Костика Брадатан
Умирая за идеи. Об опасной жизни философов

Costica Bradatan

Dying for Ideas. The Dangerous Lives of the Philosophers

© Costica Bradatan, 2015

This translation of Dying for Ideas is published by arrangement with Bloomsbury Publishing Plc.

© Е. В. Музыкина, перевод с английского, 2024

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

* * *

Посвящается Кристине и Анастасии

Мы умираем постоянно; даже когда я пишу эти строки, я умираю. Пока вы их читаете, мы оба умираем. Мы все умираем, мы всегда умираем.

Франческо Петрарка

Предисловие

Что общего у Сократа, Гипатии, Джордано Бруно, Томаса Мора и Яна Паточки? Во-первых, все они однажды столкнулись с самым трудным жизненным выбором: пойти на смерть, оставаясь верными своим идеям, или отказаться от них, но остаться в живых. Во-вторых, все они приняли решение умереть. Их захватывающая дух смерть стала не только неотъемлемой частью биографии, но и неотделимым компонентом их творчества. Акт «смерти ради идеи» можно рассматривать как самостоятельное философское произведение. Именно так кратко можно сформулировать ключевую мысль книги «Умирая за идеи» современного американского философа Костики Брадатана.

Впервые эта работа была опубликована на английском языке в 2015 году, вызвав особый интерес среди специалистов разных социально-гуманитарных направлений оригинальным научным подходом. Автор представил философскую проблематику смерти и конечности человеческого бытия на основании богатого историко-философского и историко-культурного материала. В процесс рассмотрения данной проблематики К. Брадатан вовлекает различные перспективы, затрагивающие самые разные области философии, и прежде всего историю философии, философскую антропологию и социальную философию. Он, сопоставляя философию как профессию и как образ жизни, делает особый акцент на ответственности философа за свои идеи, их взаимосвязи с его поступками и личностью, стремится определить место философа в обществе и в истории.

В европейской философской литературе к вопросам, рассматриваемым в книге, исследователи обращаются достаточно давно и активно. К. Брадатан представляет свою оригинальную трактовку проблемы отношения к смерти, начиная с античной традиции (Сократ, Платон и др.) и заканчивая современными европейскими мыслителями (Фуко, Адо, Паточка, Жирар и др.). Авторский подход нацелен на многоуровневое рассмотрение феномена смерти в контексте разных философских дискурсов, которые предполагают идею самоформирования человеческой жизни: от научно-рациональных до религиозно-мистических.

При этом К. Брадатан не просто сводит результаты своих предшественников воедино. Он сталкивает и связывает различные вопросы и темы между собой, формируя таким образом новые подходы к заявленной теме. Прежде всего это относится к вопросу о смысле и значении смерти, придавая философской трактовке данного феномена оригинальность и новизну своей экзистенциальной направленностью и нацеленностью на практическое применение философских взглядов и идей в нашей реальной жизни. Опираясь на историко-философские сюжеты, автор показывает разные уровни осмысления человеческой смерти как ключевой проблемы бытия человека в современном обществе массового потребления.

Безусловными достоинствами книги являются широта охвата материала и ясность изложения, что послужило ее популярности во многих странах мира. С 2015 года «Умирая за идеи» издана уже на 14 языках мира, среди которых итальянский, китайский, датский, арабский, испанский, португальский, фарси и другие. Настоящее издание является первым переводом на русский язык. Можно надеяться, что книга заинтересует специалистов разных областей и направлений философии и будет востребована как молодыми учеными, так и профессионалами, вызвав полемику, необходимую для развития затрагиваемой в ней проблематики.

Благодарности

Книги зачинаются и вынашиваются в одиночестве, но одиночество не является их природной сущностью. На самом деле они просто являются еще одним способом быть с другими. Что же говорить об их написании! Писать книги – значит учиться у других, общаться с ними, получать их поддержку и оставаться в долгу у других. Книга, которую вы собираетесь прочесть, не исключение.

Я действительно в большом долгу. Перед Лизой Томпсон, моим редактором в издательстве «Блюмсбери», за ее веру в данный проект и неизменную поддержку на протяжении всего процесса написания книги. Перед моими техническими редакторами, за их кропотливую работу. Перед Джоном Каруане, Андреем Кодреску, Дэвидом Э. Купером, Мэтью Лэмбом и Робертом Синнербринком, которые нашли время прочитать всю рукопись от начала до конца и дать ценные советы. Они – верные друзья, которые сыграли решающую роль в изменении данной книги к лучшему, и у меня просто нет слов, как их отблагодарить за это. Я в долгу перед Аврелианом Крайуту, моим дорогим другом, которого я знаю долгие годы и с которым подробно обсуждал развитие данного проекта. Релу стал непосредственным свидетелем рождения этой книги. Я в долгу перед Стивеном Р. Л. Кларком, Саймоном Кричли, Грэмом Харманом, Джузеппе Маззоттой, Джеймсом Миллером, Джонатаном Монро, Робертом Никсоном, Ингрид Роуланд и Майклом Уолзером за их поддержку этого проекта на ранней, но решающей стадии. Перед Рут Эбби, Дайаной Авербак, Михаилом Ботой, Мишель Булус-Уокер, Рэйчел Бреннер, Питером Чейном, Сукджей Чо, Прити Чопрой, Ховардом Курзером, Стивеном ДеЛю, Клаудией Готеа, Сабриной Ферри, Даниэлем Гилфилланом, Дэвидом Гольдштейном, Александром Гинговом, Грегом Хейнджем, Лаурой Харрисон, Питером Харрисоном, Габриэлой Хорват-Драгнеа, Витторио Хесле, Ионом Яноши, Майклом Мардером, Марилией Либранди-Роша, Гордоном Марино, Ником Несбиттом, Дэвидом Реджио, Роббом Никсоном, Марком Роше, Клаудией Садовски-Смит, Сьюзен Стэнфорд-Смит, Дорином Тудораном, Кристофером Уильямсом, Ваньвэй Ву, Катриной Цукерт и Майклом П. Цукертом за их заботу, поддержку и советы. Я в долгу перед многими другими, чьи имена перечислить здесь просто невозможно, но кто сыграл важную роль в формировании концепции и реализации этого проекта, иногда даже не осознавая того.

В процессе работы над книгой мне повезло получить несколько стипендий для проживания в США и за рубежом. Я благодарен следующим организациям, частью коллектива которых мне выпала честь стать на время работы: Библиотека Ньюберри (Чикаго); Мемориальная библиотека Уильяма Эндрю Кларка и Центр исследований XVII и XVIII веков (Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе); Институт исследований в области гуманитарных наук (Висконсинский университет в Мэдисоне); Международный центр ученых имени Вудро Вильсона (Вашингтон, округ Колумбия); Институт повышения квалификации Нотр-Дам (Университет Нотр-Дам); Институт гуманитарных исследований (Университет штата Аризона); Фонд Больяско (Нью-Йорк); Лигурийский учебный центр искусств и гуманитарных наук (Италия); Библиотека Гладстона (Великобритания). Завершить данную книгу мне помогли значительные исследовательские гранты, полученные от Техасского технического университета, от офиса проректора, офиса вице-президента по исследованиям и почетного колледжа, а также из Фонда Эрхарта. Без поддержки этих организаций написать книгу было бы гораздо сложнее.

За последние несколько лет отдельные части книги были представлены в виде докладов на различных конференциях и в форме лекций в качестве приглашенного преподавателя в университетах Северной и Южной Америки, Европы, Азии и Австралии. Реакция коллег или представителей общественности на всех этих мероприятиях была очень важна. Я также включил фрагменты из этой книги в серию лекций, которые читал на протяжении нескольких лет в Европейском колледже гуманитарных наук (ECLA) в Берлине. Летом 2010 года я преподавал выпускникам в Индии курс под названием «Вопросы жизни и смерти». Программа была организована Форумом современной теории Барода и организована кафедрой английского языка Университета Пуны. Многое из того, что я представил в Пуне, стало частью окончательного варианта книги. Я очень благодарен доктору Прафулле Кару, директору центра, за то, что он пригласил меня преподавать этот курс, и благодарен студентам, прослушавшим его, лучшим студентам, о которых только может мечтать преподаватель. В феврале 2014 года рукопись «Умереть за идеи» обсуждалась на симпозиуме, организованном кафедрой гуманитарных и социальных наук в Индийском технологическом институте в Бомбее. Я благодарен всем, кто там присутствовал, и особенно признателен доктору Ранджану Кумару Панде за организацию мероприятия и разбор книги. Доктор Дипа Мишра и доктор Правеш Юнг Голей предоставили отличные отзывы, за что я им безмерно благодарен.

Работая над книгой, я опубликовал ряд эссе по различным вопросам, связанным с ее основной тематикой. Большие и малые части текста были переработаны, реструктурированы, иногда до неузнаваемости, и включены в то, что стало окончательным вариантом книги. Среди них: «Философия как искусство умирания» (опубликовано в журнале «Европейское наследие»); «Свет для будущего. О политическом использовании умирающего тела» (журнал Dissent); «Политическая психология самосожжения» (журнал The New Statesman); «Философия как искусство жизни» (в обозрении The Los Angeles Review of Books); и «От черновика к бесконечному письму. Смерть, одиночество и самоформирование в раннем модерне» (в академическом журнале «Культура, теория и критика»). Большое спасибо за эти публикации!

Вступление

Смерть – самое драгоценное из того, что дано человеку. Именно поэтому крайнее богохульство – неправильно ею воспользоваться. Неправильно умереть.

Симона Вейль

Вопрос жизни и смерти

Сократ за всю свою жизнь не написал ни строчки, но его смерть стала шедевром, сохранившим имя философа для потомков. Пока Ян Палах, чешский студент, который поджег себя в январе 1969 года в знак протеста против оккупации советскими войсками Чехословакии, был жив, он являлся незаметной фигурой. Однако после своей «пламенной» смерти Ян превратился для многих в не что иное, как полубога, существо огромной жизненной силы и влияния. Из могилы Палах формировал чехословацкую историю. Всякий раз, когда Ганди держал свой очередной «пост к смерти», все в Индии становилось необычайно живым, более оживленным, чем обычно. Во время этих постов «любое изменение» его физического состояния «передавалось в каждый уголок страны»[1]. Вся Индия проживала голод Ганди.

Кажется, что смерть не всегда означает отрицание жизни. Иногда она обладает парадоксальной способностью ее усиливать, активизировать до такой степени, что может вдохнуть обновленную жизнь в жизнь. Присутствие смерти может возбудить в живых новое отношение к их существованию, более глубокое его понимание. Было бы справедливо отметить, что жизнь нуждается в смерти. Если смерть вдруг будет объявлена вне закона, жизнь получит сокрушительный удар.

Прежде всего, жизнь нуждается в смерти в целях самореализации. Часто происходит, что мы начинаем осознавать истинную ценность чего-либо, только потеряв это или находясь на грани потери. Именно перспектива внезапного исчезновения заставляет нас по достоинству оценить смысл и значимость присутствия чего-либо. Другими словами, смерть может привнести новую силу в акт жизни благодаря своей непосредственной близости. Историки заметили любопытный факт: часто, когда обрушиваются стихийные бедствия или социальные катастрофы с высоким уровнем смертности, например эпидемии или войны, люди, кажется, становятся более склонными к тому, чтобы предаться мирским излишествам. Они стремятся к плотским удовольствиям – выпивке, обжорству, сексу – с какой-то неуемной жаждой, с вновь обретенной страстью. Вместо того чтобы действовать осторожно, сохранять ресурсы, как того требует здравый смысл в кризисных ситуациях, они быстро растрачивают все, что у них осталось. Потому что они в неимоверной спешке, эти люди: они спешат жадно схватить радости жизни в тот самый момент, когда приближается смерть. То, что увеличивает их страсть к жизни, так это присутствие смерти. Данное отношение может показаться иррациональным, но в этом есть нечто удивительное. Стоя на грани небытия, такие люди открывают для себя чудо существования и празднуют свое открытие.

Собрание повестей Джованни Боккаччо «Декамерон» дает нам косвенную возможность рассмотреть эту уникальную ситуацию. В то время как «черная смерть» опустошает Флоренцию в 1348 году, группа молодых людей находит убежище в поместье, расположенном всего в нескольких милях от города. В течение десяти дней они погружены в страстную жизнь, рассказывая друг другу впечатляющие и непристойные истории. Результатом становится сборник из ста новелл, превозносящих жизнь и joie de vivre в ее самых плотских проявлениях. Интуитивно Боккаччо нащупывает глубокую связь между страхом смерти и желанием: в предельных ситуациях близость смерти может стать самым сильным афродизиаком. Французский историк Филипп Арьес, вдохновленный, возможно, Жоржем Батаем[2], говорит об определенной «эротизации» смерти. Подобно сексуальному акту, смерть становится «преступлением, которое вырывает человека из его повседневной жизни… для того, чтобы он подвергся пароксизму, и погружает его в иррациональный, жестокий, но прекрасный мир»[3].

Нам тоже нужна смерть, чтобы лучше понять жизнь. В отсутствие смерти жизнь останется чем-то безграничным, бесформенным и в конечном счете пресным. Не будет никакого способа осознать ее, потому что у жизни не станет границ. А поскольку осмысление чего-либо связано с рассказыванием историй, жизнь человека имеет смысл только в том случае, если ее можно изложить в повествовании. Так же, как история без конца была бы невозможна, так же и жизнь без смерти была бы бессмысленной. В повести, написанной за восемь лет до своей смерти и которую я подробно рассмотрю в данной книге, Пьер Паоло Пазолини говорит именно об этом. Он пишет, что «просто необходимо умереть», потому что «пока мы живем, мы не видим смысла, а язык нашей жизни… непереводим»; это просто какой-то «хаос возможностей, поиск отношений и значений без решений»[4] (выделено автором. – К. Б.). Умереть – значит внести в жизнь ощущение композиционности. Смерть – умелый редактор, компонующий вашу жизнь таким образом, что она начинает обретать смысл. Если бы жизнь человека была бесконечной, то ее можно было бы сравнить с существованием минеральной субстанции, чем-то бескровным, недифференцированным, невыразимым, мертвым, как камень. Вы бы потратили ее бездумно, бесцельно, геологический век за геологическим веком. На более практическом уровне, даже если бы такая жизнь была возможна, не уверен, что она была бы желанна. Как и в случае с любым рассказом, биографическое повествование, даже самое интересное, выходя за определенные рамки, становится скучным. Растянуть его еще больше – значит вызвать нескрываемый ужас. Если бы мы однажды стали бессмертными, то умерли бы уже на следующий день от бессмысленности.

Есть еще один способ, с помощью которого смерть может определять динамику нашей жизни. Это более тонкая и более сложная ситуация. В данном случае ваша жизнь формируется под влиянием не собственной, а чужой смерти. Это тот тип аннигиляции, о котором я говорил вначале: смерть человека, который решает умереть не бесцельно, а «ради дела», ради чего-то большего, чем он сам. Такого рода добровольная смерть глубоко и неотступно влияет на жизнь тех, кто продолжает жить: она направляет их моральные суждения, формирует их взгляды на значимые вещи и пронизывает их понимание того, что такое человек. В конце концов она становится частью их культурной памяти. Иногда она даже пробуждает их совесть и заставляет совершать поступки. Благодаря явной самоотверженности тех, кто принес себя в жертву, их готовности отказаться от собственной жизни некоторые из этих людей в конечном итоге превращаются в миф. Такая смерть часто становится тем порогом, у которого заканчивается история и за которым начинается мифология.

Человеческие существа, скорее всего, умирали «ради дела» на протяжении всей истории человечества. Из всех возможных разновидностей добровольной смерти книга, которую вы начали читать, рассказывает о философах, умиравших ради своей философии. Умирание подобного рода смертью определенно не лишено иронии: вы платите самым дорогим, что когда-либо имели, своей собственной жизнью, за то, что является наименее логическим событием. Но философы, во всяком случае самые выдающиеся из них, просто не могут обойтись без иронии. В определенном смысле книга «Умирая за идеи» – попытка попробовать себя в сфере еще не изученной онтологии: онтологии иронического существования.

Не жилец

В 399 году до н. э. Сократ принял яд после того, как афинский суд приговорил его к смерти. Его обвинили в развращении молодежи и непочтении к богам. Во время процесса Сократ ясно дал понять, что, независимо от исхода разбирательства, он не собирается менять свой образ жизни и философские убеждения. После суда и до своей казни Сократ мог еще спасти свою жизнь с помощью богатых друзей. Однако из-за приверженности законам полиса он отказался бежать.

В 415 году н. э. Гипатия, александрийская языческая женщина-философ, была жестоко убита толпой христиан, спровоцированной патриархом города Кириллом. К 415 году Гипатия приобрела уникальную интеллектуальную известность и была влиятельным учителем в городе. Даже правитель Орест, хотя и был христианином, активно искал ее общества и совета. По-видимому, Кирилл был недоволен влиянием Гипатии в городе и в окружении Ореста.

В 1535 году сэр Томас Мор был обезглавлен в лондонском Тауэре после того, как его признали виновным в «государственной измене». Эта «измена» заключалась в том, что Мор отказался принести присягу на верность Закону о правопреемстве (благодаря которому престол был передан Елизавете I, еще не рожденному на тот момент ребенку Генриха VIII, которого тот зачал вместе со своей новой женой Анной Болейн) и признать верховенство короны в религиозных вопросах. Мор считал, что, будучи смертным человеком, король не может быть главой Церкви, потому что «ни один смертный не может возглавлять духовное».

В 1600 году Джордано Бруно сожгли на костре в Риме после того, как его приговорила к смертной казни Священная канцелярия (инквизиция) католической церкви. До этого восемь лет он провел в ее тюрьмах. Бруно, доминиканский монах, был осужден за то, что придерживался убеждений, противоречащих догматам католической церкви по вопросам пресуществления, Троицы, божественности и воплощения Христа, а также непорочности Марии. Он упрямо отказывался раскаяться даже на пути к костру.

В 1977 году Ян Паточка, чешский феноменолог, непосредственный ученик Эдмунда Гуссерля, умер от апоплексического удара в пражской больнице после одиннадцатичасового допроса чехословацкой тайной полицией. Паточка находился под следствием за роль, сыгранную им в создании правозащитного движения Хартия 77, которое коммунистический режим считал подрывным. Он чувствовал, что его участие в этом движении необходимо, если он хочет оставаться верным своим философским идеям.

Философия как опасное предприятие

Так каким же должен быть философ, чтобы умереть за идею? Несмотря на конкретные убеждения каждого, всех упомянутых выше людей объединяет приверженность философии как практической стороне жизни. Конечно же, философия включает в себя размышление и написание, чтение и обсуждение, но это не должно рассматриваться как самоцель. Все эти действия призваны служить конечной цели философии, а именно самореализации. Ваша философия – это не то, что вы храните в книгах, а то, что вы носите в себе. Это не просто «предмет», который вы обсуждаете, а то, что вы воплощаете. Поэтому такое представление о философии было названо «образом жизни» или «искусством жизни».

Парадоксально, но философия как искусство жизни часто сводится к изучению того, как настроиться на встречу со смертью, к искусству умирания. Лучшим примером этого является Сократ. Он понимал философию как образ жизни и проживал ее настолько бескомпромиссно, что это привело его прямиком к смерти. Ученик Сократа Платон был настолько впечатлен тем, что афиняне сделали с его учителем, что в диалоге «Федон, или О душе», в котором описаны последние часы жизни Сократа перед казнью, он умело продвигает понимание философии как «подготовки к смерти» (melétē thanátou). Хронологически «Федон» принадлежит к так называемому «среднему периоду» творчества Платона. Скорее всего, он написал данный диалог через много лет после смерти своего учителя. Есть большое искушение рассматривать эту работу как акт «философской справедливости»: все еще скорбящий, неутешившийся, возможно, даже разгневанный Платон тайно вплетает сокрушительные события конца жизни своего учителя в само определение философии. Является ли замысел Платона «философской справедливостью» или нет, но он иллюстрирует ключевую мысль: философия остается искусством жизни до тех пор, пока она знакомит нас с искусством смерти.

