Александр Александрович Тамоников
Волевой порог

© Тамоников А.А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Михаил закрывал глаза, погружаясь в полусон, и сразу же мысленно переносился в предгорья Эльбруса: на перевалы и в горные долины Кабардино-Балкарии. Сейчас, спустя два года, лежа в госпитале Пятигорска, он, засыпая, снова мысленно оказывался в том горячем и в то же время холодном времени, когда фашисты рвались через Кавказ к Каспию, к бакинской нефти, к богатым месторождениям.

Тогда группа Шелестова была направлена в Баксанскую долину. Разведка получила сведения, что гитлеровцы намерены помешать взрыву Тырныаузского обогатительного вольфрамо-молибденового комбината в поселке Нижний Баксан. Залежи вольфрама и молибдена были обнаружены в этих горах незадолго до войны. Началась разработка высокогорного подземного рудника «Молибден», был построен комбинат, который имел стратегическое значение. Сплавы использовались и в военной промышленности, и в металлообработке. Это прочные и долговечные резцы, это тугоплавкие соединения для электротехники. Оставлять действующий комбинат врагу было нельзя, потому что его мощности тут же будут использованы и направлены против Советского Союза.

Оперативники группы Шелестова, прибыв на место, быстро поняли, какое это было сложное решение для местного руководства, для всей республики. Надо было понять этих людей, не грести всех «под одну гребенку». Нельзя всех, кто был против взрыва комбината, относить к лагерю врага.

В предвоенные годы было открыто множество месторождений по всей стране, в том числе на Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке, на Кавказе. Одно из них было в Кабардино-Балкарии в долине реки Баксан. В 1934 году геологи обнаружили молибденсодержащие породы, а в 1936 году там же в горах на высоте более трех тысяч метров обнаружена вольфрамовая руда. Быстрыми темпами, учитывая сложное международное положение, в 1937 году возле этих новых месторождений в Кабардино-Балкарии началось строительство комбината по добыче и переработке вольфрамо-молибденовых руд, который был запущен 1 сентября 1940 года. На этом месте возник рабочий поселок, получивший название Нижний Баксан. Численность населения быстро росла.

Но грянула война, второй тяжелейший год страна билась с врагом, фашисты рвались к Сталинграду и на Кавказ. И уже 15 августа 1942 года подразделения фашистов из дивизии «Эдельвейс» вышли на перевалы Чипер-Азау, Хотю-Тау. Наступление врага было настолько стремительным, что советские войска не успели занять эти перевалы. А ведь отсюда фашистам был открыт путь в Баксанскую долину и на Эльбрус. 17 августа горно-стрелковые части гитлеровцев захватили высокогорные обустроенные альпинистские базы на Эльбрусе: «Новый кругозор», «Старый кругозор» и «Приют Одиннадцати». Возникала реальная угроза выхода в тыл нашим войскам через Баксанскую долину.

Нужно было спешить, срочно готовить взрыв комбината. Оставлять действующее предприятие врагу нельзя. Ведь уже 18 августа группа егерей спустилась в ущелье и атаковала Терскол. Противостояли врагу курсанты из Бакинского пехотного училища, успешно отбившие атаку. Понеся значительные потери, егеря откатились на склоны Эльбруса. К тому времени советское командование учло особенности войны в горах, и в Терскол был направлен специальный отряд под руководством опытного альпиниста Леонида Кельса.

Тактика действий отряда сразу принесла результат. Правда, для экипировки отряда альпинистским снаряжением его пришлось собирать со всего Приэльбрусья. Выйдя на Главный Кавказский хребет от перевала Донгуз-Орун, группа Кельса оказалась выше егерей и внезапной атакой выбила их с перевала Басса. Кельс повел бойцов прямо от селения Терскол на гребень, который господствует над «Новым кругозором». Альпинисты поднялись не замеченными противником на гребень. Утром снизу один из эскадронов 214-го кавалерийского полка имитировал атаку на «Новый кругозор». Воспользовавшись этим, отряд Кельса напал на позиции егерей сверху и уничтожил фашистов.

Какое-то время командованию удавалось наращивать группировку советских войск в Приэльбрусье и даже провести несколько удачных операций против горных егерей, с использованием минометов и легкой артиллерии, которые поднимали в горы на ишаках. Уничтожались позиции гитлеровцев на базе «Старый кругозор» на высоте 3200 метров. Благодаря хорошей альпинистской подготовке бойцов группы Кельса им удалось пробраться по морене ледника Терскол в скалы над «Ледовой базой», отрезая егерям путь наверх к «Приюту Одиннадцати». В первые минуты удалось уничтожить немецких пулеметчиков, и, заняв немецкие позиции, группа открыла огонь с тыла. Но увы, задача выбить немцев с «Приюта Одиннадцати» решена не была. Ухудшилась погода, и группа, отправленная во фланг, попала в буран, наткнулась на трещину и вынуждена была вернуться назад.

Было выиграно время, но позиционно ситуация в Приэльбрусье оставалась угрожающей. К концу сентября фашисты вышли к Баксанской долине со стороны Эльбруса. Перевалы Чипер, Чипер-Азау, Хотю-Тау и «Приют Одиннадцати» так и остались занятыми егерями. Сосновский хорошо помнил эти месяцы. Хотя комбинат и был благополучно взорван, группа Шелестова осталась блокированной в долине вместе с частями Красной Армии и местными жителями. Тем более что 392-я стрелковая дивизия Красной Армии с боями отступала вверх по Баксанской долине. Было принято решение оставить Баксан.

Ноябрь в горах – это уже зима. Лютая, ветреная! Группа Шелестова включилась в работу, помогая организовать отправку через перевал Донгуз-Орун восемнадцати тонн молибдена с Тырныаузского комбината. Такие запасы никак нельзя было оставлять врагу. И каждому солдату, уходившему через перевал, выдавали по несколько килограммов руды. Приняли такой же груз на свои плечи и оперативники, уходившие из Баксана с частями Красной Армии. Иного пути в то время просто не было.

Так получилось, что Сосновский в то время оказался в районе перевала Бечо на высоте 3375 метров. Через этот перевал уходило местное население, перегоняли скот. Это был более сложный перевал, чем Донгуз-Орун, но это был и самый короткий путь до жилья. Нужно было просто перевалить на другую сторону хребта. И Сосновский вместе с альпинистами заранее готовил маршрут: они рубили во льду ступени, навешивали веревочные перила. Десять суток Сосновский шел с людьми через перевал Бечо. Он поддерживал стариков, помогал женщинам, брал на руки детей. Вместе с красноармейцами они поднимали упавших, согревали их как могли и снова вели дальше. Провести через перевал удалось более полутора тысяч местных жителей, среди которых было много женщин, стариков и детей. И перегнать около 28 тысяч голов рогатого скота.

Михаил, закутав лицо шерстяным башлыком, который ему дал один из стариков, нагнулся над упавшей молодой женщиной. Ветер гнал поземку, ледяные скалы нависали вокруг, а он смотрел в эти глаза, в которых было отчаяние и мольба. И бесконечная усталость.

– Надо идти, надо идти, – поднимая женщину на ноги, хрипло кричал Сосновский, пытаясь перекричать ветер.

– Не могу больше, – шептала женщина и снова падала на снег.

Михаил взял ее на руки. Увидев, что в расщелине скал, там, где не было ветра, кто-то развел большой огонь, он сам, едва не падая от усталости, понес женщину к огню. Когда женщина спустила с головы платок, Сосновский увидел, что это действительно молодая красивая женщина. Он растер ей щеки снегом, отогрел дыханием руки и заставил подсесть ближе к огню. Он отдал ей все свои остатки НЗ – несколько сухарей и шоколадку. Местные с улыбкой смотрели, как он ухаживает за женщиной, как уговаривает ее поесть. Она согласилась лишь при условии, что Михаил тоже съест половину.

– Как тебя зовут? – спросил он, когда они согрелись и губы стали наконец шевелиться.

– Аминат, – ответила женщина. – Вы забыли меня. Я медсестра с комбината. А вас зовут Михаил?

Еще несколько дней он помогал Аминат, часто вытаскивал ее на себе. А потом ему пришлось оставить беженцев и перебраться в расположение группы.

Медицинская сестра вошла с тазиком ровно в семь часов утра. Обычная процедура умывания в постели неходячего больного. Сосновский посмотрел на непроницаемо-серьезное лицо Ирины Половцевой и вздохнул.

– Ириночка, сегодня такое замечательное утро, такое красивое небо над горами! Да улыбнитесь вы уже. Я хоть буду думать, что вызываю у вас исключительно положительные эмоции.

– Я на работе, – поджав губы, ответила медсестра. – А к работе надо относиться серьезно. Давайте, больной, садитесь, я вам подушку под спину подложу. Пора умываться и завтракать, а то снова не успеете подготовиться к утреннему обходу.

Утренний обход – важнейшая ритуальная часть лечения в любом заведении. Тем более что у Сосновского его лечащим врачом был лично главный врач госпиталя Александр Борисович Миронов. Крупный мужчина, с большими залысинами, пушистыми бровями над добрыми глазами. Голос у главного врача был глубоким и напоминал тихий рокот водопада. Михаил пытался представить, как бы этот голос мог звучать, разозли кто-нибудь Миронова по-настоящему, выведи его из себя, доведи до белого каления! Наверняка стекла в палатах повылетали бы. Но такое, видимо, было невозможно, да и не старался никто вывести Миронова из себя. Любили его в госпитале, по-хорошему даже боготворили. И решения его, иногда далеко не популярные, тоже не вызывали недовольства персонала или пациентов. Наверняка кто-то был недоволен тем, что какой-то пациент со сложным переломом ноги вдруг занял одноместную палату. Да, небольшую, но все же одноместную. Но вопрос не обсуждался, и даже к самому Сосновскому никто с расспросами о его заслугах не приставал. Раз Миронов решил держать данного пациента отдельно от других, значит, так надо.

Но утренний обход как ритуал не мог миновать и этой отдельной палаты. И вот в назначенный час распахнулась белая дверь с остеклением, прикрытым натянутой на бечевках белой тканью, и в палату вошел главный врач, потирающий довольно руки и улыбающийся, и несколько врачей, чьи пациенты будут осмотрены и опрошены в этой утро во время обхода палат.

– Ну-с, Михаил Юрьевич, – усаживаясь на табурет, услужливо подсунутый одним из врачей, заговорил Александр Борисович, – как мы сегодня себя чувствуем? Поведайте нам с коллегами.

– Болит меньше, пальцами шевелить могу, – с готовностью стал рассказывать Сосновский. – Чешется под гипсом, аж сил нет никаких.

– Ну, голубчик, – рассмеялся врач, – эта проблема легко решается. Давно бы попросили Ирину Васильевну, и она вам школьную линейку нашла бы.

– Правда? – Сосновский восторженно посмотрел на медсестру, замершую у изголовья кровати, как часовой на посту. – Как же я сам не догадался-то! Попрошу, обязательно попрошу.

