Роман Феликсович Путилов
Постовой

© Роман Путилов, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава первая. По тундре, по железной дороге

– Паша, Паша, очнись!

– А? Что? – Я ошалело подскочил и ударился коротко стриженным затылком о хромированный упор верхней полки. В глазах сначала вспыхнули звезды, затем задвоились какие-то колышущиеся пятна. Мутное мурло с «порнографическими» жидкими усиками склонилось надо мной, тыкая мне в рот металлическую стопку, наполненную до краев прозрачной жидкостью со стойким запахом резины.

– Что, уже приехали? – С верхней полки перегнулась еще одна мутная рожа, и оттуда, блеснув в свете фонаря за окном, мне в руки кувыркнулся какой-то предмет.

Я осторожно отвел в сторону руку с сосудом, с кромки которого мне на руку все-таки выплеснулась ледяная жидкость, и поднес к лицу таинственную вещь с верхней полки. Это была обычная серая солдатская ушанка, по-дембельски ушитая, закрашенная и оглаженная на деревянной болванке, вызывающе блестящая советской красной звездой в обрамлении латунных листочков.

– Громов, ты пить будешь? – В мою сторону снова сунули, на этот раз стакан, наполненный на четверть.

Я в полном охренении принял его и уставился на виночерпия. Передо мной, покачиваясь, стоял мой сослуживец по танковому учебному батальону – Серега Старыгин, с которым мы не виделись, дай бог памяти, больше тридцати лет.

– Я буду! – Сверху соскользнул темный силуэт и сел за столик напротив меня.

Второму фигуранту моего кошмара я удивился чуть меньше. Это был еще один мой земляк, но из ремонтной роты – Михайлов Алексей. Он взял бутылку с забытой в вихре прошедших десятилетий черной этикеткой «Водка посольская» и набулькал себе треть граненого стакана.

Я поразился теме сна, автоматически опрокинул свой сосуд в глотку и поперхнулся. Водку явно «бодяжили» из технического спирта, а такую дрянь надо глотать разом, пока тебя не вывернуло от тяжелого запаха. На столе закуска отсутствовала напрочь. Я привычно ткнулся носом в суконный рукав шинели, втянул носом запах и расслабился. Нормально пошла.

– А че у нас так холодно?

– Ты че, уже пьяный? – засмеялся Серега. – Вагон же не отапливается, поэтому в нем для нас места нашлись. В минус сорок никто не хочет в таком ехать, а нам только до шести утра дотерпеть, и мы дома.

Вагон застучал колесами на стыках, закачался, а я, опять умудрившись удариться головой о стойку верхней полки, понял, что это совсем не сон. Во сне так больно не бывает. Я вспомнил этот вагон и пять бутылок паленой водки, которую мы, с переплатой, нашли только у мордатого таксиста, потому что во всей столице Колчака последний месяц водки в магазинах не было. Как сказал нам извозчик экипажа с «шашечками», отгруженная потребителям на Дальнем Востоке продукция городского ликеро-водочного завода замерзла в товарном вагоне где-то в районе Благовещенска при умеренной температуре минус пятнадцать градусов. При проверке завода компетентными органами в составе водки нашли весь набор ядов семейства Борджиа. По одной версии, ходившей в городе, «присел» директор завода и главный технолог, по второй версии, в колонии номер три в поселке Кормиловка сформировали новый отряд номер сорок, контингент которого состоит сплошь из работников ликеро-водочного комбината. В любом случае завод закрыт на клюшку и опечатан. Забытая под слоем прожитых лет информация хлынула в мою голову. Скрывая растерянность, я поднял стопку, чей бок украшал старинный герб города, на дальней окраине которого я не по своей воле, а по приказу Родины провел два далеких года. Эту стопку я, в «крайнем» увольнении, купил в торговом центре, в память о городе, где ветры зимой дуют так сильно, что уши щелкают на морозе. И вот теперь мы мчимся через ледяную степь из ледяного города в промерзшем напрочь плацкартном вагоне. Диалектика, однако.

Преодолев внутреннюю дрожь, быстро опрокинул в рот «спиртосодержащую» жидкость, опять занюхал отраву рукавом ставшей родной шинели и выпустил вверх резиновую вонь технического спирта, смешанного с густым клубом пара, после чего откинулся на полку, натянув ушитую шапку на лицо. Я ничего не понимал. В этом поезде я ехал к новой жизни, к родному дому. Я четко помнил почти каждый день своей короткой двадцатилетней жизни и в то же время я осознавал, что еще двадцать минут назад я был вполне состоявшимся пятидесятипятилетним мужчиной, без материальных и других проблем, счастливым мужем и отцом. Последний осознанный миг в моей «длинной» жизни, который я прожил – я ехал на машине, было жарко, я потянулся за бутылкой воды к кармашку двери – и через мгновение мой армейский друг сует мне в лицо стопку водки. На Вальхаллу этот вагон не похож, хотя много общего, пью с друзьями «паленую» водку, потом пойдем искать проводницу, дебелую девку с обесцвеченными кудрями, ну а там и битва с пассажирами отапливаемого вагона недалека. Сон, клиническая смерть, сумасшествие? Не знаю, для всех этих вариантов я слишком больно бьюсь головой о металлический поручень.

Я откинул в сторону два одеяла, которые забрал у проводницы, прежде чем она успела ускользнуть в соседний, отапливаемый вагон, и резко вскочил. Вагон опять повело в сторону, и я, нелепо взмахнув руками, под смех друзей опять шлепнулся на полку. Но это было по фигу. Я не слышал скрипа суставов, которым последние несколько лет развлекал меня мой организм, не чувствовал лишних килограммов, добросовестно накопленных мной на случай голодных лет. Судя по тому, что мой живот не касался столика купе, ко мне вернулся мой сорок восьмой размер, записанный когда-то в военном билете разборчивым почерком старшины роты по кличке Чапаев.

Как-то странно провернулись колеса Сансары, я сделал переход хода и вернулся в себя на тридцать пять лет назад. Это же такой подарок судьбы. А любимую я еще встречу, ей сейчас всего тринадцать лет, пусть подрастает, я ее все равно найду и постараюсь оградить от всех напастей, которые ей пришлось пережить в прошлой жизни.

– Ну что, выпьем, пацаны, за дембель! – придя в отличное настроение, взревел я и потянулся за стопкой.

Над всей Западно-Сибирской равниной, от Урала до Западных Саян, стояла жуткая стынь. Воздух, казалось, загустел от мороза, дым из труб вертикальными столбиками полз к ярким звездам, замершим в антрацитно-прозрачном небе. Поезд, невыносимо медленно тащившийся последние полчаса, тем не менее прибыл по расписанию, оглашая занесенный перрон лязгом промерзших сцепок. Мы выскочили из вагона, скалясь застывшими улыбками на тех несчастных, которым не повезло купить билеты в наш, не ставший ни на градус теплее плацкартный вагон. Неловко потоптавшись с минуту на перроне, обнялись на прощание и я, крикнув, что по переходному мосту, со стороны комендатуры, двигается патруль, скорым шагом, но не теряя дембельской солидности, двинулся по второму переходу к троллейбусной остановке.

Глава вторая. Жить хорошо

Декабрь одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года

Вихрь первых дней жизни дома захлестнул меня с головой. Я уплетал мамины разносолы, спал на чистых простынях до обеда, потом шел гулять с одноклассниками, вернувшимися из рядов непобедимой и легендарной на полгода раньше или вообще не озаботивших себя военной службой. Казалось, этот праздник молодости будет длиться вечно. В одно не прекрасное утро он закончился. Себя я осознал плавающим в ванне, полной остывшей воды. Мой, отравленный спиритус вини организм не хотел дальше жить в этом злом мире. В горле булькал чистый цианид, а голова болела так, как будто с нее сняли скальп. Я с трудом вылез из ванны, натянул сатиновые трусы и по стеночке поплелся на кухню.

– Ты пришел в три часа ночи, а перед этим сорок минут поднимался по лестнице. Ночью шаги в подъезде хорошо слышны, – сказала мама, ставя передо мной большую чашку с кофе.

Я подумал (оказалось, что после глотка кофе я вновь смог думать), что на преодоление одного лестничного пролета у меня уходило около четырех минут. В момент обдумывания этой глубокой мысли мне протянули красную телефонную трубку на длинном витом шнуре.

– Ты как, пропащий, добрался до дома? – радостно, до боли в моих отравленных алкоголем перепонках запищала в трубке Леночка Смирнова, моя очень симпатичная одноклассница, которую я вчера, до момента, пока был в сознании, пытался отволочь в уголок, чтобы предаться различным непристойностям.

– Лен, не кричи, пожалуйста, и почему пропащий?

– Так ты вчера убежал!

– От кого убежал, от тебя? – поразился я.

– Нет. Мы возле метро такси ловили, чтобы по домам ехать, а потом видим, что тебя менты пытаются в вытрезвитель увезти.

– Менты?

– Ну да, будку свою подогнали и тебя тянут.

– А я?

– Ты в столб вцепился и какую-то песню орешь, что-то типа «сверкая блеском стали», они тебя оторвать не могут. А потом мы подошли, стали их уговаривать, что мы тебя заберем и домой доставим. Пока мы с ментами договаривались, ты взял и убежал куда-то. Они на своей будке за тобой поехали, но, я так понимаю, тебя не нашли.

– Выходит, что не нашли. Ладно, спасибо вам, что меня спасли, еще увидимся. Сейчас говорить не могу, наверное, заболел.

Я отнес трубку в коридор, свернув двухметровый шнур, а вернувшись на кухню, заглянул в грустные глаза мамы:

– Мам, я все – выпивать завязываю. Завтра пойду в военкомат на учет становиться, ну а потом на работу устраиваться.

– Ты лучше в институт иди восстановиться.

Я осторожно, чтобы голова не взорвалась болью, отрицательно мотнул головой. В прошлой жизни, по настоянию родителей, я поперся восстанавливаться в институт в середине января, за три дня до начала зимней сессии, посреди года, наплевав на настоятельный совет декана факультета восстановиться осенью. Декана я переборол, но сессию не сдал – декан мне смог доказать, что стоило его послушаться.

– Нет, мама, я узнавал, меня посреди года не восстановят. Не надо злить администрацию института. Пойду работать.

Мама поджала губы:

– Я бы еще подумала на твоем месте.

– Конечно, мамочка, я подумаю.

– Привет. – Кто-то схватил меня сзади за рукав старой куртки. – Ты давно вернулся?

Я обернулся. Серые глаза, нос кнопкой, мелкие, непослушные кудряшки темными прядями в художественном беспорядке рассыпались по плечам – очарование юности. Губы, сложившись сердечком, потянулись ко мне. Моя первая жена, юный, только что распустившийся цветочек. Моя первая взрослая любовь, обхватив меня тонкими руками, тянулась ко мне. Я положил руки на ее плечи и, приподняв ее, отодвинул в сторону. На юном личике радостная улыбка сменилась недоумением и обидой, а я вспоминал нашу, давно забытую, как детский кошмар, жизнь. Скоропалительную свадьбу, первые годы безумной страсти, а потом все эти тягучие годы одновременно совместного и раздельного существования, грязный и скандальный развод.

– Извини, Таня, но нет, ничего не будет. Прощай.

Я шел по узкой тропинке, чувствуя спиной ее полный обиды взгляд, взгляд человека, который, пока во всяком случае, ничего плохого мне не сделал. Но это был только вопрос времени. Чтобы продолжать радоваться этой жизни, мне не надо было иметь ничего общего с этой юной, по-своему очаровательной, но не моей девушкой.

Глава третья. Второй раз в ту же реку

Февраль одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года

– Товарищи кандидаты. Объясняю вам еще раз – ответить на две тысячи вопросов за отведенные три часа вполне реально. Трудности возникают у тех кандидатов, что начинают излишне умствовать. Если вопрос звучит – болит ли у вас иногда голова, вы должны поставить галочку в ответе «да», потому что у любого нормального человека хоть раз в жизни голова должна была болеть. А иначе, если у вас никогда голова не болела, вам место в скорбном доме, у вас какие-то проблемы со здоровьем. Понятно? Еще вопросы есть? Вопросов нет. Значит, приступаем. Время пошло. – Доктор в халате, наброшенном поверх военной формы внутренних войск, уселся за стол, и бросив выразительный взгляд на стоящие перед ним часы, уткнулся в какую-то книжку, а мы, два десятка кандидатов на поступление на службу в органы внутренних дел, уткнулись в толстые вопросники – времени для их заполнения было достаточно, но только если его не терять попусту.

Это был последний этап медкомиссии, легендарные две тысячи вопросов, на которые надо было отвечать не задумываясь, почти в автоматическом режиме, понимая смысл каждого вопроса буквально. Остальных врачей я прошел легко, тряся военным билетом с отметкой, что еще месяц назад другая, не менее уважаемая государственная структура – Министерство обороны, считала меня абсолютно здоровым. Вербовщика МВД я встретил в военкомате, становясь на воинский учет по причине увольнения со срочной службы. Я сидел напротив молодой женщины в обтягивающем ее упругие формы сером кителе и внимал, какая сказочная жизнь наступит у меня, как только я соглашусь вновь надеть форму. Достойная зарплата, от тридцати дней отпуска уже в первый год, не считая дороги к месту отдыха, бесплатный проезд на любом транспорте, кроме такси. И это если не брать во внимание ведомственные санатории-профилактории, которые ждут меня для поправки моего здоровья. А пенсия в сорок пять лет? Разве это не мечта для любого нормального человека? Ты еще относительно молод, а уже можешь ни о чем не беспокоиться, ежемесячное содержание государство будет выплачивать до конца жизни. Вдобавок форма, обувь, шапка с кокардой, спецучет в военкомате и никаких военных сборов… Все удовольствия и радости жизни ждали меня, оставалось только сказать «да».