Отзвуки платоновского определения можно обнаружить и в наше время. В XVI веке Мишель де Монтень, подражая Цицерону, назовет одно из своих сочинений «О том, что философствовать – это значит учиться умирать». В XX веке Симона Вейль поместит смерть в центр своего философского проекта. По ее мнению, умение умереть даже важнее, чем умение жить, поскольку смерть, пишет Вейль, «самое драгоценное из того, что дано человеку. Поэтому крайнее богохульство – плохо ее использовать»[5]. Потрать впустую мы нашу смерть – в определенном смысле прожитая жизнь прошла бы даром. А эта книга о том, как философ может «извлечь пользу» из своей смерти и как при этом он может переосмыслить свою жизнь, воссоздав ее целостность.

Представление о философии как искусстве жизни может выглядеть маргинальным в философских кругах, задающих сегодня тон, однако эта идея не лишена привлекательности. Действительно, есть нечто удовлетворительно последовательное в определении философии, предполагающем совершенную симметрию между словом и делом, мыслью и практикой и сводящем к идее самореализации. Другими словами, «я» философа предстает как «работа в процессе», как то, что возникает в результате философствования. В то же время здесь кроется опасная идея, которая может привести тех, кто принимает ее всерьез, к большим неприятностям. В социальном отношении философ, воспринимающий философию как искусство жизни, часто является parrēsiastēs, то есть радикально откровенным человеком. Должностная инструкция такого философа запрещает ему держать рот на замке. А parrēsía редко приводит своих приверженцев к счастью.

Действительно, принять определение философии как самопреобразующей практики – значит сделать себя абсолютно уязвимым. Если философия является подлинной в той мере, в какой она воплощается в жизни того, кто ее исповедует, тогда философа можно сравнить с канатоходцем, выступающим без страховки. Жизнь философа – вечное балансирование: один неверный шаг в ту или другую сторону может стать фатальным. Если он приспосабливается к требованиям мира ценой компромисса с принципами своей философии, он гибнет. Если он подчиняется требованиям своей совести ценой своей личной безопасности, он – вновь покойник. Именно с такой ситуацией столкнулись Сократ, Гипатия, Мор, Бруно и Паточка. В какой-то момент жизни этим философам пришлось сделать выбор: либо они остаются верными своей философии и умирают, либо отрекаются от нее и остаются в живых. Детали в каждом случае могли отличаться: от некоторых напрямую потребовали прекратить выражать свои взгляды и покаяться, другим же просто дали понять, что они обязаны остановиться, и т. д. Но в принципе ситуация у всех одинаковая. Как и шаткость пути этих философов-канатоходцев. Книга «Умирая за идеи» родилась из увлечения их опасным перформансом.

Значение выбора между смертью, позволяющей остаться верным своим идеям, с одной стороны, и предательством собственной философии, чтобы остаться в живых, с другой, невозможно переоценить. Поскольку для таких мыслителей философия не просто набор доктрин, о которых вы в принципе можете молчать или даже отбросить их при необходимости. Это образ жизни, который пронизывает всю вашу биографию, и данный выбор несет весомый экзистенциальный характер. Нельзя изменить философские взгляды так же легко, как мы меняем одежду. И поскольку философия воплощена в философе, отказаться от нее – значит разорвать себя на части. Философ, стоящий перед таким выбором, вскоре осознает, что на карту поставлена не просто попытка избежать лицемерия. За этим выбором на самом деле скрывается испытание: чтобы не быть пустым разговором, философия должна пройти испытание жизнью. Оглядываясь назад, Ян Паточка обнаруживает дар провидца и описывает данную ситуацию недвусмысленно. Он пишет, что однажды «философия достигает той точки… [когда] уже недостаточно с чрезвычайной энергией задавать вопросы и отвечать на них, когда философ просто остановится в своем развитии, если не сможет принять определенного решения»[6]. Поэтому нам нужно взглянуть на философию с новой позиции: в конечном счете философствование не заключается в размышлении, говорении и написании, пусть даже самым смелым образом. Она в другом: в решении поставить на кон свое тело. В этой книге я стараюсь как можно более подробно проследить этот внутренний процесс принятия решений, а также то, что происходит с телами философов, когда они подвергаются опасности.

Стоит вспомнить подробности тех ситуаций, в которых побывали такие философы. В один прекрасный день они оказались в положении, вызывающем чрезвычайную тревогу. Как опытные ораторы, они, должно быть, понимали, что споры и дискуссии теперь неуместны. Мастера логики и убеждения, они обнаружили, что в тот момент слова и аргументы, даже самые изощренные, были бесполезны. Вот куда они попали, абсолютно беззащитные перед трудностями, не в состоянии делать то, чем занимались всю свою жизнь. Эти мыслители, видимо, осознали, явным или тайным образом, что, если они не хотят полностью замолчать, им нужно нечто более сильное, чем слова, чтобы быть понятыми. В такой предельной ситуации, как у них, напряженной, прямолинейной и непреклонной, сильнее слов была только их смерть. Одной лишь демонстрацией своих умирающих тел они смогли выразить все то, что были не в состоянии передать риторическим мастерством. Так Сократ, говоривший убедительно на протяжении всей своей жизни, умер еще более убедительно. Его смерть была самым эффективным средством убеждения, которое он только мог придумать. Причем это было так убедительно, что много веков спустя его помнят не столько за то, что он говорил, пока был жив, сколько именно за то, как он умер.

Такое положение вещей говорит о том, что, когда дело доходит до последнего испытания, философия должна отказаться от своих обычных приемов (говорения, письма или чтения лекций) и превратиться в нечто иное: в перформанс, причем телесный. Так мы проходим полный цикл. Философское житие предполагает тело, и без него невозможна и философская смерть. Философы нуждаются в теле не только для практики своей философии, но, что более важно, для ее подтверждения. В своей книге «Умирая за идеи» я делаю то, что никто не делал ранее: рассматриваю умирающие тела философов как полигон их мышления.

Таким образом, философы, о которых мы говорим, выбирают путь, ведущий их к умиранию «красноречивой» смертью, которая естественным образом становится кульминацией их философской жизнедеятельности. Чем бы ни являлась работа этих мыслителей, в свете их конца возникает ощущение, что она будет выглядеть незавершенной, отдели мы ее от того, как они умерли. В самом деле, такая смерть сама по себе является философским произведением, а иногда и шедевром. Например, смерть Сократа стала настолько неотъемлемой частью его философского наследия, что сегодня трудно себе представить этого философа умирающим от старости в собственной постели. По прошествии времени и по мере того, как воспоминания о смерти данных философов начинают интересовать последующие поколения, конец жизни этих мыслителей приобретает все новые и новые уровни смысла. В конце концов они превращаются в мифы.

Философская мифология

К счастью, философов редко убивают за то, что они думают. Поскольку, как правило, к ним не относятся слишком серьезно, бо́льшую часть времени философы находятся в безопасности. И цена, которую они порой должны заплатить за свои откровения, редко превышает стоимость нескольких стежков на рассеченной брови. Однако, какой бы редкой ни была их добровольная смерть, она заслуживает внимания, потому что оказывает огромное влияние на последующие поколения. Эти мученики-философы в конце концов начинают осенять густой тенью тех, кто приходит после них, кто не может не чувствовать себя обязанным и порой напуганным этой великой смертью. Память о кончине этих мыслителей никогда не исчезает бесследно. На самом деле она сохраняется и даже усугубляется в каждом новом поколении. В результате посмертная активность этих мыслителей часто превышает их прижизненную. В последующих поколениях они обретают совершенно новое существование, порой имеющее мало общего с их настоящей биографией. Поэтому важный вопрос, который я задаю в этой книге, следующий: что именно скрывается за таким необычайным влиянием? Вряд ли это невидимые качества их философии. В конце концов, после смерти Сократа не осталось ничего из написанного им при жизни, от Гипатии тоже ничего не сохранилось, а Джордано Бруно вряд ли кто сегодня читает. Что же придает этим философам такое влияние?

Однажды Вольтер сказал о кончине Сократа: «Смерть этого мученика была фактически апофеозом философии»[7]. Оставляя в стороне иронию, которой сквозит данное утверждение, поскольку его делает известный антиклерикальный мыслитель, говорящий в данном случае как служитель церкви, заметим, что Вольтер, возможно неосознанно, указывает на объяснение. Ибо именно «мученичество» этих мыслителей формирует их потомков, и мы начинаем воспринимать их по-иному. Даже спустя много веков их смерть продолжает «ослеплять» нас, заставляя неправильно истолковывать то, что именно они делали или писали, пока были живы. Действительно, оказывается, что их смерть имеет уникальную природу, проникающую в самые глубины нашей психики, отдаваясь эхом там, где скрываются наши первичные импульсы и побуждения. В конце концов мы начинаем рассматривать смерть этих философов не через наши интеллектуальные возможности, а сквозь призму религиозного воображения. В нашем, как нам кажется, строго рациональном подходе к ним всегда есть что-то неясное и иррациональное по сути, то, что в конечном итоге формирует наше отношение к этим людям. Происходит это по крайней мере по двум различным, но дополняющим друг друга причинам.

Во-первых, на феноменологическом уровне, в присутствии того, кто берет на себя обязанность умереть «ради дела», мы испытываем смешанные чувства: влечение и отвержение, очарование и ужас, причем одновременно. «Готовность умереть» помещает таких философов на вершину, недоступную для большинства из нас. Делая то, что они делают, эти люди отрезают себя от прочего человеческого сообщества. Это как раз и есть первоначальное значение слова «священный» (sacer): то, что отрезано от остального (мирского), то, что отделено, к чему мы чувствуем странную смесь противоположных эмоций. Другими словами, тот, кто совершает такой поступок, помещает себя в модус священного существования. Мы чувствуем внутреннюю неудовлетворенность, потому что наше участие в этом событии, даже если это происходит косвенно и опосредованно, активирует в нас первозданный опыт священного. Вот почему мученичество всегда играло такую важную роль в структуре религии, и поэтому радикальные формы политического протеста, такие как самосожжение, порой могут иметь необычайные последствия для общества.

Во-вторых, если встать на позицию более присущую социологии, то насильственную смерть философа можно понять через призму «теории жертвы» Рене Жирара. Сообщество людей, оказавшееся в кризисе и переживающее бесконечную череду насилия, для обретения мира нуждается в козле отпущения. Общество, считает Жирар, «пытается обратить на жертву сравнительно безразличную, на жертву „удобоприносимую“ то насилие, которое грозит поразить его собственных членов»[8]. Если это проходит успешно, то вслед за жертвенным убийством следует некая «сакрализация» жертвы. Благодаря тому, что Жирар называет «механизмом козла отпущения», жертва превращается в мощного посредника социальных изменений. И если первоначально она была совершенно бессильна и ей приходилось принимать на себя агрессию сообщества и насильственные импульсы, то теперь жертва возводится на небывалый уровень власти. Жирар пишет: «Козел отпущения появляется уже не только как пассивное вместилище дурных сил, но как тот всемогущий манипулятор, мираж которого, санкционированный социальным единодушием, мифология в собственном смысле заставляет нас постулировать».

Самым важным является то, что такая смерть не только исцеляет общество, в котором она происходит, но и рассматривается как «убийство-основание». Таким образом, новое начало становится возможным благодаря жертвенной смерти. Жирар приводит примеры Моисея, Эдипа, Ромула и других героев. Они помогают объяснить, почему большинство философов-мучеников воспринимаются как «основатели» различных философских традиций. Так, Сократа рассматривают ни больше ни меньше как истинного основоположника западной философии (все его предшественники являются, как говорят, просто «досократиками»). Из Гипатии делают то родоначальницу женской философской традиции, хотя и раньше были женщины-философы, то считают основательницей философского феминизма. При этом трудно представить, что она могла бы сказать о феминистских проблемах. Точно так же Джордано Бруно иногда считают основателем великой традиции современного свободомыслия, а также выразителем антирелигиозного рационализма в современной Европе. В этом есть большая ирония: современный философ редко верит в магию и прочие «обскурантистские» штучки так же сильно, как это делал Бруно. Эти примеры указывают на важный факт: формирование интеллектуальных и философских традиций происходит не только под воздействием исключительно рациональной позиции, но иногда и под воздействием форм мифического мышления и воображения. Насильственная смерть этих философов запечатлевается и перерабатывается традицией в соответствии с мифотворчеством. В результате их кончина превращается в миф. Таким образом, «логика» мифа незаметно, но настойчиво формирует историю мысли. Мы привыкли думать, что миф разрушает разум, но на самом деле происходит гораздо более сложный процесс. Как показывают примеры этих мучеников-философов, иногда миф дополняет рациональность, подобно тому как мифотворчество и мифическое воображение привносят в философию ту степень человеческой сложности, изощренности и глубины, которую один только разум никогда не сможет постичь.

К вопросу о репетиции

Вот в чем заключается суть истории, которую я хочу рассказать в книге, начатой вами. При этом важно понимать, что «Умирая за идеи» – это не попытка доказать свою точку зрения. Да, в ее основе лежит убеждение, что суть философии не в написании книг. При этом, вне всякого сомнения, философия нуждается в писательском творчестве, и хорошая книга может оказать ей большую услугу. Тем не менее, в связи с тем, чем в конечном счете является философия, писательское творчество обязательно должно оставаться подготовительной стадией. Потому что, какими бы хорошими писателями ни были философы, их философия заключается не в книгах, а в нечто другом. В определенном смысле философия начинается там, где заканчивается сочинительство. Писательская деятельность – всего лишь репетиции, в лучшем случае – генеральная репетиция, но все же не выступление. Философия – вот это выступление.

Глава 1. Философия как искусство самоформирования

[Философия] – это конкретное отношение и определенный стиль жизни, которые охватывают все бытие. Философский акт происходит не только на когнитивном уровне, но и на уровне «я» и бытия. Это прогрессия, которая заставляет нас становиться более наполненными и делает нас лучше. Это обращение, которое переворачивает всю нашу жизнь с ног на голову, изменяя существование личности, проходящей через него. Она поднимает человека из искусственного состояния жизни, омраченного бессознательным и преследуемого беспокойством, к подлинной жизни, в которой он достигает самосознания, точного видения мира, внутреннего мира, и свободы.

Пьер Адо

Цель данной главы – представить первого главного героя истории, философа. Это нелегкая задача, поскольку философ в нашем повествовании не является раз и навсегда данным, готовым персонажем, на которого можно просто взглянуть, измерить со всех сторон и представить. В этой фигуре есть что-то отчетливо изменчивое, она всегда «в процессе»; это персонаж, находящийся в непрерывном состоянии становления. На самом деле быть таким философом – значит продолжать формировать себя до тех пор, пока ты жив. То есть до тех пор, пока ты не столкнешься с величайшим из всех проектов по самоформированию: собственной смертью. Философ, который решает умереть ради собственного философствования, подталкивает себя к предельным последствиям: он воплощает свои идеи не только жизнью, но и смертью, особенно смертью. Вот почему, как ни трудно изображать этого персонажа, мы можем все-таки попробовать кое-что. Например, исследуя процесс самоформирования в деталях, мы получим возможность наблюдать философа, так сказать, в действии.

Человек эпохи Ренессанса

Летом 1486 года Джованни Пико делла Мирандола (1463–1494) было всего 23 года, но он был готов спасти весь мир. Только что вернувшись из Парижа, Мирандола приступил к проекту столь же уникальному, сколь и утопическому. Заключался он в глобальном богословско-философском синтезе, в котором все противоречивые мнения по любому важному вопросу будут согласованы, а любой конфликт идей будет урегулирован навсегда. Данное предприятие должно было положить конец всем религиозным войнам, научным спорам и интеллектуальным дебатам. Частью этого замысла стало приглашение Пико всем, кто имел хоть какой-то вес в католическом мире конца XV века, к публичным дебатам в Риме. Он зашел так далеко, что даже предложил покрытие дорожных расходов желающим приехать. Это должен был быть последний спор в истории – после него не было бы повода для других.

Однако по пути в Рим Пико сам развязал локальную войну, похитив в Ареццо (не совсем против ее воли) молодую дворянку по имени Маргарита, жену некоего Джулиано Мариотто де Медичи. В последовавшем за этим событием конфликте далекий от философии муж дамы чуть не убил Пико, и тот оказался в тюрьме, откуда его вынужден был спасать сам Лоренцо Медичи. Как только раны затянулись, Пико отправился в Рим, где в том же году опубликовал свой манифест в форме «девятисот диалектических, моральных, физических, математических, метафизических, теологических, магических и каббалистических тезисов, включая свои собственные, и мудрых халдеев, арабов, евреев, греков, египтян и латинян». Само собой разумеется, предприятие потерпело фиаско. Оно не сработало, поскольку по сути своей было глубоко языческим. Папа Иннокентий VIII, который не терпел сомнений в совершенстве католической доктрины, немедленно наложил вето на дискуссию. Некоторые тезисы Пико были признаны явно еретическими, и инквизиция начала официальное расследование. Спор так никогда и не состоялся, а философский мир так никогда и не воцарился.

Но, несмотря на то что «Девятьсот тезисов» потерпели неудачу, не достигнув своей основной цели, идея Пико принесла непредвиденный, но важный результат: она обозначила новое понимание состояния человека. Пико представил свой замысел в работе под названием Oratio de hominis dignitate («Речь о достоинстве человека»). В нем он пересказывает историю Творения, внося в нее свою изюминку:

Всевышний отец, бог-творец создал по законам мудрости мировое обиталище, которое нам кажется августейшим храмом божества. Наднебесную сферу украсил разумом… Но, закончив творение, пожелал мастер, чтобы был кто-то, кто оценил бы смысл такой большой работы, любил бы ее красоту, восхищался ее размахом. Поэтому, завершив все дела… задумал наконец сотворить человека. Но не было ничего ни в прообразах, откуда творец произвел бы новое потомство, ни в хранилищах, что подарил бы в наследство новому сыну, ни на скамьях небосвода, где восседал сам созерцатель вселенной. Уже все было завершено; все было распределено по высшим, средним и низшим сферам[9].

Важным моментом в рассказе Пико является то, что человек выглядит далеко не венцом творения, как учит Книга Бытие, а представлен как излишество: нас просто не учли. Действительно, Божье творение кажется законченным и без людей. Для нас не существует особого места во Вселенной, и нет функции, которую бы мы, и только мы могли исполнять. Исчезни мы внезапно, никто и не заметит, потому что онтологически мы являемся приложением бытия. То, что начиналось как безобидная похвала Богу, быстро превратилось в явную ересь. В рамках одной страницы Пико устремляется из одной крайности в другую.

Однако, прежде чем мы успеем задуматься над вопросом о ереси, Пико делает один, возможно, еще более неординарный шаг. С захватывающей дух легкостью он переворачивает всю ситуацию с ног на голову и парадоксальным образом истолковывает онтологическую избыточность человека как силу: он может не иметь своего собственного места, но именно это делает его особенным. Поскольку Бог забыл дать человеку надлежащее и подходящее ему место во Вселенной, Он должен теперь исправить ситуацию и предложить какую-то компенсацию. Сделать человека совладельцем всего того, что сотворил Бог, было бы как раз достойной ценой:

И установил наконец лучший творец, чтобы тот, кому он не смог дать ничего собственного, имел общим с другими все, что было свойственно отдельным творениям. Тогда согласился бог с тем, что человек – творение неопределенного образа, и [поставил] его в центре мира…[10]

Таким образом, согласно Пико, важность человека в творении возникает не вопреки отсутствию у него определенного положения, а именно благодаря этому. Ключевой является фраза «творение неопределенного образа» (indiscretae opus imaginis, буквально означающая «произведение неразличимой формы»). Когда дело доходит до сотворения человека, Бог у Пико не только забывчив, но и поспешен, склонен оставлять дела незавершенными, и вообще у Него нет никакого порядка в работе. Это единственное объяснение тому, почему человек остался в таком сыром состоянии: создание с неточными, неопределенными (indiscretus) контурами, неоконченная работа, настоящий «черновик».