– Ну, что же, товарищи, – доктор поднялся с табурета, – у пациента Сосновского заживление идет нормально, насколько я могу судить. Болевые ощущения исчезают, покраснений и отеков не заметно. Не заметно, Ирина Васильевна?

Медсестра вздрогнула, как будто ее неожиданно оторвали от мечтаний. Она поспешно заверила доктора, что у больного не замечено отеков и нездоровых покраснений. Похлопав Сосновского по руке, Миронов со свитой врачей удалился. И через несколько секунд его голос слышался уже из другой палаты.

– Вот видите, товарищ Половцева, – жизнерадостно улыбнулся Сосновский, – начальство велело вам раздобыть мне школьную линейку и…

– Я не буду вам чесать ногу, – надула губки медсестра. – Сами справитесь, больной.

– Эх, – вздохнул Сосновский и пошевелил пальцами загипсованной ноги, подвешенной на тросике, перекинутом через блок. – Одиночество, как тяжко ты во младе лет!

– «Во младе лет»? Это что-то новое! – усмехнулась медсестра, поправляя полотенце на спинке кровати, халат на спинке стула. – Пушкин, Лермонтов?

– Сосновский, но Михаил Юрьевич. Чувствуете поэтическое родство?

Серпантин тянулся и тянулся, стелилась под колеса «Виллиса» укатанная каменистая почва. Мотор завывал на крутых поворотах и снова ровно тянул на прямых участках. Буторин, сидя за рулем, все чаще посматривал на приборную доску. Выдержит латаная-перелатаная машина, прошедшая столько дорог, или не выдержит? Температура двигателя ползла вверх. Еще немного, и вода в радиаторе закипит. Шелестов, сидя на переднем сиденье, с интересом смотрел вверх, на техническое чудо: уникальную подвесную канатную дорогу, по которой вагонетки с рудой спускались к комбинату с горного месторождения. Перепад высоты около полутора километров. И эту систему тоже придется восстанавливать.

Пар из-под капота повалил, когда машина выкатилась на относительно ровную каменистую площадку в начале горизонтальной выработки. Буторин чертыхнулся, остановил машину и выключил мотор.

– А все-таки дотянул «Виллис», – с усмешкой покачал он головой.

Открыв капот и достав из-под сиденья тряпку, он накинул ее на горловину радиатора и открыл крышку. Пар вместе с брызгами кипящей воды вырвался наружу. Коган отстегнул сбоку канистру с водой и поставил возле переднего колеса. Надо дать двигателю немного остыть, прежде чем доливать воду. Оперативники стояли и осматривались наверху. Здесь начиналась шахта, а там, ниже, стоял комбинат, рядом раскинулись дома рабочего поселка, вниз уходила лента дороги. Производственные цеха выглядели относительно неплохо, но вот оборудование внутри было взорвано. Перед приходом немцев взорвали и насосный узел, подававший воду, и трансформаторную подстанцию, и обогатительные комплексы. Вопрос с восстановлением стоял остро: через год комбинат должен заработать в полную силу. Но это если ничто не помешает восстановлению.

– Канатная дорога – это раз, – начал перечислять Шелестов, приложив ладонь козырьком к глазам и защищаясь от солнца. – Грузовиками возить по серпантину нерентабельно. Это и школьнику понятно. Или нужны грузовики огромной грузоподъемности.

– Энергоснабжение, – Буторин указал вниз на взорванную подстанцию. – Она находится прямо под склонами. Если где-то там заложить взрывчатку, то ее накроет камнепадом, и проще будет построить новую, чем починить эту. А заодно камнепад снесет и несколько высоковольтных опор.

– Есть еще вариант, – подсказал Коган и указал на горы рукой. – Если устроить камнепад или селевый поток вон там, тогда накроет рабочий поселок, а это многочисленные человеческие жертвы. В том числе и среди специалистов. А заодно на несколько месяцев встанет дорога. Я даже не представляю, как ее будут разгребать бульдозеры, когда каменная лавина сползет сверху и накроет все слоем породы в несколько метров.

– Где они возьмут такое количество взрывчатки? – возразил Буторин. – Я, конечно, понимаю, что после окончания боев здесь в горах до черта осталось неразорвавшихся боеприпасов и складов, которые устраивали для позиций над перевалами егеря. Они тоже не всемогущие, местные органы работают.

– Вот наша задача в том и заключается, – добавил Шелестов, – определить возможные места закладки фугасов в горах с целью помешать восстановлению комбината. А также нарушить снабжение и транспортную связь Баксанской долины с другими регионами страны.

– Ну это мы по сорок второму году поняли, – невесело усмехнулся Буторин, – когда несколько тонн молибдена отправляли отсюда через перевал Донгуз-Орун, а Михаил чуть ноги не отморозил, помогая выводить беженцев через перевал Бечо. Вот они, два реальных пути. Перекрой их камнепадами, и в долине начнется голод. И про восстановление комбината придется забыть.

– Согласен, – кивнул Шелестов. – Гитлеровская разведка тоже понимает, что нам вольфрам и молибден нужны как воздух. Они могут постараться убить двух зайцев. И диверсию устроить, и вызвать у местного населения недовольство советской властью. Агентура здесь у них есть, это точно. Не стали же они всех выводить во время отступления. Были и национальные подразделения у них здесь, и проводники были. Кто-то обязательно остался, кому-то приказ уже отдали, ведь прошло полтора года, и успеть они могли многое. И выжидать в данной ситуации им только на руку. Мы расслабились, потому что ничего не взрывается, ничто не рушится. Значит, все в порядке. И их агентам и пособникам времени было достаточно, чтобы по килограмму натаскать взрывчатки на нужные места в горах. А время для взрыва самое удобное, когда начнутся работы по восстановлению. Так можно больше ущерб нанести, если мы успеем завезти новое оборудование. Все-таки один из крупнейших горно-обогатительных комбинатов!

– Ну что? Как обычно? – спросил Коган. – Я работаю с делами подследственных, пытаюсь выявить связи и контакты. Найти руку абвера.

– Абвера больше нет, – покачал головой Шелестов. – Я сам только услышал это от Платова. Адмирал Канарис снят с должности и уволен в запас. Подразделения абвера в основном подчинил себе Шелленберг, разведшколами руководит Целлариус из ведомства военно-морского флота. Так что всем теперь руководит СД. Да, и обрати внимание, Борис, опирается именно на местных, тех из подследственных и осужденных за измену родине, у кого родственники здесь остались, кто в этом районе долго жил. А ты, Виктор, начинай работать с местным населением. Особенно с теми, кто хорошо знает горы. Говорят, горы – они как люди. У них свое настроение, свой характер в каждом районе, на каждом гребне. Свяжись с местными альпинистами, теми, кто воевал здесь.

Пуля коротко свистнула и ударилась в камень в метре от Шелестова и рикошетом ушла в сторону, протяжно взвизгнув. Оперативники пригнулись и бросились в разные стороны за камни. Судя по всему, стреляли откуда-то сверху. Стрелок располагался в скалах выше входа в горизонтальную штольню.

– Винтовка или карабин, – сразу же сказал Буторин. – Но без оптики. С такого расстояния и слепой не промазал бы. Не думаю, что нас хотели просто попугать.

– А если он не один? – спросил Шелестов. – Кто-то его видит?

– Я ближе вас к скалам, – сказал Коган. – Ну-ка, спровоцируйте его, отвлеките, а я постараюсь перебежать открытое пространство и поднимусь вверх.

– Он тебя увидит и не даст подняться, – возразил Шелестов. – Хотя сидеть здесь до ночи тоже глупо.

– Борис прав, – тихо ответил Буторин, доставая из кобуры пистолет. – Я примерно знаю, где он может прятаться. Давай, Максим, ты помельтеши, а я его пугну. Он будет прятаться, менять позицию, и тогда Борис сможет проскочить. Может, и незаметно проскочить получится.

Шелестов вынужден был согласиться. Сейчас крайне важно узнать, кто этот стрелок, какую силу он представляет. Буторин стреляет в группе лучше всех. Он сможет даже на расстоянии сотни метров из обычного ТТ хорошо помотать нервы человеку в скалах. Приказав Когану приготовиться, Шелестов выскочил из-за камней и сделал вид, что бросился в сторону машины, но тут же изменил направление и перебежал к другой груде камне. Пуля тут же ударилась в землю, подняв фонтан земли и мелких камней. И сразу в ответ хлестнули два пистолетных выстрела.

– Есть, я его вижу! – довольным голосом прокричал Буторин, поводя стволом пистолета. – Максим, видишь наверху большой двузубый камень? От него на три пальца вправо плоский валун.

Коган уже пробирался наверх, пригибаясь и выбирая, куда поставить ногу. Даже шум небольшой каменной осыпи выдаст его. А сейчас стрелок его пока не видел. Шелестов снова поменял позицию, сделав несколько обманных бросков из стороны в сторону. Ствол карабина появился вместе с бородатым лицом горца. Буторин тут же дважды выстрелил, с удовлетворением отметив, что одна его пуля ударилась в камень всего в нескольких сантиметрах от головы стрелка. Тот испугался, поспешно спрятался за камень, но все же произвел выстрел в сторону Когана. Борис присел за камень. Рука оперативника дернулась к кобуре на ремне, но тут же остановилась. Нет, пистолет в руке сейчас никакого преимущества не даст, а будет только мешать подниматься по камням на крутом склоне. Надеяться надо лишь на ребят внизу.

– Он Бориса засек! – крикнул Шелестову Буторин. – Не даст подняться. С одной стороны нам его не взять.

Шелестов сразу понял, о чем говорит напарник, и, сунув пистолет в кобуру, стал подниматься по камням вверх левее входа в штрек. С двух сторон подойти легче, не сможет стрелок одновременно удерживать двух противников. Если, конечно, не убьет какого-то из них.

Буторин приготовил вторую обойму для пистолета. Четыре патрона он уже отстрелял, осталось три, и тогда придется очень быстро сменить обойму. Стрелка надо все время «держать в тонусе», не давать ему прицельно стрелять, заставлять укрываться за камнями, ограничивая ему обзор. Он, конечно, понял, что к нему поднимаются, но пусть не знает, каким путем. Бородатое лицо мелькнуло на миг и снова исчезло, потом чуть левее что-то мелькнуло снова. Кажется, стрелок перемещается влево: дальше от того места, где наверх поднимется Коган, и ближе к Шелестову. Надо как-то помешать ему! И Буторин, старательно прицелившись, выстрелил в камень, за которым, по его предположению, должна находиться голова горца.

Оперативнику повезло. Стоило ему выстрелить, и почти в тот же миг стрелок высунулся из-за камня. Пуля едва не угодила горцу в голову. Он сразу же скрылся. Буторин выстрелил еще дважды и тут же перезарядил пистолет. Коган был уже наверху и, прижавшись к камням, осматривался. Шелестову предстояло подняться еще метров на пять вверх. Кажется, он что-то увидел, поскольку положил руку с пистолетом на камень и выстрелил. Потом еще раз.

