщик противника. Решил, что там либо целый взвод движется, либо минометы стоят, либо еще что-то серьезное. И едва ребята залегли, прямо по ним прилетает довольно точно аж три гаубичных снаряда, но никого из двоих даже не ранят. И пулеметчик такой, после того как пыль после взрывов опадает, высовывается из ложбинки, встает и в сторону противника кричит: «Э! Зачем так сурово-то?! Вот те крест, тут артиллерии нету!»

Бой за Новоанновку

– В Новоанновке выехали ребята на задачу, втянулись в бой… До этого на местности были допущены неточности в ходе разведки. И на той позиции, которую они должны были атаковать, оказалось не тридцать украинских военных с одной саушкой, как разведка доложила, а аж триста польских наемников, куча танков, минометные расчеты и прочего по мелочи. Расчет нашего БТР втянулся в бой. Выехал танк противника. В этом случае, по инструкции, экипаж БТР должен покинуть машину и эвакуироваться оперативно. Но ребята не эвакуировались… Не сделали этого, чтобы прикрыть отход своих товарищей.

Когда танк выскочил, то его одновременно с экипажем БТР увидел наш гранатометчик. Произвел по танку выстрел, попал в лобовую броню. Танк замер – так называемая «пятиминутка». Гранатометчик, понимая, что у танка та самая «пятиминутка», ушел с линии атаки, переместился на сотню метров вперед и вправо, чтобы произвести выстрел в борт танка и… внезапно выскочил на минометный расчет врага.

На противопехотном осколочном снаряде РПГ есть чека. Когда ее снимаешь, он взрывается сразу, когда не снимаешь – с задержкой. Так вот, он чеку не снял. Получилось так: он стреляет из РПГ в расчет миномета, попадает в бруствер, рикошетит вверх, попадает в дерево и взрывается. И как шрапнелью посыпает сверху осколками большую площадь под местом разрыва. Рядом был еще один минометный расчет. Так вот, в результате такого внезапного рикошета и взрыва над позициями минометчиков ОБА расчета легли. Всех посекло осколками одного снаряда РПГ…

А экипаж нашего БТР успел произвести еще несколько выстрелов по танку, но в итоге погиб, прикрывая отход товарищей.

Про девочку и конфету

– Я пришел устраиваться в компанию, когда они стояли в одном из сел под Луганском, в роддоме. Мы давали конфеты местным детям – те, которые у нас были в пайках. Мы сами их не ели, а чисто детям всем раздавали. И меня что поразило: стреляла украинская сторона, был прилет, а я как раз давал девочке конфету. Мне-то понятно, я не дернулся, а я смотрю – и девочка не дернулась.

Я думаю, вот она привыкла – каждый день обстрелы. Конечно, стало печально мне. Думаю еще про себя: «Ни хера себе, как-то это неправильно. И правильно, что я приехал все-таки».

«А вы чьих будете»?

– Местные относились очень хорошо, я нигде не встретил к себе плохого отношения. Как-то пошли мы через одно село – не по дороге решили идти, а через огороды. Ну и шли через огороды втроем. Ну и кто-то запнулся там о какое-то ведро, а мы так к реке подходили. Ну и бабушка, хозяйка дома, видимо, привыкла к темноте, знает свой огород. Она – оп, к нам подходит такая. А мы все в балаклавах, сидим и втроем смотрим на нее.

– Ребят, это (заминка)… а вы чьих будете?

– А ты, бабушка, за кого?

– А я за наших.

– А кто наши?

– Мы поддерживаем Путина!

– Ну тогда наши. (Смеемся.)

– Ну, тогда вон там, возле реки, я видела, трое бегут на нашу сторону.

И нам она помогла. Оказалось, укры втихую на нашу сторону перебегали, их «глаза» наши спалили, и молодой пулеметчик начал по ним херачить. Хотели их взять пленными, но не получилось – отошли.

Глава 3. Хрящеватое и Новосветловка
(22–29 августа 2014 г.)

Ключевыми пунктами для прорыва обороны ополчения ЛНР украинские военные считали два населенных пункта на окраине столицы – село Хрящеватое и поселок городского типа Новосветловка. Через эти два пункта проходила трасса на Краснодон – единственная артерия, долгое время связывавшая Луганск с большой землей. На протяжении всего лета 2014 года отряды ЧВК «Вагнер» сдерживали противника на этом рубеже и не дали развить наступление на столицу ЛНР.

22 августа силы «Группы Вагнера» начали контрнаступление на юго-восток от Луганска, сдавливая позиции ВСУ в Хрящеватом. В итоге после упорных боев 29 августа ополчение ЛНР и русские добровольцы освободили Хрящеватое и Новосветловку, тем самым восстановив прямое сообщение Луганска с территорией России и открыв дорогу на Луганский аэропорт.