И, как в случае с любым черновиком, многое еще предстоит доделать. А кто еще может завершить незаконченную работу Бога, кроме самого человека? Он должен навести порядок в Божьем беспорядке и сделать все от него зависящее, чтобы придать себе отличительные (discretus) черты. Поэтому, если Бог сделал нас существами «неопределенного образа», мы сами должны определить, кто мы есть. Наш статус «незавершенных» существ оказывается скрытым благословением. Божья небрежность превращается для нас в божественное благословение, делающее из нас тех, кем или чем мы бы хотели быть. Бог Пико говорит:

Не даем мы тебе, о Адам, ни своего места, ни определенного образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо, и обязанность ты имел по собственному желанию, согласно своей воле и своему решению. Образ прочих творений определен в пределах установленных нами законов. Ты же, не стесненный никакими пределами, определишь свой образ по своему решению, во власть которого я тебя предоставляю. Я ставлю тебя в центре мира, чтобы оттуда тебе было удобнее обозревать все, что есть в мире. Я не сделал тебя ни небесным, ни земным, ни смертным, ни бессмертным, чтобы ты сам, свободный и славный мастер, сформировал себя в образе, который ты предпочтешь. Ты можешь переродиться в низшие, неразумные существа, но можешь переродиться по велению своей души и в высшие, божественные[11].

В пересказе Пико истории творения, человек по определению не имеет ни места, ни лица, как он выражается, «ни определенного места жительства, ни формы, которая присуща одному лишь тебе» (nec sertain sedem, nec propriam faciem). Вряд ли можно найти более подходящее определение состоянию человека в современную эпоху. Не имея корней, привязывающих вас к определенному месту, вы можете чувствовать себя как дома где угодно; не имея собственного лица, вы можете носить любую понравившуюся вам маску. На великой мировой сцене вы можете играть столько ролей, сколько захотите, поскольку, будучи ничем, ничем конкретным, можете быть всем. Таким образом, между этими двумя крайностями («ничто» и «все») возникло пространство, а также определенная терминология новой философской антропологии. Впоследствии западная философия, занимающаяся проблемой того, что значит быть человеком, построит свое развитие именно на этой территории. Некоторые мыслители, например Паскаль, будут настолько захвачены, даже одержимы именно крайностями, что у них не останется времени и интереса к тому, что происходит между этими полюсами. Другие, и среди них Мишель де Монтень, бо́льшую часть своих усилий потратят на изучение широкого разнообразия благословений и проклятий, радостей и скорбей, разбросанных в пределах этого континуума. Само собой разумеется, что это промежуточное положение, это ni ange ni bête («ни ангел, ни зверь»), если использовать собственную формулировку Паскаля, по определению является пространством самоформирования[12].

«Я» как «непрестанная работа»[13]

Идея самоформирования лежит в основе духа Ренессанса. В 1980 году Стивен Гринблатт опубликовал по данной теме важную книгу, и с тех пор оба термина («самоформирование» и «Ренессанс». – Прим. пер.) стали практически неразделимыми в научных дискуссиях. Однако есть ясное ощущение, что понятие «формирование своего я» пережило эпоху Возрождения и стало важным измерением современности. В той или иной форме идея о том, что «я» – это не данность, а то, что мы создаем и переделываем, стала важной составляющей нашей саморепрезентации[14]. Мишель де Монтень (1533–1592) является показательным примером в этом плане, мы поговорим о нем отдельно. Джузеппе Маззотта детально исследует присутствие самосформированного человека в творчестве и жизни Джамбаттисты Вико (1668–1744). С точки зрения Маззотты, у Вико «для „я“ не существует априорной сущности»; мы – продукт нашего собственного формирования. Человек является тем, «что он творит из себя», а творит он из себя то, «что знает». Это значит, что «бытие, знание и созидание непрерывно переплетаются в бесконечной рециркуляции»[15]. Самость автора является результатом работы, которую он производит, и идей, которые он вынашивает. Книги Вико превратили его в того, кем он был. Он написал эти книги, но и они «написали» его. Новая наука Вико, говорит Маззотта, «творит его… в той же мере, в какой он творит Новую науку»[16].

Тот, кто вступает на путь самоформирования, начинает действовать подобно художнику, преследующему великую, искупительную цель. Действительно, создание в себе уникальной личности – самое сложное и требовательное искусство. Недаром в «Веселой науке» Ницше восклицает: «Одно необходимо. „Придавать стиль“ своему характеру – великое и редкое искусство!» Демонстрируя глубокое знание процесса, Ницше подробно объясняет нам, как такая работа должна быть проделана. Будучи мастером самоформирования, он пишет, что человек, включенный в данный процесс, «обозрев все силы и слабости, данные ему его природой, включает их затем в свои художественные планы, покуда каждая из них не предстанет самим искусством и разумом, так что и слабость покажется чарующей». Так же, как и в других видах искусства, в данном случае очень необходимы дар композиции, чувство баланса и пропорции, терпение и практика: «Вот тут надо будет прибавить много чего от второй натуры, вон там отсечь кусок первой натуры – оба раза с долгим прилежанием и ежедневными стараниями»[17].

Таким образом, было бы неуместно проводить аналогию между творением себя и процессом литературного творчества, то есть между личностью автора и вымышленными мирами, которые он создает в своих работах. «Я» – это не то, что дается человеку при рождении и затем он должен пронести его с собой через всю жизнь. Это непрерывный процесс[18]. Если бы я решил воспользоваться терминологией Пико, то сказал бы, что стать индивидуумом – значит стать благоразумным, отличимым и (почему бы нет?) выдающимся. В обоих случаях важно, что и при самоформировании, и в литературном творчестве вероятность стать в конце концов тем или этим «я» зависит от постоянного движения. Ни собственный характер, ни литературный персонаж не являются чем-то данным раз и навсегда, оба являются результатом сложного процесса формирования, обдумывания и планирования. Поскольку большинство из нас стремится иметь привлекательное «я», можно сказать, что мы создаем для себя замечательное «я» так же, как автор стремится создать в своих произведениях замечательных персонажей. То, что один и тот же термин («персонаж») используется – не только в английском (англ. character), но и в других языках – для обозначения как «персонажа» в художественном произведении, так и этического свойства личности, не является случайностью и говорит о многом. Суть заключается в том, что тот, кто обладает персоналией, сам является персонажем.

«Я» автора часто является чем-то, что он создает параллельно с процессом работы над материалом. Эти два компонента, будучи частями более серьезного процесса экзистенциальной конфигурации, не отделены полностью друг от друга, но являются сообщающимися сосудами. Личности, которые я, как писатель, вызываю к жизни, подпитываются от меня, да так, что я не всегда осознаю это. В свою очередь, мое собственное «я» подвергается воздействию со стороны тех литературных личностей, которые я создаю[19]. Одним из следствий этого является то, что в определенной степени существует родственная связь, возможно тонкая и скрытая, между художественным произведением, с одной стороны, и личностью, характером и мировоззрением автора – с другой. Не обязательно это происходит потому, что автор черпает вдохновение из собственной биографии, а потому, что он сам является собственным «творением»: персонажем, сотворенным «я», подобным тем людям, которыми населены страницы его книг[20].

Если самоформирование представляет собой модерн, скрывающийся под другим именем, то мы можем назвать момент рождения последнего. Это 1486 год. Именно тогда Джованни Пико делла Мирандола потерпел неудачу в организации публичного обсуждения своих «Девятисот тезисов», получив взамен осуждение некоторых из них Священной канцелярией. И произошло это вскоре после того, как Пико устремился вкусить земной любви в объятиях замужней дамы из Ареццо. Таким образом, рождение модерна сопровождалось двойной насмешкой. Одна заключалась в издевательстве над Церковью, а вторая – над светскими институтами, представленными брачным договором. С одной стороны, была попытка представить корпус языческо-арабо-каббалистическо-отшельнического знания как ортодоксию, с другой – Пико попытался «украсть» законную супругу другого человека. Стоит отметить, что как в случае с еретическими идеями, так и в случае прелюбодеяния Пико признает законность религиозной ортодоксии и светских институтов. Их солидное, импозантное существование является своего рода видимым проявлением более глубокого космического и метафизического порядка, который бразильский теоретик Луис Коста Лима называет «истинным Законом»[21].

Пико, как человек, одной ногой стоящий еще в Средневековье, а другой – уже в современности, признает существование этого Закона самим актом насмешки над ним. Насмешка подразумевает дистанцирование насмешника от предмета осмеяния, взгляд на него с определенной точки зрения и заигрывание с ним. Представляя собой разрушительную и уничижительную практику, насмешка явно зависит от существования «чего-то там», ссылаясь на что акт насмешки остается значимым. В отсутствие внешнего объекта насмешка теряет всякий смысл и поворачивается против насмешника. Вот почему насмешку можно также рассматривать как своеобразную форму признательности, даже тайной любви[22].

Совсем другая картина возникает с исчезновением порядка домодерна, когда нечему подчиняться и даже не над чем насмехаться. Формирование собственного «я» происходит в абсолютном одиночестве. Монтень, опять же, очень хороший тому пример. Но прежде чем мы приступим к его обсуждению, предлагаю сделать краткий обзор идей XX века.

Философия как искусство жизни

В последние три десятилетия в нашем понимании истории западной философии происходит тихая революция. Настолько тихая, что не многие ее замечают. Эта революция вызвала осознание того, что некоторые из наиболее влиятельных на Западе философов (прежде всего философы Античности, но также и Монтень, Шопенгауэр, Ницше и др.) хотели, чтобы их философия была не просто совокупностью доктрин, чисто интеллектуальным действом, но прежде всего «искусством жизни». Подобно большинству революций, суть упомянутой в том, как мы относимся к прошлому.

В конце 1970-х годов Пьер Адо (1922–2010), выдающийся французский философ-классик[23], стал использовать термин exercices spirituels («духовные упражнения»), чтобы описать то, чем занимались древние философы. Он позаимствовал это выражение у Игнатия Лойолы, но значительно расширил сферу его применения. При этом Адо думал, что возвращает термину первоначальный смысл. Лойола в Exercitia spiritia (1548) пишет, что данный термин является не чем иным, как христианской адаптацией старой греко-римской традиции. Как ни важна работа Игнатия, в итоге именно к «древности мы должны вернуться, чтобы объяснить происхождение и значение этой идеи»[24]. В 1981 году Адо публикует свою первую книгу на тему Exercices spirituels et philosophie antique[25]. Мгновенным поклонником книги становится Мишель Фуко (1926–1984). Его энтузиазм был безграничен. Фуко не только помог Адо получить работу в Коллеж де Франс, ведущем учебном заведении страны, но и сделал нечто более важное. Он воспринял точку зрения Адо о том, что по своей сути философия, особенно античная, представляет собой «образ жизни» (une manière de vivre). Вмешательство Фуко стало решающим для принятия идей Адо[26].

Стиль работ Адо – сдержанный и простой. В отличие от других французских философов, включая самого Фуко, он избегает риторических изысков и ненужной концептуальной сложности. Есть что-то сдержанное, почти аскетическое в стиле Адо, как будто сам процесс написания был для него духовным упражнением. Можно только догадываться, как этот самый нефранцузский из всех французских философов стал столь влиятельным. Кто смог бы разглядеть его незамысловатую прозу в потоке непрекращающейся стилистической оргии французской философии? Трудно бы ему пришлось, если бы не дружеская поддержка Фуко. Подход Адо к истории античной философии, хотя иногда и оспариваемый[27], завоевал последователей не только во Франции, но и в других странах. Позже, в 1995 году, в работе Qu’est-ce que la philosophie antique?[28], он разрабатывает свое ви́дение, придавая ему более сложную форму; при этом его основы были прочно заложены в книге 1981 года, которая захватила воображение Фуко. Последняя работа Мишеля Фуко, «История сексуальности» в трех томах, вышла незадолго до смерти автора, в 1984 году. В частности, в третьем томе, Le souci de soi («Забота о себе»), явно чувствовалось влияние понимания Адо античной философии как набора «духовных упражнений». Благодаря этой книги Фуко внес значительный вклад в распространение идей Адо. Хотя, возможно, в определенном смысле он и «предал» в ней взгляды Адо[29], и обратился к решению собственной, довольно конкретной problématique. Фуко пользовался мировой популярностью, что придало идее Адо гораздо бо́льшую известность[30].

Возникло мнение, известное как exercices spirituels (у Адо) и pratiques de soi («практики самости»), пропагандируемое Фуко, что философствование касается не столько окружающего мира, сколько самих философов. Точнее сказать, философствовать – значит участвовать в проекте самореализации (réalisation de soi). Идея обретала все более широкую международную известность, и в 1990-х годах она перестает быть «французской идеей», найдя отклик в разных странах, культурах и языках. К концу десятилетия возникло ощущение, что искусство жизни неотделимо от античной философии и Мишеля Фуко. Название одной из книг Александра Нехамаса звучит так: «Искусство жизни. Сократические размышления от Платона до Фуко»[31]. Сегодня многие ученые склонны придерживаться рассматриваемой нами точки зрения, даже не чувствуя необходимости упоминать имена Адо или Фуко, что является неоспоримым, хотя и косвенным доказательством того, насколько убедительной и широко распространенной стала их интерпретация.

«Ты обязан изменить свою жизнь»

В основе философии как искусства жизни лежит понятие трансформация. Эта идея не нова. Действительно, такое представление о философии было широко распространено в восточных традициях, например в конфуцианстве и буддизме, основатели которых отвергли как «бесполезные» пустые метафизические спекуляции, не имевшие отношения к искусству жизни[32]. Другим примером, уже из западной философии, может служить марксизм, который полностью сосредоточился на трансформации в обществе. В «Тезисах о Фейербахе» (1845) Маркс, как известно, бросает вызов философии:

Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его[33].

Тем не менее для философии как искусства жизни все внимание направлено не на изменение мира, а на трансформацию самого философа. В некотором смысле «изменить мир» очень легко, потому что никто точно не знает, что это значит. И революционеры, и политтехнологи никогда не перестают говорить об «изменении мира», что может привести к своего рода социальной анестезии. Слишком большое количество революционных разговоров может быть самым безопасным способом задушить революционный порыв еще в зародыше. Достаточно скоро мы избавляемся от дискомфорта жизни в мире, который, несмотря на все внешние признаки, действительно не меняется. Plus ça change…[34] Напротив, необходимость «изменить себя» может превратиться в такую насущную потребность, что, когда она проявится, никакие техники самообмана не смогут ее задушить. Поэтому призыв Рильке звучит резче обычного: «Du mußt dein Leben ändern» («Ты обязан изменить свою жизнь»)[35]. Приди к вам такое чувство, вы поймете, что оно самое беспощадное из всех угнетателей: жестокое и неприятное, злобное и зудящее, оно сверлит вас насквозь без пощады, постоянно. Вы носите его в себе как шип во плоти, пока наконец не признаете очевидное. Более того, все в ваших собственных руках: если вы не измените себя посредством философских размышлений, никто другой не сможет сделать это за вас.

В данной ситуации главной причиной изучения философии является не желание узнать больше о мире, а глубокое чувство неудовлетворенности тем состоянием, в котором находится человек. В один прекрасный день ты внезапно мучительно осознаешь, что чего-то важного в твоей жизни не хватает и что существует слишком большой разрыв между тем, кем ты являешься, и ощущением, кем ты должен быть. И, прежде чем ты поймешь, эта дисгармония начинает снедать тебя. Возможно, ты еще не знаешь, чего именно желаешь, но прекрасно осознаешь, чего не хочешь: оставаться тем, кто ты есть в данный момент. Тебе может быть так стыдно за свою настоящую жизнь, что ты даже не решишься назвать ее «бытием»: ты просто пока не существуешь должным образом. Возможно, именно в этом смысле Сократ использовал термин «повитуха» для обозначения того, чем он занимался. Подчиняя свое окружение суровым правилам философии, Сократ приводил его к достойному существованию. Теснейшим образом связанная с самоотвращением, вполне возможно, философия начинается не с удивления, а со стыда. Если вы слишком довольны собой, если вам нечего стыдиться, вам не нужна философия. И ничего менять в себе вам не нужно!

* * *

И вот тут прочтение Адо истории античной философии выходит на первый план. По его мнению, главный урок, который мы усваиваем у древних, заключается в том, что философию следует понимать как «приглашение, адресованное каждому человеку, преобразовать себя». Философствовать – значит заниматься пересотворением. Философия, пишет он, представляет собой «обращение, преобразование бытия и жизни»[36]. Адо серьезно относится к использованию термина обращение. В биографии любого человека обращение – катастрофическое событие, которое «переворачивает всю нашу жизнь с ног на голову». Существуют разные виды обращения: религиозное, моральное, художественное, политическое или философское. Но результат всегда один и тот же: решительная перестройка (re-making) жизни. Адо считает, что эта перестройка играла ключевую роль в осмыслении древними философами того, чем они занимались. Делая обзор основных философских школ классической Античности, он приходит к выводу, что все они полагали, что человек до своего «философского обращения» оказывается в «состоянии несчастной тревоги» (un état d’inquiétude malheureuse):

Поглощенный заботами, раздираемый страстями, он не живет настоящей жизнью и не чувствует себя самим собой [il n’est pas lui-même]. Все школы также согласны с тем, что человека можно освободить из этого состояния. Он может примкнуть к подлинной жизни, улучшить себя, преобразовать себя и достичь состояния совершенства [un état de perfection][37].

Данный фрагмент дает нам более ясное представление о том, что Адо подразумевает под «философским обращением»: это не движение от одного случайного «я» к другому, а процесс «становления самим собой», как любил выражаться Ницше. До этого обращения человек может представлять собой нечто, но это не настоящая самость (il n’est pas lui-même). Только благодаря философской трансформации он получает возможность максимально использовать то, что в нем заложено. Какие бы функции философия ни выполняла в других контекстах, например в качестве социальной критики, общего мировоззрения или лингвистического анализа, в данном случае она определенно выступает в качестве инструмента для самоформирования.

И вот тут дискуссия о «я» как о «незавершенной работе», которая была начата мной ранее в данной главе и которую я хочу возобновить сейчас, приобретает новое направление. Начиная с эпохи Возрождения отчетливо ощущается, что «я» представляет собой нечто, создаваемое «с нуля». Постренессансный проект самоформирования приобретает радикальный смысл, поскольку развивается в мире, из которого Бог постепенно уходит, и появляется все больше и больше возможностей для самотворения. Акцент теперь делается на возможности абсолютного самоформирования в рамках онтологического устройства, где трансцендентность все чаще отсутствует. В античном мире, исследуемом Адо, божественно-космический порядок никогда не оспаривался: любая попытка самоформирования проходит внутри него. Теперь же особое внимание уделяется тому, как индивид должен перейти из «состояния несчастной тревоги» в «состояние совершенства». Происходит это благодаря дисциплине, методологии и техникам самоформирования. Адо обнаруживает, что во всех основных философских школах Античности присутствовал определенный набор фундаментальных методик: «обучение жизни», «обучение смерти», «обучение диалогу», «обучение чтению» и т. д. Синтез всех этих практик можно сравнить с «лепкой собственной статуи» (sculpter sa propre statue), образом, который Адо заимствует у Плотина. Вряд ли можно найти лучшую иллюстрацию философии как процесса самоформирования.

Такое прочтение античной философии представляет человека необработанным материалом, который может быть превращен в нечто более утонченное с помощью серии «духовных упражнений», цель которых заключается в «своего рода самоформировании, или paideia, призванном научить нас жить»[38]. Духовные упражнения – это практики и рутина, которые всегда выполняются в состоянии повышенного самосознания, задействуя и тренируя определенные человеческие способности: внимание, память, воображение, самоконтроль. Адо рассматривает несколько таких практик, которые присутствовали сначала в греческих, в затем в римских философских школах. Одним из примеров является «внимание настоящему моменту». Сосредоточивая свое внимание на настоящем, мы освобождаемся от тех страстей, которые возбуждают в нас прошлое и будущее (ни то ни другое мы не можем полностью контролировать). К таким страстям относятся сожаление, страх, опасение, гнев, печаль. Внимание к настоящему моменту дает нам также ощущение «космического сознания» и помогает оценить «бесконечную ценность каждого мгновения»[39]. То же самое касается «предвосхищения зла» (praemeditatio malorum), еще одного ключевого упражнения, предполагающего постоянное осознание наличия дурных вещей в мире (бедности, страданий, смерти и т. д.), которые могут в любой момент обрушиться на нас. Благодаря такой медитации мы высвобождаем ментальное пространство для подобного рода вещей в нашей жизни и готовим себя на случай, если несчастья обрушатся на нас. Через осознание того, что может случиться с нами, мы обретаем контроль над страхом перед неизвестностью. В качестве последнего примера возьмем «взгляд сверху», который помогает понять, насколько наша жизнь ничтожна, если поместить ее в большую космическую картину. Это упражнение призвано излечить нас от болезни высокомерия. Акцент на том или ином упражнении может отличать одну школу от другой и одного философа от другого, но в той или иной форме духовные упражнения должны были присутствовать во всех школах.