Все, Коган контролирует позицию стрелка, Шелестов под его прикрытием будет через минуту наверху. И Буторин, сунув пистолет в кобуру, побежал к скале. Теперь можно не опасаться, теперь он вне досягаемости. Буторин поднимался быстро, хватаясь сильными пальцами за выступы камней, проверяя ногой прочность камня. Где-то выше раздались еще два пистолетных выстрела, потом левее еще один. Значит, оба оперативника стреляют, зажали они этого дикого стрелка. Взять бы его живым!

Когда Буторин тоже поднялся на площадку над штреком, Шелестов махнул пистолетом. Оперативники двинулись вперед по отработанной схеме. Двое прикрывают, один перемещается, занимает удобную позицию и готовится к стрельбе, снова двое прикрывают, и третий двигается вперед. Они прошли уже около пятидесяти метров без выстрелов. Приходилось крутить головой на все триста шестьдесят градусов. Стрелок мог попытаться спрятаться в камнях, чтобы оперативники прошли мимо него, а мог и неожиданно напасть, когда кто-то окажется рядом. Перебежав на пять метров вперед, Буторин вдруг увидел карабин, лежавший между камнями. Старое оружие: щербины на металле, сколы на деревянных частях. Понятно, почему стрелок все время «мазал». Это была не попытка напугать, просто у карабина был сбит прицел.

– Гильза. – Коган подбежал и, опустившись на одно колено рядом с Буториным, протянул ладонь с гильзой.

Виктор взял гильзу, поднес к лицу. От нее сильно пахло сгоревшим порохом. Шелестов остановился чуть в стороне, оглядываясь по сторонам. Если горец бросил оружие, это не значит, что у него нет другого. Например, пистолета. Но куда он делся? И тут слева вдоль склона посыпались мелкие камни. Оперативники вскочили и бросились на звук осыпающихся камней. Буквально несколько шагов, и они выбежали на открытое пространство. Камешки еще осыпались по козьей тропе, шедшей между большими зубьями скал вверх по склону. И в конце она снова уходила в горы. И там скрылся тот самый стрелок.

Шелестов бросился вперед, старясь не приближаться к краю тропы, к пропасти глубиной в несколько сот метров. Буторин и Коган поспешили следом, держа оружие наготове. Шелестову, который шел первым, приходилось смотреть и вперед, и под ноги. И все же он оступился. Мелкие камни поехали вниз с тропы, и оперативник упал на бок. Тело сразу стало сползать вниз, к краю пропасти. Пальцы Шелестова пытались вцепиться во что-то твердое, но под руками была только ползущая и все ускоряющая движение масса мелких и средних камней. Еще миг – и он с грудой камней полетит вниз. Буторин успел сорвать с себя портупею и, упав на живот на твердом месте, бросил конец ремня Шелестову. Максим успел поймать конец кожаного ремня, стиснул его пальцами, но рука соскальзывала. Из последних сил он выбросил вперед вторую руку, рискуя ускорить падение резкими движениями тела, но пальцы второй руки все же вцепились в офицерский ремень.

Буторин едва держал ремень. Казалось, что кожа на ладони вот-вот лопнет от напряжения. Самое страшное было то, что Шелестов, ухватившись, как казалось, надежно за ремень, теперь стаскивал вниз следом за собой и Буторина. Виктор схватился рукой за острый выступ скалы, обхватил его сгибом локтя, но скала на деле оказалась лишь острым камнем, который под тяжестью человеческого тела вывернулся из земли и пополз вниз. И в последний момент пальцы Когана ухватились за сапог Буторина. Оперативник сидел на твердой земле, упершись каблуками в почву, и держал Буторина за ногу.

– Виктор, не дергайся! – хрипло сказал Коган. – Я держу, ты только не шевелись. Пусть Максим выбирается. Ты держи его, и пусть он по ремню выбирается, потом вытянем тебя. Я хорошо держу, не волнуйся.

Коган смотрел, как, перебирая руками по ремню, Шелестов начал постепенно выползать со склона на тропу. Он видел побелевшие пальцы Буторина и понимал, что тот держит ремень из последних сил, но это единственное, что Виктор мог успеть сделать в подобной ситуации. А еще Коган осознавал, что они все трое сейчас находились в крайне уязвимом положении. Были практически беспомощны. Можно было запросто перестрелять их всех. Можно было даже просто подойти и пристрелить каждого. Даже не так. Просто столкнуть Когана, и тогда все трое полетят вниз. И ничем ты помешать не сможешь! Дурацкое положение!

Но выстрела не прозвучало, на тропе никто не появлялся. А Шелестов, покрасневший от страшного напряжения, выбирался метр за метром на тропу. И когда большая часть его тела оказалась наверху, когда он уже лежал поперек узкой тропы, только тогда облегченно вздохнули все. Буторин, ворочаясь, стал отползать назад. Коган тянул его за сапог до тех пор, пока не убедился, что друг находится в безопасности.

Все трое сидели среди камней, тяжело дыша и посматривая вниз, в пропасть. Пока его товарищи разминали пальцы и рассматривали ссадины на руках, Коган снова достал пистолет и с беспокойством стал смотреть на конец тропы, где наверняка скрылся стрелок. Убедившись, что друзья в безопасности, он поднялся и со всеми предосторожностями дошел до конца тропы, до скал. Тропа уходила от края пропасти все дальше, вилась между камнями. Она здесь открыта взгляду метров на двести, и никого на ней не было. Коган сунул пистолет в кобуру и вернулся назад.

– Ну все, он нас обманул и ушел. Теперь уже не достать. Он горец и знает эти места, а мы, как котята, будем соваться в каждое труднодоступное место.

– Без проводников и альпинистов нам не обойтись, – согласился Буторин.

– Это все понятно. – Расстегнув воротник гимнастерки, Шелестов вытер платком шею. – Непонятно другое. Кто в нас стрелял? Почему он в нас стрелял? Это была случайная встреча с нами или он нас здесь ждал, пытался остановить, убить? Если последнее, то наш приезд сюда не секрет для врага. И нас тут ждали. И теперь будут стараться убить.

– Ну, это крайняя мера, ведь поиск взрывчатки и мест ее закладки, поиск немецкой агентуры с нашей смертью не прекратится, – возразил Буторин. – Думаю, что это либо демонстрация чего-то, либо случайность. И этот горец здесь находился по какой-то иной причине. Надо вызывать солдат и обследовать штрек, да и все вокруг. Возможно, стрелок пытался защитить тайник. Глупо с его стороны. Он только навел нас на мысль, что здесь что-то есть.

– Или постарался навести на такую мысль, – рассмеялся Шелестов. – Чтобы мы теряли здесь силы и время, «тянули пустышку».

– В любом случае глупо, – подвел итог Коган. – Лучше бы он не выдавал себя. Если закладка есть, мы лишний раз убедились в этом. Если ее нет, то мы укрепились в мысли, что она, может быть, обязательно есть где-то, будет, если еще не сделали этого. То есть угроза реальная!

Глава 2

Аминат пришла утром, когда закончился обход, когда пациенты потянулись на процедуры и утренние уколы. А те, кому процедуры на сегодня не назначены, отправились в другое место – в курилку. В тени рябины стояла круговая лавка, а в середине – старое ржавое ведро. И это было любимейшим местом мужчин госпиталя. Посудачить, похвастать, рассказать о делах дома да и просто посидеть с папироской и перечитать письмо от близких. В окно потянуло папиросным дымком, и дверь несмело открылась.

– Можно к вам, Михаил Юрьевич?

Аминат, как всегда, вела себя несмело в общении, но настойчиво в уговаривании употребления витаминов.

– Аминат, конечно, заходи! – обрадовался Сосновский, удивившись самому себе.

Ведь он правда рад, что девушка пришла. Не по каким-то там причинам, а чисто по-человечески. Ну нравилась она ему, черноглазая улыбчивая кабардинка. Нравилась, но переступать черту в отношениях нельзя. Надо учитывать национальный менталитет, обычаи горцев. И Сосновский не флиртовал с Аминат, он старался относиться к ней как к сестренке, хотя понимал, что нравится девушке. И понимал, что никогда судьба их не свяжет – ни на время, ни на всю жизнь.

– Я вам принесла сыр, козье молоко и творог. – Девушка присела на табурет возле тумбочки и стала выкладывать свои гостинцы. – Вам обязательно нужно есть творог и сыр. Чтобы кости хорошо срастались.

– Аминат, здесь хорошая кухня, и у меня даже есть своя диета, – мягко напомнил Сосновский, чувствуя, что улыбается.

– Это все не то, – нахмурилась девушка, и рука ее дрогнула на полпути к тумбочке.

«Еще не хватало мне ее обидеть, – подумал Михаил. – Она так старается, навещает почти каждый день. Мне нельзя вести себя как свинья, нужно уметь быть благодарным, даже если тебя тяготит такая забота. А она меня тяготит? Нет, признайся, что тебе это приятно. Давно ты вот так не лежал и не лечился в госпитале, чтобы тебя навещала замечательная красивая девушка, просто близкий человек, и приносила тебе гостинцы. От чистого сердца, между прочим!»

– Ты знаешь, я уже так привык, что ты приходишь, Аминат, что стал тебя ждать, – неожиданно сказал Сосновский.

– Вы здесь совсем один, – опустив лицо, тихо ответила девушка, – никого близких нет рядом. Я понимаю, как это, когда рядом ни одной близкой души.

– Аминат! – строгим голосом напомнил Сосновский. – Мы, по-моему, договаривались с тобой, что и ты ко мне обращаешься на «ты», как к другу!

– Я не могу пока привыкнуть, – улыбнулась девушка и наконец подняла глаза. – Но я буду стараться. Ты же хочешь этого?

– Конечно, хочу, – с энтузиазмом отозвался Сосновский. – Мне приятно, что ты здесь, что я попал в госпиталь, в котором работаешь и ты. А помнишь, там у вас в Баксане…

И он опять начал вспоминать, рассказывать, приукрашивая разные моменты, чтобы это выглядело теперь смешно. Правда, смешного было мало, ведь тысячи людей покинули свои дома. Что там останется, вернутся ли они назад? А тот тяжелый переход через перевал, когда он тащил на себе Аминат… Но Сосновский не только вспоминал и рассказывал, он между воспоминаниями задавал девушке много вопросов. О том, как она жила, о ее родителях. Ведь она уезжала по специальной комсомольской путевке и выучилась на медсестру. А потом вернулась и вызвалась работать не просто в Баксанской долине, а именно в медсанчасти Тырныаузского комбината.

– Вот приедет твой брат Нурбий, он мне бока наломает, – смеялся Сосновский. – Решит, что я его сестренку обижаю. У вас горские мужчины в этом смысле суровые! Давно ты его не видела?

– Почему ты шутишь все время, Михаил? – спросила Аминат.

– Потому, что у меня всегда хорошее настроение, когда ты приходишь, – признался Сосновский, отметив, что девушка снова не ответила, снова перевела разговор на другую тему, стоило ему только заикнуться про Нурбия.

Аминат ушла, а в воздухе еще долго висел какой-то особенный цветочный аромат. Кабардинская девушка не пользовалась духами. Но Сосновский давно заметил, что ее волосы были очень душистыми, они пахли какими-то травами или отварами, в которых она мыла голову. Но долго помечтать не удалось. В дверь постучали, и на пороге появился молодой розовощекий лейтенант-связист, в накинутом поверх формы белом халате.