Сопка под Хрящеватым

– Мы обходили село Хрящеватое, чтобы деблокировать дорогу, ведущую к Луганску. Следующей целью у нас был Луганский аэропорт – он выполнял стратегически важную роль на всем театре военных действий. Неоднократно на него совершались набеги со стороны других подразделений, которые пытались отбить терминал. Но тем не менее безуспешно.

Мне тогда запомнилось решение командира, которое сыграло очень важную роль. Нас ведь было немного, где-то 45–50 человек. Перед селом стояла такая сопочка невысокая, метров 30 в высоту. И у командира был выбор – обойти сопку по зеленке, вокруг, либо подняться наверх на нее. И командир выбрал подъем на гору, хотя нам всем этого ужасно не хотелось. Но, видимо, у него какая-то чуйка сработала – и он повел нас наверх. И вот чуть-чуть мы до пика не дошли, как услышали – летят «Грады», где-то две установки по нам полные пакеты отработали. Мы замерли все, упали, вжались в землю, у всех круглые глаза, не понимаем, куда это все летит. А ракеты обрушились от нас в ста метрах. И оба пакета упали по бокам от сопки – в «зеленку», по которой мы должны были бы обходить эту гору. То есть благодаря тому решению командира тогда никто не погиб.

Новые Ардены

– Девятый – очень хороший стратег. Так же, как в свое время не ожидали французы прохождения немцев через Арденский лес, примерно то же самое мы сотворили в Хрящеватом. Мы прошли вместе с техникой, с тяжелым вооружением, пулеметами – через такие заросшие сопочки, что там пешим порядком сложновато было бы пройти. Мы вышли совершенно неожиданно к этому поселку – укропы думали, что мы выйдем к ним по трассе, и ждали нас там. Помимо аэромобильных войск в Хрящеватом стоял еще батальон нацистов «Айдар».

В поселок зашли мы в принципе тихо. До кинжального столкновения, до стрелкового нас встретили около кладбища хорошим залпом «Градов». Тем не менее ребят это не остановило, и мы дошли до центра Хрящеватого. Улица, если я не ошибаюсь, Аэропортовская. Мы на зушке были, со связью беда получилась, как всегда. Я пытался выйти на командира группы, но ничего не получилось, пришлось выходить на комбата и запрашивать фланговый обход. Пока мы пытались наладить связь, на обходе чуть в кузов мину не получили с миномета – справа и слева хорошо так положили.

Ребята мне чуть голову не откусили: «Вывози нас отсюда на хрен!» Зашли обратно на Аэропортовскую, в точке соприкосновения расстояние до противника было 10–15 метров. Четкой задачи на уничтожение никто нам не ставил – надо было в первую очередь разблокировать трассу.

Обстрел по методике

– Заходили, подошли все, как по науке. Когда подходили к поселку, подъехали на машине, на поле встали – и вдалеке, смотрим, вспышки. «Град» работает. Судя по количеству, где-то полпакета выпускают.

– О, смотри, «Град» работает, – говорит один из наших.

– Ага, а почему вспышки так хорошо видим?

– Видимо, в нашу сторону. Ребят, давайте ныкаться.

Только с кузова спрыгнули, только в посадку чухнули – и тут справа на поле разрывы пошли. Ладно, засиживаться не будем. Спускаемся в посадку – там такой овраг, можно пройти, но он засажен. Мы тогда взяли с собой ПЗРК от авиации прикрываться, один человек встал на дне этого оврага. Вокруг заросший лес, а он стоит, трубу эту вверх поднял и стоит.

– А ты чего стоишь-то? – я ему говорю.

– А вдруг кто полетит?

– Ну а как ты увидишь, как ты будешь работать, если деревья кругом? С ума сошел, иди на открытое место!

Но, видимо, на открытом месте было как-то неуютно. Поржали, пошли дальше.

Когда в Хрящеватое зашли, тут же обстрел со стороны укропов пошел, как по методике – начали подальше от нас закидывать, потом тебя загоняют все ближе, ближе, ближе. Ты вынужден идти вперед – ну а там тебя уже ждут. Ну, нормально прошли – правда, ребята вроде как должны идти вперед, а там большой участок улицы простреливаемый, и ребята немножко застопорились. Мы идем следом, чтобы не нарушать боевой порядок, вынуждены были остановиться. Сзади все ближе ложатся мины, нервяк нарастает, и командир наш плюнул, говорит:

– Все, мы их обходим, не будем тут ждать, пока прилетит.

Мы обошли на свой фланг и начали работать. Когда через поле проходили к окраине Хрящеватого, на поле коровы паслись, и одну, видимо, поранило или поцарапало. Вот она стоит, глаза у нее грустные-грустные, и кровь стекает откуда-то с пуза, течет по вымени. То есть не молоко, а кровь капает. Мне ее жалко так стало, но помогать времени не было, и мы пошли дальше.