Конечно, античная философия включала в себя систематический дискурс о мире, состоянии человека и общем благе. Поэтому для нее было характерно производство и распространение текстов (стихов, договоров, диалогов), получивших название «философской литературы». Однако – и здесь мы сталкиваемся с главным герменевтическим сдвигом, который предлагает Адо, – такие дискурсы и тексты были не самоцелью, а лишь инструментом трансформации тех, кто их писал или читал. Эти работы, указывает Адо, будучи «теоретическими и систематическими», были написаны «не столько для того, чтобы проинформировать читателя о содержании доктрины», но чтобы «сформировать его», чтобы настроить его «на прохождение определенного маршрута, в ходе которого он добьется духовного прогресса»[40].

Временами кажется, что Адо стирает хронологические рамки и говорит так, будто предметом его размышлений является уже не мир античных философов, а наш собственный. В одном месте он пишет: «Мы забыли, как читать». Мы больше не знаем, «как делать паузу, освободиться от наших забот, вернуться к себе, оставив в стороне наш поиск утонченности и оригинальности», чтобы «медитировать спокойно, размышлять и позволять текстам говорить с нами». Знание «как читать» никогда не было тривиальной вещью; действительно, это «духовное упражнение, причем одно из самых сложных»[41].

Опираясь на стоическое различие между дискурсом о философии (с ее делением на физику, этику и логику) и самой философией (то есть стоическим образом жизни), Адо выступает за понимание философии как определенной включенности в мир. Суть философии не состоит – и не должна состоять – в том, что она отделяет нечто от жизни и постулирует сие как ее сущность. Напротив, речь идет об улучшении бытия и о возведении его на более высокий уровень. По словам Адо, философия представляет собой «конкретное отношение и определенный образ жизни», то, что «охватывает все существование». Это не просто то, о чем вы читаете, пишете или говорите, а модус бытия в мире:

Философский акт происходит не только на когнитивном уровне, но и на уровне «я» и бытия. Это прогрессия, которая заставляет нас становиться более наполненными и делает нас лучше. Она поднимает человека из искусственного состояния жизни, омраченного бессознательным и преследуемого беспокойством, к подлинной жизни, в которой он достигает самосознания, точного видения мира, внутреннего мира, и свободы[42].

Возможно, мнение Адо нуждается в поправках: его представление о том, что древнюю философию можно свести к ряду духовных упражнений, требует прояснения определенных нюансов, как говорили некоторые его критики. Однако, и это касается предмета данной книги, концепция, представляющая философию как искусство жизни, получает решающее преимущество, потому что в ее рамках смерть философа ради собственных идей предстает философски значимым событием. Ведь искусство умирания может существовать только как часть искусства жизни. До тех пор, пока философию считают чисто академическим занятием, факту смерти мыслителя из-за его собственного философствования не всегда придается философское значение. Его смерть вряд ли выходит за рамки обыденной истории. Если же философия понимается как воплощение определенного мировоззрения и его проживание, то такая смерть внезапно становится чрезвычайно актуальной.

Интермеццо (в котором философ оставляет философию за дверью рабочего кабинета)

Идея философии как искусства жизни, преобладавшая среди античных философов, а также среди некоторых наших современников (например, Монтеня, Ницше и Симоны Вейль), тем не менее не является популярной среди основной массы представителей академической философии сегодня. Адо бросил вызов тому, как мы понимаем историю философии, но ему не удалось изменить взгляд современных философов на то, что они делают. Философия наших дней прежде всего «работа»; а философы – просто еще одна категория «профессионалов». Закончив свое обязательное ежедневное чтение, они не берут с собой философию домой, а оставляют ее в кабинете, за закрытыми дверями. Работа, которую они делают, какой бы выдающейся она ни была, не должна менять их жизнь. Ремесло философа, с одной стороны, и его биографию, с другой, не следует смешивать; они принадлежат двум разным категориям реальности.

Возможно, вследствие такого мировоззрения никчемно проведенная жизнь не обязательно расценивается как недостаток чьей-то философии, так как с философской точки зрения она не имеет никакого значения. В Древней Греции Диоген Синопский стремился жить «собачьей жизнью», поскольку это был его философский выбор и жизненная позиция. Сегодня философ в принципе может жить как свинья, но при этом на него будут продолжать смотреть как на создателя великих философских произведений. Если его и критикуют за что-то, то не за отсутствие гармонии между тем, что он говорит и что делает. Его критиков волнует нечто иное: некоторые логические недостатки в работе, слабость аргументов или неопределенность концепций.

Однако не всегда все так просто. В 1927 году Мартин Хайдеггер опубликовал Sein und Zeit («Бытие и время»), одно из самых важных философских произведений XX века, а для некоторых – самое важное. Спустя всего несколько лет Хайдеггер вступает в нацистскую партию. О его политической деятельности часто говорят как об одной из самых катастрофических ошибок, которые только мог совершить философ. Мы в шоке, и по-другому не может быть. И все же, что же шокирует нас на самом деле? Тот факт, что какой-то немец по имени Мартин Хайдеггер присоединился к нацистам или, скорее, что это сделал великий философ с таким именем? Если последнее, то почему это нас расстраивает? Разве в данном случае, в случае с печальным политическим опытом Хайдеггера, не срабатывает представление, возможно и неосознанное, что жизнь философа должна вестись по-философски?

Самостоятельно проанализированные, разрушенные и достойные повествования жизни

В «Заботе о себе» Мишель Фуко переосмысливает задачи, решаемые Адо, в терминах «культуры себя». «Искусство существования» (téchne tou biou), выражавшее для Фуко все то, чем была античная философия, подчиняется принципу, согласно которому «нужно заботиться о самих себе». Этот принцип структурирует экономику человеческого «я», «обосновывает его необходимость, направляет его развитие и определяет его практику»[43]. В своем исследовании Фуко обнаруживает, что «забота о себе» (heautou epimeleisthai) глубокими корнями уходит в греческую культуру; он составляет перечень интеллектуальных и духовных практик, называемых «практиками самости» (pratiques de soi), с помощью которых можно «совершенствовать» себя.

В греческой философии Сократ является ярким примером практики «заботы о себе»[44]. Фуко прочитывает «Апологию» Платона именно в этом свете. То, что Сократ демонстрирует во время процесса над ним, – не поверхностное риторическое мастерство, а особое мастерство «заботы о себе»[45]. Этот учитель из чувства долга, каким бы неприятным это ни было, стремится вбить в умы своих сограждан, что их первоочередной задачей должна быть забота «не о богатствах и почестях, но о самих себе, о своей душе»[46]. Только такая забота достойна афинского гражданина. В Афинах, сильно ослабленных войной, где не чувствовалось изобилие мудрости (сам процесс было тому живым подтверждением), ирония Сократа, должно быть, выглядела как жестокая пощечина членам суда. Но он не останавливается на этом: Сократ неумолимо продолжает отпускать оскорбления в адрес своей аудитории, тем самым глубже роя себе могилу. Временами в положении Сократа проявляется что-то от ветхозаветного пророка. В городе, который погрузился в чрезмерный материализм и духовное обнищание, Сократ действует как носитель неприятных божественных предостережений:

Ты, лучший из людей, раз ты афинянин, гражданин величайшего города, больше всех прославленного мудростью и могуществом, не стыдно ли тебе заботиться о деньгах, чтобы их у тебя было как можно больше, о славе и о почестях, а о разуме, об истине и о душе своей не заботиться и не помышлять, чтобы она была как можно лучше?[47]

* * *

Многое из того, что будет описано далее в этой книге, касается опасностей, с которыми сталкиваются мыслители, высказывающие собственное мнение. Повествование, которое я пытаюсь развернуть, описывает опасное путешествие таких философов от агоры к эшафоту или костру. И все же внешние опасности не единственное, с чем сталкиваются философы, поскольку есть также внутренние бедствия и ловушки, не менее ядовитые, чем яд цикуты. Кратко упомяну только о двух из них.

Во-первых, следуя примеру Пьера Адо, я ранее попытался связать философское искусство жизни с опытом радикальной трансформации. Чтобы превратить философию в такое искусство, необходимо испытать обращение. Процесс, однако, никогда не бывает простым и безопасным. Как человек, который проходит через процесс смерти-и-перерождения, новообращенный не является новым человеком, но обновленным, что далеко не одно и то же. Обращенный всегда является многослойным, многогранным существом. Всю свою жизнь он будет оставаться раздробленным созданием, сложным и одновременно опасным синтезом старой и новой жизни, когда ростки нового прививаются на старый ствол. Обращенный представляет собой невероятную смесь ностальгии и надежды, прошлого и будущего. В его душе страх перед рецидивом живет бок о бок с безудержной страстью к вновь обретенному «я». Новообращенный должен постоянно испытывать чувство печали, а энтузиазм, с которым он воспринимает свою новую жизнь, должен выступать как способ оплакивания смерти своей старой идентичности. «Я» обращенного может демонстрировать чрезвычайное вдохновение и благодать, а может извести себя неразрешимыми конфликтами и саморазрушительными желаниями. Обращенные люди – люди увлекающиеся, но также и разбитые, и легкоуязвимые.

Во-вторых, в центре философии как образа жизни находится практика самоанализа. Достоинство самоанализа вряд ли можно переоценить. Однако в его проведении может быть нечто смутное, тревожное, даже опасное[48]. Самоанализ может иногда стать проклятием, а исследователь – обреченным человеком. Непроанализированная жизнь может не стоить того, чтобы ее прожили, а жизнь, подвергшаяся изучению, может быть нереальной для проживания. Философы охотно провозглашают «Познай самого себя», но, как правило, забывают упомянуть высокую цену, которую приходится заплатить за это знание, включающее неуверенность, дезориентацию, беспочвенность многого. Действительно, это не комфортный процесс обучения, а познание своих границ и ограниченности; довольно часто вам приходится лицезреть не прекрасный пейзаж, а вид собственной бездны. Поскольку любой серьезный поиск мудрости начинается с самоанализа, тому, кто начинает его, часто приходится пройти юдоль страданий, внутренних конфликтов и даже спровоцированных бедствий.

Однако, как ни опасно для жизни это путешествие, конечный пункт назначения сто́ит того, чтобы к нему стремиться. Из письма, которое Ницше послал своему врачу Отто Эйзеру в январе 1880 года, мы узнаем о трудностях этого путешествия и о той уникальной радости, которую испытывает в процессе преодоления их тот, кто занят самоанализом:

Мое существование – ужасное бремя, я бы давно отбросил его, если бы именно в этом состоянии страданий и почти абсолютного отречения мне не удавались поучительнейшие пробы и эксперименты в духовно-нравственной сфере. Эта жаждущая познания радость поднимает меня на высоты, где я одолеваю всякую муку и всякую безнадежность. В целом я счастливее, чем когда-либо в моей жизни[49].

Ницше полагает, что, какой бы ни была невыносимой жизнь, ее самоанализ приносит ценную награду: обновленное достоинство акта жизни. Таким образом, исследованная жизнь – измененная жизнь. Ваша жизнь меняется в самом процессе ее анализа. Если такого не происходит, то это может означать только одно – вы неправильно ее исследуете. Таким образом, философия действительно перформативна; она не просто то, о чем вы говорите, а прежде всего то, что вы делаете.

Интермеццо (в котором сложно отличить людей от зданий)

Новообращенные мало чем отличаются от зданий, отреставрированных после землетрясения. Снаружи они демонстрируют свежесть, уверенность и надежду, которые связаны с обновлением и возрождением. И все же всегда есть скрытая опасность, что с ними все равно может быть что-то не то. Это никогда не выразимый до конца, а возникающий время от времени страх, нашептывающий, что что-то из старой, скомпрометировавшей себя структуры может уступить и поставить все под угрозу. Вы не хотите находиться слишком близко к этим людям потому, что вам не нужны воспоминания о землетрясениях, или потому, что вы не верите в восстановление, или из-за страха, что, если они внезапно рухнут, вы окажетесь погребенными под обломками.

Философия и биография

В своих «Воспоминаниях о Сократе» (Memorabilia) Ксенофонт вкладывает в уста Сократа следующие слова: «Если я не декларирую свои взгляды открыто, я делаю это своим поведением. Тебе не кажется, что действия являются более надежным доказательством, чем слова?» Нам, безусловно, стоит оценить иронию Сократа. Он предстает непревзойденным оратором, заядлым диалогистом, болтуном, который ругает ценность самого́ произнесенного слова. Но именно потому, что такой поворот делу придает не кто иной, как Сократ, необходимо уделить более пристальное внимание данной позиции. Как те мыслители, что были до и после него, Сократ понимал силу языка, но он также прекрасно осознавал необходимость философии превзойти язык. Поскольку философия опирается на язык ровно настолько, насколько ей это необходимо для победы над ним. Если языку суждено оставаться чем-то значимым, то он не должен удовлетворяться только описанием вещей, а заставлять их происходить, осуществлять изменения. Именно такое изменение, каким бы незначительным оно ни было, часто указывает на то, жива ли философия или нет.

Чтобы еще больше углубить данную мысль, скажу, что средоточием философии, местом ее обитания являются не книги или академические статьи, а тело философа. Философская мысль не существует должным образом, если не воплощена в человеке. Философия – слово, ставшее плотью. Вот почему в описываемой традиции личные биографии философов становятся весьма актуальными. Если философия подтверждается только в той степени, в которой она воплощена в жизни философа, то его жизнь является философской по своей сути и ее исследование мало чем отличается от изучения философского трактата. И как в философском тексте мы ищем правдоподобие доказательств и обоснованность аргументов, так и в жизни философа мы стремимся увидеть последовательность в поведении и согласованность между дискурсом и действием. Действительно, в традиции философии как искусства жизни недостойная биография может нанести репутации философа больший ущерб, чем недостойный аргумент. Если философ не воплощает в жизни философию, которую исповедует, он аннулирует ее[50]. Таким образом, в определенном смысле жизнь философа следует сценарию, написанному не кем иным, как им самим. Он не может делать то, что ему вздумается: то, что он делает, должно соответствовать тому, что он говорит должно делать. Каждый жест должен вписываться в логику целого; все, что не так, может поставить под угрозу надежность его философии. Попроси, например, Сократ у афинского суда прощения, этот единственный жест – «минутная слабость», назовем это так – стал бы угрозой всей его философской мысли. В жизни тех, для кого философия – искусство жизни, не бывает таких вещей, как биографическая случайность, так же как нет случайностей в хорошо выстроенном повествовании.

Вот почему одним из следствий концепции философии как воплощения является возрождение зна́чимости биографии как литературной формы. Кто-то может заметить, что история жизни философа становится столь же актуальной, как и сама его жизнь, функционируя в виде идеального образа для других, на который смотрят, которым восхищаются и которому подражают. Происходит это потому, что философская биография не состоит из серии отдельных событий, а представляет собой хорошо структурированное повествование, цель которого – обучать и формировать ум читателя[51]. Именно потому, что жизнь философа, согласно данной традиции, может рассматриваться как видимое выражение его философии, мы должны читать его биографию так же, как читаем философское произведение. Мы наблюдаем за логикой его действий так же, как следуем за последовательностью его аргументов. И через наблюдение за жизнью философа, через эмпатическое понимание работы его ума и поведения мы формируем наши собственные разум и поведение.

Открытие уединения

Концепция философии как искусства жизни является отличным подспорьем для рассмотрения жизни и творчества Мишеля де Монтеня. Мой обходной маневр, проведший нас сначала через теории Адо и Фуко, должен вывести нас наконец к пункту встречи с Монтенем.

Мишель де Монтень не являлся поклонником академических философов своего времени. Он не любил их «педантизма и абстракций», говорит его современный биограф Сара Бэйквелл. Вместо этого он был полностью увлечен философией иного рода – «великими прагматическими школами», рассматривавшими вопросы, «как справиться со смертью друга, как набраться смелости, как правильно поступать в ситуации морального выбора и как максимально использовать жизненные возможности»[52]. Среди мыслителей, которыми он восхищался, были Сократ, Цицерон, Сенека, стоики, скептики и эпикурейцы, которые составляют основу традиции искусства жизни.

В книге «Как жить» Сара Бэйквелл исследует жизнь и произведения Монтеня с одной явной целью – вычленить из них искусство жизни. В результате появляется впечатляющая реконструкция экзистенциальной, культурной и интеллектуальной вселенной Монтеня. Бэйквелл считает, что ключом к миру Монтеня является вопрос «как жить?». Это глубокий, многослойный, а иногда и текучий процесс дознания, который не следует путать с более узким этическим вопросом «как необходимо жить?» Возможно, последний также интересовал Монтеня, но основную часть времени он стремился узнать, «как жить хорошей жизнью», то есть «правильной и достойной жизнью, которая одновременно абсолютно человеческая, несущая удовлетворение и процветание»[53]. Действительно, вопрос «как жить?» структурировал всю биографию Монтеня: он открыл ему глаза, заставил его путешествовать, повидать мир, он заставил его заняться политикой, а потом оставить политику, жить с болезнью, привыкнуть к идее смерти и наконец умереть с достоинством. В процессе поиска ответа на вопрос «как жить?», посвящая этому свои труды, Монтень, должно быть, узнал, кто он есть сам.

Кроме того, вопрос «как жить?» заставил Монтеня отойти от повседневных дел, решение, за которое мы должны быть ему безмерно благодарны. По-настоящему жизнь Монтеня началась с того момента, с которого для большинства других людей она заканчивается, – с выхода на пенсию. В 1571 году, в возрасте 38 лет, возможно, как результат разочарования, поскольку его обошли с продвижением по службе, Монтень выходит на пенсию. Наряду с Ницше Монтень, должно быть, стал одним из самых активных «пенсионеров» за всю историю современной философии. По иронии судьбы то, что Монтень делал в то время, когда находился на «активной службе», сегодня столь же малозначимо, как и тогда; но вот его достижения после выхода на покой трудно переоценить. Освободившись от профессиональных обязанностей, он приступил к осуществлению крупного личного проекта: написанию «Опытов». При этом он не только придумал новый литературный жанр (эссе), но и нового литературного персонажа, абсолютно невероятного, который оказал влияние на каждого, кто когда-либо после этого брался за перо и бумагу. Имя этого героя – Мишель де Монтень, и его вполне можно считать первым полноценным интеллектуалом модерна.

В обращении «К читателю», предваряющем «Опыты», Монтень записал знаменитую фразу: «Содержание моей книги – я сам»[54]. Не мир вокруг, ни прошлое, ни настоящее, ни его общество, ни его культура, но он сам. Чтобы не было путаницы, в том же самом обращении Монтень описывает способ, которым он намеревается присутствовать (или, скорее, быть представленным) в книге: «Я хочу, чтобы меня видели в моем простом, естественном и обыденном виде, непринужденным и безыскусственным, ибо я рисую не кого-либо, а себя самого [c’est moy que je peins]»[55]. Ирония заключается в том, что даже для того, чтобы сказать такую простую вещь, что он хочет быть увиденным в «простом, естественном, повседневном состоянии», Монтеню пришлось подвергнуть это краткое обращение извилистому процессу редактирования и повторного переписывания, дополнения и пересмотра. Например, в оригинале издания 1580 года фраза «непринужденным и безыскусственным» (sans contention et artifice) представляла собой «незатейливым и безыскусственным» (sans recherche et artifice). И так дело обстоит практически с каждой страницей «Опытов». До самой последней минуты своей жизни Монтень продолжал переписывать книгу. Только один этот факт, наряду с формой самого эссе, поднимает некоторые важные вопросы, на которых я хочу остановиться, прежде чем двигаться дальше.

В первую очередь, что такое эссе? Луис Коста Лима говорит о «незаконченности» как об одной из главных характеристик эссе. Выражаясь более техническим языком, он определяет эссе как жанр, который занимает «промежуточное положение между дискурсом, для которого форма является принципиальной (поэтический или вымышленный дискурс), и тем, для которого вопросы смысла имеют первостепенное значение, т. е. прежде всего философским дискурсом». Таким образом, эссе является «в меньшей степени средством распространения идей и в большей – средством постановки вопросов»[56].