– Разрешите, товарищ майор? – негромко сказал он. – Вас срочно вызывают на связь.

– Шелестов? Давай, – кивнул Михаил и чуть пошевелил подвешенной ногой. Лежать в таком положении он устал уже сверх всякой меры.

Лейтенант вернулся через несколько минут со столиком на колесиках. На таких столиках медицинский персонал развозит лекарства, шприцы со стерилизаторами, медицинский инструмент. Под белой простыней на столике находился телефонный аппарат линии ВЧ-связи. Заперев за собой дверь, лейтенант подкатил столик к кровати Сосновского, снял простынку. А потом, выдвинув ящик тумбочки, пошарил рукой и вставил штекер телефона в специальную розетку.

– Але, «Астра»? Я «Стриж»! Соединяйте с «Островом».

Через несколько секунд он протянул трубку Сосновскому, а сам отошел к окну, высунул голову наружу, а потом прикрыл створки, чтобы снаружи никто не услышал разговора. Сосновский узнал голос Шелестова.

– Ну как вы там, Максим? Разбираетесь? – спросил Сосновский.

– Разбираемся, – ответил Шелестов. – Сразу появилось ощущение, что нас здесь ждали. А раз ждали, то диверсия у них почти готова или вот-вот подготовка закончится. Напряженная обстановка… Платов не ошибся, вовремя почувствовал обстановку, вовремя нас сюда прислал.

– Платов умеет собирать информацию, – согласился Сосновский. – У него чутье настоящего разведчика. Талант! Вы там поосторожнее, горы все-таки.

– Постараемся, – странно хмыкнул Шелестов. – У тебя как там идет лечение?

– Пока в пределах нормы, но хотелось бы побыстрее. Буду стараться, работаю… хм, над собой.

– Не перестарайся, Михаил, – строго предупредил Шелестов. – В твоем положении возможностей… для выздоровления много. Не навредить бы только излишними… упражнениями. Как Аминат себя ведет?

– Приходит почти каждый день, навещает, балует домашней снедью. Болтаем о том о сем, вспоминаем Баксан и ту осень. Но ей такие воспоминания не очень нравятся. Думаю, потому, что ей тяжело все это вспоминать. Одним словом, дружим мы с ней.

– Ну, дружи, дружи, – вздохнул Шелестов. – Не мне тебя учить. Но только помни, что это Кавказ, а не Берлин.

Сосновский, чтобы успокоить командира, хотел пошутить и брякнуть по-немецки что-нибудь вроде «Das stimmt, Herr Oberstleutnant!»[1], но решил не шокировать лейтенанта из подразделения защищенной телефонной связи.

Ночной воздух был душистым и спокойным. Коган присел у окна, глядя на далекие горы, чернеющие на фоне звездного неба. Электричества в поселке еще не было, и поэтому небо распростерлось во всей своей красе над Баксанской долиной. Помощница начальника НКВД района вошла тихо и, позвякивая подстаканниками, стала расставлять на столе стаканы, блюдечки с бутербродами. Сам Василий Макарович Жданов разговаривал по телефону, сидя за своим столом. Точнее будет сказать, что принимал доклад майор Жданов, что-то быстро записывая в тетрадке и прижимая трубку телефона к уху плечом.

– Залюбовался? – раздался вдруг голос Жданова за спиной.

Коган обернулся и увидел, что майор стоит рядом с ним и тоже смотрит в окно. Где только не бывал Коган, куда только не бросала война его и всю группу Шелестова. Даже в Норвегию, даже на далекий тихоокеанский остров. Везде свои красоты, свои прелести природы, свои чудеса и достопримечательности. Но горы составляли о себе совсем необычное впечатление. Ощущение величия, первозданности и недосягаемости. Даже безграничные просторы океана не оставляют в душе таких ощущений. Всему виной кривизна поверхности Земли. Ты видишь только то, что находится до горизонта. А вот с горами не нужно и за горизонт заглядывать, ты просто видишь их перед собой, и теряется расстояние до гор, их высота. Просто возникает ощущение нереальности всего вокруг, фантастичности. Дух захватывает ощущать себя перед горами высотой в несколько километров. И кажется, что в чистом горном воздухе ты, стоя у подножия гор, различаешь каждую трещинку, каждый камень на их склонах и вершине. Иллюзия, конечно, но такая реальная. И ты в этой иллюзия песчинка, муравей, молекула перед этой громадой гор. Но не только горы завораживают. Воздух здесь наполнен такими богатыми ароматами, что, кажется, можно дышать и не надышаться.

– Залюбуешься, – кивнул Коган без всякого притворства. – Горы – это иной мир! И воздух ваш переполняет не только легкие, но и душу.

– Вот и я не надышусь, – поддержал московского гостя Жданов. – Я тут с тридцать пятого года, казалось, привыкнуть должен, так нет! Все дивлюсь, как подросток, которого мамка впервые на курорт к морю привезла. И так же вот, как и ты, не могу надышаться этим воздухом… Ладно, пошли перекусим, чайку попьем. С чем ты ко мне пришел, Борис Михайлович?

– Поблагодарить пришел, Василий Макарович, за помощь, разрешение допросить арестованных, познакомиться с личными делами предателей и пособников.

– Да ладно тебе, – усмехнулся Жданов. – А то ты не знаешь, что нам всем приказано оказывать вашей группе содействие по полной программе. Да и причина такого приказа нам ближе всех в стране. Мы тут живем и работаем. Нам тут мир строить и хозяйство поднимать. Так что выстрел в воздух, но за благодарность спасибо!.. Ну, нашел что-то важное во время допросов?

– Я бы не сказал, что нашел что-то такое, чего не увидели и не нашли твои следователи, – ответил Коган. – Допрашивать я допрашиваю, но вот чего мне не хватает – это общего понимания, общей картины. А что здесь было за все время оккупации, какая обстановка царила в республике, пока тут фашисты хозяйничали! Я ведь был здесь той последней осенью, когда мы людей выводили, молибден пытались вынести, когда комбинат взрывали.

Коган взял стакан в подстаканнике обеими руками и стал прихлебывать чай, глядя на собеседника. Жданов прожевал бутерброд, вытер пальцы краем газеты, которой был застелен стол. Все это время он задумчиво смотрел на огонек керосиновой лампы на столе, как будто снова погружался в воспоминания о тех годах. Ведь все было как будто вчера. Отпив немного чая, он поставил стакан в подстаканнике на стол и заговорил медленно, потирая пальцем висок:

– Ничего особенного мы и не ждали от врага. Сразу, как и на других оккупированных территориях, был установлен соответствующий оккупационный режим. Появились органы немецкого военного командования, полицейские, административные и специальные органы. Знаешь, Борис Михайлович, что сразу бросилось в глаза? А ведь немцы рассчитывали на другое. В чем-то просчитался их абвер, в политической оценке просчитался. Они-то думали, что придут, а им на шею кинутся угнетенные Советами горцы, слезу скупую мужскую уронят и за кинжалы схватятся, помогать станут, коммунистов вылавливать да в ряды вермахта записываться. Ошиблись они. Не знаю уж, кто там Гитлеру и Геббельсу напел эти сказки на ухо, но явно напели. И пришлось соответствующим органам, отвечающим за политические и национальные вопросы, засучивать рукава.

– Всерьез взялись за местное население?

– Всерьез, – согласился майор. – У фашистского руководства все еще оставались иллюзии, что они могут привлечь на свою сторону народы Кавказа. Они разрешили деятельность мусульманского духовенства. А параллельно начали распространять информацию о благожелательном отношении высшего руководства рейха к исламу. Ты не поверишь, Борис Михайлович, но на Кавказе на полном серьезе распространяли информацию, что командующий 1-й танковой армии генерал фон Макензен якобы принял ислам и посещает мечеть. А Гитлера величали чуть ли не имамом всего Кавказа.

– Я видел немецкие газеты, которые они издавали здесь для местного населения, – вставил Коган.

– Да, они сразу в двух направлениях работали. Причем уже в августе сорок второго года начали. Для русскоязычного населения стали издавать газету «Утро Кавказа», а для мусульманского населения печатали газету «Газават».

– Эффективно? – коротко спросил Коган.

– Просчитались гитлеровские специалисты! – зло бросил Жданов. – Газетками и враньем ничего не добьешься. И они поняли это и занялись карательными мерами. Здесь работала и «Абверкоманда-201», прикомандированная к группе армий «А». Есть у нас здесь хлопцы, которых они вербовали. Тут не только армейские гарнизоны стояли! На Северном Кавказе действовали подразделения полка «Бранденбург 800», а еще зондеркоманда Мюллера. А еще батальон особого назначения «Бергманн». Какой только нечисти здесь не было. Фашисты рассчитывали, что народы Кавказа поднимутся против советской власти, что сами гитлеровцы легко пройдут через горы перевалами и все ресурсы попадут им в руки, и нефть, и стратегические полезные ископаемые. А вот хрен им!

Жданов вдруг сложил огромный кулак в дулю и показал ее в окно. Коган опустил голову, скрывая усмешку. Он прекрасно знал, что на Северном Кавказе было сформировано семь партизанских соединений. Некоторые даже не в немецких тылах базировались, а в советских и постоянно уходили с рейдами в тыл немцев. В таком отряде воевал и Жданов. Майор смутился своей несдержанности, потер затылок широкой ладонью и, поднявшись со стула, стал ходить по кабинету.

– Я ведь чего горячусь, Борис Михайлович! Для меня ведь этот край родным стал. Тут дети мои с местными ребятишками на улице играют, тут товарищи мои боевые да могилы тех, кто полег в боях с гитлеровцами. И это время под оккупантами не зря прошло, никто тут не отсиживался. Между прочим, по местным сводкам, по журналам боевых действий отрядов, все сведения собраны воедино. И знаешь, что получается? А то, что на территории Кабардино-Балкарской АССР в результате развернувшейся партизанской борьбы и подполья были уничтожены пятьсот пятнадцать фашистских солдат и офицеров, пятнадцать танков, разных там бронетранспортеров и бронемашин. А еще двести восемьдесят автомашин и выведено из строя восемнадцать километров линий связи. Вот так вот! И это меньше чем за два года и только на территории такой маленькой советской республики. Такая вот обстановочка здесь была и есть. Я ответил на твои вопросы?

– Да, спасибо, – спокойно сказал Коган. – Значит, из этого и будем исходить. Ты знаешь, Василий Макарович, я ведь сразу себе поставил одним из главных вопросов, когда допрашивал изменников всяких, – почему стали предателями?

– И что у тебя получилось? Какой ответ?

