Пантелис Превелакис
Солнце смерти

Пантелис Превелакис (1909–1986) – выдающийся греческий писатель, поэт, драматург, переводчик, искусствовед, историк литературы.

Роман «Солнце смерти» открывает трилогию «Пути творчества», в которую входят также романы «Голова Медузы» и «Хлеб ангелов» (1959–1966).

Отмеченный яркими автобиографическими чертами, этот роман представляет замечательную картину жизни Крита начала ХХ века и является одним из самым ярких и колоритных произведений, посвященных этому острову, сыгравшему столь значительную роль в истории и культуре Греции.

Памяти

Ангелоса Сикельяноса (19 июня 1951 года),

Янниса Кефаллиноса (27 февраля 1957 года),

Никоса Казандзакиса (26 октября 1957 года)

1.

Из-за обилия света мир я видел черным. Солнце вонзило свои зубы мне в спину, но в коленях преобладал холод глубины. Плавание сожгло меня и освежило. Уши были все еще закупорены, в желудке полно морской воды, на губах солоно. Широким шагом шагал я по земле, возвращаясь домой, а дорога качалась.

В одном из домишек приоткрылось окно. В темной ране, образовавшейся между двух створок, я разглядел нашу соседку Анне́зу. Сегодня в самый полдень она снова поджидала в своей засаде за ставнями, чтобы посмотреть, не пронесут ли меня утопленником.

– Опять уцелел, негодный! Бог пощадил твою мать! – воскликнула она громко, чтобы я услышал.

Желала ли она мне жизни или смерти, я не знал.

Я прошел мимо, не ответив, однако ее слова, словно гвозди, вонзились мне в сердце. Вины своей я не отрицал, зная, какие чувства вызывал у мамы. Однако при мысли, что она видит, как меня пожирают рыбы, я радовался, познавая свою несозревшую силу.

Солнце и вода! Свет и глубинный мрак! Наши детские тела трепетали на краю пропасти перед тем, как нырнуть, и дрожали от холода, взбираясь на скалу. Скала рассекла нам кожу своими шипами. Не было такого лета, чтобы какая-нибудь мать не оплакивала своего ребенка. Мать сама же брала свое дитя под мышки и окунала его ножки в волну. «Перекрестись!» – приказывала мать позднее, видя, что ребенок уже окреп и готов нырнуть с головой.

Тем не менее, рыдая, она винила море.

Черный креп, охвативший нашу дверь, я воспринял как порождение моего помутневшего зрения. Я равнодушно прошел под ним и стал бодро подниматься по ступеням. Среди прохлады дома красные вспышки, сверкавшие у меня перед глазами, мгновенно успокоились. Я успел разглядеть на ступенях следы, оставленные чужими ногами. Сквозь гул в ушах прорвался необычный рокот: смесь голосов доносилась изнутри.

Неужели какой-то праздник? А может быть, похороны? По спине у меня пробежал холод. Сам не зная как, я вдруг оказался на коленях у маминых ног. Она даже не обернулась, не глянула на меня: взор ее был полностью обращен внутрь, словно убавленный свет лампы. Скорбно сновавшие вокруг женщины перемалывали нас, словно мельницы. Они тоже лишились мужей и знали, что значит быть вдовой. Каждой из них хотелось, чтобы ее собственное страдание было самым сильным. Мама утратила слух, забыла, где находится: казалось, будто она опустилась на дно колодца, куда не долетает мирская суета. Время от времени она закрывала глаза и казалась от этого еще бледнее. Она напоминала ныряльщика, обнявшего камень, чтобы тот увлек его своей тяжестью на дно.

Что-то вокруг меня опустело. Я не знал, куда деваться. Отец явился незримо из дальнего края, где, как мне было известно, он находился, и отнял у меня маму. По привычке я сильно потянул ее за край платья. «Ты меня любишь?» – должно было означать это движение. «Да! Да!» – отвечала она мне раньше, и тревога моя улетучивалась. Но теперь она даже не шевельнулась, не проронила ни звука.

Человек в черной, застегнутой наглухо одежде вошел в гостиную. За ним почтительно следовал дед. Мужчина остановился перед мамой, вынул из кармана бумагу. При первом же прочитанном им вслух слове все женщины поднялись. А мама даже глазом не повела. Человек в черном запнулся, затем громко повторил какое-то имя, как это бывает, когда льют воду на лицо спящему. Дед подхватил меня под мышки и поставил на ноги, а затем обратился к пришедшему:

– Простите мою дочь, господин номарх. Известие ее совсем разбило.

«Разбило! – мысленно повторил я. – Так оно и есть. Разбило, раздавило, отняло у меня!».

Должно быть, я сделал тогда что-то неподобающее, поскольку дед вывернул мне руку и, даже не взглянув на меня, поставил у себя за спиной, как ставят стул, чтобы сесть на него. Я уткнулся носом в его пиджак, но он с силой схватил меня другой рукой за шиворот и выставил в коридор.

– Утонул твой отец! Корабль, на котором он плыл, потопили!

Я не стал спрашивать, кто ударил меня камнем по голове. От Якуми́ны пахло кухней: она была единственным существом, не изменившим своей натуре среди этой суматохи.

– Иди-ка сюда! Сейчас я тебя помою и переодену!

Держа голову под краном, я слышал разговоры вокруг. Якумина терла мне голову мылом, а я широко раскрывал глаза, чтобы пена щипала их.

«Беренгария»… «Беренгария»…

Что за странное слово вращалось в их разговорах, словно припев? Никогда не забуду его вкуса: горькое и соленое на губах, жгучее в глазах. Позднее я узнал, что оно значит: это был иностранный почтовый пароход, торпедированный подводной лодкой. Пароход, утащивший моего отца на дно, когда тот возвращался домой с Салоникского фронта.

Дом опустел. Накрыли на стол. Дед послал уведомить не встававшую с постели бабушку, что останется обедать с нами. Он сел на место зятя и кивком велел мне сесть напротив. Мама не появлялась. Якумина несколько раз подходила к двери ее комнаты. И дед тоже пошел туда. Я услышал, как повернулась дверная ручка. Вернулся он раздосадованный, ничего не добившись.

– Подавай еду. Три часа уже.

Дед развернул под бородой полотенце и склонился над тарелкой. Губы его довольно причмокивали.

– А ты почему не ешь, Йорга́кис?

– Не хочется.

– Ешь! Другие дети тоже остались сиротами. Твой отец пал за родину.

– Утонул он! – ответил я, чувствуя комок в горле: морская вода, которой я наглотался, поднялась туда.

Внезапно меня охватило чувство отвращения. Я разрыдался и бросился в комнату к маме. Ворвался я так стремительно, что едва не сбил ее с ног.

Она стояла у окна, оцепенев от горя, и неподвижно смотрела на ужасную белизну моря.

– Мама, что ты там рассматриваешь?

– Ничего.

– У тебя же есть я!

– А я – у тебя. Молчи!

Глаза ее снова углубились в водную безбрежность. Я проследил за ее взглядом, и ужас объял меня. Не соображая, что я делаю, я схватил ее за руку и прижал ее к сердцу.

– Ах, сожми ее покрепче. Чтобы больно было, – прошептала она, словно просыпаясь.

Я сжал ее заледенелые пальцы, и холод их передался мне в кровь.

– Сильнее! – сказала она. – Я не чувствую собственного тела.

На глазах у меня выступили слезы. Я бережно взял ее руку в свои ладони, прильнул к ней сверху щекой и сжал ее, сжал изо всех сил, которые только были у меня в тринадцать лет, словно пытаясь высвободить этими величайшими усилиями источник жизни.

Посетители нахлынули снова. Дверь в дом оставалась открыта, как это принято в часы и радости, и горя: на лестнице постоянно раздавались шаги, стоял нескончаемый гул голосов. Мама не желала выходить из своей комнаты. Какие-то двоюродные сестры, явившиеся поддержать ее в горе, болтали с посетителями, то и дело подходили к ее двери и настойчиво стучались, словно каждая из них считала для себя делом чести вернуть маму в мир земной.

После полудня снова пришел дед. Принаряженный, с надушенной бородой, с румяными щеками. Он то и дело принимал соболезнования и отвечал каждому каким-нибудь словечком. Горестное событие в нашем доме означало для него новую жизнь. Однако поведение дочери огорчало его.

– Я сказал отцу Зи́сису, чтобы он пришел поговорить с ней… Нельзя же так! Совсем не думает, что люди скажут.

Священник появился в коридоре внезапно: он был в резиновой обуви, и никто не заметил его прихода.

– Где твоя мать? – спросил меня священник и протянул руку для поцелуя.

Я указал на дверь.

Меня научили, что подслушивать нехорошо. Я сел на пол, на расстоянии двух-трех шагов от стены. Подбородок у меня дрожал от обиды. До моего слуха доносился приглушенный голос священника, который говорил сам. Затаив дыхание, я пытался уловить хотя бы одно слово мамы, чтобы понять, где она находится. Но не было слышно ничего, кроме все того же приглушенного голоса. Казалось, будто духовник читает молитву над умирающим.

«Она разговаривает только со мной!» – подумал я и почувствовал гордость от этой мысли.

Вдруг дверь приоткрылась, и показался край рясы священника. До меня четко донеслись его слова:

– Когда перед человеком возникает стена, за ней пребывает Бог.

– Это говорит твоя вера, отче, – послышался горестный и уверенный ответ мамы.

– Уверуй же и ты, дочь моя. Разбей светильник рассудочности, и ты обретешь спасение.

– Ах, отче! За стеной, на которую я натолкнулась, для меня не существует больше ничего.

«Ничего» она произнесла так, будто выплюнула попавшуюся на язык травинку.

– Ты ведь дала миру дитя.

– Чтобы и его поглотило море.

– Несчастная! Отчаяние изведет тебя.

Отец Зисис затворил за собой дверь и направился к выходу. Я услышал, как мама задвинула засов.

– Мама! Мамочка! – закричал я и принялся колотить кулаками в дверь.

Она отворила, не проронив ни слова. В комнате было совсем темно.

– Оставь меня. Я хочу побыть одна. Ступай с друзьями на море.

«На море?!». Я встрепенулся всем телом. Стало быть, мне дозволено ходить купаться и утром и после полудня? «На море!». Я снова почувствовал тошноту, появившуюся было за столом. Соленая вода то поднималась к горлу, то опускалась.

– Но ведь море поглотит меня. Ты это сама сказала!

– Поглотит нас!.. Твой дед и ему подобные не дадут нам жизни.

Я заплакал. «Что значат эти слова?».

Мама толкнула меня в спину, выставляя из комнаты. Дверь закрылась.

Я бросился лицом на кровать. Подушка стала мокрой от слез. «Я – сирота! Сирота!» – повторял я, всхлипывая, и неподъемный камень навалился мне на плечи. Я чувствовал, что в доме у нас произошло что-то страшное, страшнее смерти. Об отце, пребывающем в зыбкой могиле, я не думал. То, что вызывало у меня головокружение, была живая смерть мамы. «Я – сирота! Круглый сирота!» – бормотал я в подушку. Я был слепым младенцем, которого отняли от кормившей его груди. Мир вокруг стал четким мраком.

Якумина сунула руку мне под живот и движением, от которого стало больно, перевернула на спину.

– Иди, поешь! И не стыдно тебе плакать?

Уже наступила ночь, и я чувствовал ее присутствие только по запаху. Я упрямо перевернулся на живот и уткнулся лицом в мокрую подушку. «Есть? После того, как я не пошел купаться, хоть мама разрешила?».

– Я не голоден!

Есть мне и вправду не хотелось. При одной мысли о еде возникало чувство тошноты. Если мама не принесет мне еду собственноручно, я останусь голодным навсегда. Есть мне не хотелось. И пить тоже. Я дрожал от страха.