Монтень приходит к эссе из личных побуждений. Должно быть, он оглянулся по сторонам и понял, что ни один из существующих литературных жанров не сможет сослужить ему достойную службу. Если чье-то тело имеет необычную форму, его сложно одеть в одежду из обычного магазина; нужна одежда на заказ. Точно так же и с личностью Монтеня, которая была настолько необычной, что ей требовалась такая литературная форма, которая бы полностью принадлежала только ей, то есть индивидуальный жанр. Вот так «Опыты» появились на свет – как попытка приспособиться к работе необычного ума: «Если б моя душа могла обрести устойчивость, попытки мои не были бы столь робкими и я был бы решительнее [je ne m’essaierois pas, je me resoudrois], но она все еще пребывает в учении и еще не прошла положенного ей искуса [en apprentissage et en espreuve]»[57]. Дональд Фрейм перевел фразу «je ne m’essaierois pas, je me resoudrois» еще более резко: «Я бы занимался не написанием эссе, я бы занимался принятием решений». Эссе противостоит резолюциям, оно – враг твердых решений.

В определенном смысле эссе является нереальным жанром. Оно стремится уловить не сами вещи, даже не вещи в их изменении, но само изменение: «И я не рисую его [предмет] пребывающим в неподвижности. Я рисую его в движении, и не в движении от возраста к возрасту или, как говорят в народе, от семилетия к семилетию, но от одного дня к другому, от минуты к минуте [de jour en jour, de minute en minute]». Такое нельзя вначале прожить, а потом записать, поскольку отсрочка поставила бы под угрозу само намерение, потому что память – самый неверный из слуг. Написанием эссе лучше всего заниматься параллельно с проживанием жизни; в идеале жизнь и писательский труд должны быть едины. Монтень слишком хорошо это знал: «Нужно помнить о том, что мое повествование относится к определенному часу [Il fault accommoder mon histoire à l’heure]»[58]. Если ждать слишком долго, то уловить мы сможем не жизнь, а лишь пепел времени. Отложенный писательский труд превращается в бесполезный.

Именно эта нереальная «программа» лежит в основе огромного успеха «Опытов» Монтеня. Читатель очарован осознанием того, что Монтень хочет осуществить нечто сверхъестественное: уловить неуловимое. Эссе, изначально задуманное как литературный прием, с помощью которого колеблющийся ум находит самовыражение, постепенно превращается в чрезвычайно творческий жанр. Его сила заключается в его универсальности. Мы начинаем любить Монтеня именно потому, что его ум настолько необычен. То, к чему мы получаем доступ в его книге, представляет собой проявление редкого литературного мастерства: Монтень передает тончайшие движения души, почти незаметные изменения состояния ума и эмоций, нюансы, которые часто невозможно выразить словами[59]. В «Опытах» наше воображение захвачено не ситуативной логикой сюжета, ни непреодолимой силой аргумента, привлекающей внимание[60]. Здесь нечто иное: явная радость наблюдать за работой ума Монтеня и участвовать в его представлении. А это, без сомнения, своеобразный ум, уникальный, порой странный, а порой забывчивый и ленивый. Но это живой ум, который, как мы надеемся, может напитать и наш разум. Эта книга – уникальное письменное свидетельство, оставленное тем, кто пустился на поиски искусства жизни. У книги нет четкой структуры, плана или ярко выраженной линии аргументации[61]. Часто автор как будто забывает, куда он движется, если он вообще куда-то движется. И часто читатель также не знает, что делать с тем, что книга может предложить[62]. Эта книга тяжелая, запутанная, хаотичная и даже называется «чудовищной»[63].

То же самое стремление ухватить невидимое лежит в основе непрерывных усилий Монтеня по редактированию и расширению книги. Тот факт, что он опубликовал ее в 1580 году, вовсе не означает, что работа тогда была закончена. Он внес изменения в последующие издания, и, когда он умер, выяснилось, что философ работал над еще большим количеством изменений и дополнений. Современные переводчики и редакторы «Опытов» используют специальную систему примечаний и кодов для обозначения различных слоев текста Монтеня. Правильнее было бы сказать, что есть только один текст «Опытов», который Монтень хотел держать в состоянии непрерывной трансформации, – живой текст. Важно отметить, что при внесении новых изменений Монтень не искал «лучших» формулировок, как это обычно бывает при редактировании. Скорее всего, он применял одно из своих собственных правил: «Мое повествование относится к определенному часу».

Тот факт, что «Опыты» уже были напечатаны, не имел большого значения. Пока «определенный час» приносил ему что-то новое, это изменение, пусть и незначительное, должно было находить отражение (приспосабливаться) в тексте, при условии правдивости описания. Важно понимать, что эссе никогда не должно быть закончено. Такой поворот почти заставляет воскликнуть: Монтень был не только изобретателем эссе, но и, возможно, единственным истинным представителем этого жанра. Он обращался к нему до конца своих дней. Ибо, чтобы сохранить верность первоначальному замыслу, эссе должно быть формой бесконечного письма. Нельзя перестать писать эссе по доброй воле, только смерть может привести к этому.

Согласно общепринятым литературным стандартам, эта книга едва ли могла рассчитывать на успех. То, что она мгновенно стала бестселлером, почти непостижимо. Но «Опыты» – необычная книга. Иногда смутно, иногда ясно мы понимаем, что необычность «Опытов» заключается не в том, о чем эта книга, а в процессе, который она воплощает. Это процесс, в результате которого формируется чье-то «я», прямо на страницах произведения, на наших глазах. Это книга обо всем и ни о чем, что значит лишь то, что в конце концов речь идет, собственно, о писательстве и самоформировании через него. Мы можем обнаружить части содержания книги в других местах, но то, что происходит в этой книге, больше нигде не найти. Ее написание не «изображает» самость, но создает ее. Когда Монтень говорит «c’est moy que je peins» («я изображаю самого себя»), он вводит нас в заблуждение, как и в других местах. Он ближе к истине тогда, когда в том же самом обращении «К читателю» признается, что «je suis moy-mesmes la matiere de mon livre». В этой фразе есть выражение «la matière de mon livre», которое достаточно двусмысленно и позволяет более свободную интерпретацию. Конструкция может означать то, о чем, собственно, книга (ее «объект»), но может означать просто «предмет», который присутствует в книге, без четкого определения, является ли он тем, что книга привносит в мир либо забирает из него.

По мере того как Монтень пишет свою книгу, происходит нечто удивительное на более глубоком уровне: его книга, в свою очередь, «пишет» его. Написание эссе – это «написание» самого себя; главный герой вашей книги – ваш собственный характер. В конечном счете «Опыты» являются продуктом разума Монтеня точно так же, как его собственная личность является побочным продуктом «Опытов». Самость Монтеня – это не материал (la matiere), из которого сделана его книга, а именно то, что эта книга сотворила. Самой захватывающей историей «Опытов», а у Монтеня много необычных историй, является та, которую мы нигде не найдем в тексте. Ее наличие мы полностью осознаем только после того, как завершим чтение книги. Это история самосозидания Монтеня в процессе написания книги[64].

* * *

Чтение «Опытов», как и любой акт чтения, может иметь социальное измерение, но вот написание этой книги должно было происходить в атмосфере абсолютного уединения. Процесс рождения «я» слишком сложен, слишком ценен и слишком важен, чтобы его можно было проводить на глазах у всех. Если и есть что-то, чего вы стремитесь больше всего избежать в такие моменты, так это взгляды посторонних наблюдателей. Монтень проводит четкое разграничение между уровнем нашего бытия, который открыт для публики (причем в него он включает даже свою семью), и тем пространством, которое должно оставаться глубоко личным. На первом уровне (boutique) протекает наша жизнь, в которую всегда вовлечены другие люди, а вот второй (arrière-boutique) служит нам убежищем, когда мы устаем от общества, и где мы можем позволить себе снять наши социальные маски. Только в этом «уголке», предполагает Монтень, мы можем действительно быть собой; уединение является условием подлинности. Если творение «я» является пространственным процессом, если это где-то «происходит», то таким местом является arrière-boutique. Вот почему Монтень призывает нас всегда иметь свободный доступ к этому месту. Редко одиночество так высоко ценилось, как в «Опытах»:

Нужно приберечь для себя какой-нибудь уголок [arrière-boutique], который был бы целиком наш, всегда к нашим услугам, где мы располагали бы полной свободой, где было бы главное наше прибежище, где мы могли бы уединяться. Здесь и подобает нам вести внутренние беседы с собой, и притом настолько доверительные, что к ним не должны иметь доступа ни наши приятели, ни посторонние…[65]

Представление о «я» как о результате процесса написания особенно уместно, если вспомнить, что в пересказе Книги Бытие Пико делла Мирандолой человек остается в незавершенном состоянии. Бог сделал только набросок человека, и задача последнего – завершить работу. Важно отметить, что в мире, описываемом Пико, все еще ощущается космический, социальный и религиозный порядок, в отношении которого или вопреки ему можно обозначить себя и закончить работу над своим «я». Если ничего больше не остается, то высмеивание этого порядка могло бы стать неплохой техникой индивидуализации, философской практикой, посредством которой можно надлежащим образом реализовать свою бытийность. Однако во вселенной Монтеня почти ничего не осталось от древнего порядка. Его мир – мир радикального одиночества, который он выводит в «Опытах».

Тогда возникает вопрос: в мире, где нет ничего определенного, где вселенная не имеет четких границ, как можно завершить тот набросок, которым мы являемся? На фоне чего мы будем заниматься самоутверждением? Ответ: на фоне смерти. Смерть всегда конкретна, даже в самых неопределенных мирах. Все прочее может появляться и исчезать, но смерть всегда здесь, она – абсолютно определенный объект. Монтень знает это лучше, чем кто-либо другой: на протяжении всех «Опытов» он идентифицирует себя на фоне смерти. И многозначным является тот факт, что он начал писать саму книгу после смерти близкого друга.

Смерть и процесс написания всегда находятся в странных отношениях. Именно акт скорби помогает раскрыть высшую ценность писательства. Однажды, в непосредственной близости от смерти, самым трудным испытанием для автора будет найти правильный способ написать о ней. Монтень смог сделать бо́льшее. Выполнение такого интенсивного письменного задания, должно быть, было его способом закончить тот набросок, которым он сам являлся; это была его уникальная подпись, оставленная в этом мире[66]. Он посмотрел в глаза смерти и узнал все, что ему нужно было знать о самом себе.

То, как Монтень и другие философы смотрели на смерть, – именно об этом пойдет речь в следующей главе.

Глава 2. Первый уровень

Стремясь лишить смерть ее безмерной власти над нами, давайте научимся встречать ее грудью и вступать с ней в единоборство. И, чтобы отнять у нее главный козырь, изберем путь, прямо противоположный обычному. Лишим ее загадочности, присмотримся к ней, приучимся к ней, размышляя о ней чаще, нежели о чем-либо другом. Будем всюду и всегда вызывать в себе ее образ и притом во всех возможных ее обличьях. Если под нами споткнется конь, если с крыши упадет черепица, если мы наколемся о булавку, будем повторять себе всякий раз: «А что, если это и есть сама смерть?» Благодаря этому мы окрепнем, сделаемся более стойкими. Посреди празднества, в разгар веселья пусть неизменно звучит в наших ушах все тот же припев, напоминающий о нашем уделе; не будем позволять удовольствию захватывать нас настолько, чтобы время от времени у нас не мелькала мысль: как наша веселость непрочна, будучи постоянно мишенью для смерти, и каким только нежданным ударам не подвержена наша жизнь! Так поступали египтяне, у которых был обычай вносить в торжественную залу, наряду с лучшими яствами и напитками, мумию какого-нибудь покойника, чтобы она служила напоминанием для пирующих.

Мишель де Монтень

Неуловимый герой

Настал момент представить второго героя нашей истории – смерть, поскольку я, в конце концов, обещал вам представить драматическое повествование о противостоянии философа и смерти. Но боюсь, что тут-то и начинаются все настоящие беды рассказчика, поскольку смерть – неуловимый и хитрый персонаж. Говорить о смерти – значит говорить об эфемерном, но при этом сложном и запутанном объекте. Раскрытие смерти происходит постепенно, от уровня к уровню. Это уровни «отсутствия»: отсутствие в отсутствии отсутствия. Рискуя все упростить, я в своем повествовании рассматриваю проникновение философа только на два уровня смерти. Первый является предметом рассмотрения данной главы. А со вторым вы познакомитесь в главе 4.

Когда философ впервые знакомится со смертью, то это не его собственная смерть. В этот момент философ еще относительно молод и знает смерть только как «философскую проблему», теоретическую провокацию или затруднительную ситуацию, которую нужно хорошенько обдумать. Поэтому его подход, как ни странно, одновременно наивен и изощрен. Наивность связана с недостатком личного опыта, который придет позже, а изощренность вытекает именно из наивности. Будучи молодым или достигнув среднего возраста, философ еще не попадет в «тень смертную». Его жизненные функции находятся в прекрасном состоянии, а разум не замутнен страхом смерти. Он может подробно рассматривать смерть, исследуя ее с разных точек зрения и в разных направлениях. Он также может позволить себе безмятежно стоять перед ней, поскольку еще недостаточно мудр (а мудрость – речь уставшей плоти), не зная, с чем столкнулся на самом деле. Он не задумываясь приступает к теме смерти, поскольку в этом возрасте смерть для него не что иное, как «тема». В блаженном невежестве он берется за нее, подобно человеку, который ныряет в реку, не осознавая ее глубины. Ему не страшно, потому что он не в состоянии увидеть дна.

Таким образом, философы могут говорить глубокие вещи о смерти, но они делают это, возможно, не полностью понимая, что они говорят. Я рассмотрю три наивно-изощренные встречи со смертью: в «Опытах» (1580) Мишеля де Монтеня, у Мартина Хайдеггера в его работе «Бытие и время» (1927) и в «Опыте смерти» (1936) Пауля Людвига Ландсберга.

Интермеццо, в котором смерти угрожают приручением

И что только смерть не творит с нами! Веками поэты, проповедники и моралисты не переставали удивляться тому, как мастерски смерть улавливает нас в свои сети. Смерть, утверждали они, является тираном всего человечества, она сводит все на нет, превращает великолепие в пепел, а нас – в пищу для червей и навоз для почвы. Страх смерти затуманивает разум и отравляет душу. Близость смерти заставляет армии трепетать, а храбрецов – дрожать от страха. Нет ничего такого, чего бы смерть не могла сотворить с нами задолго до своей основной работы. Все это, и даже еще более ужасное, не раз говорилось о смерти. Ослепленные ее непомерной силой, мы тем не менее можем иногда различить немногочисленные возможности, которые могут помочь нам справиться со смертью, что-то сделать с ней. Как ни парадоксально, но смерть можно привлечь к процессу самосотворения. Благодаря выходу за пределы собственной «самости» мы можем изменить расстановку сил в борьбе с повелительницей всего того, что направлено на разрушение, и заставить ее играть на руку противной стороне.

Саймон Кричли говорит о тех «актах ‘самосоздания’ и ‘самотворения’, когда смерть становится моей работой, а самоубийство – конечной целью»[67] . Он выражает точку зрения, согласно которой самоубийство является живым доказательством нашей возможности в определенной степени контролировать саму смерть. Тот факт, что мы можем положить конец собственной жизни, свидетельствует о том, что мы обладаем метафизически обоснованной свободой, позволяющей нам вступить в противоборство с Богом. Принадлежащий к той же традиции Альбер Камю считал, что самоубийство необходимо рассматривать как фундаментальную философскую проблему.

Однако есть возможность, благодаря которой мы можем контролировать смерть, не совершая самоубийства. Менее драматичный и менее притязательный, данный способ «приручения» смерти может оказаться более сложным, чем самоубийство, поскольку предполагает регулярную практику «смерти в жизни». Нет никаких показных жестов, выстрелов или кровопускания в ванной, в окружении плачущих друзей и рыдающих возлюбленных: «О боже мой!» Но есть процесс постепенного, осторожного включения смерти в повседневность, который приводит к тому, что смерть становится неотъемлемой частью каждого мгновения нашей жизни.

«О том, что философствовать – значит учиться умирать»

Хотя «Опыты» Мишеля де Монтеня вовсе не являются книгой о смерти, в ней отражены одни из самых глубоких в истории современной философии размышлений о ней[68]. Его повествование – способ преодолеть боль, причиной которой стала смерть самого близкого друга Монтеня, которому он был предан всю свою жизнь, Этьен де Ла Боэси (1530–1563).

«Опыты» появились на свет как следствие глубокой скорби[69]. Размышления о смерти разбросаны по всей книге, но одно эссе представляет собой особый интерес. Оно называется «О том, что философствовать – это значит учиться умирать» (Que philosopher c’est apprendre à mourir). Цицероновская максима, результат прямого сократо-платоновского вдохновения, приводит Монтеня к одному из самых возвышенных размышлений. Он использует классический подход, переплетая интонации Платона и Сократа. Философская практика, согласно данной традиции, подразумевает наличие определенного отношения к собственному телу, а именно отрешенности от него. Философское «отчуждение» означает отрешение философа не только от мира, но и от его собственной материальности, которая является чем-то «чуждым» его миссии. Философ данного направления должен не только не любить свое тело, но и всеми своими поступками демонстрировать враждебное отношение к нему.

Поскольку смерть есть отделение души от тела, именно благодаря этой практике обособления философ приобретает полное понимание того, что такое смерть. Можно «репетировать» собственную смерть, оставаясь живым, регулярно отстраняясь от своего тела[70]. Успех данной философии заключается в том, что она помогает человеку воспринимать тело как нечто внешнее по отношению к самому себе. По сути, это тюрьма, из которой нужно бежать. Монтень начинает свое эссе, перенимая данный платоновский способ мышления. Для него философствовать – значит научиться различать душу и тело, постоянно помня об этом отличии. Такое состояние разделения, напоминающее и предвещающее смерть, является идеальной отправной точкой философии, ибо изучение и размышление, замечает Монтень, «влекут нашу душу за пределы нашего бренного „я“, отрывают ее от тела, а это и есть некое предвосхищение и подобие смерти [qui est quelque aprentissage et ressemblance de la mort]»[71]. Настоящий философ – ученик смерти.

Вскоре, однако, Монтень переходит на более очевидный стоический тон. Он делает два важных замечания. Во-первых, никто не может избежать смерти. «Нет такого места, где смерть нас не настигнет». Быть человеком – значит постоянно двигаться навстречу смерти. Ничто не может сбить нас с этого пути, и с каждым мгновением мы все ближе к нашей конечной цели. «Конечная точка нашего жизненного пути – это смерть, предел наших стремлений»[72].

Второе замечание Монтеня связано с «неверным» восприятием смерти. Таково отношение «обычных людей», называемых им по-французски vulgaire, которые стремятся решить проблему, не задумываясь над ней. Достаточно просто произнести слово «смерть», чтобы напугать их. Это неверный подход, поскольку оставляет людей совершенно не подготовленными к встрече со своим концом. Когда смерть настигает их (а она всегда добивается своего), такие люди оказываются в самой неприглядной ситуации: чем больше их провалы в знаниях о смерти, тем больший ущерб они терпят. Обладая неподготовленным, необученным детским разумом, помещенным во взрослое тело, они превращаются в игрушку для смерти. Они умирают не один, а несколько раз, и каждый раз все более ужасной смертью. Монтень пишет, что, когда смерть приходит «к ним ли самим или к их женам, детям, друзьям, захватив их врасплох, беззащитными, – какие мучения, какие вопли, какая ярость и какое отчаянье сразу овладевают ими! Видели ли вы кого-нибудь таким же подавленным, настолько же изменившимся, настолько смятенным?»[73].

Это убеждает Монтеня в том, что смерть необходимо воспринимать иначе. В рамках подобия стоической традиции он разрабатывает свой собственный подход к смерти, метод, который так же прост, как и смел: застаньте смерть врасплох, столкнитесь с ней лицом к лицу. Если она постучит к вам в дверь, сделайте неожиданное – впустите ее. Если она попытается запугать вас, не убегайте, а улыбнитесь в ответ и обнимите ее. Если смерть встретит такое поведение ухмылкой, будьте безгранично вежливы. А поскольку смерть не привыкла к столь утонченным манерам, это выбьет ее из колеи.

