Вика Маликова
Горный весенний ветер

© Маликова В. В., текст, 2024

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2024

Пролог

Жизнь Марка Хейза оказалась в опасности ещё за сотни лет до его рождения. Виною тому стал японский мальчик, уснувший во время ритуальной игры хяку моногатари кайданкай. А дело было в седьмом месяце по лунному календарю, когда по старинной традиции на чайных домиках вывешивали бумажные фонари.

Удушливая жара даже к вечеру не отступила от города. Клочковатые облака, предвещая грозу, пенились на тёмно-синем небе и собирались в рыхлые кучи. Сад вокруг чайного домика был неподвижен, весь в дымных тенях; азалии и дзельквы с причудливо изогнутыми ветками застыли размытыми фигурами. Космы тумана ползли между кустарниками, опутывали каменные фонарики и пожирали статуи божков.

В час Собаки[1] по тропинке, усыпанной хрустящим песком, пробежала служанка в холщовом платьице. У входа в домик она сняла деревянные сандалии и скользнула внутрь. В крохотной кухоньке на жаровне с древесным углём пыхтел чугунный котелок, от которого исходил восхитительный аромат вьюнов и тушёного лука. Служанка сглотнула, переставила котелок на красный лакированный поднос и торопливо направилась к самой большой комнате, где несколько торговцев и Сэто́ру, десятилетний внук хозяйки, третий час подряд рассказывали леденящие душу истории. Она опустилась на колени перед скользящей дверью и, поставив поднос на пол, отодвинула её. В нос ударил кислый запах морских водорослей и уксуса. Простая квадратная комната с окном в сад была выстелена татами. Торговцы обмахивались круглыми веерами и слушали старика в шёлковой хаори. Он сидел на мягкой подушке дзафу, постоянно дёргал косматую седую бороду, придававшую ему грозный вид, и низким голосом вещал:

– Клянусь, я думал, это моя жена! Она имеет привычку поздно вечером распускать волосы и долго расчёсывать их гребнем. Так вот. Я раздвинул сёдзи и вошёл в спальню. Жена сидела ко мне спиной, рядом на низеньком столике стояло блюдо с рисом и маринованной редькой. Не успел я и слова произнести, как волосы у неё на голове зашевелились, череп на затылке разошёлся, обнажив чудовищный рот с острыми зубами и языком-змейкой.

Служанка испуганно ахнула и опрокинула чашечку с тёплым вином, которую как раз подавала молодому мужчине с гладковыбритыми впалыми щеками. Но он не обратил на это внимания, а только спросил, равнодушным тоном маскируя отвращение:

– Неужто Футаку́чи? Будь она неладна.

– Она самая, – кивнул старик и продолжил. – И вдруг волосы-щупальца удлинились, схватили мисочки с едой и запрокинули в ненасытную пасть. Я от ужаса не мог и шагу ступить, раздумывая, как это демон проник в моё жилище. Зубы с противным треском перемалывали посуду, слюна стекала по спине, а из утробы вырывался болезненный стон. Потом щупальца потянулись ко мне, по халату поползли прямо к шее и принялись душить. Тут уж я очнулся от морока, попытался освободиться, стал хрипеть и звать на помощь. К счастью, в то время у меня гостил брат. Он услышал мой зов и ножом перерубил волосы Футакучи.

Дрожащая от страха служанка мельком взглянула на Сэтору, который смущённо пожал плечами. Они дружили и часто играли в саду у водоёма с золотыми карпами, а теперь вот не по своей воле оказались на жуткой церемонии.

– Иди, девочка, домой, – произнёс старик и обернулся к Сэтору. – А ты не забудь затушить очередной фонарь, как только история окончится. Мой отец рассказывал, что как-то играющие сбились со счёта. Открылся проход в потусторонний мир, и оттуда вырвались злые духи. Все жители дома бесследно исчезли, словно их и не было вовсе. Запомни, мальчик, девяносто девять, и ни историей больше, иначе случится беда.

Служанка несколько раз поклонилась, поспешно собрала грязные миски и бросилась к раздвижной двери. Сэтору затушил один из тринадцати оставшихся бумажных фонариков, что тревожно дрожали по периметру комнаты. Глянул в окно и заметил подругу, убегающую прочь от чайного домика. Её белые носочки мелькали среди чёрных кустов и булыжников. Вспышка молнии на мгновение выбелила вечер, потом сильный удар грома сотряс воздух и землю, и наконец-то хлынул ливень.

Митиа́ки, молодой торговец сыром, зловеще прошептал:

– Гроза во время хяку моноготари – плохая примета. Но ещё хуже – прийти ночью на перекрёсток. Обязательно повстречаешься с каким-нибудь призраком. Недавно я видел юрэя. Это была женщина в белом погребальном саване, длинные волосы полностью закрывали лицо, а вместо ног – пустота…

…Сэтору внимательно считал истории. У опьяневших от саке торговцев заплетался язык, и они так и норовили перескочить на другую тему. Например, им чудилось, что снаружи кто-то ходит. Быть может, рассуждали они, дух дождя бродит по пустынной улице.