Меня одолел сон… Мы с мамой искали на дне моря утонувшего отца. В глазах у меня нестерпимо щипало, ужасная губка прилипла к ресницам, я пытался оторвать ее, но руки не могли дотянуться. Я потерял маму, хотел позвать ее, но мой голос заглушала вода. «Где я?». Я простирал руки: в море нет дорог, белая слепота разливалась от глазниц вглубь до самых внутренностей, царапая их так, как свет царапает израненные глаза. Затем вокруг меня распространился кромешный мрак, я погружался, словно под ногами у меня распахнулся люк: холодный слой моря покрывал меня, я навсегда потерял маму, следующий люк поглотил меня, я все глубже и глубже погружался в молчаливую бездну…

– Мама!

Должно быть, мой крик разорвал воду. Ее рука схватила меня за волосы, вытащила на пенную волну. Я изо всех сил бил ногами, вертелся, спасаясь от пелен моря. Мама склонялась надо мной.

– Мама! Ты любишь меня?

– Молчи.

– Ты любишь меня?

– Не знаю.

Мир вокруг потемнел. Я вытянул вперед руки, словно слепой. И потерял сознание.

2.

Болезнь продолжалась несколько недель. Должно быть, я перенес ее в забытьи, в ничем не нарушаемой тишине: она осталась в памяти как нескончаемые послеполуденные часы лета, когда не слышно даже шелеста листьев. Некоторые звуки, совсем слабые, бесшумные – очень медленный поворот дверной ручки, ложечка, скользящая кругом по чашке, – настолько сильно ранили мне слух, что еще и сегодня вспоминать об этом больно. Какие-то ядовитые мысли терзали меня. Я думал, что если усну, то потеряю зрение и, проснувшись, уже не обрету его снова. Я боялся, что в этой бездонной темноте у меня отнимут маму… Все мое существо боролось с забытьем, в которое я погружался, стремилось удержаться на скользком берегу, на который я скатился.

Окрепнув и встав на ноги, с каким удивлением обнаружил я, что все вещи находятся на своих местах, с какой ненасытностью узнавал их снова! Присутствие их казалось мне странным и в то же время беспредельно желанным: виноградная лоза, покачивающаяся у окна, птичка, поющая в клетке, солнце, лижущие мне руки, словно собака… Какой восторг вызывало все это! Возле нашего дома стояла церковь Богородицы, и ежедневно в полдень колокол ее звучал так, будто звонили прямо над нашей крышей. Прошло столько недель, а я его не слышал! В полдень того дня, когда я снова насчитал тринадцать ударов звонаря Ане́стиса, мне показалось, будто я снова возрождаюсь к жизни.

– Мама! Мамочка! Ты слышала? Тринадцать!

Мой голос прошел сквозь стену, и мама поспешила ко мне.

– Я насчитала двенадцать. Ты не умеешь считать!

Это была наша старая игра. И мне и ей было известно, что Анестис, сын звонаря, звонил вместо двенадцати раз тринадцать. Всякий раз, когда его отец засиживался в таверне, маленький богохульник нарушал порядок, повергая весь город в замешательство. Мы, дети, приходили в восторг от его дерзости, тогда как взрослые отказывались признавать очевидное. И тут же наш герой трепыхался в руках какого-нибудь мучителя, не зная, что мы боготворим его, наблюдая издали.

– Мама! Неужели ты не слышала?

– Да! Да! Их было тринадцать.

Я повис у нее на шее, поцеловал в губы. Она тоже становилась на нашу сторону, увеличивая тем самым численность детской армии.

– Мама! Я скажу деду, что ты тоже слышала!

Произнеся эти слова, я тут же испугался, что мама станет ругать меня. Но нет, ругать меня она не стала!

– Скажи! – ответила она с каким-то упрямством в голосе. – Начиная с сегодня, мы оба каждый день будем слышать тринадцать ударов.

«Мы оба!». Стало быть, мы отличались от всего остального мира? Стало быть, только мы и обладали слухом? Но ведь это же было чудесно! Это было настоящее счастье! Воскресение из мертвых!

И все же мама угасала. Она не заботилась о себе, не причесывалась, испытывала отвращение к еде, не могла уснуть. Вместе с ней терзался и я: какой-то тайный червь точил меня.

Однажды Якумина вынула из шкафа мою выходную одежду, почистила ее щеткой и положила на стул: после полудня должен был приехать извозчик Козмас и повезти нас с мамой на прогулку.

«Прогулка? В коляске?». Снова вернулись былые времена, рассеялись тучи! Коляска была для меня символом нашего семейного счастья. Всякий раз, когда мы катились на ее колесах, коляска везла нас к радости и удовлетворенности. Отец и мама сидели рядом на глубоких сиденьях, а я – один, напротив них, засунув ноги им меж колен, и смотрел на них словно на некую божественную чету. Видеть их не было нужды – было достаточно слышать. Отец шептал ей: «Ты счастлива, моя Вечная?». Мама не произносила ни слова. Я знал, что она сжимает ему руку и предается грезам наяву. «Мы приехали, моя Вечная!». Это было либо где-нибудь на берегу моря, либо в чаще леса. Отец брал жену за талию и опускал на землю. «Ты слишком балуешь меня, милый супруг. Нужно, чтобы иногда я двигалась и без твоей помощи!» – «Хочу недоставать тебе, когда я умру!».

… Я услышал, как по дороге скачут лошади. Вот они остановились у нашего дома. Мама уже спустилась по внутренней лестнице и побежала к коляске. Не успел я полюбоваться лошадями, по которым так соскучился, как уже очутился в коляске, на своем старом привычном месте.

Козмас прищелкнул языком, хлопнул плетью, но вдруг резко натянул поводья. Он смотрел поверх коляски: кто-то сделал ему знак подождать.

Дверца коляски открылась, и дед поставил ногу на ступеньку. Его борода пахла мылом.

– Поеду с тобой, – сказал он дочери.

– Нет, не нужно, отец! Со мной Йоргакис.

Мама резко подняла руку, дав знак извозчику трогать.

– Йоргакис, сядь рядом со мной.

Она указала мне на место отца.

– Козмас! Остановишься у грунтовой дороги.

Я знал это место. Мы уже ездили туда с отцом в солнечный зимний день. Это было самое дикое место на всем побережье. Мы назвали его «Царство Киклопа».

Мама отодвинула штору со своей стороны, обращенной к морю. С другой стороны за нами устремлялись отражения листвы аллеи. Мальчишка, взобравшийся на шелковицу, бросил мне в лицо веточку.

– Мама!..

Глаза у нее были закрыты. Исхудавшая грудь колыхалась под легким платьем. По бледному лицу текли зеленые капли.

На повороте Козмас придержал лошадей: мы догнали похоронную процессию и оказались вынуждены следовать в ее хвосте. Желтое облако ворвалось в коляску. Колеса заскрипели, перемалывая пыль. Нетерпение овладело мной: я испытывал стыд и в то же время возмущение.

– Давай вернемся, мама?

– Опусти свою штору!

Мы оказались в темноте, окруженные страшным скрежетом. Звуки псалмов проникали сквозь верх коляски, словно пели у нас над головами. Конца нашим мучениям не было видно.

Вдруг резкий толчок отбросил наши тела назад: лошади понеслись безудержным галопом. В темном ящике, где мы оказались, эта скачка возмутила меня еще больше. Мама подняла штору с моей стороны, и закат солнца ринулся на нас, зажег уголек на пуговицах моего пиджака, приклеил золотые плиты к кожаным сиденьям. Отовсюду доносился запах лака. Я в ужасе ухватился за маму. В ее темных глазах, больших, как яйца, кружились строем деревья на занавесе огня…

Чуть погодя громовой рев оглушил меня. В глазах у мамы катился целый лес штыков: мимо, навстречу нам проходил возвращавшийся с учений полк. Из песни солдат я успел разобрать, что смерть сладостна.

Галоп прекратился: я понял, что мы поднимаемся по склону холма. Коляска стонала на подъеме.

Мы поднялись наверх. На этот раз закат окутал нас.

– Мама, мы приехали.

– Зови меня «Мария». Ты уже большой.

– Я буду звать тебя «моя Вечная».

– Да! Зови меня так. Так мне нравится.

– Мы приехали, моя Вечная.

Глаза ее сверкнули, будто она нашла то, что искала. Она сошла наземь первая и потянула меня за руку. Теперь под нами было уже море: исполинские скалы, на которых мы стояли, обрывались круто к самой воде. Пропасть была ужасна.

Мама все время держала меня за руку. Ступая по краю, мы подошли туда, где площадка оканчивалась. Море без волн сияло под нами, словно медь, а там, где оно выдыхалось, у скал, вздыбливалось и образовывало кудрявую кромку, всю из золота. Воздух был накален, тишина невыносима.

Хотелось ли мне жить? Или умереть? Я не знал. Я чувствовал, что в тот час это зависело только от моей Вечной. Там, на краю пропасти, я догадывался, что в душе она замышляет нечто ужасное. Дуновение из иного мира, дыхание ночи внезапно заморозили мне лицо. Я закрыл глаза, головокружение качало меня на ногах. Я обхватил маму руками. Мы покачивались туда-сюда, обнявшись: неземное опьянение овладело мной. Тот, кто ушел от нас, был рядом, поднимался из глубин моря и шептал: «Мы приехали, моя Вечная!». Я ждал, что он поднимет нас, взяв за талию, и опустит на пороге дворца, в котором живет…

– Малодушное тело! – сказала вдруг мама презрительно.

Я очнулся от забытья.

– Какое тело?

– Молчи. Я разговаривала сама с собой… Пошли!

Коляска снова поглотила нас. Мама безвольно опустилась на сиденье. Она вся дрожала, зубы у нее стучали.

– Малодушное тело! Малодушное! – говорила она теперь уже сокрушенно, а из глаз у нее потоками хлынули слезы.

Колеса на спуске скрипели, сдерживаемые насильно тормозами. Козмас ласково разговаривал с лошадьми. Я чувствовал, что тело мое покрылось потом, и одежда липла к нему. Мама вытерла мне лицо своим платком, наклонилась и сострадательно посмотрела на меня:

– Что с тобой будет, когда меня не станет?

– Я умру.

– Нет! Я хочу, чтобы ты жил. Хочу, чтобы ты жил. Дети не умирают. Ты исцелишься!

Коляска выехала на ровную дорогу и остановилась. Козмас спустился со своего сиденья и зажег фонари. Мама, казалось, успокоилась:

– Пожалуйста, не гони слишком быстро, Козмас.

Она взяла мои ладони в свои и привлекла меня к себе.

– У тебя жар. Закрой глаза и молчи.

Тихое покачивание убаюкивало. Я положил голову ей на плечо.

– Моя Вечная!

– Я здесь. Молчи.

– Я же умру, если тебя не станет.

– Молчи!

Душа моя успокаивалась в этой теплоте, я погружался в сладчайшее забытье. Прикрыв глаза, я чувствовал, как свет фонарей коляски оставляет нежность на мои ресницах.

– Ты спишь, Йоргакис?

Я не ответил. Мне нравилось притворяться спящим. Однако, должно быть, я спал! Я не понял, когда меня сняли с коляски, а слова, которые я, как мне казалось, слышал, возможно, были порождением сна. Мама шепотом сказала Козмасу:

– Подожди меня. Вернемся туда. Я потеряла там очень ценную вещь.

– Я поеду и найду ее, госпожа!

– Нет! Нет! Я найду ее сама… Найду ее сама.

3.

Женщина средних лет сидела у меня в изголовье. На голове у нее был черный платок, платье застегнуто до самой шеи. Я закрыл глаза, затем открыл снова: она все еще была там!

– Кто ты? Откуда ты взялась?

– Я – твоя тетя Руса́ки.