Фрагмент, который я использовал в качестве эпиграфа к данной главе, демонстрирует суть подхода Монтеня и несет не только описательный, но перформативный характер. На уровне описания Монтень выдвигает аргумент о том, что мы боимся смерти потому, что мало знаем о ней. Власть смерти над нами парадоксальна: ее ужас заключен не в какой-то положительной черте, которой она обладает, а в том, чем она не является, в том неведомом, что она пробуждает. Отсюда и лекарство, которое прописывает Монтень. Он пишет: «чтобы отнять у нее ее главный козырь», мы должны лишить ее загадочности, присмотреться и приучиться к ней. Порой замечания Монтеня звучат как «манифест смерти»: «Будем всюду и всегда вызывать в себе ее образ и притом во всех возможных ее обличьях»[74].

* * *

Будучи ставленниками привычек и приверженцами проторенных путей, мы всегда стремимся придерживаться того, что прекрасно знаем. Основной водораздел, управляющий нашей жизнью, проходит не между добром и злом или ложью и истиной. Он более примитивен и заключается в интуитивном различении знакомого и неизвестного. Мы строим наши отношения с миром и другими людьми, структурируем нашу жизнь и выплескиваем свои эмоции в первую очередь вдоль этой пограничной линии. Знакомое – неизвестное, свой – чужой, принятие – отвержение – все эти категории влияют на наш разум и формируют нашу жизнь. Древние греки делили мир на знакомую вселенную, служившую основанием человеческой жизни (ее они называли oikouméne, или «населенный мир»), и на сомнительные моря за линией горизонта, неизведанные и не отмеченные на картах. Основой определения oikouméne служило то, что было хорошо знакомо, то есть oîkos, термин, буквально переводимый как «домовладение» или «семья». Конечно, можно утверждать, что онтология человека по своей сути является онтологией обитания. То, как наш разум воспринимает мир, мало чем отличается от того, как наше тело существует в нем. Этот мир «наш» в той степени, в которой мы можем чувствовать себя комфортно и свободно в нем. Данную мысль Ян Паточка выражает при помощи довольно ярких образов. Весь мир, пишет он,

может быть подобен коленям матери и стать теплым, сердечным, улыбающимся, своего рода защитным стеклянным колпаком; либо в нем может быть космический холод с его мертвенно-ледяным дыханием. Оба образа тесно связаны с тем, находится ли в мире или вне его тот, кто улыбается нам и встречает нас заботой[75].

Человеческая жизнь проживается и процветает тогда, когда у нас получается погрузиться в мир, как будто он представляет собой «материнские колени». Жить – значит испытывать любовь к дому; быть человеком – значит превратить мир в свой дом, а космос сделать обитаемым. Вещи и события становятся понятными, как только попадают в статус «знакомого», они обретают смысл до такой степени, что теперь мы можем найти для них место по нашу сторону разделительной черты. Если бы у нас получилось проделать то же самое со смертью, как бы преобразилась наша жизнь!

Египетский трюк

Суть точки зрения Монтеня проста: чтобы сделать жизнь жизнеспособной, необходимо найти в ней место для смерти. «Так поступали египтяне, – утверждает он, – у которых был обычай вносить в торжественную залу, наряду с самыми лучшими яствами и напитками, мумию какого-нибудь покойника». Возможно, египтяне так никогда не поступали, но мораль сей истории настолько хороша, что ее стоит упомянуть: хорошо жить – значит не просто осознать существование смерти, но и приручить ее. Вам нужно принять ее у себя дома, проявить к ней гостеприимство, дать место за своим столом и хорошо позаботиться о ней.

Искусство жизни можно свести к науке дозирования: если впустить слишком много смерти в свою жизнь, то можно ею отравиться, но, если смерти будет недостаточно, жизнь может разрушиться и превратиться в безвкусную и бесцветную. Как пишет Монтень,

посреди празднества, в разгар веселья пусть неизменно звучит в наших ушах все тот же припев, напоминающий о нашем уделе; не будем позволять удовольствию захватывать нас настолько, чтобы время от времени у нас не мелькала мысль: как наша веселость непрочна, будучи постоянно мишенью для смерти, и каким только нежданным ударам не подвержена наша жизнь![76]

Монтень верит в то, что, впустив смерть в наше бытие, мы тем самым лишаем ее самой жестокой характеристики – неожиданности. По иронии судьбы, даже несмотря на то, что приход смерти всегда неизбежен, большинство из нас бывают застигнуты ею врасплох. Вот почему «прирученная» смерть становится менее непредсказуемой. И не потому, что теперь мы можем назначить час своего ухода: такое возможно только у самоубийц. Но мы можем подготовить нашу плоть и дух таким образом, что, реши смерть прогуляться с нами, мы будем мгновенно готовы и скажем ей, как старому другу, которого заждались: «Конечно! Пошли!» Монтень пишет: «Насколько это возможно, мы должны быть всегда наготове». Вы так хорошо подготовлены к встрече со смертью, что независимо от того, когда она объявится, она не застанет вас врасплох. «Я хочу… чтобы смерть застигла меня за посадкой капусты, но я желаю сохранить полное равнодушие и к ней, и, тем более, к моему не до конца возделанному огороду»[77].

Ключом к такому отношению является чувство «вовремя», которое рождается как раз из регулярного приручения смерти. «Вовремя» нельзя измерить, потому что для этого нет никаких часов. У древних греков было два слова, обозначающих время: chrónos, которое определяло обычное, измеримое время, и kairós, используемое для очень особого времени, которое нельзя измерить никакими часами и отследить какими-либо механизмами. Все повседневное протекает в рамках chrónos, но необычные события, например божественное явление, сопряжены только с kairós. Это ощущение «вовремя», которое вполне можно расценить как дар, который мы получаем от смерти в знак признательности за проявленное к ней гостеприимство, ближе всего подводит нас к истинному kairós в нашей жизни.

Работа «О том, что философствовать – это значит учиться умирать» является не только описательной, но, как я уже упоминал ранее, несет двойной перформативный смысл. Во-первых, как и все остальные части «Опытов», данный текст является составляющей процесса самонастройки: размышления Монтеня о смерти представляют собой составную часть его стремления к самомоделированию. Однако его мысли на данную тему перформативны в более конкретном смысле. Смерть в его книге выступает не только объектом рационального анализа, но и объектом зачарованности и заклятия. Ее не только обсуждают, но и действуют в согласии с ней. Кажется, что Монтень стремится избавиться от того злого заклятия, которое смерть наложила на него; как будто он надеется, что его собственное писательское заклятие может «расколдовать» смерть. Несомненно, эссе, сочетающее в себе классические примеры, фрагменты литературы мудрости, собственные воспоминания и личные представления, вполне вписывается в общее повествование книги. Однако оно также содержит фрагменты концентрированной, повторяющейся, иногда загадочной красоты, богатой внутренней рифмой и колдовским языком, напоминающим о тревожной выразительности, с которой сталкиваешься в магии. Например:

Размышлять о смерти – значит размышлять о свободе. Кто научился умирать, тот разучился быть рабом [Qui a apris à mourir, il a desapris à server].

Всякое прожитое вами мгновение вы похищаете у жизни; оно прожито вами за ее счет. Непрерывное занятие всей вашей жизни – это взращивать смерть. Пребывая в жизни, вы пребываете в смерти, ибо смерть отстанет от вас не раньше, чем вы покинете жизнь. [Vous estes en la mort pendant que vous estes en vie. Car vous estes après la mort quand vous n’estes plus en vie].

Вы становитесь мертвыми, прожив свою жизнь, но проживаете вы ее, умирая: смерть, разумеется, несравненно сильнее поражает умирающего, нежели мертвого, гораздо острее и глубже [a mort touche bien plus rudement le mourant que le mort, et plus vivement et essentiellement][78].

В подражание Сократу

Присмотревшись более внимательно, мы поймем, что за красотой текста Монтеня скрывается фундаментальный парадокс, лежащий в основе его философствований о смерти. С одной стороны, Монтень стремится сделать присутствие смерти обыденным в жизни. Он убедительно описывает, как можно получить контроль над смертью через медитацию, подготовку и, если вам повезет, ощущение «вовремя». Но, с другой стороны, смерть – это то, что, собственно говоря, мы никогда не позна́ем. Мы можем философствовать о смерти, говорить и писать о ней, но мы никогда по-настоящему не узнаем смерть по той простой причине, что живы. Мы можем пройти через нее только один раз, но написать об этом опыте уже не сможем. Как много философы пишут глубоких вещей о смерти! Но им самим не суждено подтвердить эти мысли, не пройдя прежде через смерть. Смерть для философа может быть только упреждающим предположением.

Кроме того, это значит, что единственным авторитетным эпистемологическим источником для философов при разговоре на данную тему является смерть других. В философской традиции жизни как искусстве, к которой принадлежит Монтень, смерть знаковых фигур, таких как Сократ, Катон, Сенека и другие, играет важную смыслообразующую роль. То, что эти люди умерли именно так, как, по их мнению, должен умереть философ, было воспринято впоследствии в качестве подтверждения их философии. Ранее я уже говорил, что они не просто умирали. Их смерть воплотила философскую программу, сформировавшую их жизнь. Вся их биография, включая смерть, – философская работа.

Вместе с тем все образцовое, без сомнения, порождает проблему подражания. Мы считаем что-то «образцовым» в том случае, если есть ощущение, что это может стать определенной моделью. «Образцовая смерть» ценится и славится за гармонию с той философией, согласно которой она ожидалась. Ее поклонникам предлагается совершить собственную смерть таким же образом, то есть в соответствии со своими убеждениями. «Величие» философской смерти рождается из желания подражать «учителю смерти». В определенном смысле в этом кроется секрет «бессмертия»: философия учителя естественным образом перетекает в его смерть, восхищает других и воспроизводится ими, тем самым продолжая жить.

И все же подражать чужой смерти не так просто. Умирание – это глубоко личный опыт, и в действительности его нельзя воспроизвести. Нельзя умереть чужой смертью. Будучи поворотным моментом в жизни человека, каждая смерть имеет отличительную «ауру», свою собственную, которую нельзя сымитировать. Чисто «механическое» воспроизведение чьей-то «образцовой смерти» или какой-либо другой может послужить поводом к осмеянию вашего существования, или, как сказала бы Симона Вейль, привести к провалу в случае собственной смерти. Вот почему лучшее определение для формулирования отношений между индивидуальной смертью и «образцовой» можно найти у Луиса Косты Лимы в его понятии мимесис (mímēsis). Коста Лима считает, что переводить mímesis словом «имитация» не совсем верно, поскольку оно подразумевает сильный элемент инаковости. Для него мимесис[79] связано с творением чего-то нового. Это звучит нелогично, но в «Управлении мнимым» (Control of the Imaginary) Коста Лима приводит убедительные доводы. «Настоящий путь мимесиса, – пишет он, – предполагает не только копирование, но и разницу. Вместо того чтобы подражать, мимесис творит различия»[80]. Опыт мимесиса обогащает: вы смотрите широко открытыми глазами на внешнюю модель, но в то же время следите за тем, чтобы не забыть о своих внутренних возможностях. Конечный продукт – не точная копия модели, а нечто, имеющее собственную жизнь.

Воспринимать чужую смерть как «образец» – неплохо сбалансированный опыт, который одновременно сложен и рискован. С одной стороны, если слишком увлечься копированием деталей модели, вы можете умереть пустой смертью, «механически воспроизведя» чужой конец. С другой стороны, если недостаточно имитировать модель, то можно умереть одной из тех «вульгарных» смертей, которые так презирал Монтень. Вы должны четко ориентироваться в этих двух крайностях. Вот почему понятие mímēsis как результат различий может предложить более адекватное понимание «образцовости», когда речь заходит о смерти. То, что вы делаете, не является «подражанием» образцовой смерти, а представляет собой ваше личное «творение», часть более масштабного проекта самосозидания. Таким образом, вы умираете своей собственной смертью, которой можете умереть только вы.

Автопортрет с рукой скелета

Идея Монтеня о том, что мы должны «приручить» смерть и принять ее в лоно нашего бытия, все еще может показаться сложной для восприятия. Что на самом деле означает «включать» смерть в жизнь? Разве эти категории не являются абсолютными противоположностями? Для конкретизации понятий я хотел бы использовать следующий пример. В 1895 году норвежский художник Эдвард Мунк (1863–1944) создал литографию под названием «Автопортрет с рукой скелета» (ил. 1). В работе Мунк использовал мел, чтобы изобразить характерные черты своего лица, проступающего на черном фоне, созданном при помощи индийских чернил. Нижняя часть композиции представляет собой руку самого художника, покоящуюся горизонтально на раме, но эта рука – рука скелета[81].

Ил. 1. Эдвард Мунк. Автопортрет с рукой скелета (1895). Литография. Музей Мунка, Осло. MM G 192 (Woll G 37). © Munch Museum / Munch-Ellingsen Group / ARS, New York 2014

Рука скелета немедленно приковывает внимание зрителя. При рассматривании картины эта рука может восприниматься просто как деталь, размещенная в нижней части работы, но она диктует общую динамику зрительского восприятия. Вначале вы, возможно, захотите отвести взгляд от этой руки, поскольку она акцентирует именно смерть.

Ваш взгляд медленно двигается вверх по полотну, исследует лицо художника, даже задерживает на нем какое-то время. Вы не можете пропустить проницательного взгляда Мунка, молча сталкивающегося с вашим. И все же, прежде чем вы это осознаете, ваши глаза вновь опускаются на руку скелета. Эти голые кости становятся неотвратимо притягивающим центром литографии. К этому моменту ваш разум достаточно исследовал полотно, чтобы связать символизм темного фона с внутренней частью гробницы. Недаром искусствоведы говорят, что данная композиция по своей форме напоминает надгробие[82].

Сложно переоценить роль руки в истории и онтологии человечества. Многое из того, чем мы являемся, не только в анатомическом, но и когнитивном смысле, обусловлено данной частью нашего тела. Мы используем руку, чтобы воздействовать на мир, позиционировать себя по отношению к нему, а также чтобы исследовать, «улавливать» мир. Действительно, рука не просто «окно в разум», как выразился Кант[83], но и видимое его выражение, оптимальный способ явить этот разум. Сложная связь между человеческой рукой и разумом стала в последнее время предметом изучения психологов, феноменологов и ученых, занимающихся когнитивными исследованиями. С точки зрения эволюции рука – один из самых совершенных инструментов, когда-либо разработанных человечеством в ходе процесса, который одновременно, через развитие руки, превращал нас в людей. Как и язык, рука – это то, что делает нашу жизнь по-настоящему человеческой. Раймонд Таллис говорил о том, что «рука – инструмент трансцендентности, необходимый для того, чтобы вывести нас из дикой природы», который коренным образом отличает нас от животных[84].

Вот почему использование Мунком руки, той части человеческого тела, которая преимущественно связана с жизнью, для представления вторжения смерти в наше бытие в его самом расцвете является поразительно проницательным жестом. Своей литографией Мунк показывает, что смерть – это не то, чем мы можем легко управлять; это разрушительное событие вселенских масштабов. Когда она приходит, то приходит, чтобы уничтожить то, что определяет нас. Поражая нас, смерть не тратит время понапрасну, а бьет прямо в сердце жизни, оставляя только обглоданные кости. Автопортрет с рукой, плоть которой уже уничтожена смертью, является представлением человеческой бренности в ее самом неприглядном виде. Только один этот образ говорит о нашей конечности более красноречиво, чем все философские трактаты.

Кроме того, кости, которые мы видим на литографии Мунка, принадлежат не кому-нибудь, а самому художнику. Вся жизнь художника сосредоточена в его руке: никакая другая часть тела, кроме, возможно, глаз, не играет в его жизни столь важной роли. Нет ничего более близкого ему, чем рука. Я полагаю, что для любого художника рука должна являться воплощением близости: можно хранить секреты от других людей, близких друзей и даже любовников, но никогда от собственной руки. Между художником и его рукой должно существовать полное доверие. Слишком хорошо художник знает, что предательство его руки может стать непростительным! Однако Мунк выбирает именно руку художника как дверь, через которую в картину врывается смерть. В результате появляется не только поразительно оригинальный автопортрет, но и картина, передающая абсолютно сверхъестественное, когда объединены самое непознанное и самое известное. «Я не мог поверить, что смерть была так неизбежна, буквально под рукой», – однажды заметил Мунк[85].

Работа Мунка «Автопортрет с рукой скелета» хорошо иллюстрирует идею Монтеня о том, что лучший способ справиться со смертью – сделать ее частью жизни. Художественный инстинкт заставил Мунка искать смерть в самом неожиданном месте: в самом сердце жизни. Одними из главных тем творчества Мунка, как он сам выразился, были «любовь и смерть», но не как отдельные сущности, а как сложная любовно-смертельная взаимосвязь. Его работа «Девушка и смерть» (ил. 2), написанная в 1894 году и изображающая обнаженную молодую женщину, похотливо обнимающую и целующую скелет, ярко демонстрирует эту идею. Акт любви, в котором берет свое начало сама жизнь, является для Мунка смертоносным столкновением. В своем страстном соитии «смерть тянется к жизни». Улыбка женщины, занимающейся любовью, есть не что иное, как «улыбка трупа»[86].

Ил. 2. Эдвард Мунк. Девушка и смерть (1894). Литография. Музей Мунка, Осло. MM G 3 (Woll G 3). © Munch Museum / Munch-Ellingsen Group / ARS, New York 2014

Эдвард Мунк не только представлял в своих работах смерть и болезни, но каким-то образом умел вплести их в свое художественное ви́дение. Он впустил слабость и немощь, этих посланников смерти, в ближайший круг своего бытия, предложив им гостеприимство и дружбу. Мунк говорил: «Я должен сохранить свои физические недостатки; они являются неотъемлемой частью меня. При всей неприглядности изображаемых мной болезней я не хочу избавляться от них». Действительно, он превратил их в своих ближайших художественных соратников.

Как заметил один искусствовед, Мунка «на протяжении всей его жизни преследовала мысль о смерти, но тем не менее он считал болезнь почти обязательным условием своего творческого процесса»[87]. Монтень, у которого тоже было слабое здоровье, наверняка согласился бы с таким положением вещей.

Несмотря на то что Мунк пришел к выводу о необходимости позволить смерти войти в нашу жизнь несколько иначе, чем это было у Монтеня, отправная точка, возможно, была той же. У Монтеня преждевременная кончина близкого друга, а затем и отца привела к апологии искусства жизни, в центре которой стоит смерть; для Мунка смерть большинства членов семьи сделала «ничто» центром его существования. «Я живу в окружении смерти: моя мать, сестра, мой дед и отец… Все мои воспоминания, в самых мелких подробностях, начинают оживать»[88]. Эти события повлияли на представления Мунка о себе. Он противостоял им, мирился с ними и в конечном счете сделал частью собственного «я». В конце концов он нашел способ, как жить бок о бок со смертью. Мунк писал: «Я вошел в этот мир по лезвию смерти. Поэтому мои родители вынуждены были крестить меня дома, и как можно скорее». Действительно, в момент родов мать Эдварда уже «носила в себе возбудителей туберкулеза», который убьет ее через шесть лет. «Болезнь, безумие и смерть были черными ангелами, которые воспарили над моей колыбелью, да так и продолжали преследовать меня всю жизнь»[89].

Возможно, Мунк никогда не читал книгу Монтеня[90], но пришел к схожим выводам. И если бы он знал о традиции египтян вносить мумию в пиршественные залы, то камня на камне не оставил бы до тех пор, пока не купил бы одну из них для личных нужд. А поскольку этого не произошло, то ему пришлось частично воссоздавать себя в качестве мумии в работе «Автопортрет с рукой скелета».