Комната постепенно погружалась во мрак. В воздухе стоял тяжёлый аромат сандалового дерева и жасмина (зажгли курения), дождь монотонно стучал в окно, и Сэтору закрыл глаза. Всего на мгновение. Так ему показалось. Усталость накатила, к тому же голоса убаюкивали. Встрепенулся и посчитал фонари – горело два.

А если я ошибся? Господин Така́си рассказывали про ака-намэ, который слизывает грязь в бане. Дальше говорил господин Юкихи́ра. А потом… Что же я наделал? Дыхание у Сэтору участилось, руки задрожали.

На лица торговцев, окружённых тьмой, легли резкие тени. Митиаки как раз закончил очередную историю и посмотрел на Сэтору, но тот так трясся от страха, что стало понятно: случилось непоправимое – мальчик сбился со счёта.

Через несколько мгновений прямо посреди комнаты возникла каменная арка. Пространство под ней затягивала сияющая серебристая пелена, похожая на треснувшее огромное стекло, дрожащее на ветру. Откуда-то издалека, словно из-под земли, доносились многоголосый гул и глухие взрывы. Торговцы ошарашенно молчали.

Лучше бы ругались, – подумал Сэтору. С его лба срывались мутные капли пота, на щеках они перемешивались со слезами.

Полупрозрачная штора из странной стеклоподобной ткани немного сдвинулась, и в образовавшейся прорехе появилось затравленное девичье лицо. В нём было что-то дикое, наводящее жуть. Незнакомка пересеклась взглядом с Сэтору, бледным как смерть, и обречённо выдохнула.

Као́ри бежала, не разбирая дороги. Ленты тумана обволакивали её, вились вокруг, словно живые. Босые ноги, израненные острыми камнями, уже не чувствовали боли. Из лёгких вырывался свистящий хрип. Паника сдавливала со всех сторон, душила, ещё мгновение – и проглотит.

Бежать! Бежать! Чтобы не раствориться в кромешной тьме, не отравиться её ядовитым смрадом.

Каори споткнулась и распласталась на земле. Рука скользнула по влажной траве и наткнулась на что-то твёрдое. Каори пригляделась и крепко прижала к губам кулак – только бы не закричать. Прямо на неё пустыми глазницами пялился человеческий череп с островками изъеденной червяками плоти. Запах стоял тошнотворный. А впрочем, всё это проклятое место было пропитано гнилью и смертью.

Внезапно на спину запрыгнуло чудовище, впилось когтями в поясницу и схватило за волосы. Вскрикнув, Каори извернулась, стряхнула его с себя и рванула прочь. Жуткая боль прожгла затылок – клок волос остался в когтистой лапе.

Плевать! Лишь бы подальше отсюда!

– Остановись! Жех-жех. Думаешь, можешь спрятаться от меня? Вернись и закончи обряд посвящения! – вопила тварь высоким скрежещущим голосом.

– Я… хочу домой… к отцу… прошу… отпусти меня…

Каори вновь споткнулась и лбом ударилась о плоский камень. Горло сдавило удушьем. В нос шибануло затхлым душком отсыревших трав. Заметила движение над головой – нависла огромная тень. Горбатый силуэт, покрытая слизью шкура и горящие зелёным глаза. Где-то поблизости завывали и собирались другие монстры – будто учуяли падаль.

– Пойдём, я отведу тебя в храм, жех-жех, – прошипела Горбатая Тварь, приближая к пасти клок выдранных волос и с наслаждением слизывая капельки крови.

– Великий Сусаноо[2], ты слышишь меня? Помоги, выведи отсюда, – бормотала Каори, впиваясь пальцами в сырую землю. И точно в ответ на молитву прямо из воздуха соткалась каменная арка, затянутая серебристой сияющей пеленой.

– Даже не смотри в сторону Канители Времени. Без разрешения повелительницы Идзанами[3] туда лучше не ходить. Жехжех. Ей это не понравится, – предупредила Горбатая Тварь, смахивая с себя сгустки омерзительной жижи.

Но Каори влекло это мерцающее пятно, хотя она даже не догадывалась, чтó находилось за пеленой. Может, здесь, в Стране Жёлтых Вод, и вправду лучше. Желание быть ближе к свету жгло невыносимо, поэтому она, спрятав камень в ладони, поднялась и сказала:

– Так и быть. Закончим обряд.

– Следуй за мной! – Горбатая Тварь грубо толкнула девушку в плечо.

Тогда Каори наотмашь ударила монстра камнем по голове, в несколько прыжков преодолела расстояние до каменной арки и, почувствовав невероятный прилив сил, отодвинула завесу и нырнула в неизвестность.

А внутри ничего не было. Звенящая пустота и колонны из рыхлого грязно-белого тумана, убегающие ввысь и подпирающие брюхо тёмно-серой хмари без конца и края. Дымчатые полотна-занавеси смыкались вдалеке. Каори не чувствовала ни холода, ни жажды, ни боли. Даже страх смерти отступил. Странное место, безликое и тусклое.