– Мама Левте́риса?

– Она самая.

Я повернулся и пристально посмотрел на нее. На пухлом, пшеничного цвета лице сияли два глаза, как у вола: черные, спокойные, испещренные коричневыми точками. Грудь у нее была полная. Она совершенно не была похожа на моего двоюродного брата Левтериса, который вот уже два или три года был моим кумиром.

Я снова закрыл глаза. Этот юноша снова предстал передо мной таким, как в тот день, когда я попрощался с нами: в хаки, с винтовкой в руках, с патронташем на поясе… Однако этот образ тут же исчез.

– Тетя! Ты должна знать! Что с мамой?

Она опустила мне на лоб ладонь – мягкую, как просфорный хлеб:

– Она ушла к мужу, счастливица.

– Умерла?

– Господь ее упокоил.

– Я тоже умру.

– Ты будешь жить. Я возьму тебя к себе.

– Но я же болен.

– Я тебя вылечу.

Она пошла в угол комнаты, порылась в своей суме и вынула оттуда дудочку из тростника.

– Я принесла тебе свирель, на которой играл мой Левтерис в твои годы. А в деревне у тебя будет и его палочка, и его скамейка, которую я выстелила заячьей шерстью, и его собака – Белолапый.

Я поднес дудочку к губам: из нее раздались звуки.

– И талисман на цепочке, который он носил до того, как ушел в армию? – очень робко спросил я.

– И он тоже, сынок. Я приберегла его для тебя.

Какое-то особое тепло объяло мое сердце.

– Тетушка, я люблю тебя!

Я обнял ее за шею.

– … А ты меня тоже любишь?

– Как свет очей моих!

– Очень любишь?

– Разве могу я не любить мою кровь? Сына моего брата?

Она наклонилась над кроватью и поцеловала меня в обе щеки. На глазах у нее были слезы. Она подошла к окну и сделала вид, будто смотрит в него.

– Ты хорошо помнишь моего Левтериса? Он к вам приходил?

– Как же не помню?! Он разрешал мне играть своим ружьем.

Она вдруг повернулась и пристально посмотрела на меня:

– Да ты же – вылитый он! И голос такой же, и глаза!

«Правда? Я похож на него? – мысленно спросил я себя. – Неужели у меня – его голубые глаза и золотые волосы? И когда-нибудь я стану таким же сильным, как он?». Он полюбился моей еще несформировавшейся душе с первой же минуты, едва переступил порог нашего дома. Тогда он носил критскую одежду – ставроге́леко, короткую вра́ку, высокие сапоги, а голова его была туго обвязана черным платком¹. А позднее, когда его одели в форму хаки, я восхищался им еще больше: это был уже не юнец, а мужчина! Каждое воскресенье, получив увольнительную, он спешил к нам. Он врывался в дом, словно ветер, источая запах кожи и курама́ны², которую тут же вытаскивал из ранца на стол и говорил: «Это я принес для Йоргакиса!». Он расстегивал солдатский пояс с медной пряжкой и тоже бросал его на стол. На поясе у него висела кожаная кобура. «Можно посмотреть ее?» – спрашивал я, сгорая от нетерпения. Он вытаскивал оттуда револьвер, одним движением пальца запускал кругом барабан, и пули выпадали ему на ладонь. «На! Держи!». Какое это было блаженство! Мне казалось, будто я сразу же становился намного выше или что сидел верхом на отцовском жеребце. Настоящее превращение! Якумина высовывала голову из-за двери на кухню и бормотала обеспокоенно: «Осторожно, ребята, как бы беды не стряслось!». Левтерис поглаживал свои русые усы, улыбался кокетливо и пугал ее: «Отойди-ка в сторону, черноглазая! Стрелять будем!». Девушка краснела вся до самых корней волос, щеки ее рдели и пылали…

В комнату вошел на цыпочках дед.

– Он в полном порядке. Проснулся уже, – сказала тетя.

– Тебе лучше, Йоргакис?

Я не ответил. Когда дед входил, на все набегала тень.

– Заберу его к себе, – сказала тетя. – Мы уже договорились.

– А врач у вас в деревне есть?

– Боже упаси! Бедняки не болеют.

«Значит, тетя – бедная? Может быть, ходит милостыню просить?».

По моим глазам тетя догадалась, что за мысль пришла мне в голову, и сказала:

– Не бойся, сынок. Ни в чем у тебя недостатка не будет. Земля хлеб дает.

Но я уже принял решение: уйду с ней, хоть на край света.

– Не выдержит он там! Он совсем нелюдимый, – сказал дед, поглаживая свою бороду.

– Оставь его в покое, дитя невинное! Он – не такой, как взрослые. Мир сотворен для детей!

– И твоего я тоже знаю: дикий баран! – ответил дед, несколько задетый.

– Такими их делают горы. Кланяться не научены.

– При третьем поклоне падают врата сераля. Не слыхала?

– Что нашим детям до сераля? Лучший кров над головой – дерево.

– Больно умная ты, дорогая Русаки. Поглядим, что выйдет из этого звереныша, которого ты вернула к жизни.

– Поглядим, сьор Дими́трис, поглядим. Извини, что стала на его сторону. «Кожа у моего ребенка, как шелк!» – говаривал еж.

Я засмеялся: никогда еще не приходилось мне слышать таких выражений.

– Смейся, мой мальчик. Раскрой сердце пошире! Ничего плохого в этом нет.

Дед глянул на меня строго.

Я схватил тетю за руку и сказал твердым голосом:

– Я вас не люблю, дедушка! И мама вас не любила.

Он что-то пробормотал себе в бороду. Должно быть, что-то очень обидное, потому что тетя поднялась со стула и нахмурилась:

– Лучше останемся друзьями, сьор Димитрис. К чему ссориться?

Сказав это, она указала на меня взглядом.

Дед затворил за собой дверь без слов. Мы слышали, как он спускается по лестнице. С каждым его шагом в доме становилось легче.

– Тетушка! Я уже говорил, что люблю тебя?

– Говорил. И я тебе говорила. Ничто нас не разлучит, разве что смерть.

– Тетушка, а далеко деревня, куда ты меня заберешь?

– Знаешь гору Псилорит³?

– Ее видно из окна нашей гостиной.

– У подножья этой горы находится Пиги́⁴. А сама гора высится прямо над нами. Мой покойный муж свистел с порога нашего дома, и стадо с колокольчиками на шее бежало оттуда.

– Мой дядя был пастухом?

– Было у него несколько коз.

– И что с ними стало?

– Эх, гора их обратно забрала. Потеряли хозяина и ушли с дикими.

Неведомый мир открывался передо мной. Тетя стояла рядом с волшебной палочкой в руке и делала его кротким и желанным.

– А нера́иды⁵ в ваших краях есть?

– Разве без них можно?

– А детей они обижают?

– Зачем же им детей обижать, сынок? Если повстречаешь их, нужно только сказать: «Мед и молоко на вашем пути!».

– А мне говорили, что духов нужно бояться!

– Никого не нужно бояться, сынок, кроме Бога… да еще людей, которые не боятся Бога.

«Что ж это за люди, которые не боятся Бога?».

– Ты имеешь в виду разбойников, тетушка?

Она растерялась, задумалась на минуту и сказала:

– Я их назову тебе всех – одного за другим, только сперва нужно подрасти.

– А если они меня до того обидят?

– А я где буду? Среди трав, что ли?

– Каких еще трав?

– Видишь ли, иногда я хожу собирать травы, которые мы будем кушать.

Мир, который мне предстояло познать, уже успел повергнуть меня в изумление. Я знал уже съедобные травы и нюхал их медовый запах, когда их варят. Однако до того, что женщины ходят собирать их на горных склонах, я не додумался: мне казалось, что их выращивают в огороде, как капусту.

– Многое предстоит тебе узнать, сынок… На что похоже дерево, на котором растет картошка? – спросила тетя, и глаза ее лукаво заискрились.

– На яблоню!

Она улыбнулась, и на щеках у нее появились две ямочки.

– А вот и нет!.. Картошку, Йоргакис, сажают, а затем выкапывают из земли мотыгой!

Я почувствовал, как уши у меня пылают.

– Эх, я ведь тоже много чего не знаю, – сказала тетя. – Грамоте меня не учили! Когда Левтерис присылает письма с фронта, я хожу к учителю, и тот мне читает.

– Теперь я буду тебе читать! – сказал я и приподнялся с подушки: я даже подумать не мог, что буду состоять в переписке с моим кумиром!

– Вот видишь! Ты – мне, я – тебе. Там, вверху, мы будем жить, по-царски!.. Ну, а теперь довольно разговоров: закрой глазки и спи.

– Можно я буду держать тебя за руку?

– Нет. Во время сна ты будешь один… пока не пойдешь под венец.

«Что еще за венец? И кто тогда будет держать меня за руку? Чудеса!».

Меня клонило в сон, и я сдался ему на милость, устав от расспросов.

4.

Я просыпался в новом мире! До самого выздоровления я пребывал между светом и тьмой, не зная, что из них удержит меня. Сон мой был наполовину смертью. А теперь я шел над рекой света. «Шел», – это только так говорится. Я ехал на ослике, а белоснежный свет был пыльной дорогой. Следом шел другой ослик, на котором ехала тетя, а позади – погонщик. Два вьючных животных оставляли в пыли следы, по которым шагал человек, затаптывая их своими стопами. Иногда от обилия света путник и животные поднимались в воздух: они передвигали ноги, но земли не касались. Тогда старик Фо́тис Кари́дас сильно хлопал ладонью по крупу Чертополоха, – назову уж их обоих по имени, – как, бывает, бьют по какой-нибудь вещи, чтобы та стала на место. Ослик снова отыскивал землю и принимался подминать ее копытами, поднимая при каждом шаге облачко пыли.

Мы проехали мимо каких-то скоплений домов, которые невозможно назвать деревнями, и выехали на открытую равнину, где сады спускаются до самих волн. Слева показалось море. Я перекинул ногу через седло и, свесив обе ноги с одной стороны, стал разглядывать горы справа. Тетя пустила своего ослика быстрее и подъехала ко мне.

– Эта местность называется Платанья́. Посмотри, какие здесь огромные деревья, Йоргакис! Где есть вода, там и платаны растут.

Я не ответил. Море, которое я чувствовал у себя за спиной, раздражало меня.

– Дальше будем проезжать через виноградники, – продолжала тетя. – Поедим свежих ягод и утолим жажду.

«Откуда она знает, что во рту у меня пересохло?».

– Но мне не хочется пить!

– Хочется! Нам обоим хочется! Солнце припекает.

Я успокаивался, чувствуя на себе ее взгляд.

– И перекусим чем-нибудь! – добавила тетя.

Знала ли она, что говорила? Какой инстинкт направлял ее? Чтобы отвлечь меня от тягостных мыслей, она пробуждала во мне голод и жажду.

– Видишь золото, покрывшее склон? – спросила она меня дальше. – Это – чертополох. И он тоже расцвел!

Мы проезжали мимо каких-то глинобитных домишек, стоявших за садами. Жимолость и кусты диких роз обрамляли их, а в окнах красовалось несколько горшков с базиликом. Желтый жасмин образовал у одной из дверей беседку.

По тропам стелились какие-то лиловые полевые цветы, поблекшие от солнца.

– Что это за цветочки, тетя?

– Христос и Матерь Божья! Ты что, мальв не видел?

Мальв я еще не видел, хотя от природы был любознателен ненасытно. Когда я спрашивал учительницу в городе о той или иной звездочке земной, она отвечала: «Это цветочек!». – «А какой цветочек?». – «Цветочек!». Так вот, любознательность моя постоянно оставалась неудовлетворенной.