Книга загадок

«Бытие и время» (Sein und Zeit, 1927) является загадочной книгой. Ее писали в спешке. С 1916 года Мартин Хайдеггер редко публиковался, а его академическая карьера переживала застой. Однако сразу после выхода в свет книга стала классикой. Она оказала столь огромное влияние на последующих философов, что, как сказал Джордж Стайнер, «в истории западной мысли нет ничего подобного „Sein und Zeit“»[91]. Как большинство произведений классики, книга мало читаема, но при этом широко известна. То, что она была написана в спешке и имела огромный успех, совсем не значит, что эту книгу легко прочесть, захоти вы это сделать. Совсем наоборот! «Бытие и время», по крайней мере в некоторых своих частях, представляет собой самую сложную философскую работу, когда-либо написанную. У многих на чтение этой книги уходит больше времени, чем его ушло у Хайдеггера на написание. Несомненно, успех работы на протяжении многих десятилетий является еще одной из ее многочисленных загадок.

Интермеццо, в котором философ выступает знатоком маскировки

Своеобразие использования Хайдеггером языка, проявляющееся не только в «Бытии и времени», но во всех других работах, принесло ему репутацию одного из худших философов, чье перо когда-либо касалось бумаги (если верить его хулителям), и одного из величайших мастеров немецкого языка (если верить его поклонникам). Его язык не просто сложен, он сделан таковым намеренно. Действительно, важной целью его философских исканий было стремление заново изобрести язык философии. Хайдеггер считал, что западная философия находилась в серьезном кризисе почти все время своего существования. «Почти», потому что был период, до Сократа и Платона, когда философия процветала. Это был досократический период. Если для большинства философов западная мысль начинается с Сократа и Платона, то для Хайдеггера она ими заканчивается. Хайдеггер дает название этой, как он считал, болезни: «Seinsvergessenheit», или «забвение бытия». Начиная с Платона философы потеряли себя во множественности отдельных сущностей (Seiende), перестав обращать внимание на то, что делает их такими, какие они есть: на бытие как таковое (Sein)[92].

Поскольку бытие поддерживает особые отношения с языком[93], «забвение бытия» выражается в вырождении самого философского языка. Хайдеггер считал, что философы не могут найти ответы на свои вопросы, потому что не знают, как их задать. Нужен новый философский язык. Хотя «новый» – не совсем правильный термин, ведь Хайдеггер на самом деле стремился восстановить тот первозданный языковой слой, то «невинное» состояние, в котором язык был до того, как его испортили философы. Для того чтобы докопаться до этого якобы нетронутого слоя, Хайдеггер использует этимологический метод[94].

Хайдеггер – жестокий писатель. Не в том смысле, что он использует «язык насилия», а в более тонком. Он применяет насилие к языку, и делает это для того, чтобы «привнести в него некий смысл». Текст Хайдеггера больше напоминает камеру пыток, чем литературное произведение: вы сталкиваетесь с расчлененными словами (то там, то здесь возникают обезглавленные существительные, распотрошенные глаголы), а то и с целыми предложениями, безжалостно замученными до смерти. Все выглядит так, как будто автор желает испытать слова на прочность и добраться до их «переломного момента». Дэвид Э. Купер описывает типичную сцену лингвистической бойни у Хайдеггера: «Существительные становятся глаголами, и наоборот; придумываются новые слова; старые используются в незнакомом смысле, а затем собираются в мешанину, что-то вроде „бытие-уже-находящееся-в-мире“»[95].

Некоторые из центральных концепций работы «Бытие и время» рождаются именно в таких болезненных муках, например «подручно» и «налично»[96]. Хотя оба понятия звучат довольно абстрактно, этимологически они связаны с вполне конкретным объектом – с человеческой рукой. Язык, связанный с функциями руки, вновь оказывается решающим для осознания жизни разума. Чтобы понять что-то, это необходимо «ухватить». Осознание того, что происходит, начинается только тогда, когда «улавливается» смысл. Человека считают умным в том случае, если он знает, как «держать в руках» ситуацию. Хайдеггер максимально использует подобные аллюзии и помещает руку в центр своей философской антропологии. Он классифицирует реальность, с которой мы сталкиваемся, согласно тому, в каком виде она попадает нам в руки: во-первых, это может быть что-то конкретное, проявляющееся в процессе «заботливого общения» с окружающим миром, и тогда предметы «направляются» в руки для того, чтобы можно было их «уловить» (хайдеггеровское Zuhandenheit, «подручно»); во-вторых, это могут быть объекты теоретического знания, неопределенно маячащие где-то «перед» руками (он называет это «налично»/Vorhandenheit). Хайдеггер хватает обычное слово, заточает его в изолятор, начинает давить на него все сильнее и сильнее, «обрабатывая» его, как преступника в допросной, до тех пор, пока бедняжка не выкладывает все свои секреты.

Предположительно, причиной такого специфического использования слов является необходимость изменить способ формулирования философами вопросов. Однако могут быть и другие причины, которые служат объяснением преднамеренного использования непонятного философского языка. Всегда существовала группа философов, которая свои аргументы излагала в завуалированном виде, через полунамеки, пользуясь сложной терминологией.

Все выглядит так, будто общение для этих людей означает возведение непробиваемых стен из слов между тем, что рождается у них в голове, и теми, кто их читает[97]. Такая «риторика сокрытия» действует двояким образом. Например, философ, желая передать какую-то мысль, как бы протягивает вам руку. Понятно, что он хочет высказаться, хочет быть услышанным, иначе бы ничего не публиковал. Он находится в поиске слушателей, может быть даже последователей. Но когда наступает «момент истины», она излагается таким образом, что публика остается в недоумении. Своеобразие риторики, которую применяет философ, скорее вводит слушателей в замешательство, чем дает им просветление. Рука, которая изначально казалась многообещающе простертой, теперь выглядит стремящейся оттолкнуть вас.

Подобная ситуация встречалась и в истории религий. В некоторых христианских монашеских орденах существовала следующая практика: тому, кто хотел стать членом братства, сначала отказывали в грубой форме и даже бросали в такого человека камнями. Если он настаивал, его долго заставляли ждать ответа. Если этот человек продолжал стоять у ворот монастыря, его с неохотой впускали, но снова подвергали жестокому обращению. Нечто подобное существовало и в дзен-буддизме. Когда кто-то хотел стать учеником известного мастера, его сначала просили выполнить унизительную работу или даже какое-то бессмысленное действие, например заполнить бездонную бочку. Такие практики не являются пустым ритуалом, а представляют собой важное действие, предназначенное для проверки серьезности намерений новичка. Они служат проверочным тестом, благодаря которому вступление в орден или общину становится непростым и зна́чимым шагом.

Подобно тому, как дзен-мастер, проводя кандидатов через определенные ритуалы, приобщает их к мучительным страданиям, так же и Хайдеггер встречает своих читателей испытаниями и трудностями. Конечно, он не бросает в них камни, как древние отцы, но им приходится столкнуться с чем-то не менее опасным. Например, с таким предложением: «Эмпиричность факта присутствия, в качестве какого всякий раз существует любое присутствие, мы называем фактичностью»[98]. Все выглядит так, как будто для того, чтобы не привлечь нежелательных читателей, Хайдеггер держит всех на расстоянии. Те, кто легко разочаровывается, скоро уйдут, но они – не большая потеря! Те же, кто по-настоящему заинтересован, как-нибудь доберутся до смысла. Те немногие, кто, столкнувшись с изощренными пытками и синтаксическими испытаниями немецкого языка Хайдеггера, будут продолжать стоять «у ворот» смысла, могут считать, что испытание пройдено. Они – самые настойчивые: они боролись с текстом своего мучителя до тех пор, пока тот не начал сдаваться, они прокладывали свой путь сквозь слова с таким усердием, что сопротивление в конце концов прекратилось[99].

Бытие к смерти

Так о чем же работа «Бытие и время»? Название говорит само за себя: бытие есть время (должно соотноситься с ним). Первая страница книги Хайдеггера раскрывает цель ее написания, которая состоит «в интерпретации времени как возможного горизонта любой понятийности бытия…». Хайдеггер стремится к тому, чтобы задать «вопрос бытия» (Seinsfrage), а именно: «Почему существует нечто вместо ничто?» Важнейшей составляющей данного вопроса является наличие того, кто его задает. Хайдеггер считает, что обладатель методичного ума, прежде чем обратиться к вопросу о бытии, должен поднять вопрос о том, кто ставит данный вопрос:

Задавание этого вопроса как модуса бытия определенного сущего само сущностно определено тем, о чем в нем спрошено, – бытием. Это сущее, которое мы сами всегда суть и которое среди прочего обладает бытийной возможностью спрашивания, мы терминологически схватываем как присутствие [Dasein][100].

Анализ понятия Dasein, буквально означающего «вот-бытие», «здесь-бытие», но которое многие переводчики оставляют без перевода, составляет бо́льшую часть книги «Бытие и время»[101]. Dasein, которое «есть сущее, которое, понимая в своем бытии, относится к этому бытию»[102], относится к такому опыту существования в мире, характерному только для людей. Хайдеггер анализирует «здесь-бытие» с точки зрения его фундаментальных основ, в отношениях с другими сущностями, с которыми оно вступает в контакт, а также с сущностями, подобными ему, в его «базовом состоянии» (заботе), в его «заброшенности» в мир, в его настроениях и, наконец, в соотношении со временем и конечностью.

Тема смерти в данном случае играет ключевую роль. Когда Хайдеггер определяет Dasein как «Sein-zum-Tode», или «бытие-к-смерти», делая таким образом смерть главным условием человеческого бытия, он фактически восстанавливает связь со старой медитативной традицией, смысл которой кратко выражен в средневековой гомилии: «Как только человек вступает в жизнь, он становится достаточно старым для того, чтобы умереть». Согласно данной философии, смерть не является тем событием, которое произойдет когда-то в будущем; она уже здесь, потому что является неотъемлемой частью жизни. Смерть не приходит к нам извне, мы носим ее внутри себя. Действительно, в соответствии с данной традицией, хорошая жизнь должна включать в себя согласие с присутствием в ней смерти. В целом ваше существование приобретет смысл, если вы научитесь настраиваться на это онтологическое соседство[103]. Для Хайдеггера «суть, движение, смысл жизни полностью объединены с бытием-к-смерти»[104]. Чтобы улучшить жизнь, Монтень советует нам впустить в нее смерть. Хайдеггер же может сказать с усмешкой, что делать это не обязательно, что смерть всегда присутствует в жизни. Быть человеком – значит «бытийствовать к смерти».

Хайдеггер использует поразительную метафору для иллюстрации силы этой «направленности». Он сравнивает человеческую жизнь с процессом созревания: можно сказать, что мы живем только до тех пор, пока «не созрели». Состояние «зрелости», к которому стремится жизнь, является ее концом: чем больше мы становимся зрелыми, тем ближе подходим к смерти. Хайдеггер писал, что «плод стремится к зрелости» и «это стремление является характеристикой его бытия как плода». Хайдеггер пишет: «Он [плод] сам доводит себя до зрелости, и такая самодоводка характеризует его бытие как плода». Зрелость плода заключена в нем с самого начала. «Никакое мыслимое привнесение не может устранить незрелость плода, не иди это сущее само от себя к зрелости»[105] (выделено автором. – К. Б.). Мысль, порождаемая данной метафорой Хайдеггера, пугает: плод ничего не представляет собой до тех пор, пока не созреет, но, как только это происходит, ему уготована смерть.

Смерть всегда насыщеннее жизни. Жизнь представляет собой не что иное, как переход из одного состояния в другое. Смерть же – завершение, не только конец, но и осуществление. Поскольку смерть является единственным состоянием, к которому мы движемся, то мы попадаем в парадоксальную ситуацию: жить – значит приближаться, шаг за шагом, к тому, что отрицает жизнь. «Смерть есть возможность абсолютной невозможности бытия (Dasein)». Хайдеггер повторяет это апоретическое утверждение в нескольких местах своей работы, подчеркивая тем самым отличительную черту Dasein. Используя формулу, которая станет своеобразной мантрой в «Бытии и времени», он заявляет, что смерть раскрывает себя как «наиболее своя, безотносительная, не-обходимая возможность». Смерть представляет себя как «отличительное предстояние. Основа его экзистенциальной возможности в том, что присутствие себе самому сущностно разомкнуто, и именно по способу вперед-себя»[106] (выделено автором. – К. Б.). В отличие от всех прочих существ в мире бытие (Dasein) знает, что умрет.

И все же смерть не является каким-то «несчастьем», через которое Dasein «обречено» пройти. Dasein нуждается в смерти. Для Dasein смерть может стать благословением. В ее отсутствие Dasein потерпит крах, поскольку не получит доступ к глубинному смыслу собственного бытия: «Пока присутствие [Dasein] как сущее есть, оно своей „целости“ никогда не достигло»[107]. Только благодаря глубокому пониманию нашего «уже-не-присутствия-здесь» мы можем открыть то, кем являемся на самом деле. Поэтому очень важно научиться смотреть на свою жизнь с точки зрения собственного небытия[108]. Еще важнее то, что именно через наше отношение к собственной смерти мы можем индивидуализировать

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Fisher L. The Life of Mahatma Gandhi. New York: Harper & Row, 1983. Р. 318.

Вернуться

2

Bataille G. Erotism: Death & Sensuality / Trans. by M. Dalwood. San Francisco: City Lights Books, 1986.

Вернуться

3

Ariès Ph. Western Attitudes toward Death: From the Middle Ages to the Present / Trans. by P. M. Ranum. Baltimore, MD: The Johns Hopkins University Press, 1974. P. 57.

Вернуться

4

Pasolini P. P. Heretical Empiricism / Ed. by Louise K. Barnett. Trans. by B. Lawton and L. K. Barnett. Bloomington: Indiana University Press, 1988. P. 236–237.

Вернуться

5

Weil S. Gravity and Grace / Trans. by A. Wills. Introductions by G. Thibon and Th. R. Nevin. Lincoln, NE: University of Nebraska Press, 1997. P. 137 (рус. перевод: Вейль С. Тяжесть и благодать / Пер. с фр. Н. В. Ликвинцевой. М.: Русский путь, 2008. С. 79).

Вернуться

6

Цит. по: Kriseová E. Václav Havel / Trans. by C. Crain. New York: St Martin’s Press, 1993. P. 108.

Вернуться

7

Цит. по: Ahrensdorf P. The Death of Socrates and the Live of Philosophy. An Interpretation of Plato’s Phaedo. Albany, NY: State University of New York Press, 1995. Р. 2.

Вернуться

8

Girard R. Violence and the Sacred / Trans. by P. Gregory. Baltimore, MD: The Johns Hopkins University Press, 1979. Р. 4 (рус. перевод: Жирар Р. Насилие и священное / Пер. Г. М. Дашевского. М.: Новое литературное обозрение, 2000. С. 10).

Вернуться

9

Mirandola G. Pico della. Oration on the Dignity of Man / Ed. by E. Cassirer, P. O. Kristeller and J. H. Randall. The Renaissance Philosophy of Man. Chicago: University of Chicago Press, 1948. Р. 223–224 (Мирандола Д. П. делла. Речь о достоинстве человека. Комментарий к канцоне о любви Джироламо Бенивьени // Эстетика Ренессанса. М.: Искусство, 1981. Т. 1. С. 248–249).

Вернуться

10

Ibid. Р. 224 (Там же. С. 249).

Вернуться

11

Mirandola G. Pico della. Oration on the Dignity of Man. Р. 224 (Мирандола Д. П. делла. Речь о достоинстве человека. С. 249).

Вернуться

12

Возможно, наиболее очевидным отражением идеи Пико в философии XX века является определение Сартром человека как «ничто», как «того, чего нет», а не «того, чем он является».

Вернуться

13

В данный раздел я включил и развил некоторые идеи, которые впервые высказал в статье, написанной в соавторстве с Саймоном Кричли, Джузеппе Маззоттой и Александром Нехамасом, называвшейся «О поэтах и мыслителях. Разговор о философии, литературе и восстановлении мира» (см.: Bradatan С., Critchley S., Mazzotta G., Nehamas A. Of Poets and Thinkers. A Conversation on Philosophy, Literature, and the Rebuilding of the World // The European Legacy. Vol. 14.5 (August 2009). P. 519–534).

Вернуться

14

Важный вклад в это направление сделал Чарльз Тейлор в работе «Источники самости» (Taylor Ch. Sources of the Self: The Making of the Modern Identity. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989), хотя он делал это с иных позиций, придерживаясь иных философских приоритетов и служа иным целям.

Вернуться

15

Mazzotta G. The New Map of the World. The Poetic Philosophy of Giambattista Vico. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1998. P. 27.

Вернуться

16

Ibid. P. 18. Было бы правомерно говорить об «истории самости» у Вико, о самости, полностью погруженной в логику историчности, или, как говорит Маззотта, «subjectum… буквально „брошенный под“, не имеющий твердой основы, теряющий самоконтроль и временно остающийся без сознания» (Ibid. P. 19). Восстановить контроль над собой, вернуть его в надлежащее состояние – дело всей жизни.

Вернуться

17

Nietzsche F. The Gay Science / Trans. with Commentary by W. Kaufmann. New York: Random House, 1974. P. 290 (рус. перевод: Ницше Ф. Веселая наука («La Gaya Scienza») / Пер. К. А. Свасьяна // Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1990. С. 290).

Вернуться

18

Александр Нехамас описывает этот процесс следующим образом: «Сотворить свое „я“ – значит суметь стать кем-то, стать личностью, то есть кем-то необычным, не похожим на других. Это значит стать индивидуумом… Стать индивидуумом – значит приобрести необычный и своеобразный характер, определенные особенности и образ жизни, которые отличают тебя от остального мира» (Nehamas A. The Art of Living. Socratic Reflections from Plato to Foucault. Los Angeles, CA: University of California Press, 1998. Р. 4–5).

Вернуться

19

Такой проницательный режиссер, как Кшиштоф Кесьлевский, был слишком хорошо осведомлен о природе этих отношений: «Если вы не понимаете свою собственную жизнь, то я не думаю, что вы можете понять жизнь персонажей в ваших сюжетах… жизни других людей» (Stok D. (ed.). Kieslowski on Kieslowski. London: Faber and Faber, 1993. Р. 35).

Вернуться

20

Похоже, такое представление идет вразрез с теорией «полифонии» Михаила Бахтина, согласно которой романист использует несколько голосов и высказывается, используя несколько персонажей, причем некоторые из них могут сильно отличаться от него самого. Однако противоречие разрешается на более глубоком, экзистенциальном уровне, когда личность автора определяется именно благодаря более масштабному проекту самосозидания.

Вернуться

21

В произведении «Пределы голоса» (1996) Коста Лима пишет о том, что классическая Античность «создала тот космический порядок, который преобладал в раннем Средневековье». Это тот «Закон», который, по крайней мере в христианстве, «считался ниспосланным добродетельным Богом, чье великодушие вложило в вещи возможность быть познанными, использованными и преобразованными во благо Его творений» (Costa Lima L. Control of the Imaginary: Reason and Imagination in Modern Times / Trans. by R. W. Sousa. Afterword by J. Schulte-Sasse. Minneapolis, MN: University of Minnesota Press, 1988. Р. 2).

Вернуться

22

Нет ничего печальнее, чем мятежник, переживший объект своего восстания. Например, многих восточноевропейских диссидентов, которые выступали против коммунистических режимов в своих странах в 1970-х и 1980-х годах, поглотили упадочные настроения в 1990-х годах после краха коммунизма. Как только объект их борьбы, презрения и насмешек исчез, их жизнь, должно быть, наполнилась пустотой. Действительно, коммунизм для них был самой большой потерей. В 2000-х некоторые из них уже больше не могли этого выносить и сами стали марксистами.

Вернуться

23

Будучи воспитан в жестких рамках католической традиции и пройдя строгое иезуитское филологическое обучение, Пьер Адо до этого момента работал над трудами отцов Церкви, а также над Плотином, Марком Аврелием, Витгенштейном и другими.

Вернуться

24

Hadot P. Exercices spirituels et philosophie antique. Paris: Études Augustiniennes, 1987. Р. 82 (рус. перевод: Адо П. Духовные упражнения и античная философия. М.; СПб.: Степной ветер; ИД «Коло», 2005. С. 85).

Вернуться

25

Работа опубликована на английском в переводе Майкла Чейза в 1995 году как Philosophy as a Way of Life. Spiritual Exercises from Socrates to Foucault.