Дама-майор очень старалась, расписывая мне предстоящие радости жизни. В последние годы, с началом «гласности», популярность службы в милиции упала значительно. Журналисты «делали имя» на скандалах, и милиция стала лакомой мишенью. К грехам тридцать седьмого года прибавили «разоблачения» нынешних недостатков в работе, и образы «рыцарей без страха и упрека», типа телевизионных «Знатоков», очень быстро померкли. Соответственно, количество желающих служить в «органах» также быстро сократилось.

– Скажите, а какие у вас вакансии открыты?

Да, рота ППС – это не рота мушкетеров короля. ГАИ свободных вакансий почему-то не имела, ОБХСС тоже был полностью укомплектован. Уголовный розыск и следствие были готовы принять меня в свои ряды, но чуть попозже, года через три, когда мой законченный первый курс юридического института превратится хотя бы в третий-четвертый. Я смотрел в преисполненные надеждой серые глаза милицейского кадровика и размышлял. Опять ступить в ту же реку, с очень топким и невидимым дном, когда ты не знаешь, что ждет тебя даже за ближайшим углом? Крутиться как белка в колесе? Идти по узкой и извилистой дорожке, на которой каждый последующий шаг может стать фатальным, или вернуться слесарем на завод? Пойти водителем на автобазу? Влиться в зарождающийся бизнес? Перед моими глазами встали мои знакомые – мелкие оптовики, потерявшие к сорока годам здоровье, а то и жизнь в лихолетье 90-х. Я вспомнил толпу работников обанкроченного завода, через несколько лет перекрывавших Транссиб напротив дома родителей, тысячи мелких торговцев, в два часа ночи начинавших торговлю в металлических контейнерах на «барахолке», в любую погоду, в любом состоянии. Это сейчас они технологи на военных заводах и младшие научные сотрудники НИИ, а через несколько лет начнется… Во всяком случае, я знаю, что я буду делать в это страшное время. Я поднял глаза на собеседницу и кивнул. Ее, ставшие на мгновение вертикальными, как у змеи, зрачки полыхнули мефистофельским огнем, она протянула мне пергамент и хрипло каркнула:

– Подписывай заявление!

– Кровью? – пискнул я.

Мне молча кинули дешевую авторучку. Но особой разницы не было. Подписав бумагу, я уже вступил в армию тьмы.

Глава четвертая. Добрые соседи – верные друзья

Апрель одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года

С упорством муравья я пер большой брезентовый мешок с полученным на складах хозяйственного управления областного УВД обмундированием, на свой девятый этаж. Преодолев семь этажей, я, уставившись взглядом в прижатый к груди уже ненавистный мешок, успел сделать всего пару шагов по ступенькам, когда моя ноша уперлась во что-то твердое.

– Хулиган! – раздался над ухом лишенный приятности голос.

Я вытянул шею вправо и выглянул из-за зеленого матерчатого куля. На третьей ступеньке, уперев пухлые руки в бока, стояла незнакомая мне пенсионерка, в упор рассматривая меня через стекла очков в тяжелой роговой оправе.

– Никакого уважения к пожилым людям. Прется и никого не видит в упор, хам! Родители твои со стыда бы сгорели, если бы видели…

– Вы знаете моих родителей? – я не врубался в ситуацию и поэтому откровенно тупил.

Моя собеседница выпучила глаза, но ответить ничего не успела. Из-за ее ног выглянула мерзкая болонка со свалявшимися колтунами на когда-то белой шерсти, с розовыми пятнами вокруг глаз и захлебнулась визгливым, оглушительным лаем.

– Муся, не шуми. – Бабка ловко подхватила агрессивное животное и сунула это подобие собаки себе под мышку.

– Отойдите, пожалуйста, с дороги, дайте мне пройти, – я решил не усугублять обстановку скандалом и плотно вжался в стенку, пытаясь сплющить мешок и проскользнуть мимо объемного тела тетки, чтобы не спровоцировать старую скандалистку на новое гавканье.

Ветеран подъездных войн, как королева, проследовала мимо меня, причем болонка опасно скалила зубы, проплывая в непосредственной близости от моих сжимающих мешок открытых ладоней. Громко обсуждая со своей собакой нравы современной молодежи, соседка потопала вниз, периодически бросая на меня уничижительные взгляды. Я же поспешил наверх, стараясь быстрее закончить уже надоевший мне путь домой. Поднявшись на оставшиеся два этажа, я попытался сориентироваться, где нужная мне квартира, и неосторожно бросил взгляд вниз, в узкий проем между перил. Откуда-то снизу, с какого-то нижнего этажа за мной мрачно наблюдали две пары непримиримых глаз – одна пара – усиленная оптикой, вторая – залитая гноем.

Наконец-то я добрался до своего последнего этажа и, отдуваясь, сбросил ставший за время подъема в два раза тяжелее мешок возле двери нужной мне квартиры. Щелкнул английский замок, и я оказался в маленьком коридорчике, выкрашенном унылой краской «серый стандарт». Маленькая комната полезной площадью двенадцать квадратных метров, маленькая кухонька с невиданной мной раньше смешной двухконфорочной электроплиткой. Сидячая ванна, радующая глаз только отсутствием потертостей санитарного фаянса, – судя по размерам, вытянуть ноги в этой ванне у меня не получится. Унитаз с чугунным бачком под потолком и крупной белой грушей на толстой цепи тоже был новеньким, блестящим, с крупными пятнами известки, накапавшей с потолка при отделке дома. Все в квартире было новым, но маленьким. Только балкон обрадовал меня своими стандартными размерами.

Я сбросил мешок рядом с единственным предметом мебели в комнате – моим старым раскладным диванчиком, на котором я спал в детстве. Другой мебели в квартире пока не было. Эта жилплощадь была выделена бабушке «на расширение», как ветерану войны. В центре города, к очередному юбилею Великой Победы, было построено два девятиэтажных двухподъездных дома из серого кирпича, в каждом из которых было по сто восемьдесят убогих малогабаритных однокомнатных квартир, предназначенных для одиноких стариков. По первоначальному проекту в пристройках к домам предусматривались врачебный кабинет, клуб с небольшим кинозалом и продуктовый магазинчик. В итоге по окончании строительства открылся только магазин, остальные помещения занял местный жэк, а медицинскую помощь ветераны могли получить в городской поликлинике, в двух кварталах неторопливой ходьбы в сторону центрального рынка.

По рассказам бабушки, жесточайшая битва происходила за право вселиться на нижние этажи ветеранских домов. Начальник районного лифтового хозяйства лично приезжал успокаивать митинги пожилых людей, многие из которых были инвалидами, обещая, что лифты будут ходить как часы, и не до двенадцати часов ночи, как принято в городе, а круглосуточно. К чести этого начальника, обещание он выполнил, лифты в домах первоначально ходили круглосуточно. Но через пару лет этот достойный человек уехал в Норильск, а занявший его место человек никому ничего не обещал, ведь верно?

Короче, бабушка в этой квартире не жила ни дня, поэтому прелестей регулярного подъема на девятый этаж пешком она не познала. Вероятно, что если бы она жила в этой высотной квартире, то была бы не добрым и светлым человеком, а чем-то вроде моей новой соседки, кто знает? В прошлой жизни я не жил в этой квартире, так как сразу пошел служить в отдел милиции нашей рабочей окраины. Но получив второй шанс, став несколько опытней, я устроился на службу в суетливый, вечно куда-то опаздывающий, но почти камерный и более интеллигентный Дорожный район города. И мама с бабушкой после моего устройства на службу ловко провели родственный обмен, прописав меня в этом доме вместо бабули.

Вид с балкона был великолепен. Серые корпуса соседских домов сливались в сплошную стену, своим замкнутым пространством создавая чувство угрюмой защищенности. Глаз радовал лишь торец соседней общаги, кубической девятиэтажки, отделанной силикатным кирпичом, на общих балконах которой курили симпатичные девы в коротеньких домашних халатиках и накинутых на плечи куртках. Это было общежитие швейной фабрики, питомник одиноких девиц, ищущих настоящей любви. Полюбовавшись на красоток, я повернулся, чтобы зайти в квартиру, и чуть не заорал от ужаса. Из-за тонкого металлического листа, отделявшего меня от балкона смежной квартиры, на меня с ненавистью смотрели две пары уже знакомых мне глаз – одна, усиленная оптикой, вторая, залитая гноем.

Стыдясь такой реакции, я, делая вид, что не заметил «милую» соседку с ее сердито рычащим питомцем, поднял лежащий на бетонной плите старый алюминиевый карниз для штор и прислонил его к темно-синей перегородке, отделяющей меня от соседнего балкона, но сделал это так неловко, что карниз с мерзким скрежетом металла о металл заскользил вниз, чуть не попав в голову любопытной пенсионерке. Раздался испуганный крик, соседи исчезли из поля видимости, а за перегородкой громко, так, что в испуге задребезжали стекла, грохнула балконная дверь.

Через два часа в мою дверь постучали. В этот момент я с интересом рассматривал в висящем на стене в коридоре большом зеркале результаты своего труда. В входную дверь стучали очень настойчиво и по-хозяйски, мне пришлось открывать. За дверью стоял молодой лейтенант милиции с толстой папкой под мышкой и отвисшей нижней челюстью. Мне его удивление было очень понятно – не каждый день тебе открывают дверь бытовые хулиганы, облаченные в длинные семейные трусы в невзрачный цветочек и новенький милицейский китель.

Похлопав удивленно глазами, лейтенант все-таки собрался с мыслями:

– Здравия желаю, лейтенант милиции Гаврилов, местный участковый. Что вы делаете в данной квартире?

– День добрый, живу я здесь.

Все-таки мой прикид ломал у участкового какие-то привычные логические схемы. Задумчиво пожевав губами, он выдал:

– Паспорт ваш могу посмотреть?

– К сожалению, мой паспорт на прописке.

При этих словах участковый приободрился, ситуация «паспорт на прописке» была ему очень знакома и однозначно сигнализирует, что перед тобой криминальный элемент. Половина граждан, с кем участковому приходилось общаться по поводу их неподобающего поведения, начинали рассказывать сказку, что их паспорт «на прописке».

– Вам необходимо пройти со мной! – не терпящим возражений голосом произнес лейтенант и сделал маленький шажочек через порог квартиры, чтобы пресечь весьма вероятную попытку с моей стороны захлопнуть перед носом представителя власти дверь и потом показывать через нее участковому фигушки.

– Основания следовать куда-то? Я у себя дома!

– У вас нет паспорта, необходимо установить вашу личность.

– Так и у вас нет паспорта, товарищ лейтенант!

– У меня есть удостоверение, дающие мне право вас задержать, – участковый не на шутку вскипел.

Я понял, что троллинг служивого может завести меня не туда.

– Давайте сделаем так – вы зайдете в квартиру, и я вам покажу свои документы, а то там, в коридоре, у пенсионерки скоро ушные перепонки лопнут от напряжения, – я высунул голову в темный коридор и последние слова почти прокричал.

Где-то в сумраке длинного коридора на двадцать квартир кто-то в страшном гневе захлопнул дверь. Милиционер заколебался, очевидно, любезность от непонятного «ряженого» его насторожила и входить в мою квартиру он передумал.

– Да вы не волнуйтесь, заходите. Если вы через десять минут от меня не выйдете, ваша активистка, я уверен, наряд сюда вызовет. Проходите на кухню.

Через минуту я протянул участковому сложенную напополам картонку в половину размера листа А-4, заботливо упакованную в целлофановый пакет, запаянный утюгом.

– Это что? – Гаврилов пытался рассмотреть текст через бликующую в солнечном свете поверхность.

– Это в отделе кадров сейчас выдают, говорят, что бланков удостоверений нет и будут только через полгода.

– Так ты к нам в ППС устроился? Теперь понятно, почему ты такой борзый. Саша, – лейтенант протянул мне руку.

– Паша, – ответил я на рукопожатие. – Чай будешь?

– Давай, а то мне все равно с тебя объяснение брать.

Из рассказа участкового следовало, что моя соседка, Алла Никитична, была человеком с активной жизненной позицией и демонами в голове. Причем демоны сверлили ее голову вполне натурально. В этот дом она вселилась два года назад по причине постоянного ремонта у соседей по старому месту жительства. Так как раньше жила женщина в угловой квартире, и ее соседями за стеной были только пролетающие мимо птицы, то родственники Аллы Никитичны, устав от ее постоянных жалоб на воображаемых ремонтников, вселили ее в «ветеранский» дом, где ремонтом никто не занимался.

– Саш, а где этот нехороший дом?

– Какой?

– Тот, откуда Алла Никитична съехала.

– Тебе зачем?

– Ну подумай сам – ты сейчас уйдешь, эта ведьма не успокоится и через пять минут придет ко мне опять скандалить, а я ей встречный вопрос – а вы где прописаны, гражданочка, и почему не проживаете по месту прописки.