– Не какой, а какие. Увы, основной закон природы гласит, что причина одна не бывает никогда, ни у одного следствия. Хорошо тут люди жили раньше, особенно до революции? Трудно жили, потому что условия тяжелые, тяжек труд крестьянский, да и на фабриках тоже не очень легко. Но люди жили дружно, потому что все были равны между собой. А что касается богатеньких, тех, кто владел землями и заводами, они, конечно, зуб имели на нас. Но их мало, да и не готовы они умирать за свое добро, чаще других подговаривают умирать да деньги за это платят. Собственно, таким же путем и немцы пошли. Они вербовали не столько идейных противников советской власти, сколько людей жадных, корыстных, завистливых. Идейный враг, он за немцами отсюда убежал, ему тут не жить. А те, кто за деньги нашкодил, своему народу горе принес, тому бежать некуда. Кто-то затаился, думая, что про его делишки никто не узнает, кто в другой район перебрался. Есть, конечно, и те, кто ненавидит советскую власть, но это единицы. У тебя, между прочим, я среди осужденных и подследственных не нашел таких. А вообще, чужая душа потемки. Есть у вас такой Нур Озроков. Предатель? Формально да, по закону да! Но ведь из-за любви к девушке, добиться ее хотел, выдвинуться, свою значимость показать. То есть на чужих плечах в рай въехать, да только фашисты не тот народ, чтобы кого-то на плечи брать. Они сами горазды другого оседлать и понукать. Запутался парень, стыдно ему. Перед предками стыдно. Я это чувствую.

Допрашивая арестованных местным НКВД пособников врага, Коган снова и снова возвращался мыслями к Озрокову. Уже темнело, когда Борис закончил последний допрос. Но что-то не давало ему уйти. Наверное, все же срабатывало чутье опытного следователя. И тогда Коган понял, что пора еще раз поговорить с арестованным альпинистом.

Дверь открылась, и дежурный ввел в комнату для допросов высокого худощавого парня, заросшего до самых глаз черной густой щетиной. Коган наблюдал, как Озроков садился на стул, не поднимая глаз, как сложил на коленях сильные широкие ладони, напряженно сцепил пальцы. Сегодня Коган протокола допроса не вел. Стол перед ним был чист, и, видимо, арестованного это смущало. Может быть, он ждал, что его привели сюда, чтобы огласить приговор без суда. Или сообщить, что следствие закончено и будущее решение суда будет однозначным. По всему было видно, что на душе у молодого горца было скверно.

– Ну что, Нур, надеюсь, ты теперь многое понял, – заговорил Коган неторопливо. – Понял, что ты собственную жизнь исковеркал?

– Я вам сказал, почему так поступил, – хмуро и упрямо ответил Озроков.

– Да, я помню, – кивнул Коган. – Любовь девушки хотел завоевать, покорить ее, сделать все, чтобы она вышла за тебя замуж, поняв, что ты настоящий мужчина. Помню. Ты тогда наплевал на Родину, на память предков и стал служить врагам. Но вот что интересно, Нур! Если сейчас сюда войдет эта самая девушка, у вас получится разговор? Как ты думаешь?

– Сюда? Сейчас? – Глаза горца загорелись, и он вцепился в сиденье табурета пальцами.

– Я сказал «если», – махнул рукой Коган. – Увы, мне не удалось узнать, где сейчас твоя возлюбленная. Она ушла с другими в сорок втором через перевал. Но не это важно, ты просто представь, что она придет к тебе, арестованному за измену Родине, к тебе, помогавшему фашистским захватчикам убивать советских солдат. Получится у вас разговор?

– Она мне этого не простит, – тихо ответил Озроков, и его руки безвольно повисли вдоль тела.

– Не простит, – согласился Коган. – А ты думал, что все так просто в жизни? Что весь ее смысл в том, чтобы добиться любой ценой симпатии девушки, в которую влюблен? А жизнь-то сложнее во сто крат. В этой жизни есть еще твой дом, твои родители, твои предки, друзья, твой народ, твоя страна. Жить на свете сложно, сложно взвешивать, кому и сколько ты обязан сделать, помочь, вернуть долгов. Если бы так было просто.

– Я позор своего народа, – стиснув зубы, процедил Нур.

– И опять все для тебя просто. Или черное, или белое. Нур, пойми, что ты мужчина! Мужчина! На тебе ответственность перед этим миром. Ты думаешь, что виноват, и все, что тебя впереди ждет, – это только наказание за твою вину? А тебе не приходило в голову, что даже сейчас, здесь вот, за решеточкой и с ореолом позора над головой, ты можешь все же вести себя как мужчина, жить как мужчина. Ты альпинист, ты вспомни, как бывает в горах? Не всегда там только два варианта выбора. Тебе приходилось выбирать, спасать товарища или не спасать. Или кого из двоих спасать. Тебе приходилось держать веревку, да так держать, что кровь капала, кожа сдиралась с ладоней до мяса. И выбора у тебя не было, и ты не выбирал, хотя мог бросить, а потом объяснить, что устал, что кого-то стало жалко, что все равно ведь погибнет человек. Не сейчас, так через пять минут, что все бессмысленно! Ты просто держал, потому что в горах иначе нельзя!

– Это в горах, там свои законы, – пробормотал горец.

– Законы везде одинаковые, если ты имеешь в виду законы мужской чести. И в горах, и на равнине, и в бою, и во время праздничного застолья.

– Зачем вы это мне говорите?

– Затем, что решение тебе принимать надо! – зло бросил Коган. – Нанес вред Родине, своему народу, но ты ведь еще жив, не умер. Так неужели я должен тебе объяснять, что ты должен искупить вину, сделать все, пока твое сердце бьется, чтобы исправить положение, вернуть Родине долг? Да, черт тебя подери, чтобы девушка могла с уважением о тебе подумать, понять, что, даже оступившись один раз, ты проявил мужество и попытался все исправить.

– Что я могу исправить? В прошлое не вернуться.

– Ты можешь спасти множество жизней, Нур! Ты готов это сделать?

– Как? – Озроков поднял на следователя глаза. – Я не знаю, как это сделать.

– Включи голову! Ты был проводником у фашистов. Ты водил боевые группы егерей через горы. Давай вспоминать маршруты, по которым ты их водил и, самое главное, цели, с которыми эти группы шли.

– Про цели мне ничего не говорили, – покачал головой горец. – Мне показывали конечный пункт на карте, куда они хотели попасть. Я проводил. Иногда десять человек, иногда двадцать.

– Судя по снаряжению, вооружению, ты можешь сказать, для чего они шли. Ведь для того, чтобы захватить какую-то точку на карте, достаточно стрелкового оружия, может быть, легкого миномета и не очень большого количества патронов. Выйти в тыл противника, вступить в скоротечный бой, и позиция захвачена. Но удержать позицию в горах, тем более сделать так, чтобы с нее можно было удерживать перевал, намертво его, к примеру, перекрыть, нужно большое количество боеприпасов. Видел ты у немцев с собой большое количество боеприпасов?

– Нет, – подумав, ответил горец. – Я думаю, что чаще это была разведка. Когда мы доходили до нужного места, меня отпускали, и я возвращался. Часто я не слышал звуков боя в горах. Не знаю, зачем они туда шли. Может, чтобы оттуда наблюдать? Может быть, они потом возвращались по тому пути, который я показал, и я им уже не был нужен.

– Часто так было, что группа немцев брала тебя проводником, доходила до нужного места и оставалась там, а ты потом звуков боя не слышал?

– Нет, не часто.

– Теперь давай рассуждать вместе, парень! Давай совмещать то, что знаю я, и то, что знаешь ты. Рассказываю! Немцы подготовили диверсии против нашей промышленности и мирного населения. Они могли уже заложить взрывчатку, а могли ее только приготовить, а теперь стараются доставить в нужные места в горах, чтобы произвести взрывы. А взрыв в горах, это лавина, это камнепады, это селевые потоки. Все в зависимости от того, где заложить взрывчатку. По нашим сведениям, немцы готовили взрыв с целью помешать нам восстановить Тырныаузский комбинат и рабочий поселок. А еще блокировать два основных перевала, которые связывают Баксанскую долину с другими регионами Кавказа, через которые идет снабжение района. Понимаешь меня, Нур?

– Да, такое можно сделать, чтобы вызвать сход лавины или большой камнепад, – согласился альпинист, пытаясь понять, чего от него хочет следователь.

– Садись к столу, – велел Коган, – давай соображать, куда немцы могли по твоей тропе потом без тебя ходить и переправлять этим же путем взрывчатку. И самое главное: где, на твой взгляд, есть такие места, где, устроив небольшой взрыв, можно вызвать большой камнепад.

Буторин спрыгнул на раскаленные камни и захлопнул за собой дверь «полуторки». Удивительно! Солнце припекает голову, плечи, и в то же время прохладный воздух спускается с гор, свежестью тянет от речушки, которая бьется о камни неподалеку. Посмотрев на свои запыленные сапоги и поморщившись, оперативник решил, что, может, это и к лучшему. Трудно вызвать доверие у людей, которые целыми днями отдают себя непосильному труду, если явишься к ним наглаженный, надушенный одеколоном «Красная Москва» и в начищенных до блеска сапогах.

Неподалеку рабочие разгружали кирпич, привезенный на грузовике, трое копошились в двигателе бульдозера, о чем-то энергично споря. Работа на площадке комбината кипела, но, присмотревшись, Буторин понял, что работы в основном подготовительные. Расчистить площадку, снести разрушенное, подготовить место под восстановительные работы, под площадку для строительных материалов, технику. Тут и подъемники понадобятся, и автокраны, и трактора. А ведь к работам на самом комбинате еще и не приступали. Очень много людей надо сюда, очень много.

– Эй, Джансур! – крикнул Буторин.

Один из мужчин обернулся, помахал ему рукой. Оперативник закурил и стал ждать. Инженер, припадая на левую ногу, поспешил к Буторину, на ходу раздавая замечания то одним, то другим. Подойдя, крепко пожал руку и улыбнулся, щурясь от яркого солнца.

– Ну и развалюха у тебя, Виктор! Как ты вообще сюда на ней доехал? – Инженер обошел «полуторку», постучал ногой по скатам.

– Скрипит, дымит, а едет, – рассмеялся Буторин. – Между прочим, мне ее дали в вашем строительном управлении. Высоко забрался ты, Джансур, к тебе сюда только на машине или ишаке добраться можно. Или орлом в облака взмыть.

– Что делать, новой техники почти нет, все идет на нужды фронта. Техники не хватает, людей не хватает, а дело делать нужно!

– Да, тут работы на несколько лет, – согласился Буторин, приложив ладонь козырьком к глазам и осматривая территорию комбината.

– Какие несколько лет? – Лицо инженера стало серьезным. – Приказ: запустить комбинат через год. Да, людей не хватает, много неквалифицированного тяжелого труда, вручную многое приходится делать. Между прочим, нам обещали, что пришлют заключенных из «Тырныаузстроя». Вот тогда работа сдвинется с места! Нам главное – построить тут бараки для жилья, чтобы не возить людей после окончания смены до жилья. Здесь будут жить, здесь питаться… А ты чего приехал? Опять вопросы задавать?

– Да, ты же знаешь, что такая у меня работа, – рассмеялся Буторин. – Слушай, ты сам в прошлом альпинист, Джансур, ты горы знаешь.