Вернуться

26

Арнольд Дэвидсон, один из главных пропагандистов Адо в англоязычном мире, вспоминает о проявленном Фуко энтузиазме: «Насколько я помню, именно в 1982 году Мишель Фуко впервые рассказал мне о Пьере Адо. Пораженный энтузиазмом Фуко, я сделал фотокопию ряда статей Адо» (Davidson A. I. Introduction: Pierre Hadot and the Spiritual Phenomenon of Ancient Philosophy // Hadot P. Philosophy as a Way of Life. Spiritual Exercises from Socrates to Foucault / Ed. with an Introduction by A. I. Davidson. Trans. by M. Chase. Oxford: Blackwell, 1995. Р. 1).

Вернуться

27

Одной из недавних критических работ является последняя книга Джона Купера «В погоне за мудростью» (Cooper J. Pursuits of Wisdom: Six Ways of Life in Ancient Philosophy from Socrates to Plotinus. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2011).

Вернуться

28

Перевод на английский What is Ancient Philosophy? был сделан Майклом Чейзом и вышел в 2002 году. – Прим. автора. (Перевод на русский увидел свет раньше. См.: Адо П. Что такое античная философия / Пер. с фр. В. П. Гайдамака. М.: Издательство гуманитарной литературы, 1999. – Прим. пер.)

Вернуться

29

Например, в одном из интервью Пьер Адо говорит: «Мне кажется… что описание, которое дает М. Фуко тому, что я назвал „духовными упражнениями“ и что он предпочитает называть „техниками самости“, слишком сосредоточено на „я“ или, по крайней мере, на определенной концепции „я“» (Hadot P. Philosophy as a Way of Life. Spiritual Exercises from Socrates to Foucault, P. 206–207).

Вернуться

30

В последней работе Фуко есть что-то явно «незаконченное», рождающее ощущение, что, если бы он прожил дольше, он мог бы сказать гораздо больше о традиции «заботы о себе» в западной философии. Сама эта «незавершенность» свидетельствует о том, что не только жизнь человека, но и его смерть является составляющей его деятельности.

Вернуться

31

Nehamas A. The Art of Living. Socratic Reflections from Plato to Foucault.

Вернуться

32

Более подробно об этом можно прочитать в эссе Дэвида Купера «Представления о философии» (Cooper D. E. Thinkers of Our Time: Heidegger. London: Claridge Press, 1996).

Вернуться

33

Marx K., Engels F. The German Ideology, including Theses on Feuerbach. Amherst, NY: Prometheus Books, 1998. Vol. I. P. 15 (рус. перевод: Маркс К., Энгельс Ф. Заметки о Фейербахе // Собр. соч.: В 30 т. 2-е изд. М.: Государственное издательство политической литературы, 1955. Т. 3. С. 4).

Вернуться

34

В своей книге «Сближение с природой» Дэвид Э. Купер делает аналогичное замечание в отношении движения «зеленых». Он предполагает, что легковесная риторика о «спасении планеты» отвлекает от трудной задачи наладить собственную жизнь и отношения с природой (Cooper D. E. Convergence with Nature. UIT Cambridge Ltd., 2012).

Вернуться

35

Питер Слотердайк заимствовал эту строку Рильке для названия одной из своих последних книг (Sloterdijk P. You Must Change Your Life. London: Polity Press, 2013).

Вернуться

36

Hadot P. Philosophy as a Way of Life. Spiritual Exercises from Socrates to Foucault. P. 275.

Вернуться

37

Ibid. P. 102. См. также: Hadot P. Exercices spirituels et philosophie antique (рус. перевод: Адо П. Духовные упражнения и античная философия. С. 89).

Вернуться

38

Hadot P. Philosophy as a Way of Life. Spiritual Exercises from Socrates to Foucault. P. 102.

Вернуться

39

Ibid. P. 84–85.

Вернуться

40

Hadot P. Philosophy as a Way of Life. Spiritual Exercises from Socrates to Foucault. P. 64. Например, Адо говорит, что «письменные источники того периода остаются тесно связанными с устностью. Часто их просто надиктовывали писцу. Они должны были читаться вслух, либо рабом своему хозяину, либо самим чтецом, поскольку в древности прочтение обычно подразумевало чтение вслух, подчеркивающее ритмы фраз и звуки слов, то есть переживание того, что пережил сам автор, диктуя свое произведение» (Ibid. P. 62).

Вернуться

41

Ibid. P. 109.

Вернуться

42

Ibid. P. 82–83.

Вернуться

43

Foucault M. The Care of the Self. Volume 3 of The History of Sexuality / Trans. from the French by R. Hurley. New York: Vintage, 1988. Р. 43 (рус. перевод: Фуко М. История сексуальности – III: Забота о себе / Пер. с фр. Т. Н. Титовой и О. И. Хомы; под общ. ред. А. Б. Мокроусова. Киев: Дух и литера; Грунт; М.: Рерф-Бук, 1998. С. 46).

Вернуться

44

Для Фуко, как и для Адо, Сократ является основополагающей фигурой. Вся философская традиция «заботы о себе» обязана ему: «Именно к этой, освященной Сократом теме заботы о себе вернулась впоследствии философия, в конце концов поместив ее в самое сердце „искусства существования“, которым она стремилась быть» (Ibid. Р. 44 (рус. перевод: Там же. С. 47)).

Вернуться

45

«Сократ предстает перед своими судьями именно как учитель заботы о себе» (Ibid. Р. 44 (рус. перевод: Там же. С. 47)).

Вернуться

46

Ibid. (Там же).

Вернуться

47

Plato. The Collected Dialogues of Plato including the Letters / Ed. by Edith Hamilton and Huntington Cairns. With Introduction and Prefatory Notes. Bollingen Series LXXI. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1961. Р. 15–16 [29 c – e, trans. H. Tredennick] (рус. перевод: Платон. Соч.: В 4 т. Т. 1 / Под общ. ред. А. Ф. Лосева и В. Ф. Асмуса. Пер. с древнегреч. СПб.: Издательство С.-Петерб. ун-та; Издательство Олега Абышко, 2006. С. 100–101 [29 c – e], пер. М. С. Соловьева).

Вернуться

48

Самоисследование не является дорогой к счастью. В недавно вышедшей книге «Исследованные жизни» Джеймс Миллер проливает некоторый свет на эти аспекты философского самоанализа. Для тех, кто надеется на «счастье, или политическую мудрость, или спасение», говорит Миллер, самоанализ ведет к «неуверенности так же часто, как и к уверенности в себе, к страданию так же часто, как к радости, к необдуманным публичным поступкам так же часто, как и к проявлению благоразумного политического поведения, и к моментам мазохистских мучений так же часто, как и к моментам спасительной благодати» (Miller J. Examined Lives. From Socrates to Foucault. New York: Farrar, Straus Giroux, 2011. Р. 349).

Вернуться

49

Safransky R. Nietzsche. A Philosophical Biography / Trans. by Sh. Frisch. New York: Norton, 2002. Р. 178 (рус. перевод: Сафрански Р. Книга Ницше: биография его мысли. М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2016. С. 213).

Вернуться

50

Далее в этой книге, в главе 3, я вернусь к вопросу об отношении философа к телу и остановлюсь более подробно на некоторых деталях.

Вернуться

51

«Рассказывание историй о героях духа… сыграло определяющую роль в философских школах Античности. Потребность в таких повествованиях привела к созданию идеализированных описаний, которые могли бы просветить и научить» (Miller J. Examined Lives. From Socrates to Foucault. P. 8).

Вернуться

52

Bakewell S. How to Live, or A Life of Montaigne in One Question and Twenty Attempts at an Answer. New York: Other Press, 2010. P. 109.

Вернуться

53

Ibid. P. 104.

Вернуться

54

«[J]e suis moy-mesmes la matiere de mon livre» (Montaigne M. de. The Complete Essays / Trans. and ed. with an Introduction and Notes by M. A. Screech. New York: Penguin, 2003. P. lix).

Вернуться

55

Ibid. См. также: Montaigne M. de. Essais. Vols. 1–3. Paris: Garnier-Flammarion, 1969. Vol.1. P. 35 (рус. перевод: Монтень М. Опыты. Избранные главы / Пер. с фр., сост., вступ. ст. Г. Косикова; примеч. Н. Мавлевич. М.: Правда, 1991. С. 34).

Вернуться

56

Costa Lima L. The Limits of Voice. Montaigne, Schlegel, Kafka / Trans. by P. Henriques Britto. Stanford, CA: Stanford University Press, 1996. P. 64.

Вернуться

57

Montaigne M. de. The Complete Essays. P. 908. См. также: Montaigne M. de. Essais. Vols. 1–3. Paris: Garnier-Flammarion, 1979. Vol. III. P. 20 (рус. перевод: Монтень М. Опыты. Избранные главы. С. 342).

Вернуться

58

Ibid. P. 20 (рус. перевод: Монтень М. Опыты. Избранные главы. С. 342).

Вернуться

59

Сара Бэйквелл говорит об «ощущениях, которые сложно передать словами или даже осознать: каково это быть ленивым, или смелым, или нерешительным; потворствовать моменту тщеславия или пытаться избавиться от навязчивого страха. Он даже пишет о явном ощущении жизни» (Bakewell S. How to Live, or, A Life of Montaigne in One Question and Twenty Attempts at an Answer. P. 5).

Вернуться

60

Как отметила Сара Бэйквэлл, типичная страница «Опытов» Монтеня – это «последовательность меандров, изгибов и расхождений». Вы должны позволить увлечь себя, надеясь не упасть, теряя равновесие каждый раз, когда направление движения изменяется» (Ibid. P. 33).

Вернуться

61

Сара Бэйквелл говорит о монтеневской «способности сидеть на всех стульях одновременно» (Ibid. P. 97). – Прим. автора.

Вернуться

62

Бэйквелл подмечает, что Монтень говорит нам, «без особой на то причины, что единственный фрукт, который ему нравится, – это дыня, что он предпочитает заниматься сексом лежа, а не стоя, что он не может петь и что он любит живую компанию и часто увлекается искрометной репликой» (Ibid. P. 5).

Вернуться

63

См.: Ibid. P. 226.

Вернуться

64

Стивен Гринблатт говорит о том, что самоформирование происходит «всегда, хотя и не исключительно, в языке» (Greenblatt S. Renaissance Self-Fashioning: from More to Shakespeare. Chicago: University of Chicago Press, 1980. Р. 9).

Вернуться

65

Montaigne M. de. The Complete Essays. P. 162 (рус. перевод: Монтень М. Опыты. Избранные главы. C. 180).

Вернуться

66

Как говорит Хьюго Фридрих, он «завершает открытие и изображение самого себя в размышлениях о смерти» (Friedrich H. Montaigne / Ed. with an Introduction by Ph. Desan. Trans. by D. Eng. Berkeley, CA: University of California Press, 1991. P. 258).

Вернуться

67

Critchley S. Very Little… Almost Nothing. Death, Literature, Philosophy. London: Routledge, 1997. P. 25.

Вернуться

68

В своей книге о Монтене Гюго Фридрих открыто называет данную работу «одним из величайших текстов о смерти постантичного западного мира» (Friedrich H. Montaigne. P. 258–259).

Вернуться

69

По словам Сары Бэйквелл, Монтень «так и не смог забыть Ла Боэти, но он научился существовать в мире без него и тем самым изменить собственную жизнь» (Bakewell S. How to Live, or, A Life of Montaigne in One Question and Twenty Attempts at an Answer. Р. 108).

Вернуться

70

В этом и заключается смысл умерщвления (плоти) в аскетических традициях, где этот процесс также сопровождается определенными телесными практиками (постом, самобичеванием и т. д.).

Вернуться

71

Montaigne M. de. The Complete Essays. Р. 89. См. также: Montaigne M. de. Essais. Vols. 1–3. Paris: Garnier-Flammarion, 1969. Vol. 1. P. 127 (рус. перевод: Монтень М. Опыты. Избранные главы. С. 63).

Вернуться

72

«Le but de nostre carrière, c’est la mort, c’est l’object necessaire de nostre vise» (Montaigne M. de. Essais. Vols. 1–3. Paris: Garnier-Flammarion, 1969. Vol. I. P. 129. См. также: Montaigne M. de. The Complete Essays. Р. 92 (рус. перевод: Монтень М. Опыты. Избранные главы. С. 66)).

Вернуться

73

Montaigne M. de. The Complete Essays (рус. перевод: Монтень М. Опыты. Избранные главы. С. 69).

Вернуться

74

Ibid. Р. 96 (рус. перевод: Там же. С. 69).

Вернуться

75

Patočka J. The ‘Natural’ World and Phenomenology // E. Kohak, J. Patočka. Philosophy and Selected Writings. Chicago: University of Chicago Press, 1989. P. 264.

Вернуться

76

Montaigne M. de. The Complete Essays. Р. 96 (рус. перевод: Монтень М. Опыты. Избранные главы. С. 70).

Вернуться

77

Montaigne M. de. The Complete Essays. Р. 98–99 (рус. перевод: Монтень М. Опыты. Избранные главы. С. 72).

Вернуться

78

Ibid. Р. 96–103 (рус. перевод: Там же. С. 70, 77). См. также: Montaigne M. de. Essais. Vols. 1–3. Paris: Garnier-Flammarion, 1969. Vol. I. P. 132–138.

Вернуться

79

Оно вовсе не «сводится к опыту вымышленного» (Costa Lima L. Control of the Imaginary: Reason and Imagination in Modern Times. P. 9).

Вернуться

80

Однако он добавляет, что это различие не является ни беспричинным, ни хаотичным. Это не «своеобразное различие, похожее на индивидуальный диалект, но социально распознаваемое, потенциально приемлемое различие» (Costa Lima L. Control of the Imaginary: Reason and Imagination in Modern Times. P. 8–9).

Вернуться

81

Говоря об этом автопортрете и его значении в ряде схожих работ Мунка, Арне Эггум отмечает: «Данная литография стала особым изображением художника-символиста Эдварда Мунка. Она является также самым точным портретом, который он создал. Позволяя одному глазу смотреть прямо перед собой и заставляя левый смотреть вниз и внутрь, ему удалось выразить баланс раскрытия души субъекта» (Eggum A. Munch’s Self-Portraits // Rosenblum R. et al. Edvard Munch. Symbols & Images. Washington, DC: National Gallery of Art, 1978. P. 20).

Вернуться

82

Например, у Арне Эггума можно прочесть: «Картина выполнена в виде надгробия… Автопортрет можно… в принципе рассматривать как memento mori, напоминание о смерти» (Eggum A. Munch’s Self-Portraits. P. 20).

Вернуться

83

Цит. по: Tallis R. The Hand: A Philosophical Inquiry in Human Being. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2003. Р. 4.

Вернуться

84

Ibid. Р. 32.

Вернуться

85

Stang R. Edvard Munch. The Man and his Art / Trans. from the Norwegian by G. Culverwell. New York: Abberville Press, 1979. P. 34.

Вернуться

86

Velsand T. Edvard Munch. Life and Art / Trans. by J. Irons. Oslo: Font Forlag, 2010. P. 9.

Вернуться

87

Stang R. Edvard Munch. The Man and his Art. P. 36.

Вернуться

88

Eggum A. Munch’s Self-Portraits. P. 62.

Вернуться

89

Stang R. Edvard Munch. The Man and his Art. P. 31.

Вернуться

90

Образование Мунка было довольно скудным, и, хотя он был очень любознательным человеком, пристрастием к чтению книг не отличался. Однако его друзей удивляла его необыкновенная проницательность и познания в различных областях, которыми он, казалось, обладал. Современный художник Людвиг Равенсберг заметил: «Мунк, сам того не осознавая, знал очень много. При этом никто не мог сказать, откуда эти знания у него появились» (Bjerke Ø. S. Edvard Munch and Harald Sohlberg: Landscapes of the Mind. New York: The National Academy of Design, 1995. Р. 19).

Вернуться

91

Steiner G. Martin Heidegger. New York: Penguin, 1980. P. 76.

Вернуться

92

Хайдеггер подробно развивает это понятие в более поздних работах, написанных после своего знаменитого «поворота» (Kehre), но даже в Sein und Zeit он предлагает достаточное объяснение.

Вернуться

93

Как Хайдеггер выразится позднее, «язык – это дом бытия» (Die Sprache is das Haus des Seins). Бытие не может существовать в отсутствие языка, оно ничто без него. Любое онтологическое взаимодействие, любой порыв к бытию также является «лингвистическим» порывом. Отсюда следует, что любое скверное обращение с бытием накладывает отпечаток на сам язык и его использование. Действительно, язык в целом, говорит Хайдеггер, «изношен и потрепан. Он – незаменимое, но безродное средство общения, которое каждый может использовать как ему угодно, подобно общественному транспорту» (Steiner G. Martin Heidegger. Р. 45).

Вернуться

94

Джордж Стайнер пишет: «Figura etymologica – возможность докопаться до значения, используя корни и историю слов, является в полном смысле слова „появлением“, шагом к свету» (Ibid. Р. 47). Сильная зависимость Хайдеггера от этимологии, со всеми ее предполагаемыми намеками, внутренними знаниями и филологическим опытом, делает его работы особенно «непробиваемыми». Иногда требуется массированная поддержка со стороны древнегреческого, средневекового латинского и древнегерманского языков, чтобы пробраться через хайдеггеровский абзац.

Вернуться

95

«В ранних работах, – пишет Купер, – читатели страдают от перегруженности текста феноменологическими терминами („экстаз“, „категориальная интуиция“ и т. п.). Однако некоторые более поздние работы кажутся более похожими на заклинания мистического поэта, чем на сочинения профессионального философа» (Cooper D. E. Thinkers of Our Time: Heidegger. Р. 5–6).

Вернуться

96

Такой перевод дает В. Бибихин в русском издании 1997 года (см.: Хайдеггер М. Бытие и время / Пер. с нем. В. В. Бибихина. М.: Ad Marginem, 1997). – Прим. пер.

Вернуться

97

В своей знаменитой книге Лео Штраус связывает «эзотеризм» этих философов со страхом политического преследования, к которому могут привести их работы (Strauss L. Persecution and the Art of Writing. Chicago: University of Chicago Press, 1988). Такая риторика уловок, выдумок и двусмысленностей призвана ввести в заблуждение потенциальных преследователей. Но данный аргумент Штрауса можно применить далеко не ко всем работам. Более того, его теория вряд ли в состоянии объяснить, почему Хайдеггер предпочитает использовать такой сложный стиль.

Вернуться

98

Heidegger M. Being and Time / Trans. by J. Macquarrie and E. Robinson. Oxford: Blackwell, 2000. P. 82 (рус. перевод: Хайдеггер М. Бытие и время. С. 56).

Вернуться

99

В работе «Вклад в философию» (из сборника Vom Ereignis) Мартин Хайдеггер прямо говорит о том, что, во-первых, ясность высказывания не подходит для философии и, во-вторых, работа написана только для очень немногих избранных.

Вернуться

100

Heidegger M. Being and Time. P. 19 (рус. перевод: Хайдеггер М. Бытие и время. С. 7).

Вернуться

101

С технической точки зрения в таком случае работа не завершена.

Вернуться

102

Ibid. P. 78 (рус. перевод: Там же. С. 52–53).

Вернуться

103

Именно смерть делает нас такими, какие мы есть. Опыт смерти является «существенным отличительным признаком того, что значит быть человеком. Природа человеческой жизни и природа человеческой смерти неразрывно связаны» (Wrathall M. How to Read Heidegger. London: Granta Books, 2005. Р. 62).

Вернуться

104

Steiner G. Martin Heidegger. Р. 104.

Вернуться

105

Heidegger M. Being and Time. P. 287–288 (рус. перевод: Хайдеггер М. Бытие и время. С. 243).

Вернуться

106

Heidegger M. Being and Time. P. 294 (рус. перевод: Хайдеггер М. Бытие и время. С. 250–251).

Вернуться

107

Ibid. P. 280 (Там же. С. 236).

Вернуться

108

Как сказал об этом Джордж Стайнер, «Dasein может прийти к пониманию собственной цельности и осмысленности, которая неотделима от полноты, только столкнувшись со своим „уже-несуществованием-здесь“ (sein Nicht-mehr-da-sein)» (Steiner G. Martin Heidegger. Р. 102).

Вернуться