Александр вскинул на меня глаза:

– Ты точно только что из армии? Больно ты ушлый какой-то тип.

– Я в армию со второго курса юридического ушел, там учат жестко, а главное, учат к любой проблеме подходить творчески. У тебя в этих двух домах, я уверен, половина дедов не по прописке живет, чтобы, если что со стариком случится и оркестр под окнами печально заиграет, то родственники квартиру не потеряли.

Лейтенант закатил глаза к потолку:

– Ну да, где-то так, половина не по прописке живет.

– Скажи, заявлений от них ты сколько принимаешь каждую неделю? Судя по всему, много. Я понимаю, когда кого-то побили, ты обязан реагировать, но соседские склоки и скандалы не по месту официального проживания затевать как-то незаконно.

– Ты-то сам где прописан?

– Вот если ты спустишься в жэк, к местной паспортистке, и напомнишь ей, что она еще на прошлой неделе обещала мне паспорт с пропиской вернуть, то узнаешь, что я в этой квартире живу на самых законных основаниях, и лицевой счет на меня открыт, и квартплаты три рубля уже начислили.

Уходил от меня участковый со светлым и одухотворенным лицом и верой в светлое будущее. Наверняка мечтал, как при личном приеме погонит половину местных кляузников на место постоянного жительства, согласно штампу в паспорте.

Глава пятая. Неофит

Апрель одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года

– Товарищи офицеры!

Десяток мужчин в форме цвета маренго, со звездочками и звездами на погонах, оторвали седалища от стульев, ну и мы, рядовой и младший начальствующий состав, поднялись с задних рядов скамеек, заполнявших просторную ленинскую комнату в подвале Дорожного РОВД.

За стол президиума уселись небожители – командир роты ППС, с погонами, усеянными маленькими звездочками, начальник отдела охраны, тоже в звании капитана, и заместитель начальника отдела по службе, в чине майора. Майор посмотрел какие-то бумаги из лежащей перед ним кожаной папки, потом обвел собравшихся тяжелым, немигающим взглядом.

– Мамедов!

– Я товщ майор! – впереди меня вскочил с места смуглый старшина, прижимая к животу фуражку.

– Расскажи нам, кто является подозреваемым в совершении преступления?

Старшина закатил глаза и забубнил с сильным акцентом:

– Подозреваемым в совершении преступления является лицо, при котором на его одежде или…

На этом доблестный старшина завис, продолжая что-то бормотать под нос, наверное, общался с Всевышним. По забронзовевшему лицу ротного я понял, что старшина служит со мной в одном подразделении.

– Товарищ капитан! – ехидно протянул майор, повернув голову в сторону командира пэпээсников: – Немедленно проведите с личным составом вашей роты занятия и примите зачеты. Послезавтра мне доложите о проделанной работе. Это что за безобразие – люди не знают элементарных вещей.

В это время в ленинскую комнату забежал пожилой подполковник с металлической бляхой «дежурный по отделу» на груди, который по кивку зама по службе открыл расползающуюся от вклеенных телетайпных сообщений книгу и скороговоркой заговорил:

– На сегодняшний день по территории отдела зарегистрированы…

– Записывайте ориентировки, не сидите, как просватанные, – гаркнул майор, – сегодня поеду лично посты проверять, у всех книжки посмотрю, как вы записываете…

Народ зашелестел страничками разной степени потрепанности служебных книжек, я тоже открыл свой чистенький блокнот.

В тесной каморке командира роты ППС мне выдали ободранную рацию «Виола», перемотанную синей изолентой в четырех местах, весящую, по моим прикидкам, килограмма два, и напарника, одновременно старшего поста – Диму Ломова. Пока мы накоротке знакомились с моим будущим другом, командир, поморщив высокий лоб, принял управленческое решение и отправил нас на самый дальний пост, в загадочную «Нахаловку», на прощание напутствовав бдить и соблюдать социалистическую законность.

Попутный автопатруль, фыркнув на прощание нещадно «троящим» двигателем, высадил нас возле приземистых корпусов психиатрической больницы, бывших до революции казармами Городского гарнизона, и укатил на свой маршрут, а мы двинулись по сырым, с островками рыхлого снега, улицам частного сектора. За последующие два часа мы быстренько отдали долг Родине, заглянув в ближайший гастроном и, пройдя через грязные и темные подсобные помещения, зафиксировали пятерых грузчиков в компании двух бутылок водки. Когда мы ввалились в темную подсобку, граждане выпивали и закусывали, громко обсуждая политику генерального секретаря ЦК КПСС и его последнее выступление на сессии Верховного Совета. Так как писать пять протоколов о распитии спиртного на рабочем месте нам было влом, я предложил грузчикам выдвинуть двух добровольцев на правеж и покаяние. Дима удивленно выпучил на меня глаза, но ничего не сказал.

Кажется, после составления двух протоколов за распитие спиртных напитков на рабочем месте, число сторонников Горбачева М. С. и его антиалкогольных указов несколько уменьшилось.

– Ты на ужин пойдешь? – выйдя из вонючего гастронома на свежий воздух, Дима озабоченно взглянул на часы.

– Нет, мне ехать далеко. А здесь где-нибудь можно…

– Пойдем, познакомлю тебя с годным заведением. Я пару раз был, мне понравилось.

Через десять минут я стоял за высоким столиком в непрезентабельном кафе «Дорожное», где мне за рубль, с чудовищной скидкой, принесли шесть толстеньких мантов под острым соусом и стакан кофе в граненом стакане. В это время Дима, перепрыгивая многочисленные лужи, чтобы не замарать носки щегольских хромовых сапог, и незаметно для себя периодически любовно поглаживая кобуру с тяжелым «макаровым», быстро двинулся на ужин в сторону дома мамы. Дима работал уже год, пистолет получил месяц назад, после окончания курсов первоначальной подготовки, и еще нуждался в постоянных тактильных прикосновениях к предмету своей тайной любви.

Я наслаждался последним мантиком, пытаясь растянуть удовольствие и подгребая к одуряюще пахнущей мясной начинке, выглядывающей из хорошо проваренного теста, побольше острого соуса, когда висящая на плече рация неожиданно четко произнесла:

– Внимание всем постам, работающим с Каргатом! Десять минут назад на площади Основателя неустановленный преступник вырвал сумочку у женщины. Приметы: на вид двадцать пять лет, худощавый, темные короткие волосы, одет во все темное, побежал с сторону Дома культуры Революции. Повторяю…

Я поднял голову. Три сотрудницы кафе в условно белых халатах и два мужичка, считающие, что незаметно от всевидящего ока государства под столом разливают водку по стаканам, с каким-то детским ожиданием дружно уставились на меня. Наверное, граждане и гражданки ожидали, что на моей фуражке сейчас начнет крутиться синяя мигалка, и я на первой космической скорости понесусь карать злодея и восстанавливать справедливость. Мигалка, конечно, не выросла, но, чтобы окончательно не разочаровывать граждан в советской милиции, чья репутация в последние несколько лет была основательно подмочена, я, мысленно сплюнув, решительно отодвинул от себя тарелку с самым вкусным, последним недоеденным мантом и, проверив пальцем расположение кокарды точно по центру лба, быстро вышел из уютного заведения общепита второй наценочной категории.

Нахаловка широко раскинулась вдоль берега великой сибирской реки, зажатая с одной стороны кучами намытого земснарядами песка, загружаемого каждое лето на неповоротливые, пузатые баржи, что увозили этот строительный материал в сторону Обской губы, в рамках Северного завоза. С другой стороны Нахаловку душили стальные рельсы Транссиба, размножившиеся на сорок ниток путей, вечно забитых зелеными пассажирскими вагонами и запечатанные величественным зданием Главного вокзала, построенного в те героические годы первых пятилеток в виде паровоза, мчащегося на Дальний Восток. Там, за «паровозом», была цивилизация, театры, рестораны, красивые женщины – главное украшение сибирского города-миллионника. А здесь, в Нахаловке, никогда ничего не происходило, кроме частых пожаров в криво сбитых хибарах самовольно построенного частного сектора, вспыхивающих обычно вследствие курения в постели после совместного распития и соития.

Там, за железной дорогой, била ключом жизнь. Перекрикивались в эфире пешие посты милиции и моторизованные патрули, выкруживая невидимую паутину на вероятных направлениях бегства злодея. А здесь, под сырыми порывами разошедшегося ветра с реки, стоял я, единственный представитель органов охраны правопорядка в этой забытой районными властями местности, и думал, какой переходной мост мне перекрывать – правый или левый.

Я пошел к левому переходу, дальнему, служащему только для своих, знающих о его наличии. Правый мост, более популярный, выходит на стоянку областного управления государственной автоинспекции, где постоянно парковались гаишные «канарейки» и носились люди, что характерно, тоже в милицейской форме. По моему разумению, жулик не рискнет бежать в ту сторону, ибо не знает, что гаишники для него абсолютно безопасны, так как до обычных преступлений им, как правило, дела нет.

Я стоял, прижавшись к какой-то металлической конструкции, надеясь, что в ранних весенних сумерках моя, облаченная в серенькую униформу, фигура полностью слилась с ржавыми, неопознанными мной объектами железнодорожного хозяйства. Выше меня двигались четко очерченные на фоне светло-серого неба силуэты людей, звуки шагов которых по бетонному настилу переходного моста терялись на фоне шума никогда не спящей железной дороги. С момента начала розыскных мероприятий прошло около сорока минут, голоса загонщиков в милицейской униформе звучали в эфире все реже и все более растерянно. Даже самому тупому грабителю, который не догадался уехать с места преступления на самом удобном и скоростном транспорте – метро, хватило бы времени дождаться любого, даже самого редко ходящего, автобуса, увозящего граждан от вокзала до самых дальних окраин города. Все понимали, что сегодня мы проиграли со счетом «один-ноль». Уже дежурный по отделу дал команду автопатрулю, нарезающему круги по улицам в компании рыдающей потерпевшей, везти ее к следователю для оформления заявления, посты и патрули стали получать другие неотложные вызовы, все было кончено. Я внимательно слушал радиопереговоры, прижав тангенту рации к самому уху, вывернув регулятор громкости на самый минимум, когда обратил внимание, что один силуэт, кажется мужской, двигается по мосту явно быстрее общего потока. Вот темный кругляш человеческой головы изменил свой силуэт, а через несколько шагов еще раз. Человек явно внимательно и тревожно оглядывался по сторонам. Потом мой объект наблюдения остановился у промежуточного спуска с переходного моста и вновь завертел головой. Я стоял внизу, в пятидесяти метрах от обозревающего окрестности человека, смотря чуть в сторону, чтобы дичь не почувствовала взгляд охотника, боялся пропустить момент, когда он двинется дальше. Парень, а теперь я видел, что это молодой парень, стоял, как богатырь на перекрестке трех дорог, словно раздумывая, что ему потерять: коня, себя или свободу, женившись на принцессе. Если он пойдет прямо, то через пару минут спустится на землю возле меня, и для задержания мне останется только протянуть руку. Путь направо выводил его к многочисленным постройкам пассажирского депо, и в этом случае мне предстояло незаметно преодолеть пятьдесят шагов, двигаясь тихо, как мышка, но в бодром темпе, чтобы сблизиться с ним и не дать исчезнуть среди многочисленных сараек и шкафов железнодорожной инфраструктуры. Ну, а левая дорога, коли он выберет ее, сулила мне длинный забег по узкому перрону в сторону отходящей через пять минут электрички, что давало парню фору в добрую сотню метров. Я представил свой бег, сопровождаемый громким топотом тяжелых юфтевых сапог, бьющим по заднице увесистым кирпичом рации, короче, с минимальными шансами на успех. Несмотря на мое предчувствие, фортуна сегодня не повернулась ко мне своей попой. Парень сделал выбор ни себе ни мне, бодро поскакав по ступенькам спуска в сторону пассажирского депо. Я побежал параллельно беглецу, прикрываясь полувагонами, забитыми жирным кузбасским углем, азартно выглядывая в промежутки между вагонами, каждую секунду боясь потерять объект наблюдения. Парень спустился на землю, пробежался вдоль путей метров сто, а потом уверенно, как к себе домой, открыл дверь в грязно-розовое здание ремонтных мастерских пассажирского депо и скрылся из поля моего зрения, а я, матерясь и боясь каждую секунду услышать звук – грохот сдвигаемого локомотивом состава, полез под вагонами, потому что состав с кузбасским угольком тянулся вперед еще на пару сотен метров и оббегать его, как того требовала элементарная безопасность, времени у меня не было.

Глава шестая. Триумф и падение

Апрель одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года

«Статья 145. Грабеж. Открытое хищение чужого имущества (грабеж) – наказывается лишением свободы на срок до четырех лет или исправительными работами на срок до двух лет».