По дороге нам попался мостик. Ослики свернули в сторону, словно испугавшись переходить по нему. Они спустились в овраг, прошлепали по речушке, которую можно было перейти вброд, и вышли на противоположный берег, стуча копытами по мокрой земле. Мне вспомнилась другая моя учительница, учившая нас прыгать и танцевать, нещадно колотя по клавишам фортепиано. Бросив на зеленый ковер веревочку, она кричала нам: «Посмотрите, дети, как речка течет по лужку!». Мы перешагивали через веревочку, стараясь не замочить ног. «Посмотрите, дети, на это дерево! Давайте вскарабкаемся на него!» – говорила сразу затем учительница. «Деревом» была стоячая вешалка для одежды.

Тетя что-то тихо сказала кир-Фотису⁶:

– …До сегодняшнего дня она была для нас утешением. А теперь мы смотрим на нее как на вырытую могилу…

«О чем это она?».

Дорога проходила среди посевов, оставляя море позади. Пшеничные колосья уже потемнели и низко склоняли свои головы в ожидании серпа. На вершине, завершавшей склон, по которому мы поднимались, чернел сосняк.

– Видишь эту рощу? Там мы и перекусим.

Старый Фотис привязал осликов в тени, снял с седел коврики и расстелил их под сосной. Шишки лопались у нас над головами с громким треском. Тетя посмотрела высоко вверх, любуясь деревом.

– Сосна! Сосна! Каким кораблем ты станешь? Куда ты уплывешь?

Она спрашивала так потому, что сосна дает древесину для кораблей.

Какие-то птички порхали в кустах. Я прилег рядом, опершись на локоть, и водил взглядом по зелени перед нами. Виноград уже налился: тут и там поблескивали ягоды. Старик Фотис принес нам в ладонях несколько гроздьев.

– Это наш виноград, тетя?

– Здесь, внизу? Мы здесь совсем чужие.

– …Как бы кир-Фотиса не стали бранить!..

Оба они расхохотались.

– Прохожему тоже принадлежит доля плодов! – сказала тетя. – А малый ребенок и в мешочек набрать может.

Полдник наш состоял из сыра и сухаря⁷. Старик вынул из своей торбы горсть сморщенных маслин и луковицу и медленно перемалывал их зубами, слегка прикрыв глаза. Жажду мы утолили виноградом. Остатки нашей трапезы сразу же убрали рыжие муравьи. Один из них заблудился и стал торопливо взбираться по моей ноге. Старик Фотис настиг его у меня на колене.

– Не убивай его, несчастный! – воскликнула тетя. – Жизнь прекрасна!

– Прекрасна! Прекрасна! – повторил с глупым выражением лица старик, стряхивая с ладони убитого муравья.

Мы снова пустились в путь. Теперь мы проезжали мимо каких-то оборванцев с густо заросшими бородами лицами, которые стояли в ряд под деревьями и долбили камень на щебенку. По-видимому, перед нами были чужеземцы: на это указывали их шапки, обувь с ремнями и тряпки, которыми были обмотаны их ноги. Тетя бросила им корзину с оставшимися сухарями. Жестикулируя и гримасничая, она говорила: «Берите! Берите! Это – все, что у меня есть. Больше ничего нет». Но те и спасибо не сказали, а большинство даже не посмотрели в нашу сторону.

Старый Фотис принялся колотить животных палкой, которой до тех пор не поднял ни разу. Словно зловоние ударило ему в ноздри, и он торопился проехать быстрее.

– Нечего их жалеть, кира-Русаки, этих курносых! Они детей наших живьем поедали, когда те попадались им в лапы.

– Не верь этому, кир-Фотис! Они ведь тоже христиане. Как и мы: православные христиане.

– Да, разве болгары в Бога веруют?

– Кто это такие, тетя?

– Пленные болгары, сынок. Попали в плен на войне.

– И что с ними делают?

– Заставляют строить дороги, чтобы они зарабатывали себе на хлебушек.

– Их убьют?

– Христос и Матерь Божья! Отправят домой, как только заключат мир с их царем.

– Это они не боятся Бога, тетя?

– Нет! Нет! Разве ты не видел, что они терпят мучения и страдания?

– За совершенные ими же преступления страдают! – вмешался кир-Фотис.

Он не сдавался и с силой плюнул перед собой, желая показать, что его тошнит.

– Они – православные, кир-Фотис! – твердо повторила тетя. – Почитают Иисуса Христа. На родине у них есть семьи, которые кручинятся о них, дети, которые смотрят им в глаза.

– Не хочу тебя слушать, кира-Русаки! Разве ты не знала Анагностиса, сына Лукаса? Он погиб, попав им в руки.

– Этот несчастный умер в плену.

– Вот именно! Всех, кто попадет к ним в неволю, они мучают.

– Замолчи! Замолчи, прошу тебя, кир-Фотис… У нас ведь дети там!

Она имела в виду на Салоникском фронте.

Мы оказались в масличной роще. Деревья смыкались куполом у нас над головами. Цикады трудились своими пилами. На повороте дороги прямо в лицо нам повеяло свежестью. Вода низвергалась струей в деревянную емкость, текла затем в каменный желоб, а уже оттуда падала в водоем. Здесь цикады больше не звенели: крылья мерзли у них от прохлады. Теперь пели лягушки.

– Видишь этот садик? Это – наш, – сказала тетя, указав на полоску поля между камышами, внизу в овраге. – Когда мой Левтерис был со мной, садик был зеленым.

– Теперь поливать его буду я!

– Да сподобит меня Бог увидеть это! И ты – такой же.

Она имела в виду моего покойного отца и всех из нашего рода.

Вспомнить о них было самое время: мы проезжали мимо сельского кладбища. Пара кипарисов, мужской и женский, чернела у церквушки: капли, стекавшие с крыши, помогли им вырасти. Каменная изгородь поросла сверху травой. Я успел заметить, что некоторые плиты отпали от массивных надгробий.

– Поросло травой наше кладбище! – воскликнула тетя. – Парни наши умирают в чужих краях.

– Правильно сказано, кира-Русаки! О стариках Смерть забыла.

Старый Фотис глубоко вздохнул и продолжил:

– Когда-то говорили: «Не тронь меня, Смерть, дай еще порадоваться!» – а теперь говорят: «Приди и возьми меня!».

– Письма от твоего Стилианоса не было?

– Эх, с самого святого Константина ничего нам не написал.

– Еще и месяца не прошло. Не нужно роптать!

– Ты по себе знаешь.

Копыта животных застучали по мостовой.

– Уже подъезжаем, Йоргакис, – сказала тетя.

Каменные ограды скрывали от нас сады. Через решетчатые ворота я успел разглядеть абрикосовые деревья с плодами, стоящие кругом смоковницы и беседки из винограда. У стены журчала вода, которая текла по канаве, проходившей через отверстие, чтобы орошать следующий сад. Деревня пахла конским навозом и жасмином.

– Это – Пиги́.

Мы два или три раза свернули в узких улочках, не встретив нигде ни души. У окрашенных в синий цвет ворот со стрельчатым верхом мой ослик остановился сам по себе.

– Вот и наш домик, – сказала тетя.

Она проворно соскочила с седла, сняла с пояса огромный ключ и обеими руками повернула его в замочной скважине. Ворота застонали в петлях. Старик Фотис отворил изнутри и вторую створку под страшный грохот падавших желез. Не успев спешиться, я оказался на покрытом галькой дворе с множеством цветочных горшков вокруг и виноградными лозами вверху. Тетя отпирала дверь в дом, а собака светло-коричневой масти с белыми лапами теребила ее за подол юбки.

– Убери Белолапого у меня из-под ног!

Я нагнулся, чтобы схватить собаку. Изнутри донесся такой запах, будто отперли старый амбар.

– Добро пожаловать, сынок! – сказала тетя.

5.

Первой пришла под вечер Кариде́на⁸. Узнав от мужа о прибытии гостя, она принесла ему часть своего ужина в деревянной тарелке с крышкой.

– Да он же вылитый Левтерис, Русаки!

Затем она обратилась ко мне:

– Ну, как, понравилась деревня? Хочешь, найдем тебе здесь невесту?

– Мал он еще, – сказала тетя.

– Конечно, мал. Только-только пробуждает мир и начинает пить из него.

– Дай, Боже, чтобы он всегда чувствовал жажду! Это и есть вечная юность.

Мы поужинали и вынесли скамьи во двор. Моя скамья была устлана заячьей шкурой. Тетя повесила на деревянном штыре светильник.

Не успели мы усесться, как поверх ворот показалось измученное лицо.

– Заходи, Василику́ла. Хочешь чего-нибудь?

– Не могла бы дать мне пару кусков сахара, кира-Русаки? Мой Панайотакис захворал.

– Только послушайте эту молодую мать! Пару кусков! Ступай в дом и сама возьми сахар из коробки – сколько нужно.

– Вот спасибо. Пары кусков хватит: положу ему в отвар.

Уходя, Василикула вложила мне в руку два ореха.

– Тетя! Смотри, что она мне дала! И не стыдно ей?

– Это нам должно быть стыдно, сынок. А у нее на сердце стало легче.

Какая-то старуха толкнула ворота. За ней шла женщина крупного телосложения, скорбная, как Богородица.

– Добро пожаловать, Ми́рена! Добро пожаловать, Спифу́рена!

У обеих сыновья были на фронте, и разговор пошел о них. «Получила письмо?» – спрашивала одна другую. «Что он тебе пишет? Моего видел?». Мне они тоже сказали несколько слов, вспомнили моего покойного отца, которого знали совсем маленьким.

Пришли еще несколько женщин: одни из них жили рядом, другие – подальше. Они узнали, что тетя вернулась из города, и надеялись услышать что-нибудь про войну, на которой и у них тоже был кто-нибудь из сыновей или родственников.

– Ох, как там они, бедняги? – сказала одна из солдатских матерей.

– Ох! Ох! – вздыхали все они, как одна, причем те, у кого детей не было, вздыхали громче.

– Сделал бы Ты что-нибудь и для нас, Господи! Или Ты про нас совсем позабыл?

– Замолчи, Катерина! – сказала тетя. – Милости нужно просить у Бога, а не правосудия.

– Ты что: думаешь, Он нас слышит?

– Прикуси язык! Он все слышит, Всемогущий. Ничто не свершается без воли Его.

– Ах, счастливица! Успокоила мое сердце.

И они снова облегченно вздохнули. Бог представлялся им капитаном у штурвала: корабль плыл по бурным волнам и причаливал в безветренной гавани.

Пришла упитанная девушка, со щеками цвета померанца, с грудями, которые так и рвались наружу из кофточки.

– Добро пожаловать, Алые Губки! – поприветствовала ее тетя.

– Волосы у тебя, как ножевые удары! – сказала ей вполголоса одна из женщин, и с восхищением, и в то же время насмешливо.

– Не смейся надо мной, матушка!

– Какая чувствительная! Яйцо ее укололо!

– Ну же, мои милые, давайте беседовать ласково! – сказала тетя.

– Ласки нам хватает. Или не хватает? – сказала первая женщина, прикоснувшись к колену девушки.

Спифурена заговорила о своем первенце Или́асе, который был на фронте, в одной роте с Левтерисом. Она очень настрадалась при родах, и перенесенные мучения, казалось, сделали этого сына самым дорогим ее сердцу. Про второго своего сына, Миха́лиса, которого тоже призвали для прохождения армейской выучки, она пока что словно совсем забыла.

– …Так больно было, что я кусала свою косу, чтобы не закричать. Ребенок не выходил! Родственницы и подруги распахнули все окна и двери, распустили себе волосы, развязали все узлы, которые только были, раскрыли сундуки, выпустили птиц из клеток, вынули ножи из ножен… И все кричали: «Выходи, дракон⁹, выходи! Земля тебя приглашает!». Но ребенок все медлил, пока я не дала обет святому Элевферию, помощнику рожениц.