– Ну альпинистом я был до войны, – вздохнул инженер. – А потом ранение в сорок первом. А альпинистом я был начинающим, у меня всего лишь второй разряд. Я на Эльбрус только раз поднимался, и то до вершины не дошел, пурга тогда нам все планы спутала. Так что у меня даже ни одного «пятитысячника» за плечами нет.

– Значит, ты в этих горах не бывал?

– Мы тренировались в Западном Приэльбрусье.

– Слушай, – проговорил Буторин. – А здесь, в Кабардино-Балкарии, кто из альпинистов остался?

– Не знаю, – пожал плечами Джансур, с грустью глядя в сторону горных вершин. – Несколько лет ни с кем не виделся. Да и не слышал ни о ком. Война! Хотя найди-ка ты Матвеева Федора Ивановича. Он же из Кабардино-Балкарии родом. Может, вернулся, когда фашистов прогнали. Он старый альпинист, ему уже лет шестьдесят сейчас. Он, между прочим, один из тех, кто стоял у истоков горноспасательной службы в регионе… А зачем тебе альпинисты, Виктор?

– Тебе скажу, Джансур, но ты язык за зубами держи, а то паника начнется. Есть подозрение, что фашисты в горах сюрпризы оставили, которые могут наделать очень много неприятностей людям здесь.

– Вот как! – инженер покачал головой. – А я и не подумал. А ведь сколько их здесь по перевалам, по горным склонам пробиралось. Война ведь шла за горы, жестокая война. Где просто взрывчатые вещества остались, боеприпасы, а где и специально могли оставить. Они ведь здесь все знали еще до войны, Виктор. Международные группы в горы ходили, на Эльбрус ходили. В восхождениях еще в сороковые годы участвовали парни и из Германии.

– Знаешь – и молчи, – строго приказал Буторин. – Только посматривай тут на строительстве. Не появятся ли чужие. Нижний Баксан – поселок маленький, а Тырныауз-Тау – хребет сложный.

Попрощавшись с инженером, Буторин встал на подножку машины и еще раз посмотрел на горы. Да, красота и величие. И смертельная опасность, если играть с горами в недозволенные игры. Горы и так не прощают беспечности. А работы на комбинате и правда еще много. Высокие трубы из красного кирпича, пустые окна производственных зданий, дороги и площадки, заваленные каменными обломками. И серпантин, ведущий наверх, к штольням. Буторин еще в 42-м году слышал несколько переводов названия этой долины, а точнее, ущелья. Самым красивым ему показался перевод названия как Журавлиное ущелье. Журавлиный клин в небе – это всегда красиво и немного грустно. Ведь журавли собираются в клинья, чтобы улететь, покинуть эти места. Но журавлиный клин – это всегда и надежда на то, что птицы вернутся. Ведь они улетают не навсегда, а только на зиму. И весной они вернутся, а весна – это всегда возрождение, обновление, новая жизнь.

– Новая жизнь, – тихо произнес оперативник. – За нее стоит сражаться и умирать.

Яркое солнце, шум реки, бегущей между камнями, шум мотора, скрип старых досок на мосту, который Буторин переезжал на своей «полуторке». Все говорило о мире и спокойствии в долине Баксана. Но это была только видимость, внешняя сторона. И пасущиеся на лугах кони и ишаки, дети на обочине дороги – это еще не мирное время, несмотря на то, что враг изгнан с Кавказа. Еще мало мужчин на улицах и в поселках, потому что большинство из них на фронтах, еще много разрушенных строений по всей республике, потому что не до восстановления, нет еще сил и средств, чтобы все восстановить. Страна бросает последнее на восстановление оборонной промышленности, как это делается с Тырныаузским комбинатом, на восстановление железной дороги, систем электроснабжения. Ну а с жилыми домами всегда все по-разному. Чаще местные власти поселков, соседи помогают как могут тем, кто лишился крова над головой, чьи дома пострадали. Строят и ремонтируют все вместе. Беда в стране общая, тут никто в стороне не остается.

Свернув с дороги, Буторин осторожно, объезжая большие камни, повел машину напрямик к небольшому поселку Камук. Остановив машину у крайнего дома с синими стенами, Буторин вышел и прислушался. Где-то за домом пилили дрова.

– Эй, хозяин! – зычно крикнул оперативник, подходя к покосившемуся забору с оторванной калиткой. – Можно войти к вам?

Пилить перестали, а на голос из-за дома выбежал мальчонка лет восьми в коротких залатанных штанах. Посмотрев на гостя, он звонким голосом крикнул:

– Деда, тут военный пришел!

Буторин остановился у забора, сдвинув фуражку на затылок и заранее добродушно улыбаясь. Следом за мальчиком из-за угла дома показался крепкий старик лет шестидесяти с короткой седой бородой. Он прищурился, окинул гостя цепким взглядом и подошел ближе.

– Чем могу? – коротко и не очень дружелюбно спросил он.

– Вы Матвеев Федор Иванович?

– Ну я Матвеев Федор Иванович. – Старик подошел к забору и осмотрелся по сторонам, как бы проверяя, не приехал ли еще кто-нибудь. – А вы по какой части?

– Я из НКВД, – доставая удостоверение СМЕРШ, ответил Буторин. – Мне нужна ваша помощь. Поговорить с вами надо, Федор Иванович.

– СМЕРШ, значит, – неприязненно процедил сквозь зубы Матвеев. – Особист! Вроде и война ушла из наших краев, а вы все врагов ищете? Может, не там их ищете? Может, на передовой в окопах поискать? Через прицел, когда враг на тебя прет в атаку?

– Знаете, Федор Иванович, в чем между нами разница? – спросил Буторин. – Я, не зная вас, пришел к вам за помощью. И я изначально вам верю как советскому человеку. А вы вот, не зная меня, сразу мне не верите, сразу у вас ко мне неприязнь. Ведь вы не знаете меня?

– Зато я хорошо знаю ваши органы, – проворчал старик. – Нечего меня воспитывать. Доверие – оно не куст у дома, который сам вырастает и сам засыхает. Его заслуживают!

– Нет, Федор Иванович, недоверие – оно как болезнь. Оно прилипает к людям. Становится частью характера человека по причине, которая лежит в его горе, в несправедливости к нему, какую он испытал, может быть, даже в преступлении против него. Я вот врагов, шпионов, диверсантов и их пособников ловлю не первый год. И доверия к советским людям от этого не потерял. А у вас горе какое-то, и вы всех под одну гребенку. А ведь я вас помню, Федор Иванович. Сентябрь сорок второго года, старый мост через Баксан, грузовик, который свалился в воду. И трое ребятишек, которых понесло течением.

Матвеев хмуро, даже с каким-то ожесточением посмотрел на гостя, но постепенно его взгляд становился все спокойнее, нерешительнее. Вспомнил старый альпинист события того ветреного дня, когда поток беженцев, крики людей, мычание коров, рев моторов – все смешалось в долине. А потом треск настила, пошатнулась стойка моста, когда «полуторка» въехала на него. И треск бревен, испуганные крики людей и истошный вопль женщины. И дети в воде. Тогда Буторин не знал еще, что это знаменитый альпинист Федор Матвеев. Но как он ловко срезал веревку с кузова стоящего рядом грузовика, на бегу опоясался ею и бросил свободный конец какому-то мужчине. Его держали, а он вошел по пояс в ледяную стремнину и ловил детей. Одного за другим. Многие тогда поняли, как помочь находчивому старику, и бросились в воду. Второго ребенка из рук Матвеева принял Буторин. И вынес его на берег. И оперативник хорошо запомнил альпиниста, а вот Матвеев даже не посмотрел на военного в форме, который участвовал в спасении детей.

– А-а, так это ты, стало быть, за мной в воду полез тогда? Ну теперь вспомнил. И сапог не пожалел хромовых.

– Не пожалел, – спокойно подтвердил Буторин. – Кстати, высушить их так и не удалось. Негде было. Людей ведь выводили. А чтобы не простудиться, пришлось бросить их и надеть обычные солдатские, кирзовые… В сапогах ли дело, Федор Иванович? Или они вам глаза колют? Сапоги офицерскому составу выдаются по вещевому довольствию именно такого типа. Но на войне главное, чтобы человек, который эти сапоги носит, был человеком, командиром. Кстати, об НКВД. Вы забыли про 278-й стрелковый полк НКВД, который сражался в Баксанской долине в сорок втором году?

– Говорить ты горазд, – покачал старик головой. – Ладно, хватит в ступе воду толочь. Заходи, коли пришел. Чаю выпьем, расскажешь, что за нужда у тебя ко мне.

…Они сидели под навесом. Вода вскипела в чайнике, стоявшем на летней печурке, и они пили чай из больших кружек. Тут Матвеев и рассказал, что тогда же, в 42-м году, погиб его старший сын. Погиб здесь же, в Приэльбрусье. Очевидцы рассказывали, что командир бросил своих бойцов в атаку на склон, в верхней части которого засели егеря из «Эдельвейса». Атака была бессмысленной, даже глупой, потому что без артиллерии, хотя бы без минометов, была невозможна. Достать немцев вот так с наскока было нельзя. И сын альпиниста, сам в прошлом хороший альпинист, предложил командиру ночью обойти егерей и сбросить их с перевала. И даже по карте путь показал, каким можно пройти. Знал он эти места, хорошо знал. Но у командира был приказ любой ценой сбросить немцев с высоты. И он эту цену заплатил. Большую часть стрелковой роты положил на этом склоне. И вроде бы сняли того командира, куда-то перевели с понижением в должности. Это потом старик узнал. Да и не успокоилось бы отцовское сердце, если бы того командира даже по решению трибунала расстреляли. Сына уже не вернешь.

– Все понимаю, отец, – выслушав рассказ Матвеева, отозвался Буторин. – Я ведь воевать начал еще до сорок первого года. Хорошо знаю цену человеческой ошибке. Когда бухгалтер ошибается, предприятие несет убыток, премии коллектив не получит, штраф директор заплатит. А на войне дело другое, тут другая цена за ошибку. Этим она и страшна. Воевать всем надо, да не все родились солдатами и командирами. Но когда такая война приходит, в строй встают все. И вечная память в сердцах народа тем, кто полег в этой войне.

Матвеев предложил было выпить чего покрепче, но потом посмотрел на гостя и решил, что не время. Раз по делу пришел человек, то к делу пора и переходить. Выслушал, хмуро рассматривая карту, покивал.

– Дело, конечно, говоришь. Такое учудить здесь можно. Очень даже легко. Иной раз чихнуть боишься на снежнике, а тут взрывчатка. Не знаю даже, чем помочь тебе, майор. Никого в долине из альпинистов не осталось. Война всех разбросала. Я уже не ходок, возраст не тот, руки слабеют.

– Я надеялся, что вы еще можете. Опыт – дело сильное, – вздохнул Буторин.