Уголовный кодекс РСФСР, 1960 год

Благополучно перебравшись между вагонами, я осторожно, вдоль стеночки, устремился к загадочной двери железнодорожных мастерских. В это время, как всегда, не вовремя, захрипела рация. Как я понял, мой напарник, плотно отужинав и не найдя меня на маршруте, по телефону, через дежурного, разыскивал бестолкового «молодого». Боясь, что характерный хрип рации спугнет преследуемого мной молодого человека, и он исчезнет среди тысячи будочек и вагонов огромной станции, я выключил средство связи и вступил в огромный цех, освещенный мерцающим светом десятков светильников, где среди грохота металла и остовов огромных электровозов суетилось несколько человек, не обративших на мое появление никакого внимания. Мою цель нигде видно не было, и я собрался двинуться в глубину цеха, понимая, что время идет буквально на секунды. Если он здесь работает, то спрятав похищенную сумку в какой-нибудь металлический ларь и переодевшись в спецовку, он будет в полной безопасности – сумку мы никогда не найдем, да и опознать его будет трудно. Сделав пару шагов, я боковым зрением увидел две двери, украшенные большими буквами, небрежно намалеванными рыжим суриком: «М» и «Ж». Прежде чем продолжать поиски в огромном производственном цехе, я решил проверить туалеты, чтобы не оставлять за спиной неожиданных сюрпризов. Естественно, первой я открыл дверь под буквой «М». Тесное помещение со специфическим запахом человеческих испражнений и хлорки, облупленная эмалированная раковина с капающими из крана ржавыми каплями и две двери индивидуальных кабинок. Одна дверь была чуть приоткрыта, за ней было пусто, а за второй, запертой изнутри, слышалось еле слышное шуршание бумаги. Я отступил на шаг и ударил тяжелым сапогом возле блестящей хромированной ручки, вкрученной в картонную дверь ржавыми шурупами. Перед тем, как дверь распахнулась, запоздало мелькнула мысль, что будет неудобно, если там какой-нибудь добропорядочный слесарь, сидя на корточках со спущенными портками, мнет старую газетку перед использованием по прямому назначению. Кривой шпингалет серебристой рыбкой заскользил по покрытому коричневыми плитками полу, дверь с грохотом распахнулась, явив мне пригнувшегося от испуга парня, потрошащего дамскую сумочку и бросающего, очевидно, не интересные ему бумаги в журчащее проточной водой, текущей из чугунного бачка, «очко». Парень пребывал в ступоре лишь короткое мгновение. Оценив открывшуюся картину, он кинул мне в лицо дамскую сумку и пошел в безнадежный прорыв. Сумка, ударив в мое инстинктивно подставленное плечо, отскочила вниз и упала в «толчок», а я, не тормозя, встречным движением снес с места паренька, весившего меньше меня килограммов на двадцать. Законы физики никто не отменял, парень, отлетев назад и впечатавшись позвоночником и затылком в чугунную трубу слива, сполз вниз, скользя по кафельной стенке, и сомлев, прекратил сопротивление. Я начал подтягивать рацию, спутавшуюся на боку с ремнями портупеи, когда за моей спиной раздался шум, и грубый голос задал мне резонный вопрос:

– Мент, ты ох**л?

Я обернулся. Возле журчащей раковины с текущим латунным краном стояли трое «работяг» в замасленных спецовках и с какими-то зловещими железяками в руках, смотря на меня и паренька как-то особенно, не по-доброму. По предыдущей жизни я помнил, что народ в мастерских был суровый, а смертельный травматизм от встречи с движущимся по ангару депо локомотивом был здесь делом вполне обыденным. Судя по решительным лицам ребят, отоварить меня одной из своих железяк и положить под маневрирующий локомотив, а потом сказать, что я сам был непростительно небрежен, было для них вполне допустимым грехом. Мне же превращаться в еще одну неразгаданную тайну старого депо не хотелось совершенно. Особенно мне не понравился один из слесарей с жестким, узким лицом и синими «партаками» на кистях и пальцах, подобравшийся ко мне как-то особенно близко.

Я положил ладонь на голову грабителя, безуспешно пытавшегося встать, а второй рукой усиленно зашарил по верхней поверхности «виолы», пытаясь нащупать регулятор громкости. Секунды замерли в тягучей тишине, на мое счастье, мои противники раздумывали, стоит оно того или нет. Наконец раздался спасительный щелчок, я повернул регулятор на максимум, и помещение туалета заполнил немного злой, но такой родной голос дежурного по РОВД:

– Двести двадцать восемь, ответь Каргату. Двести двадцать…

Я прижал тангенту ко рту и затараторил, надеясь, что меня кто-нибудь услышит:

– Каргат, Каргат, я двести двадцать восемь, нахожусь в розовом здании пассажирского депо, задержал грабителя с сумкой, срочно требуется помощь…

Когда дежурный задал вопрос в эфире, кто из автопатрулей сможет подъехать ко мне, я с облегчением выдохнул и искренне улыбнулся замешкавшимся «работягам»:

– Ну что, ребята, понятыми будете?

Первым на место событий прибежал злой Дима, но выяснив подробности, он сразу развил бурную деятельность – достал из унитаза сумочку и намокший паспорт потерпевшей, сполоснув их под струей воды в рукомойнике, попытался, хотя и безрезультатно, выловить размокшие бумажки из толчка. Через десять минут прибыли два автопатруля, работяг разогнали по рабочим местам, быстро нашли понятых из числа ИТР депо, составили протокол изъятия паспорта, опустевшего кошелька, денег и самой сумочки, после чего повезли жулика, а по совместительству слесаря третьего разряда по ремонту подвижного состава этого депо, к нам, в узилище. Мы же еще пару часов неспешно прогуливались по тихим и безлюдным улицам Нахаловки, где никогда и ничего не происходит, а Дима вдумчиво и обстоятельно рассказывал мне о допущенных, по его личному мнению, моих тактических и процессуальных ошибках, а я только кивал и угукал.

– Понимаешь, Павел, ты вообще не вправе ничего делать самостоятельно.

– Угум.

– Ты ничего никому не сказал, поперся один, связь отключил…

– Мля, Дима, ну сколько можно? Ты от меня что хочешь услышать? Что я, пока ты будешь на ужине, буду в кафе полтора часа сидеть? Так я бы с удовольствием никуда не пошел, но продавщицы на меня сразу жалобу накатают, что людей грабят, а я манты кушаю. Ты тогда на ужин не ходи, а сиди рядом, меня за руку держи. Или все-таки будешь спокойно на ужин к маме ходить?

По лицу Димы читалось, что кушать хочется чуть больше, чем без ужина опекать беспокойного стажера.

Мое триумфальное окончание первого рабочего дня было несколько смазано. Когда Дима, докладывая о результатах работы поста, сообщил взводному о раскрытии грабежа по сто сорок пятой статье УК, старлей в сомнении помотал головой и повернулся к ротному, который воспитывал коренастого старшего сержанта со смоляными казацкими усами:

– Ну вот объясни мне, Олег, как так получилось? Молодые в первый же день задерживают жулика, а ты даришь раскрытый грабеж линейному отделу. Ну вот о чем ты думал? Не мог подсказать потерпевшей, чтобы она написала, что сумку вырвали не на переходе, на территории «линейщиков», а на Привокзальной площади? А теперь линейный отдел в шоколаде, а нас завтра утром поимеют за два грабежа на площади, которые утром произошли, а заявлять о них пришли только сейчас, вечером.

– Но, командир, – возмущению сержанта предела не было, – когда дежурный сказал потерпевшую в отдел везти, то грабеж-то был еще «темнющим», и никаких перспектив его раскрытия не было. Поэтому я женщине и сказал, чтобы она писала, что сумку вырвали не на нашей территории, а на входе в вокзал. А жулика-то только через полчаса задержали, и то совершенно случайно.

– Ну, так-то да, – задумчиво пробормотал капитан и с досадой швырнул шариковую ручку на столешницу, – но все равно, в следующий раз думай головой. Факт остается фактом, мы задержали злодея, а карточку за раскрытие получит линейный отдел милиции. Они мне, кстати, звонили, очень благодарили за хорошую работу. Кстати, Комов, где Ломов?

– Мы тут, командир, только что подошли. – Дима протиснулся поближе к столу, где восседали командиры.

– А, скажи мне, Дима, как получилось, что дежурный по РОВД полчаса не мог до тебя докричаться?

Дима молчал, потупившись. Почему-то сказать, что в установленное время он был на ужине у мамы, мой наставник не решался.

Я шагнул вперед:

– Товарищ капитан, это я виноват. Несколько раз рацию проверял, ну видно, незаметно громкость на ноль перевел, вот и отключился. Больше такого не повторится.

Ротный перевел взгляд на меня, как будто его поразило, что вот «это» еще и разговаривать умеет. Но сказал капитан, конечно, иное:

– Вы, конечно, молодцы, сработали четко. Но, Дима, как старший поста, за связь на посту отвечаешь ты и только ты. С Громова в ближайшие полгода спроса нет никакого. А ты год отработал, а сегодня ушами щелкал, как молодой. Неужели непонятно, если рацию отдела десять минут не слышно, значит, что-то со связью не в порядке и надо причину искать. Не может дежурный столько времени в эфире молчать. Что головой мотаешь? Чтобы это было в последний раз.

Поднимаясь на выход из подвала, я шепотом спросил у напарника:

– Дима, а что ты не сказал, что на ужине у мамы был?

Дима воровато оглянулся:

– Командир знает, что моя мама живет в другом месте. Я у подруги был, а начальники на это смотрят косо, меня давно бабником считают. Короче, все сложно.

Глава седьмая. Пустые хлопоты

Конец апреля одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года

«Статья 89. Хищение государственного или общественного имущества, совершенное путем кражи.

Тайное похищение государственного или общественного имущества (кража) – наказывается лишением свободы на срок до трех лет или исправительными работами на срок до одного года».

Уголовный кодекс РСФСР от 1960 года.

После выходных, отпахав еще пару смен в Нахаловке, мы с Ломовым нарвались на крайне неприятный разговор. Записывая в журнал итоги службы нашего поста за отработанную смену – жалкий протокол за распитие спиртных напитков на рабочем месте и три талона по рублю за переход дороги на запрещающий сигнал светофора, проданные нами гражданам уже от полного отчаянья, командир роты задал резонный вопрос:

– Ломов, когда будет результат? У вас итоги за неделю хуже всех в роте.

– Ну, товарищ капитан, вы же знаете. В Нахаловку чужие не ходят, а свои пакостят в других местах. Улицы пустые. Даже у магазина, на Нерчинской, не дерутся. А пивной киоск, когда мы на смену выходим, уже закрыт, пиво еще днем успевают разобрать.

– Я тебя предупредил, что у вас результаты хуже всех. Думайте, что делать, а то, вон, студент у тебя грамотный и ты тоже в институте учился. Парни, вы должны быть резкими и сообразительными. Так что начинайте работать активно и дайте мне результат. А ходить с пяти до часу ночи и хреном груши околачивать я вам не позволю.

– Мы обязательно исправимся, товарищ капитан. Вот прям с завтрашнего дня.

Следующая смена была такая же унылая, как и все предыдущие. Где-то на площади Основателя, кость в кость бились бомжи, у единственного действующего в городе храма мафия нищих и псевдо-калек, с применением костылей и боевых посохов, проводила перевыборы властной вертикали. На этот раз милиция отреагировала штатно, бомжей разогнали, у храма тоже наступило благолепие, после чего на полчаса в эфире все стихло, чтобы взорваться сообщением, что во дворах, за райотделом, сильно подвыпивший мужчина от души гоняет свою подругу жизни, одетую только в трусы и лифчик. Мужчина, заподозрив даму в особом внимании к другу семьи, начал экзекуцию дома. Но женщина, в чем была, выскользнула на улицу, и два патрульных УАЗа с синими полосами на боках целый час мотались по узким проездам однотипных «хрущевок» в поисках неуловимой парочки, так как женщины, возмущенные бегающими по дворам неодетыми людьми, звонили в службу «ноль два» непрерывно.

Нахаловка же была оазисом тишины и благолепия, во всяком случае вся криминальная жизнь происходила за высокими заборами, куда нам без вызова ходу не было. За четыре рабочих дня мы так и не придумали, как выправить положение и дать начальству достаточный результат работы. Пятый день выходил на субботу, когда традиционно, вместо отдыха, мы были мобилизованы на охрану очередного митинга демократично настроенной общественности, выбравших для своего еженедельного гайд-парка небольшой сквер за зданием цирка. Эта интеллигентная публика своими криками за демократию и агрессивными спорами на тему «куда идти Россиюшке», каждую субботу распугивала местных немногочисленных белок и мамаш с детскими колясками.

Наблюдая за нервными типами с плохо отпечатанными на изографе газетками «Демократического союза» в руках и нервно барабаня крупными пальцами по пустой кобуре, Дима делился планами по исправлению нашей плачевной оперативной ситуации:

– Можно встать под мост, в засаду. Все равно кто-нибудь с хлебного комбината батоны в Нахаловку таскает, ну или муку.

– Там не пойдут. – Я улыбнулся, вспомнив нашумевшую в узких кругах, но еще пока не случившуюся здесь историю, когда три автопатруля нашей роты, оставленные по какой-то надобности работать до утра, устроили как раз под мостом покерный турнир. В пылу игры кто-то сунул тангенту рации патрульного автомобиля под крепкий милицейский зад. А рации имеют такую особенность – могут работать либо на передачу, либо на прием, так называемый симплексный режим передачи данных. Несколько часов дежурка нашего отдела и, самое главное, дежурная часть городского управления были вынуждены слышать в эфире ход яростной и бескомпромиссной игры, не имея технической возможности высказать участникам турнира свое «фи». Лишь только под утро экипаж вневедомственной охраны нашел подпольный карточный клуб и прекратил прямой репортаж в эфире.

– Там автопатруль двести первый постоянно стоит, они как раз на несунов охотятся, никто мешки с хлебом мимо не понесет.