– Твои муки пошли ему только на благо! Какого молодца родила! – искренне, от всего сердца сказала тетя.

– Так пусть же он живет тебе на радость! Чтоб ты встретила его счастливо! – добавила одна из женщин. – Чтобы все мы встретили наших сыновей счастливо!

– Аминь! Аминь!

– Только бы увидеть его у двери родного дома, а там и умереть не жалко! – взволнованно сказала Спифурена.

– Не накликай беды! – с укоризной сказала тетя. – Лучше дай обет, а дурных слов не нужно.

– Правильно. Поставлю святому лампаду в его рост… А для вас, за ваши добрые слова, накрою стол, да такой, что вы и не слыхали. Тарелок понаставлю в три круга!

– Ждать уж недолго осталось, – сказала старуха, у которой была куриная слепота, и поэтому она видела ночью лучше, чем днем. – Богородица открыла мне во сне, что война закончится к сентябрю нынешнего года.

– Ах, дай то, Матерь Божья!

Мирена была задета за живое, слушая, с какой гордостью Спифурена говорит о сыне, и потому принялась расхваливать своего:

– … Мой Спи́рос, когда в один день бывало две гулянки, – к примеру, в Лу́тра и в Пиги́, – плясал без устали на обеих. Он, как орел, летал из села в село, и никто даже не замечал, когда он исчезал, а когда возвращался.

– Эх, умели они и бегать и прыгать, бедняги! – сказала еще одна женщина. – Моего вот однажды обручили насильно в Месаре́, когда он отправился туда на конскую ярмарку продавать нашего мула. Днем и ночью держали его запертым в доме, не позволяя и носа высунуть. Девушка поставила вокруг его кровати горшки с цветами, сидела у его ног и все пела. А он накануне венчания говорит им: «Разве жениху можно идти под венец, не искупавшись? Пустите меня попариться в бане!». – «Нет! Нет! Ты и так хорош!». Тут молодец как прыгнет из окна прямо на улицу, и только его и видели!

– Разве так порядочные парни поступают?

Это сказала молоденькая девушка, которая вот-вот должна была выходить замуж и была сильно влюблена в своего жениха.

– Когда я была обручена с Костанди́сом, однажды его оставили ночевать в нашем доме. Мать постелила для нас в комнате рядышком две постели, а между ними положила дощечку. На другой день мы пошли гулять. Ветер сорвал у меня с головы платок и унес в сад. Костандис, не раздумывая, перепрыгнул через стену и принес мне его. «Ну и ну, – говорю я ему. – Через дощечку перепрыгнуть не сумел, а теперь показываешь удаль тем, что оседлал высокую стену?». А он отвечает: «Это же – вопрос чести!».

– Ну, будет! Разве кто тебе поверит? – сказала одна из соседок.

– Клянусь страхом, которого я натерпелась в первую ночь в его объятиях, все было так, как я рассказываю!

– Животное своей силы не знает. А человек знает и сам ею распоряжается. Вот что значит «человек»! – сказала тетя.

Она задумалась на мгновение и добавила, сделав вид, будто не замечает меня:

– Парень должен быть безупречен, как соловей, а тот, кто сразу же ступает по собственным нечистотам, – дохлятина.

Мирена собралась было что-то ответить…

«Бррр!..». Ах, что это было! Нам показалось, будто ворота рушатся.

Чертополох толкнул мордой верхнюю створку ворот и просунул голову во двор.

– Добро пожаловать! – сказала тетя, и лицо ее прояснилось. – Я дала его твоему мужу, – обратилась она к Каридене, – чтобы он не будил ревом моего племянника, а ему захотелось в старый хлев!

Рядом с ослиной головой пролезла волосатая рука и схватила животное за уши. Пространство в верхней части ворот опустело, но тут же в нем появилась другая голова. Мы тут же узнали кир-Фотиса и приветствовали его как победителя.

– Постой! Да постой же! На, возьми пучок сена! Пусть полакомится! – крикнула тетя.

Все засмеялись. На какое-то время воцарилось молчание.

– Ну, вот!.. – сказала Алые Губки. – Зорби́на пожаловала!

Босая, смуглая, как цыганка, женщина вошла во двор. О ее приближении догадались по звуку шагов: ее загнувшиеся ногти стучали по мостовой, словно камушки.

– Добрый вечер, почтенные женщины! Удачи вам!

– Добрый вечер! Присаживайся, – ответила тетя.

Пришедшая опустилась на колени в углу, прислонившись спиной к водоему.

– Это правда, Зорбина, что ты выпила вино, которое нашла в могиле своего мужа, когда переносила останки?¹⁰ – спросила, посмеиваясь, Мирена.

– Так оно же в бутылке было, не испортилось!

– А молилась ли ты за покойника, Зорбина?

– А то как же? «Добрая душа, белые кости!» – говорила я за каждым стаканчиком.

– Любят тебя, потому и дразнят, – сказала сострадательно тетя.

Я думал о другом и не слышал, что ответила Зорбина. Взгляд мой был устремлен к зеленой ящерице, прильнувшей к стене над светильником. Она застыла там неподвижно, выпучив глаза, а ночные бабочки сами залетали ей в рот.

– Тетя Русаки! Смотри! Она ест бабочек!

Я ожидал, что она возьмет свою сандалию и прихлопнет убийцу. Разве жизнь не прекрасна даже для муравья? Но нет, тетя этого не сделала.

– Оставь ее. Пусть делает то, чему научил ее Бог. Разум есть только у человека.

И она вернулась к прерванной беседе. Я все так же смотрел на стену. Я услышал, как тетя втянула что-то в себя обеими ноздрями, а затем чихнула. Я повернулся и увидел, как она закрыла деревянную коробочку и сунула ее в карман нижнего белья. На эту коробочку я обратил внимание уже несколько раз.

– Дай и мне понюшку, горемычная, – сказала одна из соседок.

Тетя вынула табакерку из кармана:

– На, возьми!

Они втянули в себя табак раз, другой. Стены содрогнулись от чихания. Они думали, что таким образом прогоняют из головы тяжесть, которую чувствовали под межбровьем.

Спифурена развязала платок под подбородком, чтобы затянуть его потуже, в знак того, что она собралась уходить. Она поднялась и ударила ладонями по юбке, распрямляя складки.

– Пойдемте, хозяюшки! Спокойной ночи, Русаки.

– Спокойной ночи. И доброго рассвета…

Двор опустел. Тетя поставила скамейки на место, задвинула засов на воротах.

– Пора и нам на покой, Йоргакис. Теперь увидишь, какую комнатку я тебе приготовила.

Деревянные ступени поднимались вдоль стены от низа и до верха. Там, где голова касалась потолка, нужно было толкнуть вверх крышку и подняться на мансарду. Вокруг люка находилась решетка, над ней – полка. В комнате было два окна, выходившие к виноградным лозам, маленькое окошко на северной стороне и дверь на плоскую крышу.

– Сними башмаки. Впредь будешь оставлять их внизу.

Я обратил внимание, что она ходила в носках. Уже эта незначительная деталь свидетельствовала о том, что я вступал в другой мир.

Кровати не было видно нигде. Моя постель лежала прямо на полу, а рядом – тюк с постельными принадлежностями. Пол вокруг блестел, как янтарь.

– Вот твоя кроватка. А я буду спать внизу… Ты перед сном молишься?

Я почувствовал себя как-то неловко. Молитва, которой меня научили, была очень короткая: «Боже, храни отца и мать моих…».

– Я научу тебя молитве:

С крестным знаком спать ложусь, 

Но с ружьем не расстаюсь,

Рабом Божьим называюсь,

Никого не испугаюсь!

Я хотел было стать на колени.

– Ну, это не обязательно. Мужчины разговаривают со Всемогущим, стоя в полный рост.

Я произнес молитву, а затем повернулся к тете:

– Но ведь у меня нет ружья.

– Видишь эту палочку? Эта палочка Левтериса. Положи ее рядом: Белолапый может прийти сюда и стащить у тебя что-нибудь.

Она отворила дверь на крышу дома. Луна расстелила свой золотой ковер до самой моей постели.

– Видишь, красота какая? Я тебе и лампадку зажгу, потому что месяц может уйти ужинать.

На полке над люком стояли три или четыре иконы, стакан с маслом и лампада. Полная луна поглощала ее свет.

– А в этом сундуке что, тетушка?

– Там я храню одежду моего Левтериса.

– Может быть, и талисман там?

– Там, сынок. Спокойной ночи.

Она спустилась на несколько ступеней и закрыла люк у себя над головой.

Я остался один. Здесь было теперь мое царство.

6.

– Ты это и вправду сказал или мне послышалось, что будешь помогать мне работать?

– Сказал! Сказал!

– Тогда пойдем сегодня в сад, посмотрим, как там наши деревца.

Она бросила в мешок мотыгу и нож, а мне дала корзинку, в которую положила наш полдник.

Мы отправились по дороге, которая идет у источника к масличным деревьям и баштанам, а оттуда – к деревне под названием Ай-Дими́трис¹¹. Там у тети был небольшой садик, оставленный ей отцом в приданое.

Мы поздоровались с девушками, которые шли, держа кувшин на плече, и миновали две кофейни в Пиги. В конце деревни мы увидели в загоне охваченного похотью козла. Шедший от него смрад осквернял воздух. Козел тянул веревку, на которой был привязан, и блеял, задирая верхнюю губу, глядя на козу, которую держал за рога старик.

Тетя искоса глянула на меня:

– Пришла им пора совокупляться. Принесут нам козлят в начале зимы.

– Совокупляться?

– Животные совокупляются, птицы спариваются… А как же иначе возрождается мир?

Она указала мне рукой на двух бабочек, гонявшихся одна за другой в воздухе.

– Даже бабочки спариваются!

За соседней изгородью крестьянин стриг ягнят. Собрав животных в тени под маслиной, он сидел на земле и с хрустящим звуком освобождал животных из-под их шуб. Тетушка остановилась:

– Здравствуй, Ванге́лис! Как здоровье твоего мальчика?

– Спасибо, кира-Русаки! Лучше.

– Это – муж Василикулы, – сказала мне тетя. – Стрижет ягнят, чтобы одеть своего Панайота́киса.

Дальше мы оказались в поле, золотистом от пшеницы. В той части, где посев уже созрел, начали жатву. Было видно, как жницы покачиваются среди колосьев, иногда поблескивали их серпы.

– Где же наши мужчины? Где наши молодцы? – спросила печально тетя.

В памяти ее возникла картина прошлых лет, когда юноши вязали снопы, складывая их в стога. А теперь можно было видеть только стариков да женщин. И здесь тоже был старик, наблюдавший за своими дочерями на жатве. Только разве была какая польза от бедняги?! Он сидел в тени у изгороди, скрутив самокрутку из клочка газеты, и ударял кресалом по кремню, чтобы высечь огонь на трут.

Мы пробирались через заросли вереска, когда услышали кудахтанье куропатки.

– Ах, моя дорогая! – сказала тетя. – Поела камушков, прочистила голос… Она – из всех матерей мать! Учуяв охотника, она прогоняет птенцов прочь, а сама бросается ему под ноги. И если ей удастся спастись, она кричит, собирая деток снова.

Так сказала она о матери, а затем, вспомнив, что я – сирота, остановилась и посмотрела мне в глаза:

– Я для тебя – мать. Знай это!

Мы пошли по самому краю ложбины, поросшей ежевикой, ступая по узенькой тропке, проложенной козьими копытами. На противоположной стороне показались сады Ай-Димитриса, отделенные друг от друга каменными изгородями.

Тетя раздвинула заросли репейника, и мы оказались в ее садике.

– Сначала присядем, перекусим, а затем посмотрим, что делать.