– Могу! – недовольно бросил старик. – На табуретке посижу и еще сто метров пройду. Табуретку с собой возьмем? Тебе молодых надо собрать, кто ходил по этим хребтам. Тут ведь по карте место не укажешь. Там смотреть надо, в горах смотреть. Можно в пяти шагах пройти – и не понять, что именно это место для закладки заряда и нужно. А ты мне про карту толкуешь. А если кто уже заложил, так тот тоже кумекает в этом деле. Идти надо, искать. А над комбинатом таких места три: урочище Герхожан, Северная стена и Бараний Лоб. Это там, где вагонетки с породой спускали вниз. Про Донгуз-Орун пока ничего не могу сказать, давно там не был. А вот с перевалом Бечо проще. Есть там пара мест, где можно приличный камнепад устроить. Намертво перекрыть можно.

Глава 3

Сосновский повернул голову на скрип открывающейся двери. Полоска неяркого света из коридора мелькнула и тут же исчезла. Вошедший в палату человек остановился посредине помещения, давая глазам возможность привыкнуть к темноте.

– Тебя никто не видел, Лешка? – спросил Сосновский, просовывая деревянную школьную линейку под гипс и с наслаждением начиная чесать ногу ниже колена.

– Не-а, – ответил тихий, но задорный молодой голос. – Я как кошка!

– Ну, давай, кошка, – тихо рассмеялся Сосновский. – Принес?

– Вот, две пачки, – торопливо зашептал паренек, вытаскивая из кармана упаковки нюхательного табака.

– Вот спасибо! – с довольным видом ответил Сосновский. – Мне не скоро еще вставать разрешат, выходить на улицу тоже еще не скоро, а курить ох как хочется. Хоть нюхательным табаком перебиваюсь. Да ты садись, садись. Поболтаем. Скучно мне тут, браток!

Лешка, худощавый энергичный паренек шестнадцати лет, рвался на фронт, но его не брали по возрасту, а приписать себе года не получалось. Каждый работник военкомата видел, что нет Лешке 18, да и в 18 лет он на свои годы еще выглядеть не будет. Но Лешка не отчаялся, горячее желание чем-то помогать Родине в трудные годы привело его в госпиталь, где он с большим энтузиазмом работал санитаром, да и вообще помогал всюду, где его просили. И принести, и привезти, и починить что-то. Сосновский давно приметил этого смышленого паренька и подружился с ним.

– Ну как поживаешь-то? Как мама?

– Да хорошо все. – Лешка скупо улыбнулся в темноте, лестно ему было, что его привечает, дружит с ним майор-фронтовик. – Только видимся мы с ней редко. То она на сутки уходит на фабрику, то я в госпитале. Вы смеяться будете, но мы с ней записками общаемся, как будто в разных городах живем, и письма друг другу пишем.

– Обычное дело, Лешка, всем трудно, все отдают себя без остатка делу победы над врагом. Каждый на своем месте. А то, что переписываетесь, это просто здорово. Мама тебя любит, скучает по тебе, но это же так хорошо, что и у тебя к матери такие чувства, что ты ее любишь, помнишь, что о ней заботиться надо… Наверное, и с девушкой этой редко видитесь? Со своей соседкой, о которой ты рассказывал.

– С Заремой? Да, она в консерватории учится. Они с концертами перед бойцами выступают, по госпиталям ездят. Наверное, скоро и к вам приедут.

– Жалко, не увижу я этого концерта, – вздохнул Сосновский и пошевелил пальцами загипсованной ноги.

– А хотите, я вас прямо на кровати отвезу в актовый зал? – загорелся Лешка, но потом спохватился: – Только у вас кровать не на колесиках…

– Да ладно, не забивай голову себе. Ты лучше расскажи, как ты тайком в ее комнату в общежитии заглядываешь. Нравится мне слушать, как влюбленный мальчишка свою принцессу подкарауливает, следит за ней и вздыхает! Свою молодость вспоминаю.

– Вы не смеетесь надо мной? – насторожился паренек, но тут же отогнал эту мысль. Ему и самому нравилось рассказывать.

Майор Сосновский очень хорошо понимал его, сам был романтиком в душе, хоть и взрослый дядька. И Лешка принялся рассказывать, как он тайком смотрит на Зарему, как ему нравится ее походка, как нравится изящный поворот головы. А голос у нее такой низкий, грудной, но в то же время льется как река под солнцем. Глупо, конечно, но так приятно и волнительно прикоснуться к дверной ручке, к которой только что прикасалась рука любимой девушки. И приятно в ее комнату заглядывать, ощущать запах ее дома, видеть ее босоножки у входа, ее книжки, которые она в руках держала, читала. Представлять то, о чем она думала, когда отрывалась от чтения и задумчиво смотрела вдаль в окно. И как Лешка ревновал, когда увидел, что к Зареме пришел какой-то парень. Он недолго был, книги принес, но все равно сердце билось от волнения в груди. Ревность, вот загадочное чувство!

– А Аминат ты часто видишь?

– Часто. У нее ведь ребенок, мальчик. И она из госпиталя отпрашивается иногда хоть на полчасика, чтобы навестить сына. А он такой послушный и не капризничает, хоть ему всего годик. У нас в общежитии все девчонки с ним нянчатся, когда Аминат на работе. Помогают ей.

– Да, трудно ей без мужа, а ребенку без отца, – вздохнул Сосновский. – Может, нашла кого, может, ей кто-то понравился? Ты не видел, не приходил к ней никто?

– Аминат вам нравится, да, дядя Миша? – хитро улыбнулся Лешка.

– Конечно, нравится, – искренне признался Сосновский. – Она замечательная женщина. Я ведь ее давно знаю, но только ты не фантазируй, что я хочу на ней жениться, что ревную ее к другим мужчинам. Я же по-дружески спрашиваю. Мы с Аминат просто друзья. И я беспокоюсь за нее и буду рад, если она полюбит достойного мужчину и будет с ним счастлива.

– Но, кажется, никто к ней не приходит, – пожал плечами паренек.

…Утром, как всегда, перед самым обходом пришла Ирина Половцева. Поздоровалась сдержанно, открыла окно, чтобы проветрить палату. Забрала с тумбочки стакан, смела крошки на блюдечко и остановилась, оглядывая палату. Все ли готово к утреннему обходу.

– Там в тумбочке табак нюхательный. Ты, Ирина, забери, может, кому отдашь, кто пользуется в госпитале из мужчин.

– Нюхательный табак? – удивилась медсестра. – Откуда?..

Все запросы не дали никаких результатов, но удивляться этому было глупо. Войска, сражавшиеся здесь, теперь ушли далеко на запад, многие полки и дивизии были уже переподчинены другим армиям. Среди партизан, которых удалось найти в Баксане, альпинистов не было. Были местные жители, которые умели ходить по горам, но Шелестову нужны были люди с навыками альпинистов, которые участвовали в боях в долине Баксана в 42-м году и во время освобождения Кабардино-Балкарии в январе 43-го. Он поднял на ноги комендатуру, милицию, но все безрезультатно.

– Вот примерный список группы альпиниста Леонида Кельса, который в сорок втором провел несколько удачных операций в горах против фашистских егерей. – Помощник коменданта положил перед Шелестовым лист бумаги, на котором химическим карандашом торопливо были написаны фамилии, некоторые перечеркнутые, местами исправлены имена и отчества. Несколько исправлений сделаны явно другой рукой. – Список неполный, за достоверность всего списка не ручаюсь. На ходу, на скорую руку составлял. Кое с кем даже просто по телефону разговаривал.

– И кто из этого списка сейчас здесь, в Баксане? – с надеждой в голосе спросил Шелестов.

– Да никого! – развел руками помощник коменданта.

– А сам Леонид Павлович? Он же вроде школьным учителем был? Или тоже на фронте?

– Я же говорю, что никого, – вздохнул помощник коменданта. – Я даже не знаю, как вам помочь, товарищ подполковник. Может, госпиталь? Госпиталь в Нальчике. Там могут находиться раненые на излечении, которые воевали здесь. Но это я так, не от хорошей жизни фантазирую. Кто-то из той дивизии, кто-то из партизан, возможно. Ну из тех, кто потом в Красную Армию призвался.

– И на этой подсказке спасибо. – Шелестов поспешно встал, складывая листок со списком и пряча его в полевую сумку.

Полевых госпиталей в Нальчике оказалось целых двенадцать. Но Шелестов прекрасно понимал, что каждый полевой госпиталь – это такая же воинская часть, как и любая дивизия или любой стрелковый полк. Только задачи стояли другие, и возглавлял госпиталь военный медик с воинским званием. Но самым важным было то, что госпиталю, как и любой воинской части, полагался свой оперативник из контрразведки. Пришлось в течение дня объехать все госпитали и поставить всем особистам задачу: найти среди раненых, находящихся в настоящее время на излечении, бойцов или командиров, чьи данные совпадали с данными из списка Шелестова. И отдельно найти всех, кто проходил службу в воинских частях из списка Шелестова. Это были части, которые воевали в долине Баксана в 42-м и 43-м, вплоть до освобождения Кабардино-Балкарии.

Через сутки оперативники с покрасневшими от бессонной ночи глазами докладывали о результатах поиска. Никого из названных частей в госпитале не было. Пятеро выписались и убыли к месту службы в течение полугода, восемь умерли от ран. Двенадцать человек из всех госпиталей совпадали по именам, отчествам и фамилиям с людьми из списка Шелестова. Но это было всего лишь совпадением. Никто из них не имел отношения к боям в долине Баксана, не участвовал в рейдах с альпинистами в Кабардино-Балкарии. Шелестов собирался возвращаться, когда к нему подошла немолодая худенькая врач с осунувшимся лицом.

– Простите, товарищ подполковник, я слышала, вы ищете людей, кто участвовал в боях в Баксане?

– Вы кого-то знаете, слышали об этом? – насторожился Шелестов, хотя ему хотелось отчитать женщину за такое невоенное поведение. Ничего особенно секретного в его поисках пока не было, но подслушивать все же не очень хорошо. Или особист проболтался?

– Я участвовала в восхождении в октябре сорок второго года в районе перевала Бечо.

– Вы? – Шелестов уставился на женщину, не зная, верить ей или нет. – Как вас зовут? Сколько вам лет?

– Люся… простите, Людмила Артемова, кандидат в мастера спорта. Мне тридцать четыре года.

– Ну-ка, идите сюда, – Шелестов схватил женщину за руку и отвел по коридору в сторону окна. – Вы сейчас на дежурстве? Вас можно подменить? Нам необходимо поговорить!

– Я уже сменилась, товарищ подполковник. Двое суток на ногах, мне велели отдыхать, но у меня еще есть силы. Пойдемте в парк, там спокойнее. Раненые сейчас на процедурах.

Шелестов всмотрелся в лицо женщины и понял, что ей действительно очень далеко даже до сорока лет. Просто следы неимоверной усталости, хронического недосыпания и, наверное, глубокого личного горя. Война старит людей, очень старит. Они вышли в парк госпиталя и направились в дальнюю его часть, где в тени деревьев было пустынно и тихо. Женщина села на лавку, сложив на коленях сильные натруженные руки. Артемова начала говорить сама, не дожидаясь расспросов.