– Тогда, может, к мясокомбинату выдвинемся, где переезд? Там одна дорожка…

– Мясокомбинат – это же Заречный район?

– Я говорю о железнодорожном переезде, на границе с нашим районом…

– И встанем мы на этом проходе, как три тополя, и будем всех обыскивать? А ты, Дима, отличишь палку колбасы, упертую с мясокомбината, от палки колбасы, купленной в магазине? Да и обыскивать всех… Не одобрят. Ты помнишь, что у нас перестройка и гласность? Пойдем лучше демократию душить!

И мы пошли. Единственный метод, оставленный нам государством по удушению демократии, – мы могли гонять членов «Демократического союза», что в пылу споров о судьбе Родины сходили с узкой асфальтовой дорожки на жалкую, вытоптанную парковую траву. Самых оголтелых «демократов» мы были вправе оштрафовать за порчу газонов, продав им пресловутые штрафные талоны по рублю. Но демократы нашу правоту признавали, без скандала возвращались с газона на асфальт, обещали больше газоны не топтать… А через пару часов это безобразие было закончено, и мы были распущены по домам. Впереди, до очередной смены, оставалось полтора дня выходных. Возле дома я встретил выходящего с «опорника» лейтенанта Гаврилова, который, хихикая, сообщил мне о новом заявлении, поданном моей неугомонной соседкой. На этот раз я был обвинен в психологическом терроре, выраженном в злостном топанье подкованными сапогами под дверью Аллы Никитичны на протяжении всей ночи, что не давало возможности спокойно спать ни пожилой женщине, ни пожилой собаке.

– И что, Саша, пройдем к тебе на «опорник», объяснительную давать? Что я в половине второго ночи прихожу со службы и сразу спать ложусь, и не имею возможности изменить мой рабочий график.

– Не, я ей в ответ выкатил официальное предостережение о необходимости проживать по месту прописки, так она ко мне уже неделю не ходит.

– Молодец, креативно.

– Что?

– Я говорю, молодец, находчиво используешь советское законодательство.

– Ну да, я такой, находчивый.

Понедельник начался… интересно. Заместитель по службе пытал сотрудников любимыми вопросами – основания считать гражданина подозреваемым в совершении преступления и правила применения оружия, периодически срываясь, в гневе стуча кулаком по трибуне и патетически восклицая, пытаясь достучаться до совести грустных патрульных:

– Ну вот, подойдет к тебе на улице гражданин и спросит – кто считается подозреваемым, а ты двух слов связать не можешь.

Сотрудники привычно пригибались, прячась за участковыми, сидящими в первом ряду, а обнаруженные и поднятые угрюмо отмалчивались – вроде бы все шло, как обычно. Потом командир хмуро изрек:

– Ломов, Громов! С сегодняшнего дня заступаете на двадцать шестой пост. Карточку маршрута изучите и вперед. А там посмотрим, что с вами дальше делать.

Видя ободренное известием лицо Ломова, я зашептал:

– Дим, что это за пост, где он находится?

– Увидишь сам, – одними губами прошептал паскудник и больше ничего не сказал, заставив меня мучиться в неизвестности до конца развода.

– Вот, смотри, наша территория от кукольного театра и туда, по улице. Вот квадрат «А», вот… – Палец Димы завис над небольшой картонкой со схемой загадочного поста.

– В каком смысле – квадрат «А»?

– Здесь жил прошлый председатель обкома, сейчас живет нынешний, и куча шишек из обкома и облисполкома. Раньше здесь пост милицейский стоял постоянный, ну а с победой демократии пост сняли, и теперь там просто наш маршрут проходит, но сам понимаешь…

– Ты откуда знаешь?

Дима, с видом москвича, встретившего жителя поселка Тайга, небрежно сказал:

– Я в этих дворах вырос, я здесь знаю все.

– Ну ладно, знаток местности, пошли, будешь хвастаться, что тут еще вкусного и интересного.

Глава восьмая. Блокпост «Сладкий»

Май одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года

Когда мы проходили по улице Октябрьского Переворота, Дима потянул меня за рукав, ныряя в огромную арку, ведущую в ничем не примечательный двор, затем подтолкнул к крыльцу пятиэтажного здания, судя по отсутствию балконов – типичному общежитию:

– Давай зайдем.

Меня передернуло. Я не люблю «общаги», с их вечной неустроенностью и разрухой, общими кухнями, где женщины, обремененные семьей, среди клубов густого пара и запаха вчерашних щей кипятят в огромных чанах постельное белье. Покрытые ржавой слизью душевые, «одна на этаж» и уборные с ржавыми, ободранными и никогда не мытыми унитазами, также не вызывают ни малейшего желания туда входить. Я открыл первую, затем внутреннюю дверь и остановился. Затемненный холл гудел невнятным шумом множества голосов. Свет давали только три ярких пятна. Огромный цветной телевизор на тумбе возле стены, окошко, из которого выглядывала пожилая женщина с какой-то медалью на толстой вязаной кофте, и узкий проход возле окна вахтера, в глубине которого был виден краешек ведущей вверх лестницы. Дима обогнал меня, спеша к бабуле, где в свойственной ему куртуазной манере, прорывающейся при общении с женщинами от восемнадцати до семидесяти пяти лет, начал процесс распускания перьев:

– Добрый вечер, разрешите представиться, старший поста, сержант…

Я огляделся. Напротив телевизора, как в солдатском клубе, были расставлены ряды жестких стульев, скрепленных между собой секциями, по пять штук в каждой. В креслах сидело несколько парней младшего призывного возраста, одетых в стиле «я у мамы гопник». Но эти типы были не оригинальны и мне не интересны. Два десятка юных девиц, чьи глаза загадочно блестели в свете телевизионного экрана, вызвали во мне острый приступ спермотоксикоза. Светленькие, темненькие и даже рыженькие, любого размера и комплекции исподтишка бросали полные любопытства взгляды на нежданных визитеров в форме. В холле повисла романтическая тишина. Кавалеры в ватниках и телогрейках недовольно хмурились, явно не испытывая к нам теплых чувств, в отличие от девиц. Я судорожно сглотнул и, чтобы избавиться от наваждения, шагнул к старшему, у которого с дамой, украшенной юбилейной медалью, было полнейшее взаимное удовольствие от встречи.

– Так вы, мальчики, тут будете каждый день появляться? Ой, как хорошо. Что, четыре через два? Но все равно хорошо. А то вон, байстрюки, – бабуля бесстрашно ткнула пальцем в сторону напряженно молчащих полукриминальных рож, – каждый день лезут и лезут к нашим девчонкам. У меня-то пройти не могут, я их, сволочей, гоняю как сидоровых коз. Так они, представляете, что удумали? Как стемнеет, так и лезут через окна по веревкам и простыням. Пристают к девчонкам, безобразят, пакостят. У нас на втором этаже сотрудники живут, так эти на третий лезут. На прошлой неделе один с веревки сорвался, ногу сломал… лежит в больнице, а эти все так же лезут, жизнь ничему не учит.

– Здравствуйте, а как они веревки в окна закидывают? – мне стало любопытно, и я подтянулся поближе.

– Кто?

– Ну, хулиганы ваши. – Я махнул рукой в сторону стульев.

– Что закидывают?

– Ну, веревки и простыни на третий этаж…

Но бабулька не смутилась:

– Так у нас всего пара шалашовок завелась, ну, может, три, но не больше четырех. Вот они пацанов и тягают, а так девочки у нас хорошие, порядочные. Вы, кстати, не женаты?

Уверив представителя администрации общежития, что мы достаточно свободны, не сговариваясь, уселись в уголке, вытянув уставшие ноги.

– Прикинь, три этажа девок, – сквозь зубы зашипел бравый сержант Ломов, – и все скучают. Вон, смотри, какая кудрявенькая сидит, сюда поглядывает. Нет, здесь мне определенно нравится. Там за углом, кстати, еще одно такое же здание, но там девахи постарше, в основном семейные, и сотрудники.

– Ну да, это не Нахаловка. Здесь поинтереснее будет. Да и результаты попрут, все же центр города.

Посидев минут десять, мы сделали вахтерше ручкой и пошли на маршрут. Пост откровенно радовал открывающимися перспективами резкого увеличения результатов служебной деятельности. Не успели мы пройти и пары сотен шагов, как были остановлены седым полковником-медиком, который потребовал от нас отдания воинской чести. Полковник медицинской службы был «под шофе» и, несмотря на теплую погоду и приказ по гарнизону, почему-то на голове имел каракулевую папаху, возможно, перепутал головной убор по причине усталости. Взяв военного под руки, мы поволокли его в квартал «А», где, как оказалось, и проживал начальник главного военного госпиталя. Чтобы сбить желание военврача непременно добиться от нас отдания воинской чести, Дима всю дорогу рассказывал байку, что, придя на службу в Дорожный район, он первые дни вообще не отнимал руку от обреза фуражки. Толпы железнодорожников, огромные звезды на погонах которых смутили молодого сержанта, принимавшего их то ли за прокуроров, то ли за летчиков в генеральских чинах, испуганно шарахались в сторону от нашего строевика. Когда мы передавали заслуженного военного доктора в заботливые руки супруги, тот ржал как конь и приглашал заходить в гости, по-простому и не стесняться. Естественно, мы обещали быть, вот как только, так сразу.

Глава девятая. Бесы

Май одна тысяча восемьдесят восьмого года

В очередной раз заглянув в «девичий монастырь», мы были встречены веселящейся молодежью. Почему-то они игнорировали новую общественно-политическую программу Российского телевидения «Пятое колесо», а несознательно возились в темных углах огромного холла, откуда периодически доносились тоненькие взвизгивания девчонок и сочный мат парней. Увидев тоскливые глаза вахтерши, Дима смело выступил на сцену. Щелкнув выключателем и залив просторный холл неживым мерцанием ламп «дневного света», он встал перед недовольно щурящимся молодняком, широко расставив ноги и покачиваясь с пятки на носок.

– Короче, так, – увесисто, как булыжники, ронял он слова, – еще один мат услышу, хоть от кого, все здесь не проживающие выйдут на улицу.

– Не имеете права, мы посетители, до одиннадцати можем здесь сидеть! – выкрикнул «из зала», очевидно, самый грамотный. – Мы свои права знаем, небось, не тридцать седьмой год. А если что, то в прокуратуру напишем.

Дима на секунду завис, замешкавшись с ответом, пришлось вмешаться недоучившемуся юристу:

– Тебе сколько лет? – Мой взгляд уперся в молоденькую девчонку, явно первокурсницу, на плече которой по-хозяйски лежала немытая рука одетого в какой-то потертый клифт босяка, демонстративно пережевывающего жвачку, широко открывая рот и громко чавкая.

– Шестнадцать, – гордо заявила барышня.

– То есть ты несовершеннолетняя. Мат в присутствии несовершеннолетних будет пресекаться особенно жестко, с составлением протокола за мелкое хулиганство и доставлением в райотдел. Кто-то хочет попробовать? И по моей большой просьбе эти люди будут сидеть в РОВД до утра, а утром суд. И что вынесет утром судья – штраф или пятнадцать суток, никто не знает. И бухие хулиганы допускаться в фойе также не будут. Ибо не… Незачем, короче. А насчет прокуратуры… Я тут давеча слышал, кто-то из вас сказал, что вы по понятиям живете. А прокурору писать – это как, по понятиям?

Пока молодежь растерянно обдумывали правила вновь прибывшего шерифа, к нам присоединились новые действующие лица.

С ступеней лестницы, ведущей на верхние этажи, скатился очередной великовозрастный балбес и попытался, проскальзывая на кафельных плитках пола, выскочить в фойе, но был остановлен девушкой среднего роста, с густыми каштановыми волосами в мелкую кудряшку, которая, догнав его, схватила за рукав двумя руками, не давая убежать.

– Отстань, Танька, руку убери, коза драная!

– Ты, Рыжий, совсем оборзел, в кастрюлю с борщом руками своими вонючими за мясом лезешь…

– Ты че гонишь, никуда я не лазил…

– Мне девчонки сказали, что кроме тебя, на нашем этаже сегодня никого не было!

– Ты руку отпусти, а то я тебе всеку… А девки твои за слова свои отвечают? А то можно же и ответить по полной!

– Перед тобой, что ли, отвечать, Рыжий?

И тут Рыжий ей «всек», сученыш, небрежно заехав девчонке по щеке ладонью.

– Атас, Рыжий, менты!

Под вопли с «галерки» Рыжий удивленно оглянулся, увидел летящего меня, успел встать в позу, типа «дерзкий пацан», после чего с размаху получил локтем вскользь по скуле. Я изобразил, что хочу завернуть ему руку за спину, а когда он напряг ее, я радостно крутанул кисть Рыжего вверх, роняя его назад, на спину, чуть придержав, чтобы приблатненный балбес не разбил свою непутевую голову о твердую поверхность пола.

– Заявление будешь писать? – Такого вопроса девочка, ошеломленно держащаяся за щеку с алыми отметинами пальцев Рыжего, от меня явно не ожидала.

Ее лицо скуксилось, слезы брызнули из глаз цвета корицы, она резко мотнула головой и, всхлипывая, побежала наверх по лестнице.