В корзинке у меня лежали ячменные сухари, бутылочка с маслом и головка сахара. Тетя склонилась над ручьем, смочила в воде сухари, разложила их на деревянной тарелочке, полила маслом и посыпала сахаром.

– Ах, какое лакомство получилось! Соловьиные пироги!

Не знаю, ел ли бы я это кушанье и сегодня с таким же аппетитом, но тогда оно попросту свело меня с ума.

Тетя сорвала с дерева несколько черешен, большинство из которых уже поклевано птицами.

– И очень хорошо! На здоровье! Если бы они ждали корма от людей, то уже давно бы померли… Сколько зерна гниет, сколько птиц помирает!

Навозный жук катил перед собой шарик.

– Здравствуй, пекарь! – сказала участливо тетя. – Он был пекарем, таким же человеком, как мы. Да только стал он обвешивать, и Бог обрек его делать хлеб из навоза.

Увидав в моих глазах недоумение, она добавила:

– Да! Да! Большинство пташек и букашек были когда-то людьми. Сыч был сторожем на винограднике. Однажды ночью его брат пробрался в виноградник украсть ягод, как мы позавчера, а сыч взял да и убил его. И попросил он Бога превратить его в птицу, чтобы оплакивать своего брата Антона. Потому он и кричит: «Нтон! Нтон!..». Паук был могильщиком. Однажды он похоронил живого человека, Бог проклял его: он ослеп и постоянно копает сам себе могилу… Я могла бы рассказать тебе еще много чего интересного, но пора за работу.

– Нет, расскажи, пожалуйста! Успеем еще.

– Ну, так и быть: расскажу тебе еще одну историю. Слыхал про поползня?

Она указала на сухую ветку на вершине дуба.

– Вот, слышишь? А самого его не видно. Это птица в серых пятнах и с длинным клювом. Был он пастушком¹² и работал на очень строгого хозяина. Как-то раз потерял он овец и со страху, что хозяин подвергнет его наказанию, попросил Бога превратить его в птицу. До сих пор он взбирается на самую высокую ветку и свистит, ища свое стадо.

Тетя подошла к деревцу и принялась подрезать его ножом. Она удалила все боковые побеги, оставив только главную ветку.

– Помнишь меня? – говорила она деревцу. – Я привила тебя весной. А теперь я пришла тебя подрезать.

Затем тетя перешла к следующему дереву: рука ее пробегала по стволу так, словно это была девочка, которую она причесывала. Затем она взяла мотыгу и принялась пропалывать грядки.

Мне показалось, что про меня она совсем забыла.

– Тетушка! Разве ты не говорила, что я буду помогать тебе?

– Конечно же! Конечно! И для тебя тоже есть работа. Смотри, что я делаю.

Она выбрала черешневое дерево и стала срезать лишние ветки.

– Видишь, как я его подчищаю? Ветки я не оставляю на солнце, чтобы они не засыхали: сохраню их для коз на зиму… Ну-ка, попробуй теперь ты!

Она указала мне миндальное дерево и оставила одного.

– Меня не спрашивай! Теперь ты и сам знаешь.

Я срезал одну за другой сухие веточки, очень стараясь не сделать дереву больно.

Тетя перешла на край сада, где росли смоковницы, и стала подрезать ветви, на которых висели плоды.

– Иди-ка, погляди, как я их облегчила! Теперь сок их не пропадет. В следующем месяце будем лакомиться толстыми смоквами.

Она ходила, словно наседка между цыплятами, то и дело приговаривая что-то.

– Тетя, а солнце тебя не жжет?

– Ах ты глупый, несмышленый! Надень на голову соломенную шляпу… Нет! Лучше посиди в тени. Сейчас закончим.

Она подошла к другой смоковнице и принялась подрезать дерево, что-то говоря ему.

Усевшись в тени, я, должно быть, смял какие-то травы: вокруг разливалось благоухание. Мне вспомнилась мама. «Где ты? Где ты? – мысленно спрашивал я ее. – Почему мы не приходили сюда, когда ты была жива? Почему ты исчезла в море?».

Тетя остановилась рядом. Знала ли она, что происходит внутри меня?

– Расскажу тебе еще одну сказку. Думаю, она тебе понравится.

Однако рассказать она не успела. Какие-то дети проходили в ряд друг за другом у сада с развернутым флагом и горном, ведя собак на поводке.

– Детская армия, – сказала тетя. – В каждой деревне есть такая.

– Настоящая армия?

– Это же дети! Завидуют взрослым, вот и играют в войну… Хочешь пойти с ними? Ступай. А я поработаю.

Я не заставил себя упрашивать и бросился догонять строй, шагавший по открытой местности.

Мы подошли к разрушенной ветряной мельнице, командир хриплым голосом скомандовал: «Стой!» – и мы остановились.

– Сделаем перекличку! – крикнул он, повернувшись лицом к своим молодцам.

Мальчишек было около тридцати, все они были безусые, большинство босые, а вооружены они были рогатками, палками, деревянными саблями, копьями и перочинными ножами… У них был свой капитан, самый бравый из всех, писарь, горнист и знаменосец. Последний нес боевое знамя – рваное полотнище из тряпок двенадцати родов. Было у них и пять или шесть собак, составлявших кавалерию.

Капитан развернул чистый лист бумаги и принялся выкрикивать имена:

– Трехглазый!

– Я!

– Рак!

– Я!

– Бычок! – Мастерица! – Разорви Ухо! – Ходжа! – Пончик! – Блеблем-блеблем! – Везиръяннакостака́кис! – Антономихелакойоргодимитрака́кис! (можно было только восхищаться, как ему удавалось произносить такое на одном выдохе!) – Черная Колючка! (это прозвище было дано из-за темного колючего кустика у его срамного места). – Капитан Кофе! – Чудак Или́ас! – Беев Сын! – Курощуп! (Этот щупал кур, чтобы узнать, будут ли они нестись). – Лысая Мария! – Аннезин сын! – Салта́р Мухта́р! – Карабурнио́тис! – Плов-Адзем! – Перец-Корица! – Спаси-и-Помилуй! – Хлопковая Задница! (прошу прощения!) – Китаец! – Граф Маслобойнин! – Мелте́м-Экме́к-Кюпе́к! – Мосье Горшечник! – Арнаут Арната́кис! – Сефер Та́сос!

Капитан провел перекличку, не пропустив никого, а затем обратился ко мне:

– А тебя как зовут?

– Йорга́кис.

– Писарь! – обратился капитан к Бееву Сыну, который состоял при нем писарем. – Запиши его: «Горожанин Горожанинский». Явился к нам добровольцем из города.

– Слушаюсь, капитан Кусака!

Я ожидал, что войско так и покатится со смеху, но солдаты остались совершенно серьезными.

Капитан быстро прошелся вдоль строя.

– Вни-ма-ни-е!

Все мы прижали руки к бедрам, ожидая приказа. Тут я улучил время, чтобы рассмотреть его: стройный, смуглый, немногословный, затаивший убийство во взгляде – прирожденный командир!

– Сегодня будет воздушный налет, – сухо сказал он. – Мы – противовоздушная оборона и транспортировка раненых.

Пять или шесть ребят отделились от отряда и стали у каменных стенок, тогда как несколько других бросились к диким маслинам ломать ветки с густой листвой, а прочие принялись вырывать с корнем чабер и собирать чертополох. Собак они загнали в мельницу.

Я не знал, что делать, и принялся собирать хворост, снося его в общую кучу со всем прочим, словно мы собирались разводить костер.

Капитан кивнул горнисту, тот поднес трубу к губам и затрубил тревогу. Мальчишки, стоявшие у стенок, стали вертеть палками между камнями и издавать ртами такой гул, будто над головами у нас появились самолеты. И те – будь они неладны! – не замедлили появиться. Это были осы, растревоженные в своих гнездах. Целое облако!

Мальчишки обвязали себе лица головными платками, тогда как ноги их защищали враки и высокие сапоги. Прекрасно экипированные таким образом, они бесстрашно ринулись в бой. Тогда-то я и понял, для чего нужны были им масличные ветки! Они били то налево, то направо наотмашь по облаку, убивая ос, которые падали наземь. Те же, кто струсил или получил ранения, укрывались за огнем.

А со мной-то что случилось? Лучше не спрашивайте! Осы густо облепили меня, вонзили свои жала в кожу и стали выпускать яд. Что мог сделать я только двумя руками? Лицо, руки, ноги, все мое тело оказались беззащитными. Я прикрыл глаза руками и застыл без движения. Мальчишки стегали меня масличными ветками, визжали, вопили, орали, ревели… Я решил, что мне конец!

Несколько рук схватили меня среди этой суматохи и уложили на шесты, которые держали наподобие носилок… Должно быть, это были санитары, подбиравшие раненых. Меня отнесли в операционную. Спасения не было!

Вокруг меня была ночь. И когда только веки мои успели распухнуть и прилипнуть к глазам? Темнота выводила меня из себя. Я дергал руками и ногами, пытаясь оттолкнуть моих носильщиков. Однако плакать я не стал. Разве я не стоял, словно незыблемая скала, под налетом авиации? Ничто не могло сломить меня!

Вражеская пехота, должно быть, перешла в контратаку. Я понял, что меня бросили на земле, по топоту ног догадался, что наши пустились наутек. Какая-то санитарка склонилась надо мной, положила мне холодный металл на веки и прошептала:

– Что они с тобой сделали, сынок! Что они с тобой сделали, антихристы!

Я узнал ее: это была тетя. Она приподняла меня, держа под мышки, и привела к ручью. Вода несколько уняла боль.

– Ох! Ох! Это ведь я отдала тебя палачам!.. Хорошо бы немного уксуса!

Она то и дело корила себя, но впадать в отчаяние не стала. Я чувствовал, как она прикладывает к моей голове смоченные в воде виноградные листья, прижимает большой ключ от ворот к укушенным местам. Мало-помалу я пришел в себя, в глазах появились мелкие прорези. Я снова видел, снова возрождался к жизни.

«Вот какая она, война! – думал я. – Я уже не ребенок! Я – мужчина! Мужчина!».

– Что это ты там бормочешь? – спросила тетя.

– Ничего. Ничего.

Я заплакал.

7.

– Имей в виду: если услышишь почтальонского мула, немедленно ступай к фонтану узнать, нет ли для нас новостей, – сказала вечером тетя.

Сельский почтальон проезжал через деревню раз в неделю. Он спешивался на площади, трубил в рожок, и все подходили к нему за письмами.

На рассвете, еще не проснувшись как следует, я услышал стук подков по камням мостовой и, склонившись над отверстием люка, крикнул:

– Тетя! Тетушка! Почтальон!

– Спи. Это – не он. Он будет еще не скоро.

И позже происходило то же самое. А когда почтальон и вправду проехал у нашего дома, я его не услышал: меня разбудил его рожок.

Тетя была уже на улочке. Всюду, где улочки выходили на площадь, было видно собравшихся группами матерей: дальше они не шли, испытывая неловкость перед сидевшими в кофейнях мужчинами. Устремив взоры туда, где спешился почтальон, они ждали, чтобы кто-нибудь из детей принес им письмо.

Я прошел на середину площади. Почтальон сидел в кофейне Манусоса и рылся у себя в кожаной сумке, которую положил на стол. Вокруг него стояло трое или четверо мальчишек, один старик и начальник жандармерии. Я успел разглядеть у него на фуражке два рожка, вышитые крест-накрест, среди каких-то лучей, напоминавших колючки. Почтальон протянул жандарму длинный конверт:

– Только это. Писем нет. Корабль не пришел.

Он торопливо выпил свой кофе, застегнул сумку, сказал: «Всего доброго!» – вскочил верхом на мула, ударил его пятками в бока и помчался в соседнее село.