– В ноябре сорок второго года, когда шла эвакуация жителей через перевал Бичо, группа бойцов, которые имели хоть какие-то альпинистские навыки, отправилась на перевал рубить ступени для людей, вывешивать веревочные фалы, чтобы ими пользовались как перилами на скользких и крутых участках. Больницу уже эвакуировали, а я задержалась с документацией по лекарствам, с отчетами по веществам особого учета. Там уже и поголовье скота к перевалу перегнали, и люди стали собираться в колонны. А потом началась стрельба. Выяснилось, что группа немецких горных егерей вышла к перевалу и заняла позицию на скалах. Оттуда фашисты открыли огонь по красноармейцам. Наши попытались сбить их оттуда, но все было безрезультатно. Этих «эдельвейсов» было немного, но перевал они заперли намертво. Тогда и возник план обойти фашистов, подняться по скале выше и взорвать каменный козырек, вызвать сильный камнепад, который сметет и вражескую позицию.

– Правильное решение, само собой напрашивается, – кивнул Шелестов. – В лоб их было не взять.

– Это было очень сложное решение, вы просто гор не знаете, товарищ подполковник. Взрыв надо было рассчитать очень аккуратно. Немного не там заложить взрывчатку, немного больше – и обвал перекроет перевал. Тогда эвакуация станет невозможной. Слишком мало взрывчатки – и обвал не получится, а немцы узнают, что наши альпинисты поднялись на скалу. И тогда бой, в котором просто погибнут люди. А у командира, который обеспечивал переход, хороших альпинистов в подразделении не было. Были те, у кого почти нет опыта восхождения на таких сложных участках, а здесь необходим большой опыт. И сложный участок для восхождения, и ограниченное время.

– И тогда вызвались вы? Как вы узнали об этой ситуации, вы же не военный человек?

– Старший лейтенант Николаев, который возглавил группу… – Женщина замолчала и опустила лицо, но, быстро собравшись, продолжила говорить: – Мы любили друг друга. Мы еще до войны познакомились в альплагере, вместе ходили на вершины. Только вот пожениться помешала война.

– Значит, он решился и вас взять, – понимающе кивнул Шелестов. – Значит, совсем альпинистов найти не удалось на тот момент?

– Да, Вадим сказал, что прислать могут, в других частях дивизии наверняка есть альпинисты, но их еще нужно собрать, а здесь решение принимать надо было в течение дня, чтобы в ночь начать восхождение.

Людмила, которая до этого говорила медленно, с тоской в голосе и мяла в руках носовой платок, вдруг заговорила сильным голосом. Она намотала на пальцы свой платок и еще немного – порвала бы его. Она рассказывала, как удалось собрать четыре «связки». Но из восьми человек опытных альпинистов было только трое. Третьего опытного альпиниста Магомедова Вадим поставил в связке с Людмилой, а себе в напарники взял самого неопытного парня – Веню Гуляева. Взрывчатку Вадим нес сам. Десять килограммов тротила. И этот рюкзак вся группа берегла как зеницу ока. Лейтенант не стал делить взрывчатку между всеми. Ведь случись чего с одним из членов группы или с двумя, и тогда просто не хватит взрывчатки на выполнение задания.

За ночь группе удалось пройти по снежнику и подняться по двадцатиметровой скале на плато, на ледник. Это было самая опасная часть маршрута. В мирное время ледник обошли бы стороной, потеряв двое суток, но сейчас такой роскоши, как лишних двое суток, у группы не было. Был ледник, подтаявший за лето, истонченный снежный покров, который не держал совсем. И любая трещина под снегом могла оказаться смертельной для всей группы. Две трещины, скрытые под снегом, удалось преодолеть чудом. Спасло группу мастерство опытных альпинистов. А потом на карнизе они столкнулись с немцами. Видимо, егеря проверяли, можно ли их позиции обойти стороной. Вадим погиб почти сразу в перестрелке, потому что был открыт. Начиная бой, он успел снять рюкзак, и это лишило его еще нескольких секунд, дав преимущество врагу. Смертельно раненный, он сумел перерезать веревку, чтобы не утащить вниз своего напарника. Теряя сознание, он еще стрелял из автомата, а потом на глазах Людмилы полетел вниз с карниза.

Немцев добили другие бойцы, но теперь и егеря знали, что советские альпинисты идут вверх, что для их позиции возникла угроза. Может быть, они не поняли планов и решили, что русские просто атакуют их сверху. Еще одна стычка произошла ближе к вечеру. Группа уже выбрала место, где они поднимутся на скалу. Тогда Магомедов со своим напарником заметили немцев и стали прикрывать остальную группу. Они отходили вниз по хребту, отвлекая немцев, уводя их за собой. Что там произошло дальше, Людмила не знала. Она слышала разрывы гранат на хребте. Магомедов со своим напарником вниз не спустились. Наверное, погибли.

Артемова и два молодых неопытных альпиниста продолжили выполнение приказа. Они дождались ночи, а потом стали подниматься по скале. Это был самый страшный и самый тяжелый подъем для Людмилы. Страшно было не погибнуть, не сорваться вниз. Страшно было от чрезмерной нагрузки не суметь выполнить задание. Остаться в живых и заявить, что не смогли, не сумели! Вернуться с позором, боясь поднять глаза на товарищей. И первым сдался Рубин. Он вдруг ослабил веревку и спустился со скалы к исходной точке, упал на снег лицом вниз и заплакал.

Люда помнила, как она стискивала зубы, как от напряжения у нее тряслись руки и как она боялась, что и второй молодой боец Горобец тоже сдастся. Но он не сдался. Он вытянул наверх рюкзак со взрывчаткой и долго лежал, отплевываясь и вытирая лицо окровавленными руками. Людмила поднялась следом и увидела, что у парня из-под ногтей идет кровь. А потом они как пьяные шли по снегу к краю скалы. Они на коленях излазили скалу, пытаясь найти самое удобное для взрыва место. Такое нашлось. Но когда прогремел взрыв и масса камней ухнула вниз, прямо на немецкие позиции, Людмила сорвалась вниз, привязанная к веревке. Горобец удерживал ее одной рукой, уперев ноги в край скалы. Людмила долго не могла подняться. Руки не слушались, ее раскачивало. И когда она все же добралась до самого края наверху, когда вцепилась пальцами в ледяные камни, то увидела, что у Горобца, державшего веревку, абсолютно белое лицо.

Он потерял сознание, когда Людмила уже оказалась в безопасности. Девушка не могла понять, что случилось, и когда она привела солдата в чувство, тот признался, что камнем во время взрыва ему раздробило плечо. Каким чудом он не выпустил ее, удержал и держал до тех пор, пока девушка не выбралась по веревке наверх? Но на это Горобец истратил остатки сил и не мог даже толком идти. Людмила бросила все снаряжение и, перекинув руку раненого через свое плечо, приняла на свое худенькое тело целиком вес бойца. Они шли медленно, Горобец все время падал. Людмила отдыхала, потом снова поднимала товарища, взваливала на свое плечо и, обхватив рукой за талию, помогала ему идти на заплетающихся ногах. Она шла к обрыву, где еще оставалась укрепленная на скале веревка. Как она будет спускать раненного, Людмила старалась пока не думать. Ей даже не из чего было сделать шину, чтобы обездвижить места переломов.

На краю их ждал Рубин. Парень все же нашел в себе силы, мужество подняться наверх. Он поднимался в одиночку и смог сделать это. Но наверху он не знал, куда двинулись его товарищи. Здесь было мало снега и не осталось никаких следов. И он просто ждал, лежа на камнях. Людмила бросилась целовать молодого бойца, шептать ему обветренными губами, какой он молодец и герой, что поднялся. Они обвязали Горобца веревками, смастерив нечто похожее на люльку. Так они спустили его, и он лежал внизу, спутанный веревками, пока товарищи тоже не спустились. Затем они волокли его по снегу. Что было потом, Людмила плохо помнила. Кажется, их встретил отряд бойцов, высланный на ледник на помощь. Там их и подобрали.

– Вы изучали карту перевала, прежде чем идти на ту операцию? – помолчав, спросил Шелестов.

– Да, мы хорошо изучили карту, долго осматривали в сильную оптику склоны, – подтвердила женщина. – Скажите, для чего вы ищете альпинистов?

– Хорошо, я вам скажу, – снова выдержав долгую паузу, ответил Шелестов. – Я уже понял, что вы согласны идти в горы, но хочу вас предостеречь. Мы идем не для того, чтобы искать тело лейтенанта Николаева и других погибших членов вашей группы. И если для вас это главное, то я вас не возьму.

– Я альпинист с большим стажем, товарищ подполковник, – каким-то странным, совсем чужим голосом ответила Артемова. – Мне приходилось быть свидетелем трагедий в горах, терять товарищей во время восхождения. Чаще всего не бывает возможности найти тело или эвакуировать погибшего с вершины вниз. Так бывает, что погибшие альпинисты навечно остаются там, в горах. В горах, которым они отдали свою любовь, страсть, если хотите. И жизнь. А сейчас, во время войны, когда мы идем в горы не за рекордами, а затем, чтобы сражаться с врагом, такая гибель становится символичной. Да, я признаюсь вам честно, что мне хотелось бы снова попасть на то место, где погиб Вадим. Но только для того, чтобы почтить его память, еще раз внутренне выразить свою благодарность за то, что он сделал для группы.

– Хорошо, Людмила, я возьму вас. Задача у нас не простая. Не столько из-за сложности восхождения, сейчас все будет проще. Сложность в том, что нам с вами нужно найти место, где вражеские альпинисты могли заложить заряд взрывчатки, чтобы, взорвав ее, надолго и существенно перекрыть движение через перевал Бечо. Вы имеет представление, что это один из двух перевалов, через которые идет снабжение долины Баксана. Снабжение населения и армии. Через два перевала идут грузы, в том числе и стратегического, оборонного значения. Но нам нужны еще люди. Что с теми ребятами, что ходили с вами в сорок втором году?

– Горобец и Рубин? Что с Рубиным, я не знаю. После награждения я его больше не видела. Он обещал писать, но не пишет. Я понимаю, ему стыдно за награду, стыдно за то, что в самый важный момент он смалодушничал. Но он ведь помог, благодаря ему мы спасли Горобца. Одна я бы его со сломанной рукой не смогла спустить.

– А Горобец?

– Увы, у него все было сложно. Ему ампутировали руку. После ампутации его перевели для восстановления в другой госпиталь. Сейчас он в Самаре, пишет мне левой рукой. Почти научился ею писать. Нужны еще люди, нужна хотя бы еще одна связка. Там очень сложная для преодоления скала. А на карте я вам показать опасные места, где можно заложить взрывчатку, не смогу. Только на месте можно понять, где это лучше сделать. Надо знать горы вокруг перевала! Если слишком низко заложить взрывчатку, то камнепад может получиться слабым. Надо подниматься выше, чтобы создать массивный обвал, который всем своим весом сползающей породы увлечет другие обломки. Одна масса увлечет за собой другую массу, и тогда произойдет катастрофа. Но и пологий склон не даст нужного эффекта. Нужен почти обрывистый склон… У вас есть карта?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

  Так точно, господин подполковник! (нем.)

Вернуться