Пока Рыжий, матерясь и сыпя угрозами, неуклюже поднялся на ноги, я все-таки завернул его руку за спину и, плотно прижавшись к его боку, погнал хулигана головой вперед, к выходу на улицу. Несколько парней возмущенно вскочили, тыкая в мою сторону руками, но не решаясь заступить дорогу. Мой напарник с воплем «Сели все!» пресек на корню их нерешительные попытки вмешаться.

Я, открыв входную дверь головой матерящегося хулигана, выволок Рыжего на улицу, протащив несколько метров и шепнув на ухо, что урою его, если еще раз здесь увижу, с силой толкнул вперед, благословив его в путь смачным пенделем. Пробежав по инерции до угла здания, Рыжий остановился, попытался что-то крикнуть, но я уже вернулся внутрь общежития, не слушая его запоздавшие угрозы. Вечеринка явно была испорчена. Молодые люди прощались со своими барышнями, бросая на нас злобные, многообещающие взгляды и что-то неразборчиво бормоча, покидали нас.

– Ну что, Дима, пошли? А то командир сейчас поедет посты проверять, надо его подальше отсюда встретить.

– Почему подальше?

– Блин, ну подумай сам. Эти придурки сейчас, я уверен, материть нас будут или еще как показывать свое недовольство, мы при командире не сможем на это не реагировать, придется их ломать, а оно надо?

– Наверное, нет. Ладно, я понял, валим отсюда.

Когда мы вышли из общежития, на дальнем углу общежития темнело несколько неясных силуэтов. Нам в удаляющиеся спины неслось прощальное напутствие: «Менты козлы».

Глава десятая. Ночной дозор

Май одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года

«Статья 144. Кража

Ч. 2 Кража, совершенная повторно, или по предварительному сговору группой лиц, или с применением технических средств либо причинившая значительный ущерб потерпевшему, – наказывается лишением свободы на срок до пяти лет».

Уголовный кодекс РСФСР 1960 года

Несколько последующих дней в фойе подконтрольного общежития было тихо и необычно пустынно. Молодые люди приходили, но в гораздо меньшем количестве, более спокойные и, видно, не те, которые должны были нам «ответить за козлов». Девчонки, первоначально шипевшие что-то злобное в нашу сторону, постепенно оттаяли, после чего вокруг говоруна и сказочника Димы Ломова, парня видного и ражего, стал собираться небольшой «цветничок», усердно хихикающий над его нескончаемыми шутками и побасенками. Так как мне его басни были неинтересны, я, взяв рацию, уходил в близлежащие гаражи.

Эта рассыпанная относительно ровными бесконечными рядами сборная солянка из покрашенных в самые дикие, в основном мрачные цвета металлических ящиков, формально относящихся к гаражному кооперативу, стала объектом регулярных рейдов каких-то Юриев Деточкиных. Каждый день на вечернем разводе дежурный по отделу под укоризненные взгляды заместителя начальника РОВД по строевой зачитывал нам свежие ориентировки по очередным вскрытым гаражам. Причем я не мог понять – одна действовала группа или несколько, так как железные боксы потрошились разнообразными способами, с выдумкой и фантазией, на которые были способны злодеи, привыкшие к работе с металлом.

И вот, около одиннадцати часов, с воскресенья на понедельник, я стоял в узком темном проеме между двумя гаражами, стараясь не наступить на фекальные массы, щедро разбросанные тут людьми и бродячими собаками. Как какая-то летучая мышь, выставив свои «локаторы» наружу и вслушиваясь в темноту, я надеялся услышать хоть какой-то подозрительный звук – ударов металла о металл или скрежет, визг пилы – хоть что. Но ничего подозрительного мои уши не фиксировали. Метрах в тридцати от места моей засады, со стороны железной дороги, свистели тепловозы и матерился диспетчер на горке, которому кто-то не так переключил стрелку, вследствие чего очередной сортируемый вагон укатился не на тот путь, и чтобы его перенаправить, требовался маневровый тепловоз.

Над головой, хлопая крыльями, промчалась какая-то ночная птица. Внезапно я замер, практически перестав дышать. По дорожке между гаражей кто-то шел и, судя по тяжелому дыханию, пер на себе немалый груз. Мое развитое воображение сразу же нарисовало образ жулика, сгибающегося под тяжкой ношей тяжелых амортизаторов или каких-нибудь ворованных клапанов. В общем, мне было по фигу, что волочет полуночный злодей, лишь бы это было уворовано из какого-нибудь гаража с моей территории. Когда предполагаемый хищник, фыркая и сопя, как дикобраз Сахи из фильма «Маугли», протопал мимо меня, я шагнул из темноты своего укрытия:

– Добрый вечер, милиция, блин…

Последнее слово относилось к служебному фонарику, который в очередной раз категорически отказался работать. Выглядит он, конечно, авантажно: плоский, со сменными цветными стеклами, специальным кожаным ремешком крепится на портупею. Но большая квадратная советская батарейка с гордым названием «Планета-2», в комплекте с советской же лампочкой, срабатывали четко через раз. Ни зачистка контактов, ни их обжимание видимого результата не давали. Пока я безуспешно щелкал кнопкой фонаря, пытаясь получить хотя бы тусклый свет, невысокая фигурка с огромным мешком оставалась в зоне темноты. Фигура испуганно ойкнула тонким девичьим голосом, и я расслабился. Представить, что толстые листы железа азартно отжимает невысокая девица, безжалостно разрывая металл в точках сварки, я не мог, следовательно, к моему сожалению, это не жулик, вскрывающий гаражи. Фонарь, наконец, сработал, и желтый пучок света явил мне симпатичную девичью мордашку, испуганно через опущенные ресницы пытающуюся рассмотреть нежданного ночного встречного.

– Милиция, девушка, не пугайтесь, – я мазнул лучом по гербу СССР на алой петлице кителя, – что несете, куда направляетесь?

– А, здравствуйте, – в голосе моей собеседницы мелькнуло узнавание и облегчение, – а я вас знаю, вы наше общежитие охраняете. А меня Таня зовут, я из триста шестой комнаты. Помните меня?

Передо мной стояла та самая кудряшка Таня, которую ударил Рыжий несколько дней назад. Красный след от пятерни хулигана уже прошел, четко очерченные девичьи скулы с матовой кожей молодой барышни радовали мой взор.

– Здравствуйте, Таня, а все-таки, что у вас в мешке? Вы не труп Рыжего несете закапывать?

Девушка хихикнула:

– Картошка, сало, колбаса, свекла, сметана. Я всего не помню, меня мама в дорогу собирала. Я с последней электрички иду, решила угол срезать, чтобы побыстрее дойти, и пожалела – очень страшно в гаражах.

– Если страшно, зачем через гаражи пошли?

– Страшно, конечно, но мешок уж очень тяжелый. Меня до станции отец довез, и в вагон посадил, а здесь… – девушка в досаде махнула рукой, в жесте, означающем, что парней в общежитии много, и каждый альфа-самец, а встретить симпатичную девицу и донести тяжесть до общежития некому.

– Вас проводить? – Я протянул руку к огромному «сидору». Подобный, только не таких героических размеров, я видел в бабушкином сундуке. Кажется, дед с ним пришел с фронта. Мешок сразу притянул меня книзу, но я сумел нарисовать на лице бодрую, героическую улыбку: – Ну что, пошли?

По причине позднего времени суток долбить в запертую от супостатов дверь общежития пришлось минут пять, наконец за шторой холла мелькнула темная фигура, затем загремели запоры. Вахтерша настороженно приоткрыла входную дверь, но увидев нас, широко заулыбалась:

– О, Танечка! Говоришь, что к родителям поехала, а на поверку тебя милиция доставляет! – Бабка умела едко шутить.

– Ха-ха, Клавдия Ивановна, смешно! Таня в гаражах заблудилась, а я ее нашел. Пришлось мешок тащить, а то он неподъемный. Я помогу девушке мешок до комнаты донести, а то вдруг у нее грыжа вылезет?

– Я, между прочем, кандидат в мастера спорта по лыжам, и я сильная! – обиженно заявила Таня, но срывать с моего плеча мешок девушка не спешила.

– Помоги, только в семь утра комендант комнаты проверяет, имей это в виду, – вахтер освободила мне проход.

– Я постараюсь управиться до семи утра. – Я подкинул поудобнее сползающий со спины мешок и двинулся к лестнице.

Стараясь громко не пыхтеть, я затащил припасы на третий этаж, удостоился неожиданного, но приятного поцелуя в щеку от улыбающейся Тани и, как джентльмен, удалился, не напрашиваясь попить кофе. В фойе меня ждал ехидно улыбающийся напарник, возле которого сидела хрупкая брюнетка с огромными серыми глазами.

– Здравствуйте, я Лена. – Девушка протянула мне тонкую кисть.

Я осторожно пожал хрупкие пальчики, с удивлением взглянув на Диму. Судя по его довольной роже, он нашел в цветнике достойный бутончик.

Через два дня

– Громов, Ломов, вы когда в гаражах порядок наведете? Меня каждый день склоняют на всех совещаниях. – Пристальный взгляд командира роты ППС не позволял обойтись формальным ответом.

– Командир, мы каждый вечер, после двенадцати, все гаражи обходим. Тихо там, никого нет, все гаражи целые, – сообщили мы и так известную командиру роты информацию.

– И каждое утро какой-то новый гараж уже вскрыт. Удобно вы устроились. Пост ваш, поэтому надо решать вопрос. Что собираетесь делать?

– Сергей Геннадьевич, а может, мы в пятницу рейданем, до утра?

Ротный глубокомысленно уткнулся в календарь:

– Договорились, до пяти утра останетесь, а в субботу на митинг не пойдете, выспитесь. От меня что-то надо?

– Сергей Геннадьевич, нам бы автопатруль в поддержку, чтобы поблизости катался и на связи был. Вы же знаете, «ночная милиция»[1], вроде бы есть, но как нужны, у них или сработка[2], или «хозоргана»[3] везут. С дежуркой тоже не вариант, их не докричишься, когда они нужны. А нам из гаражей жуликов тащить очень неудобно.

– Хорошо, я подумаю.

И вот опять ночь, городская, шумная «тишина». Мы двигаемся по затемненной стороне внутри гаражных проездов, осторожно опуская ногу на полную ступню, чтобы нечаянно не хрустнул под подошвой, щедро рассыпанный по дороге кусочек шлака. Рация выключена, чтобы ночную тишину, как всегда, в самый неподходящий момент не разорвал крик дежурного: «Внимание, всем постам…» Где-то там, в бесконечном лабиринте складов, между речным портом и хлебокомбинатом, заныкался в засаде автопатруль нашего командира отделения – старшины Окунева, как подводная лодка на глубине, в ожидании своей жертвы – несуна, – очередного расхитителя пока еще социалистической собственности, волокущего в свои личные закрома мешок с хлебом или мукой, а может быть, дрожжей, уж не знаю, что там еще народ увлеченно тащит с хлебозавода. Стимул творчески подходить к задержанию преступников есть, и очень весомый. С недавних пор премия в сорок рублей за каждое задержание стала выплачиваться в течение недели. Но на наш отчаянный призыв старшина обещал прилететь незамедлительно.

Дима толкнул меня в бок и приложил палец к губам. Мы замерли. Где-то рядом, среди мрачных, окрашенных в черный цвет железных «гробов» слышалось чье-то бормотание и звяканье. Мы разошлись в разные стороны и двинулись на звук. Чтобы обойти место звука с двух сторон, пришлось ползти в узком проеме между гаражами, надеясь не наступить ботинком в чьи-нибудь каловые массы. Наконец я выбрался из гребаной кроличьей норы, в которую сам же себя загнал, умудрившись не зацепиться за острые металлические уголки ни сбруей, ни одеждой. На фоне черной туши гаража светилась маленькая дырочка, очевидно, дефект сварки. Я оглянулся на крадущегося напарника, который уже радостно тянул пистолет из кобуры. Пришлось делать страшные глаза и махать пальцем. Получить пулю в затылок от своего же товарища – легко, как не фиг делать, а вот по ворам стрелять пока нельзя, послабление в этом деле для ментов депутаты примут только года через три, когда стрельба с трупами для пошедшей вразнос страны станет обыденным делом.

Дима обиженно надулся, но кобуру застегнул. Я прислушался, но кроме невнятного бормотания ничего разобрать не смог. Осторожно потянул на себя дверь, но она стояла, как мертвая, заботливо запертая изнутри. Пришлось осторожно поскрестись ногтем по шершавой, в натеках «кузбасслака», поверхности.

– Михалыч, ты что ли? – тревожным шепотом спросили изнутри.

Мой ноготь снова зашевелился, рождая слышимый только мне и моему невидимому собеседнику звук.

– Сейчас, подожди… – Что-то лязгнуло, и калитка ворот стала приоткрываться.

В этот момент и надо действовать, не давая людям изнутри, явно ждущим не нас, а неведомого Михалыча, успеть запереться перед нашим носом. Караулить их несколько часов или выкуривать – удовольствие ниже среднего. Поэтому я потянул железную створку на себя, одновременно невежливо отталкивая оторопевшего мужика вглубь сооружения.

В спину меня, продолжая злобно сопеть, подпирал напарник.

Бля, бля, ну что за невезуха. Вместо долгожданных жуликов, разбирающих на запчасти автомобиль при свете воровского фонарика с узким лучом, собирающих в бездонные мешки самые дефицитные запчасти, картина нам открылась несколько иная. Мы застали «на горячем» трех мужиков, тех самых автолюбителей. Хозяева разложили на застеленном газеткой капоте «ушастого» «Запорожца» нехитрую закусь и бутылочку без этикетки, явно с самогоном, но тут, незвано, как татары, появились мы.