Я хотел вернуться туда, где оставил тетю, но потерял ее из виду. Со всех четырех сторон на меня смотрели глаза женщин в черных платках. Они высматривали, есть ли у меня в руках долгожданная бумага, и я чувствовал, как их взгляды жгут меня.

– Для меня ничего нет? Ни для кого из нас?

Они все не решались разойтись по домам.

– Пойдемте, мои милые. Корабль не пришел. Не печальтесь! – сказала тетя, выступив вперед.

Мимо нашего дома она прошла, не останавливаясь, и направилась в нижнюю часть села. Несколько женщин последовали за ней. Мы миновали церковь и оказались среди каких-то домов без заборов, где стояла мастерская красильщика. На натянутых между сосен веревках сохли выкрашенные в черный цвет грубые одежды и ковры. Мы пошли по тропе, ведущей к склону. Подъем был очень крут. Редкие кипарисы кое-где бросали нам тень. Куда мы шли? Я понял это только тогда, когда мы поднялись на гору. Вдали сверкало море: белая полоса поверх масличных деревьев. Деревья дымились, словно кадильницы, свет царапал глаза. Однако там, вдали, матерям угадывалось море, по которому сновали туда-сюда корабли.

Они уселись в тени, не говоря ни слова, неподвижные в молчании горного хребта. Видя их, можно было подумать, что это – скалы.

– Глаза высмотрим, глядя на море, – сказала одна из женщин. – А что увидим?

– Разве мы не видели кораблей, которые забрали их у нас и увезли?

– Видели, как не видеть!

Тетя молчала.

– Молчишь, Русаки? Скажи нам что-нибудь.

– Что тут сказать? Все во длани Божьей… Кому-нибудь из нас придется плакать…

Только она одна не смотрела на море и слушала что-то внутри себя, закрыв глаза, чтобы разобрать получше. Лицо ее было неподвижно, словно деревянное, однако время от времени по нему пробегало какое-то судорожное движение – быстрое, как трепет крыльев бабочки. Казалось, будто какая-то злая птица терзает ей сердце.

Я тронул ее за руку:

– Тетушка!

Она посмотрела на меня и улыбнулась:

– Ах, я совсем забылась. Думала, что ты остался в деревне, и уже начала тревожиться о тебе.

– Неужели? Ты ведь думала о Левтерисе, – сказал я с некоторой ревностью, которую почувствовал впервые.

– Как ты догадался? Оба вы для меня родные, как близнецы.

– Так оно и есть, Русаки! Такой любви я еще не видала! – сказала одна из женщин.

– Ей научила нас Мать Христова… Учат ей нас и создания Божьи. Даже хищная лиса вырывает у себя из груди шерсть, чтобы устроить постель своим лисятам.

– Вот видишь? Есть у меня птички в клетке, так их мать, канарейка, прилетает и приносит им корм.

– Отпусти их на волю, Августина! – сказала тетя, неожиданно вздрогнув. – Грех это. Сделай, что нужно!

– Эх, горемычная! Да ведь птички певчие – для клетки.

– Видала пленных, которые строят дорогу? – ответила тетя, нахмурив брови. – Тогда и говорить будешь!

На обратном пути в деревню мы повстречали ораву мальчишек, сопровождавших мясника Кана́киса и быка, которого он вел на бойню. Рога быку увили разноцветной бумагой, а на шею повесили связку лент. Мясник водил быка по деревне, продавая его мясо заживо по частям.

– Кому из вас приходилось видеть такого отменного бычка? Пигийцы! Поторапливайтесь купить мясо!

Ремесленники выходили на порог своих мастерских: некоторые из них покупали, другие молча возвращались обратно на рабочие места.

У кофейни Манусоса два-три сельчанина встали разом из-за столика, подошли к бычку и что-то тихо сказали мяснику.

– Эй-эй! – крикнул тот. – Ливер и кишки проданы!.. Эй-эй! Голова и ноги проданы!

Животное словно исполнялось от этого гордости и трясло лентами. Было приятно видеть его черную блестящую шерсть, белое пятно на лбу, его умные глаза. Несчастное не знало, что его ожидает, а те, кто знал, не думали об этом. Быком восторгались и радовались: на него смотрели, словно провожая на свадьбу.

У следующей кофейни, кофейни Хромого Григо́риса, бескровное жертвоприношение продолжилось. Одни отрезали себе куски из лопаточной части, другие – от грудинки, кто-то купил шкуру. Казалось, мясник желал сначала впутать в свое преступление всю деревню и только после этого взяться за нож. Три оки¹³ мякоти осталось непроданными, и убой животного был перенесен на следующую субботу.

Торжественное шествие прошло через площадь – из конца в конец – и углубилось в улочки. На одном из поворотов дороги до нашего слуха донесся сильный шум. У кофейни Мафио́са собралась многолюдная толпа. Это были рабочие да поденщики, но каждый из них желал получить свою долю.

Бычок опустил копыто на порог, сунул опущенную голову внутрь и обвел людей взглядом: он желал запомнить всех их, каждого в отдельности, перед тем, как отправиться вскоре давать отчет Творцу.

– Послушай, Канакис, – сказал косолапый Мафиос, подле которого бычок выказал испуг, – не оставишь ли для меня хвост? Сделаю из него метелочку с кисточкой для пыли.

По туше бычка пробежала дрожь, будто он понял, в чем дело. Он был согласен отдать свою силу людям, но стать мухобойкой в руках у этого уродца!..

Мафиос вынул из кармана своего жилета медный грош и дал его мяснику. От бычка, которого водили и продавали, ничто не должно быть подарено никому. Этот грош стал его платой за вход в потусторонний мир: теперь даже след от его копыт – и тот был продан!

Канакис грубо потащил его за рог на улицу, идущую к мясницкой лавке, и при этом еще сильно ударил по заду короткой палкой, которую держал в руке. Разукрашенного бычка, который прошествовал по улицам деревни, словно принц, теперь подгонял ударами его палач.

Мальчишки поняли, что парад окончен. Каждый сразу же вспомнил о своих делах, и все они мгновенно исчезли. Остался только один – желтушного вида, длинноногий, худой, с выпирающими наружу круглыми коленями. Он завел со мной разговор:

– Хочешь вступить в нашу армию?

– В какую еще армию?

– У нас есть наша собственная армия. Я – командующий кавалерией.

– Собаками, значит?

– Собаками. Но дрессированными.

– Спрошу сначала тетю.

– Русаки – твоя тетя? Знает ли она, что ее сын убил Илиаса, сына Спифурены?

Я почувствовал слабость в коленях.

– Там, на фронте?

– Именно. Это жандарм сказал. Застрелил его во время ссоры.

Уродец повернулся ко мне спиной. Он тоже оставил какую-то работу и теперь торопился.

Когда я вернулся домой, там было множество народа. Я стал у деревянного косяка двери, так, чтобы меня не видели, и прислушался.

– Лучше быть матерью убийцы, чем убитого! – произнес какой-то старческий голос.

– Молчи! Молчи! – воскликнула тетя. – Не желаю слышать таких утешений!.. Не зря видела я кровь во сне! Она мешалась с водой в канаве и текла по всей деревне.

– Это была кровь теленка, которого заколол Канакис.

– Нет! Нет! Мы захлебнемся в крови! – ответила тетя.

Я слышал ее, но не видел, и поэтому казалось, что ее голос идет из другого, неведомого нам мира. Голос, отвечавший тете, был из нашего мира. Этот голос приближал ее на мгновение к нам, но она тут же забывала о нас и отводила взгляд куда-то в пустоту. Какая-то сила будоражила глубоко ее чувства и переносила ее мысли в некий мир, войти в который тогда не сподобился никто из нас.

– Будет ли Миха́лис, сын Спифурены, мстить за брата? – спросил какой-то старик.

– Ох! Ох! – простонала тетя. – Да разве бывало когда в наших краях, чтобы убийство не повторилось в другой или в третий раз?

– Нет уж! Его мать того не допустит. Когда в дело вступает Правосудие, места мщению больше нет. Теперь твоего Левтериса судят.

– Пусть его покарают, если он виноват! А я сотру себе колени в кровь, умоляя мать убитого о прощении, изорву на себе волосы, исцарапаю себе щеки рядом с ней!

– Не знаешь ты Спифурены! – сказала одна из женщин.

– Ох, знаю я ее! Я уже слышу, как она говорит мне: «Ты задолжала нам кровь и расплатишься кровью!».

8.

На исходе следующего дня тетя сказала:

– Пойдем со мной. Хочу, чтобы ты послушал, как я буду говорить с отцом Яннисом. Это настоящий святой. Он был в монастыре Арка́ди, когда там взорвали порох и погибло шестьсот женщин и детей¹⁴. Налетевший смерч подхватил его, словно сухой лист, и опустил, не причинив ни малейшего вреда, прямо на черепицу церковной крыши. Он был тогда мальчиком тринадцати лет…

Я увидел, как она положила в карман своего нательного платья пистолет.

– Зачем это, тетя? Разве нас могут тронуть?

– Никогда не знаешь, что может случиться.

– И ты будешь стрелять в них?

– Христос и Матерь Божья! Это для острастки. Разве не говорила я тебе тысячу раз: тебя – камнем, а ты – хлебом!

– Тогда дай его мне.

– Нет, сынок. Тебя могут разоружить, если поймут, что пистолет не заряжен. А это – позор, хоть ты еще ребенок.

Дом старца был беден, как и наш. Двор был тоже покрыт виноградными лозами, а сам дом находился дальше внутри: хижина с антресолями над погребом вместо комнаты, кухни и печи.

Отец Яннис сидел у окна в грубо тесанном кресле, которое его тело не заполняло даже до половины. Костлявые руки лежали на поручнях, также блестевших, словно кость. Лицо его было прозрачно, словно червь-шелкопряд.

– Добро пожаловать, Русаки! Это твой племянник? Садитесь.

Тетя придвинула скамью и села. Другой скамьи не было. Старец толкнул ко мне подставку, на которую ставил ноги.

– Ах, злополучная Русаки! – сказал он со вздохом. – Что тут сказать? Ни ласка не помогла, ни суровость. Больше власти у стражника, чем у левита. Чего только я не говорил ей! А она даже рта не раскрыла. Разве только раз, когда ответила: «Волка словами не кормят». Волк! Сама так сказала.

– Что ей нужно? Чего она хочет?

– Крови!

– Бог ей судья! Моего сына осудили. Этого ей не достаточно?

– Думаешь, судит она разумом? Только проклятым обычаем руководствуется. Если я похоронил сто христиан после того, как удостоился стать священником, пятьдесят из них были убиты пулями… Только о мести и твердит: ей кажется, будто так вернет своего сына.

– И не жаль ей своего младшего, Михалиса? Если он совершит злодеяние, его посадят в тюрьму.

– О, злополучная! Кто идет на кровопролитие, вешает свой плащ в медресе (он имел в виду тюрьму). Этого требует честь.

– Будь она проклята!

– Будь она проклята! Люди изобрели ее, когда забыли заповеди Всемогущего. Ищут себе чести в ложном мире и продают душу свою.

– Скажи, отче Яннис, говорил ли ты ей, что правильно это или нет, но я буду ползать у нее в ногах, что выкрашу дверь моего дома начерно, что накрою поминальный стол по убитому? Говорил ли ты ей, что я днем и ночью оплакиваю ее молодца?

– Волка словами не насытишь! Ты ведь уже слышала ее ответ. А еще она сказала: «Зло зачинает плод и, когда придет час, рожает».

– Нужно мне быть такой, как Ханали́на, которая убила того, кто угрожал ее сыну. Вот это настоящая мать!

– Ты впадаешь в искушение, Русаки!

– Прости, отче Яннис! Ты ведь мое сердце знаешь.

– Знаю. И не боюсь за тебя. Боюсь за детей ваших, которыми овладел сатана.