А еще укропы, несмотря на то что православные, церковь в Хрящеватом сожгли. Тупо расстреляли из танка, – потому что за церковью ополченцы прятались. Наша группа там пряталась, и ополченцы прятались. Они расстреляли церковь несколько раз из танка. Я не скажу, что я глубоко верующий, но я из танка по церкви не стал бы стрелять. Для меня это табу.

Зушка против украинского снайпера

– В первые дни, когда приехал в Луганск, я встретил там своего командира, который у меня по срочке был командиром взвода еще в 96–97-м годах. Капитан Чупов. После срочки я с ним 17 лет не виделся. Работали мы совместно уже дальше: и аэропорт, и Хрящеватое.

Так вот, на Хрящеватом что запомнилось. Чупов, вообще, и по срочке был человеком отважным. Он ни за кого не прятался, не очковал, а постоянно собой пытался прикрыть кого-то. Несмотря на то что он как бы командир достаточно высокого ранга, он с рядовыми бойцами ходил на самый передок. Так вот. В Хрящеватом с одного двухэтажного здания снайпер отстреливал ополченцев и задел человечка из нашей группы. Так Чупов выбежал в соседний переулок, заскочил на оставленную украми ЗУ-23, выехал на прямую наводку (метров, наверное, за 200), просто с зушки разобрал это здание и погасил снайпера.

«Отказники» из ополченцев

– На Хрящеватое помимо нас шли другие разные группы ополченцев. Проблема в том, что воевать они вообще не хотели. Крайний дом в селе заняли – и все, сказали, что дальше не пойдут.

– А почему не пошли?

– Ну, они решили, что закрепились, задачу выполнили. Хотя все остальные пошли дальше и выполняли задачу, пока не поступил приказ собраться и отойти. Тогда было много раненых – арта противника работала, минометы работали.

Пленный минер и переговоры по рации

– В ходе боя мы поймали одного украинца – он минировал подходы к поселку. Он нам и сообщил, что мы, грубо говоря, сунулись туда, где противник оставил место для маневра. Остальные направления, по словам пленного, были заминированы. Он так и сказал: «Сюда и сюда с техникой не суйтесь, там все заминировано и на радиоуправлении». А там, где они место нам «оставили», была очень плотная застройка и сами они очень хорошо окопались. Вариантов подойти к ним «по-тихому» просто не было.

В общем, дошли до застройки, уткнулись и ввязались в бой. Мы тогда много раненых эвакуировали, арта давила нас. Мы отошли и навели свою арту по их позициям, потому что они там были закопаны, подготовлены. Даже танки у них были там вкопаны в землю. А мы – со «стрелкотней»… Броня была, но стояла в стороне, на высоте, и в низину не спускалась.

В районе было несколько домов. Противник там очень плотно сидел – непонятно, на каких этажах, постоянно передвигались, не позволяли нам к ним подойти. Наши ребята пытались подойти на расстояние броска гранаты, чтобы закидать их, потом приходилось пацанов другим людям оттуда вытаскивать.

Мы еще до этого у пленного забрали радиостанцию. И во время боя на нас вышел командир противника – выходит в эфир и говорит: «Ребята, сдавайтесь! Мы вас все равно выбьем, возьмем. Пожалейте своих людей!» Мы ему ничего не ответили.

Как менять короб пулемета под огнем

– Был случай на Хрящеватом… Я тогда был в должности заместителя командира взвода. Взвод тогда втянулся с противником в ближний бой. Один хлопчик был на тот момент пулеметчиком, спустя некоторое время он погиб. В том бою он менял короб на пулемете, а противник находился от нас в 20–30 метрах. И несмотря на то что «брызги» пуль были совсем рядом – между ног – он хладнокровно, без суеты, спокойно заменил короб, дослал патрон в патронник и продолжил вести огонь. То есть тем самым он еще и прикрыл отход раненых, а тяжелораненых у нас там пять человек было. Прикрыл отход группы.

Двадцать сантиметров до смерти

– Курьезный случай был в том же Хрящеватом, когда продвигались в тыл противника скрытыми зонами. Нас тогда внезапно «взбодрила» вражеская артиллерия – рядом легли «Грады». Стена «Градов». Я в тот момент оказался на ровной площадке рядом с водокачкой. Асфальт, бордюры – негде укрыться. Первые действия, соответственно: «понизил горизонт», лег, закрыл автоматом голову – единственное, что можно было защитить в тот момент. Стена «Градов» остановилась от меня метрах в ста – ста двадцати… Залп закончился, и у меня сразу мысль: надо переместиться… А там, знаете, у водокачки стоит большая бочка, на АФСках вынутых, и там ямка под ней. Ну я сразу думаю: спрячусь туда. Переместился туда, нырнул под бочку, а там толпа бойцов лежит! Получилось, как в том мультфильме, где герой с татарами воюет: «Мест нет!» И самое главное: оказывается, ракета «Града» во время залпа пробила эту бочку, не взорвалась и торчит сверху. «Голова» ракеты – буквально в двадцати сантиметрах от макушки бойца, лежавшего под бочкой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.