– Здрасьте, граждане. Распиваем? – трагическим шепотом прошелестел я, сделав знак напарнику осторожно притворить калитку.

– А что? Я в своем гараже, имею право! – навстречу мне покачнулся один из моих «контрагентов».

– Извините, – я подвинул его в сторону и показал вглубь гаража: – Ну что, будем изымать?

Мой палец уперся в два огромных стеклянных сосуда, над которыми в знаке «хайль» тянулись вверх раздутые резиновые перчатки. Неведомая темная субстанция, поблескивающая в толстостенных сосудах, периодически рождала пузырьки газа – процесс брожения шел вовсю.

– На чем брагу ставите, уважаемый?

– На рисе и варенье, – хозяин гаража загрустил, понимая, что в свете антиалкогольных указов его права закончились.

– Вы, мужчины, кто будете?

– Да мы соседи, с этой же улицы. Зашли посидеть немного, да вот, задержались.

– Кто такой Михалыч?

– Это тоже сосед, со своим «москвичом» вечером ковырялся, обещался зайти. У него гараж через… восемь гаражей слева от меня.

– Нет там никого, все пусто. Не придет Михалыч. Так что с вами будем делать?

– Ребят, может, договоримся?

– Может быть…

– Только у меня три рубля всего, – хозяин гаража посмотрел на молчащих собутыльников: – Мужики, у вас деньги есть? Я потом отдам!

– Дядя, ты че, дурак? Мне твои деньги не нужны. Давай для начала свои документы и документы на машину покажи.

– Сейчас, сейчас! – хозяин засуетился, ощупывая себя в поисках бумаг: – Вот у меня права, техпаспорт и вот членская книжка на гараж.

Фото на правах соответствовали оригиналу, что смущенно топтался возле меня. По документам он являлся и хозяином «ушастого» и владельцем гаражного бокса.

– Теперь слушайте меня внимательно. – Я вернул хозяину документы: – У нас здесь сегодня мероприятие проходит. Поэтому до рассвета вы все здесь сидите тихо, никуда не выходите и не орете. Как до этого тихонько сидели, так и сидите дальше. Всем все понятно?

Мужики радостно закивали.

– Все, мы пошли, закройтесь за нами.

– Извините, – хозяин осторожно тронул меня за плечо, – а что за мероприятие?

– Ловим тех, кто гаражи вскрывает.

– Вот наконец-то! Давно пора! – мужик возбудился, пришлось показать ему кулак и большой палец, направленный вниз. После чего мужчина снизил градус своего энтузиазма: – Да мы и не собирались никуда идти! Опасно. У нас на нашей улице уже двоих ограбили. Поздно пошли домой, получили по морде, без денег и документов остались. Вот, теперь бегают, восстанавливают паспорт и права.

– А кто грабил, во сколько и где?

– Да кто его знает? Ребята наши выпимши были. Уже поздно, около двух часов ночи дело было. Одного возле дома культуры по голове отоварили, а второго прямо здесь, когда он гараж запирал, сзади по черепу ударили. Говорят, напавшие молодые были, несколько человек. Во всем темном одеты. Больше ничего не знаю, – мужчина удрученно развел руками.

– Все понял, спасибо за информацию. – Я пошел на выход, потянув молчащего все это время Диму.

– Удачи вам, парни. – Калитка с приглушенным лязгом захлопнулась.

Мы отошли от гаража, когда там, внутри, снова забубнили, но слава богу, тихонько. Мой напарник, оттащив меня в какой-то закуток, гневно зашептал мне в лицо:

– А почему мы брагу не изъяли? Палку бы сделали!

Как он меня разозлил! Я встряхнул его за лацканы кителя в ответ и яростной гадюкой зашипел прямо в лицо:

– Мы пока с ними возиться будем, вся ночь пройдет. А меня интересует, кто гаражи вскрывает, и ничего больше, ты понял?

Дима, охренев от моего напора, «завис», затем, переборов себя, улыбнулся:

– Извини, как-то не подумал. Просто я уже надежду потерял, думал, что хоть что-то будет утром командиру доложить, а то он нас скоро съест.

– Ты надежду не теряй. Слышишь? – я замер.

Совсем рядом отчетливо тарахтел какой-то движок.

– Пошли.

Дима отошел от щели между гаражами и досадливо сплюнул:

– Опять пусто, зеро.

– С чего ты так решил?

– То есть? – товарищ был озадачен. – Ну, ковыряется бригада путейцев с дистанции пути, рельсы подваривают, генератор работает. Что такого?

– Ага. Только один из бригады с какой-то железякой в гаражи ушел десять минут назад и не вернулся. Он что, ссыт так долго, что ли? Пошли, послушаем и поищем парня, может быть ему плохо стало.

В черном и безмолвном ряду гаражей, ближайшем к железной дороге, кто-то осторожно лязгал металлом и вполголоса матерился. Дима решительно двинулся вперед, пришлось повиснуть у него на плечах:

– Ты куда пошел?

– Так там…

– Стой, не мельтеши, давай отойдем.

Отойдя метров на сто в сторону, я тщательно проинструктировал напарника, а потом вызвал по рации «двести девятый» автопатруль, молясь, чтобы он ответил на мой вызов.

Минут через пятнадцать старшина Окунев доложил о готовности. Еще через десять минут Дима, со скандалом загнанный на крышу гаража, откуда он, распластанный, как камбала, наблюдал за работой бригады железнодорожников, периодически угрожая, что его изгвазданную форму стирать буду я, доложил, что мужики в оранжевых жилетах стали что-то носить из гаражей.

– Саша, пошел! Они что-то грузят в прицеп, – шепнул я в микрофон, получив в ответ короткий тональный сигнал – ответ от Окунева, что он все понял и едет к нам.

– Дима, слезай, пошли потихоньку.

Выйдя к гаражам, стоящим напротив места работы бригады, мы обнаружили приподнятый мощным домкратом с одного угла гараж и двух железнодорожников, тревожно наблюдающих через узкие щели за милицейским УАЗом, возле которого невысокий старшина Окунев о чем-то весело трепался с их коллегами, продолжавшими изображать созидательный труд на линии железной магистрали.

Нам удалось подойти вплотную к двум замершим в ожидании парням в оранжевых жилетах, так как звуки работы двух не самых тихих отечественных двигателей – «уазика» и сварочного генератора, заглушали наши крадущиеся шаги.

Своего «клиента» я взял сзади, за шиворот одежды, крутанув ворот его кофты сразу на полный оборот, чтобы немного придушить мужчину, не дав ему возможности обернуться ко мне. Ошалевший от неожиданности мужик послушно поднял руки и, понукаемый мной, поплелся к своим коллегам, обстановка возле которых радикально изменилась. Окунев и его водитель, старшина Репанов, как чертик из коробочки скаканувший из салона автомобиля, как два маленьких бультерьера свирепо держали за рукава спецовок, каждый сразу по два, немного растерявшихся мужиков. Пятый член бригады, оставшийся без их опеки, бросился в сторону бесчисленных путей железной дороги, но успел сделать всего два шага. Дима Ломов все-таки исполнил свою мечту, бахнул в воздух предупредительный выстрел, прямо над ухом своего конвоируемого. На этом всякое сопротивление путейцев было закончено, все стояли с поднятыми руками, кроме Диминого клиента – одной рукой он осторожно держался за контуженное близким выстрелом ухо. Затем началась обычная рутина: вызов следственно-оперативной группы, осмотр гаража и прицепа, куда уже были погружены четыре покрышки и лобовое стекло, снятое со стоящей в гараже вазовской «копейки».

– Паша, а все-таки, зачем мы ждали, пока они машину раскурочат? – Дима шагал рядом со мной, счастливо насвистывая, позабыв о своих испорченных о ржавую крышу гаража брюках и форменной рубашке.

– Братан, если бы мы сразу туда пошли, то в лучшем случае прихватили бы этих двоих ухарей, которые только пытались вскрыть гараж. А когда следователь под протокол изъял в рабочем прицепе похищенное имущество, никто из бригады не может сказать, что он был не в курсе дела. А семерых раскручивать на все совершенные раньше кражи гораздо проще, чем двоих.

Глава одиннадцатая. Кадровая комиссия

Май одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года

«Статья 145. Грабеж. Ч. 2:

Грабеж, совершенный повторно, или по предварительному сговору группой лиц, или соединенный с насилием, не опасным для жизни и здоровья потерпевшего, либо причинивший значительный ущерб потерпевшему, – наказывается лишением свободы на срок до семи лет».

Из Уголовного кодекса РСФСР от 1960 года

В этот вечер ничего не предвещало беды. Шел я из гостей, немного «под градусом», через знакомую до боли территорию своего поста, надеясь через десять минут спуститься в метро, а там и до дома совсем недалеко, но судьба распорядилась иначе.

Из-за единственного в округе столба с работающим уличным светильником навстречу мне шагнул долговязый парень, на вид лет восемнадцати.

– Слышь, земляк, не торопись. Деньгами бы надо поделиться!

Я оглянулся – со всех сторон, словно мухи на говно, из темноты спешили тени. Шестеро, толпятся, окружив со всех сторон, нетерпеливо переминаются, чувствуя развлечение над стопроцентной жертвой, очень хреново. Биться с ними не вариант, шестеро меня запинают, даже не запыхавшись. Еще оставался шанс «добазариться», разойтись краями, но шанс испарился, когда в круг мерцающего электрического света шагнул седьмой – Рыжий. Узнавание, радость от нечаянной встречи, предвкушение – эмоции промелькнули на его лице, рот раскрылся в восторженном крике:

– Пацаны, а это же…

Я двумя руками ухватил своего знакомого за тонкую кофту и с силой дернул его так, что лицо Рыжего смачно впечаталось в металлический столб, затем, не теряя темпа, взревев, как раненый кабан, я оттолкнул плечом замершего в растерянности долговязого и помчался в спасительную темноту. Бег никогда не был моим любимым времяпровождением, но сегодня я отдался этому занятию всей душой. Мои визави растерялись, потом поднимали мычащего от боли и обиды Рыжего, то, се… Звуки погони за спиной раздались только через двадцать ударов сердца. Забежав за угол здания школы, я спрыгнул в приямок третьего от угла подвального окошка и, сжавшись, притаился в тени. Топот ног, азартные крики преследователей, удаляющиеся от моего укрытия, кто-то, матерясь, прохромал мимо – все это время я опасался даже дышать. Наконец все стихло. Я осторожно высунул голову из своего укрытия, прислушался, затем вылез из бетонной ямы и выглянул за угол. Под фонарем, держась за столб одной рукой и задрав голову вверх, чтобы не замарать одежду текущей из носа кровью, стоял несчастный Рыжий, чей разбитый нос с видом знатока осматривал еще один знакомый мне персонаж – Коля Сапожников, по кличке Сапог. Третий, которого я не знал, заботливо поддерживал Рыжего за плечо. Значит, где-то там, в темноте, меня разыскивают еще четверо, вероятно, разбившись на пары. Ну, это уже значительно легче. Не выходя из тени кустов, я проскользнул мимо громко матерящихся парней и быстрым шагом двинулся к метро.

– Разрешите? – ровно в десять утра я вошел в кабинет заместителя начальника отдела по политической подготовке. В кабинете, кроме хозяина, подполковника милиции М., присутствовали другие официальные лица, из которых я знал только своего ротного.

Я сделал один строевой шаг и по форме доложился о прибытии по приказанию, с тупым выражением лица уставившись на ухо замполита. Подполковник делал вид, что изучает документы, лежащие перед ним, не замечая моего присутствия, остальные с индифферентным видом любовались портретом Горбачева М. С., висящим над головой подполковника М. Наконец замполиту надоело валять дурака и он поднял взгляд на меня:

– Ну и что ты тут шагистикой занимаешься, лучше бы дома так шагал, а то жалобы на тебя не успеваем разбирать…

Мой ротный не выдержал и ухмыльнулся. Подполковнику М. это не понравилось:

– Сергей Геннадьевич, я что-то смешное здесь говорю?

Ротный встал и пальцем потыкал в какую-то бумажку, лежащую перед замполитом, очевидно в жалобу, где, уверен на сто процентов, меня как раз и обвиняли в хождении строевым шагом под дверью соседки в ночное время. Замполит выпучил глаза, но справился с ситуацией и стал просматривать другие жалобы, заявления и коллективные обращения.

– Громов, ты с кем живешь?

– Один.

– Тут написано, что ты дома притон устроил, шалав водишь.

– Товарищ М., вы сейчас мою невесту шалавой назвали как коммунист или как заместитель начальника отдела по политическому воспитанию? Потому что кроме невесты и мамы в моей квартире женщин не бывает.

М. хрюкнул и раздраженно отбросил бумагу:

– Громов, я никого никак не называл, я просто зачитал текст заявления.

– Старушка головой скорбная, на учете у психиатра состоит, проживает не по месту прописки, пишет кляузы, потому что заняться ей нечем, а вы за ней, как… гхм, глупости повторяете.

Замполит понимал, что выверенную нить обсуждения провинившегося сотрудника он теряет, поэтому с новой силой углубился в бумаги по моему персональному делу. Через пару минут он, вернув самообладание, с раздражением бросил ротному:

– Сергей Геннадьевич, я не вижу его объяснительной!