– Разве ты не слыхал, что моего Левтериса оправдали? Он убил, чтобы его не убили!

– Людское правосудие очистило его. Хотя рук убийцы не омыть и всем рекам на земле.

– Ты терзаешь мне душу. Бередишь больную рану.

– На тебе вины нет.

– Разве можно быть невинным там, где пребывает виновный, отче Яннис?

– Истинно постигла это твоя невинная душа. Поэтому Спаситель и принял на себя грехи всех людей.

– Ох, с тех пор, как Он принял их на себя, грехи эти снова нагромоздились горой, вершина которой пронзила небо!

– Это нечистоты человеческие.

– Тогда так нам и надо! Почему же меч Божий не поразит нас?

– А войны? На Востоке и на Западе гремит громом Всемогущий!

– Ох, мы ведь ничто, – сокрушенно прошептала тетя.

– Ничто есть безбожник. Прими в себя Бога, и ты станешь ангелом! Ведь чем была летучая мышь до того, как стать птицей? Мышью! Но однажды она съела просфору, и по милости Божьей у нее выросли крылья.

– Что же мне делать, отче Яннис?

– Надейся! Надейся! И не теряй веры… Великий конец ожидает тебя. Это познаю я в душе моей.

В домик вошла жена отца Янниса с корзиной овощей. Она вернулась из их садика, и в глазах у нее все еще был солнечный закат.

– Ах, кого я вижу?! Это ты, Русаки? Как поживаешь, малыш?

Она поставила корзину на пол, и мы увидели, как к ней тут же подбежали два кролика и принялись жевать зеленые листья. В доме стало уютнее, Бог перестал громыхать у нас над головами.

– Мне пора, – сказала тетя. – Спасибо тебе, отче Яннис! Когда Бог спас тебя из огня, он сделал это ради нас. Доброй ночи! Хочешь еще побыть здесь, Йоргакис? Ты даже рта не раскрыл, пока мы говорили.

– Я останусь. Если старец не возражает.

– Оставайся. Дам тебе почистить несколько пригоршней бобов, потому что у нас с попадьей зубов уже нет.

Тетя задержалась у двери. Увидав, что уже стемнело, она подумала обо мне и сказала:

– Не засиживайся допоздна. А если услышишь по дороге ружейный выстрел, упади на землю, сожмись и не подставляй себя под пулю.

– Что я – дичь, что ли, чтобы по мне стреляли?

– Никогда не знаешь, когда приходит недобрый час, сынок. Доброй ночи!

В соответствии со словами старца, попадья принесла мне глиняную миску с бобами, а также деревянную тарелку, чтобы бросать туда черные ростки, которые предстояло разгрызать моим зубам. Я приступил к работе. Попадья занялась во дворе кроликами, а священник молча перебирал четки. Время, прошедшее так, в полумраке, показалось мне вечностью.

– Достаточно. Теперь у нас есть что приготовить на завтра. Зажги светильник, попадья, и поставь ужин на стол.

Я собрался уходить.

– Нет! Нет! Ты себе на еду заработал.

Мы уселись за низеньким круглым столиком, попадья положила на скатерть пару размоченных сухарей, поставила миску с солеными маслинами и кувшин с вином. Священник благословил еду.

– Ешь. Не стесняйся… Погоди-ка, есть у меня и просфорный хлеб.

Он сунул правую руку в большой, словно мешочек, карман подрясника и вынул оттуда круглый хлебец из отборной муки, пахнувший мастикой¹⁵. Затем он снова сунул туда руку, вынул горсть крошек и бросил их себе в рот. Несколько крошек запутались у него в бороде. Священник тоже принялся жевать, словно кролик, не выказывая при этом ни голода, ни удовольствия.

«Вот что значит святость, – подумал я. – Есть безмятежно и насыщаться несколькими крошками, как птица».

Я попробовал сделать то же самое. Затем я вытер губы тыльной стороной ладони и обратился к попадье:

– Можно взять немного воды?

– Налей. Не нужно спрашивать.

Кувшин стоял высоко на подставке, рядом с зеленым тернием. Я налил воды в стоявшую рядом медную чашку. Я пил, рассматривая обстановку дома. Что там было из утвари? Небольшая глиняная кадка с маслом, бочонок с вином, постель на каменном выступе… На стене висели две или три иконы и гравюра: «Взрыв Аркади». Настоятель Гавриил стоял с факелом у бочек с порохом, устремив взор ввысь: он приготовился поджечь порох. Вокруг него толпился народ, словно в церкви¹⁶. Я попытался отыскать там отца Янниса. Должно быть, это был мальчик, который, ухватившись за юбку матери, смотрел на бочки, ожидая увидеть, как взметнется вверх пламя…

Старец, по-видимому, догадался, о чем я думаю.

– Кого Бог возлюбил, того Он закалил в горниле своем. Таким ведомо, где обрести затем прохладу. Люди смотрят на них и говорят: «Полоумные». А Бог смотрит на них и говорит: «Они – очи мои в сотворенном Мной мире».

– Ты знаешь, старче, что я потерял отца и мать?

– Это и было твое горнило. Ржавчина спала с тебя. Я был в твоих летах, когда увидел, как мои родные пылали, словно лампады, в Аркади. Их смерть озарила меня, словно солнце. Не мог я больше жить в мире и стал священником. Так же поступили и некоторые другие, спасшиеся тогда от огня.

– Довольно о печальном, – сказала попадья. – Душа детская как мелисса: если причитать над ней, она расцветает.

– Должно быть, она была ребенком в другой жизни? – спросил я.

– Ну и наблюдательный же ты! – сказал старец.

– Нет, это тетя мне сказала, что многие животные и растения были когда-то людьми.

– Это Русаки сказала? Может быть. Может быть.

До слуха нашего донесся душераздирающий крик. Я и вправду почувствовал, как душа моя разрывается.

– Слышала их? Снова завели причитания, – сказал отец Яннис и нахмурился.

– Это родственницы Спифурены, – пояснила попадья. – Каждую ночь собираются у нее в доме, оплакивают Илиаса и проклинают убийцу.

– Думаю, это величайший грех – не открывать дверь Смерти, когда она приходит, – сказал старец. – Это – бунт Люцифера!

Я содрогнулся. Не знаю почему, мне вспомнилась мама.

9.

Лежа в постели, я слышал, как тетя кормит во дворе кур. Она созывала их всех, каждую по имени, и бросала им корм. «Хохлатка!.. Рябая!.. Гребенчатая!.. Обутая!.. Бесхвостая!..». Я понял, что она уже миновала решительный поворот и возвращалась в мир. Несколько дней до того казалось, будто она язык проглотила. И ее домашние животные тоже были печальны, потому что лишились своей хозяйки.

Как было уже сказано, на животных тетя смотрела как на людей, которые либо совершили тот или иной проступок и лишились за это человеческого облика, либо не успели еще стать людьми. Волк был для нее кир-Николо́с, лиса – кира-Мария, пеликан – дядюшка Фома, дрозд – кира-Ри́ни… В разговорах она зачастую упоминала о Глухом, о Хлебнике, о госпоже Попадье, о Чертополохе, о Маркосе, о Ткаче, о тетушке Бродяжке, о Хаджи-Светоче… Все это были животные или насекомые, как, возможно, вы уже и сами догадались по их именам, а именно в перечисленном мной порядке: мышь, черепаха, ласка, осел, мул, паук, блоха, петух. Были, конечно же, и многие другие.

Воспринимая животных как людей, тетя Русаки зачастую и у людей замечала качества, присущие животным. У одного был яд за глазами, как у змеи. Другой спал весь день напролет, как еж. Спифурена была кровожадна, как ласка… Из качеств, присущих животным, тетя подмечала не только отрицательные: так, заботливая мать кормила своих детей «птичьим молоком», как голубка птенцов. (Считается, что в зобу у голубки образуется особое молоко, которым она кормит своих детенышей, пока у тех не окрепнут крылья.) Даже растениям был присущ дух Божий: их душу называли Зеленовласой! Тетя возводила их в ранг живых существ и говорила о них так, как о животных или о людях: кукуруза была «муравьиноголовой», пшеница – «с торчащими усами» (не такой ли, как старик Фо́тис с всколоченной бородой?), сад – «жаждущим»… Благочестие не мешало ей называть Богородицу Кира-Мано́лисса, Кормилица, Ласточка, Платаньо́тисса (то есть из деревни Платанья́с), а святых – разными именами, подобающими только людям. Так, святого Георгия она называла Суровым и Поножовщиком, святого Трифона – Угрюмцем, святого Иоанна Предтечу – Собирателем Душицы (день его праздника приходится на конец июня, когда собирают душицу), святого Иоанна Богослова – Разбивателем Горшков (однажды у нее треснул горшок, когда она налила туда горячего сусла), святого Николая – Повстанцем (он покровительствовал повстанческим кораблям во время восстания 1866 года), архангела Михаила – Давильщиком, святого Афанасия – Грязноногим (не знаю, по какой причине). Даже неуловимый Святой Дух она называла Святым Пламенем… Мир был сотворен по мерке человеческой: одним существам предстояло подняться до уровня человека, другим – спуститься.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь перечислены основные части критской народной мужской одежды: ставрогилеко (или гелеки) – жилет без рукавов, врака – широкие складчатые штаны (предположительно заимствование из одежды алжирских пиратов), высокие сапоги (черного или белого цвета), черный платок (завязывавшийся наподобие тюрбана, иногда с крупной бахромой).

Вернуться

2

Курамана – солдатский хлеб в греческой армии (низкого качества с отрубями).

Вернуться

3

Псилорит (античная Ида) – гора в центральной части Крита, в области Рефимно, с самой высокой вершиной на острове (Ти́миос Ставро́с – 2456 м).

Вернуться

4

Пиги (досл. «Источник») – деревня в 9 км к востоку от Рефимно у дороги к монастырю Аркади.

Вернуться

5

Нераиды – женские водные духи в новогреческой мифологии, схожие со славянскими русалками.

Вернуться

6

Кир, кира́ – сокращенные формы вежливого обращения от ки́риос (господин) и кири́а (госпожа).

Вернуться

7

Речь идет о паксима́дья – сушеном хлебе, являющемся традиционным блюдом местной кухни в ряде греческих местностей и прежде всего на Крите («да́кос»).

Вернуться

8

Кариде́на и ниже Спифу́рена и др. – женские формы соответствующих «мужских» фамилий.

Вернуться

9

Дракон, т.е. «добрый змей», – восходящий к античности образ греческого фольклора, изначально хранитель домашнего очага, обычно – человек, наделенный особой телесной и духовной силой.

Вернуться

10

В Греции практикуется обычай перезахоронения.

Вернуться

11

Деревня Ай-Димитрис (Агиос-Димитриос) получила свое название от византийской церкви святого Димитрия XI века.

Вернуться

12

По-гречески название поползня дословно «пастушок».

Вернуться

13

Ока – единица меры веса в ряде средиземноморских и балканских стран. В разных странах величина оки была различной, греческая ока – 1280 г.

Вернуться

14

Монастырь Аркади в области Рефимно (на расстоянии 23 км от города) знаменит прежде всего осадой турецкими войсками 8-9 ноября 1866 года. После захвата монастыря осажденные (в общей сложности 964 человек, из них 325 мужчины) взорвали себя вместе с турецкими солдатами. См. Послесловие.

Вернуться

15

Мастика – традиционное пастообразное лакомство, а также алкогольный напиток, которые изготовляют из смолы мастичного дерева.

Вернуться

16

В основе изображения взрыва монастыря Аркади на этой гравюре, как и на других картинах того времени, лежит народное предание. Согласно другой версии настоятель Гавриил был убит, сражаясь на стенах монастыря, а порох подорвал один из командиров обороны Костис Ямбудакис (или же учитель Эммануил Скулас).

Вернуться