– Он два дня на выходных был, мы не сумели Громова дома застать.

– То есть ты, Громов, отдыхать любишь?

– Никак нет, товарищ подполковник. Напротив, целиком погружен в работу, не считаясь с личным временем. Позавчера ночью, например, оставшись работать в личное время, в составе поста двести двадцать шесть совместно с автопатрулем двести девять, под непосредственным руководством Сергея Геннадьевича, – я деликатно сделал широкий жест в сторону ротного, – задержали семерых воров, длительное время безнаказанно вскрывавших металлические гаражи.

– Я работать люблю, – скромно продолжил я, шаркнул ножкой. – Разрешите сразу вопрос, товарищ подполковник? Я слышал, что наши задержанные дают показания на два десятка краж. Поэтому у меня вопрос – нам за сколько раскрытий премии дадут?

Как он орал, как орал. Очки в тоненькой золоченой оправе соскользнули с вспотевшего носа политработника и упали на стол, руки беснующегося замполита беспорядочно хватали бумаги из моего персонального дела и махали перед моим носом, чтобы затем отбросить их в сторону и схватится за новые. Из воплей заместителя по политической части я узнал, что я рвач, хапуга и недостоин служить в доблестной милиции, что я случайно попал на задержание, а своим тупым, жадным умишком ни на что самостоятельное не способен, и пока он здесь замполит, ни в одном приказе на поощрение за раскрытие преступления в составе поста или патруля моя фамилия фигурировать не будет.

Наконец подполковник успокоился, отдышался, а потом почти спокойным голосом, почти по-доброму спросил:

– Сергей Геннадьевич, а может, уволим его? Я чувствую, это будет лучшим выходом. Нам всем спокойней будет. Завтра отправим в областное УВД на кадровую комиссию, и все, пусть дальше умничает в народном хозяйстве. А перед этим еще из комсомола выгоним за недостойное поведение на кадровой комиссии, вот товарищи, – замполит трагически обвел всех присутствующих скорбным взглядом, – все подпишутся.

Товарищи закивали, осуждающе глядя на меня.

– Осмелюсь доложить, товарищ подполковник, – изобразил я бравого солдата Швейка, – меня нельзя ни уволить, ни наказывать.

– Это с чего такое послабление тебе, Громов?

– В соответствии с указаниями министерства, молодого сотрудника в течение полугода после приема на службу нельзя ни уволить, ни наказать, в противном случае вас в первую очередь накажут, товарищ подполковник, ведь ваша подпись под большинством моих документов при приеме на службу главная. И обследование семьи, и отсутствие компрометирующих материалов, и все характеристики по месту жительства вы утверждали. Поэтому до сентября меня трогать нельзя.

– Слушай, умник, ты же вроде учишься где-то. Давай я в твой институт позвоню, и тебе сессию завалят.

– Никак нет, товарищ заместитель начальника, меня из института даже по вашей просьбе выгнать не смогут. Я из армии поздно пришел, поэтому в академическом отпуске числюсь, в связи с призывом в Советскую армию.

– Мля, Сергей Геннадьевич, убери его от меня, чтобы я его до сентября не видел, а осенью мы еще раз о твоем бойце поговорим!

Ротный потащил меня к выходу, но я уперся:

– Товарищ подполковник, разъясните единственный вопрос. Я вас правильно понял, сколько рапортов или других бумаг я лично, без участия других сотрудников, на раскрытие подам, столько премий мне и дадут?

– Да что ты с ним будешь делать! Правильно ты все понял, раскрываешь только лично, и я все твои рапорты буду визировать. Что сам, самостоятельно раскроешь, за то премию и получишь. А сейчас вали отсюда!

В коридоре ротный, сохраняя на лице обычное, невозмутимое выражение, удивленно спросил:

– Ты что творишь? Ты зачем замполита довел? Ты знаешь, какие у него связи? В сентябре вылетишь со службы и привет, действительно пойдешь в народное хозяйство.

– Да достал он меня, товарищ капитан. Я к нему за помощью подошел, рапорт принес, так и так, старуха сумасшедшая, под дверью с топором стояла, когда я мимо по коридору проходил, меня поджидала. Просто я быстро шел, она выскочить за мной не успела. Попросил в больничку позвонить, на Николаевской, чтобы психиатр с санитарами к ней подъехали, поговорили, диагноз подтвердили, может с собой бы забрали. Ему же позвонить в «дурку» вообще без проблем. А он поржал и рапорт в корзинку выбросил. Вот и вся политработа. А мне сейчас, реально, что делать? Я чувствую, или я бабку, или бабка меня завалит. Она от безнаказанности совсем краев не чувствует. А если в следующий раз снова на меня с топором выскочит?

– Ну подошел бы ко мне, я бы с тобой к М. сходил. Я же с твоей соседкой разговаривал, она натурально больная. А сейчас, кроме бабки, тебя еще и замполит ненавидит. Ты думаешь, что он сегодняшнее заседание забудет? Ты бы молчал, получил бы выговор и на этом все бы закончилось…

– Товарищ капитан, ничего он мне не сделает. Его раньше, с повышением, отсюда заберут.

– Тем более, думаешь он сверху на тебя не нагадит? Еще проще это ему будет сделать. А ты, кстати, откуда про повышение знаешь?

– Не помню, где-то слышал.

– Понятно. Ладно, иди и на развод не опаздывай.

И я пошел. На замполита мне было фиолетово. Я помню, что он стал первым высокопоставленным милицейским руководителем, которого арестовали за взятку в собственном кабинете, практически у меня на глазах, и дали ему в итоге лет пять, не помогло наличие связей. А прискорбный факт ареста был в какой-то чудесный солнечный день, по-настоящему летний, то есть еще до наступления осени – это я помнил четко, картинка, как подполковника под руки выводили из РОВД дяди в одинаковых костюмах, запомнилась мне еще по первой жизни. Поэтому наступления сентября я ждал без особого трепета.

– Разрешите?

В кабинете уголовного розыска за столом сидел парнишка моих лет, больше никого из сотрудников не было. Опер быстро перевернул лист бумаги на рабочем столе чистой стороной вверх и недоуменно уставился на меня. Я шагнул к столу и положил перед ним рапорт:

– Вот.

Парень притянул рапорт к себе и начал вслух читать:

– Докладываю, что по имеющейся информации Сапожников Николай и Рыжов Игорь по кличке Рыжий, в группе в составе шести-семи человек, своих ровесников, совершают грабежи в районе улиц Диктатуры и Мертвого чекиста… Это что?

– Там же написано – рапорт, вон виза моего командира и начальника райотдела – уголовному розыску – отработать.

– Угум. – Парень перевернул рапорт и на обратной стороне написал: «Справка. В районе указанных улиц грабежей, совершенных указанным способом не зарегистрировано. Оперуполномоченный отделения уголовного розыска лейтенант такой-то». Поставил дату и расписался.

– Все, иди.

– То есть уже отработали?

– Ну ты же читать умеешь! Видишь, по-русски написано – не зарегистрировано.

– Понятно.

– Слушай… рядовой, ты сколько работаешь в милиции?

– Два месяца.

– Что? И уже рапорты с оперативной информацией строчишь? Ты года два-три поработай, а потом будешь такие бумаги писать. Или сам задержи грабителей и коли их на все грабежи района, а сюда с такой фигней не ходи больше, тоже мне, оперативная информация.

– Я понял вас, всего вам хорошего. – Я аккуратно прикрыл дверь за собой и кровожадно улыбнулся. Ты еще вспомнишь такую отработку информации, «оперок».

Эта смена далась мне нелегко. Местная шушера, сидя в фойе общежития, в открытую не хамила, но периодически ржала, как кони, чуть ли не тыкая в меня пальцем.

– Что это они? – Дима был в полном охренении – казалось, что мы не наводили тут порядок на протяжении целого месяца, а появились в первый раз, да еще и в обгаженных штанах.

– Да, понимаешь, Дима, тут у меня вчера случилась маленькая неприятность. – Мне пришлось рассказать товарищу, как вчера я трусливо убежал от семерых местных гопников, вместо того, чтоб героически пасть в неравной борьбе.

Выслушав меня, мой напарник решительно встал во весь свой не маленький рост:

– Пойдем, парочку человек в отдел доставим, они после этого угомонятся.

– Дима, сядь. Их через полчаса из РОВД отпустят, они снова здесь появятся и будут считать, что мы совсем беззубые. Отправкой их в райотдел мы проблему не решим. Потом ты заметил – девчонки наши в фойе не спустились. Значит, им уже сказали, что я ссыкло, и жулики меня по району гоняли, а то и еще что похуже приплели. Нас-то не тронут, только ржать в спину будут, а на девках наших отыграются.

Дима вновь вскочил, сжав пудовые кулачища.

– Дима, сядь, я завтра все решу.

– От меня что надо?

– Завтра все расскажу. У меня пока полностью план еще не сложился.

Глава двенадцатая. Узник совести

Май одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года

«Статья 171. Превышение власти или служебных полномочий.

Превышение власти или служебных полномочий, если оно сопровождалось насилием, применением оружия или мучительными и оскорбляющими личное достоинство потерпевшего действиями, – наказывается лишением свободы на срок до десяти лет».

Уголовный кодекс РСФСР от 1960 года

Следующая смена была повторением предыдущей. Смешки в спину, приглушенный мат, другие мелкие провокации со стороны местной гопоты. С девяти вечера мы, морально сломленные, как казалось нашим веселым оппонентам, возле общежития не появлялись, с позором оставив поле боя за ликующим противником. Окончательно добить нас должна была надпись розовым мелом на ржавой двери ближайшего к «общаге» овощехранилища – «Рыжий, мы отомстим».

В двадцать три часа ноль пять минут, после того, как суровая вахтерша выгнала всех озабоченных кавалеров из фойе девичьей обители и тщательно заперла двери на засовы, Сапог привычно подергал связанные узлами простыни, намереваясь проделать свой традиционный путь до постели постоянной подруги – Галки Липатовой, чья девичья обитель была аккурат на третьем этаже общежития. Парень поплевал на ладони, взялся за ткань свернутой в жгут простыни, сброшенной сверху…

В это время на голову ему кто-то накинул вонючий матерчатый мешок, а когда Сапог попытался сорвать эту дрянь с головы и примерно наказать тупого шутника, расслабляющий удар в солнечное сплетение заставил его согнуться. Очень занятый бессильной попыткой вздохнуть, на завернутую назад и вверх руку Коля почти не среагировал. Через пару минут, чуть отдышавшись, Николай попытался освободиться, но вздернутая почти к затылку рука и пара бодрящих пинков в район почек заставили Сапожникова продолжить свой скорбный путь в унизительно согнутом положении, да еще с мешающей дышать тряпкой на голове. Нет, если бы не мешок на голове, который полностью дезориентировал Сапога, возможно Николай и стал бы сопротивляться, и даже отбился бы от внезапного нападения, но он растерялся и поэтому просто перебирал ногами, не понимая, куда его волокут.

Наконец его дорога закончилась. Получив напоследок сильный толчок и ударившись плечом обо что-то твердое, Николай смог снять с головы мешок и попытался оглядеться. Судя по всему, его приволокли в заброшенный металлический гараж. Единственным источником света в этой кромешной темноте был небольшой электрический фонарик, закрепленный под потолком, чей слабый свет с трудом позволял разглядеть лицо ссыкливого мента, которого Коля с друзьями неудачно пытались ограбить два дня назад. Мент закрыл за своей спиной дверь гаража и теперь внимательно рассматривал Николая.

– Ты что творишь, ментяра? Да ты сядешь за меня! – привычно заблажил Николай, пока легкая пощечина не прервала его «наезд», и сразу после первой пощечины последовала другая, заставив Николая заткнуться от неожиданности. Было не больно, но очень обидно и непонятно – обычно менты так себя не вели.

Через десять минут, после неудачной попытки сбить меня с ног, заорать и других, разрушающих доверие между людьми неконструктивных действий Сапога, разговор с Николаем стал более конструктивным. Нет, я не бил парня, вернее, почти не бил. Мои побои практически не причиняли ему боли или, не дай бог, телесных повреждений. Похлопывание по лицу, толчки, удары в стенку возле головы или промежности приносили парню унижение, тоску и чувство безысходности, так как драться со мной Сапог опасался. Все свои экзекуции я делал молча, только один раз расхохотался, когда Николай стал громко звать на помощь.

– Ты что, Коля, дурак? Ваша банда всех мужиков в гаражах распугала, теперь здесь с наступлением темноты никто не ходит.

– Что вы хотите от меня? – дрожащий голос клиента и вежливое обращение на «вы» – все однозначно указывало, что первый, самый сложный этап принуждения к доверию преодолен, прогресс в нашем общении наметился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Ночная милиция» – группы задержания отделов вневедомственной охраны (ОВО), единственного милицейского подразделения, продолжающего патрулирование улиц после часа ночи, когда роты ППС заканчивали работу.

Вернуться

2

«Сработка» – срабатывание охранной сигнализации, на объектах (организации и квартиры граждан), сдаваемых под охрану вневедомственной охране по хозяйственным договорам.

Вернуться

3

«Хозорган» – представитель администрации организации или хозяин квартиры, в присутствии которого бойцы ОВО заходят на охраняемый объект после срабатывания сигнализации.

Вернуться