Она сделала пару шагов, не ощущая под ступнями твёрдого основания, словно земля была выстелена покрывалом из козьей шерсти. Время здесь тоже не существовало. Сколько Каори провела в Канители? Одну минуту или несколько вёсен? А что такое минута, что такое вечность?

Побродила ещё немного. Что делать дальше? Куда идти? Может, её судьба уже предрешена и стоит вернуться к Идзанами, стать ёкаем[4], потерять человеческое обличие и навсегда забыть о родной деревне и об отце?

Великий Сусаноо, бог, сотворённый из капель воды, вспомни, что я всегда почитала тебя. Помоги мне!

Перед глазами замельтешили разноцветные пятна. Их было так много, что всё пространство вокруг запестрело и засверкало. А ещё хор перекликающихся голосов! Безмятежный смех детей, жуткие возгласы и нежные признания в любви. Они буравили мозг, проникали под кожу. Исполинский пчелиный улей. Ш-ш-ш-ш… Канитель, однообразная, затяжная, нудная, засасывала в свою утробу, ни конца не было ей, ни края…

Каори подняла руку, будто хотела отогнать от себя надоедливых мошек, но пальцы угодили во что-то вязкое и липкое. Мгновенно исчезли все звуки и пятна. По спине пробежал на удивление приятный холодок. Она почувствовала, что её засасывает гигантская воронка. Сопротивляться было бесполезно – туман заклубился, едва ли не закипел. Её понесло по волнам воспоминаний разных людей. Перед внутренним взором проносились эпохи и менялись поколения.

Внезапно Каори выбросило в комнату с белыми стенами и высоким потолком. Из широкого окна лился яркий солнечный свет. На возвышении лежала молодая женщина и жалобно стонала. Живот огромным куполом вздымался над телом. Лоб покрылся испариной, тонкое платье взмокло, а узкие ладони с прозрачной кожей судорожно сжимали простыню.

Рожает, – догадалась Каори и поклонилась:

– Простите!

Но ни роженица, ни две другие женщины, находящиеся в помещении, не обратили на Каори внимания, точно её и не было. Одна из них, седая в белой накидке, что-то нежно шептала и ободряюще гладила роженицу по плечу. Вторая, в зелёном костюме и плоской шапочке на голове, давала чёткие указания: как дышать, когда отдыхать, а когда тужиться.

Повитуха, что ли? Странное место, странные предметы и мебель.

Вдруг роженица истошно закричала, дёрнулась вперёд, почти села и уже в следующее мгновение облегчённо выдохнула. Повитуха улыбнулась, приподняла на ладонях младенца, сморщенного, краснокожего, пронзительно кричащего, и переложила на грудь матери. Малыш мгновенно успокоился, закряхтел и заёрзал ножками-веточками.

– Крепкий у вас сынок. Поздравляю! Имя придумали? спросила повитуха.

– Давно придумала. Марк. – Новоиспечённая мама прикоснулась губами к макушке ребёнка.

– Марк, – повторила Каори и, сама того не желая, невидимой нитью связала младенца с миром демонов, сделала узнаваемым среди них, «своим».

Если бы она только могла знать, на что обрекала ребёнка. Ночные кошмары, зловещие голоса из ниоткуда, необъяснимый страх… Но всё это будет потом, теперь же был праздник, торжество жизни. И первые материнские слёзы счастья.

Каори обернулась и обнаружила дверь. Медленно отворила её, вышла наружу и вновь оказалась в объятиях тумана. На расстоянии вытянутой руки высилась каменная арка, затянутая мерцающей пеленой. Неужели путь один – в Страну Жёлтых Вод? Может, навечно остаться в этом сумраке и в одиночестве бродить по лабиринтам?

Она слегка отодвинула пелену и от восхищения перестала дышать. Вместо чудовищ и черепов с пустыми глазницами Каори увидела хоть и слабо освещённую, но самую обычную комнату с сидящими на соломенных циновках мужчинами. Вот же он, выход в мир людей. Как объяснить своё странное появление, Каори не знала. Да и какая разница? Главное, она среди живых, тех, у кого кроме плоти и крови есть ещё и душа. И прежде чем рука полностью освободила проход от тяжёлой материи, Каори заметила перепуганного заплаканного мальчика. Его трясло, как в лихорадке, зубы громко отбивали чечётку. А уж взгляд… Этот взгляд заставил её окаменеть.

Они меня боятся! Ну и что? Я расскажу, как меня предали, обманули. Разве я виновата в этом? Впрочем, не надо ничего объяснять. Пока они не опомнились, выбегу и спрячусь на улице. А там как-нибудь найду дорогу домой.

Уже потом, много раз прокручивая в голове этот момент, Каори сокрушалась и вспоминала испуганного мальчика, из-за которого и произошла заминка. Всего несколько секунд определили её будущее.

Она почувствовала, как вокруг лодыжек сомкнулись холодные липкие пальцы-щупальца. Это туман, всего лишь туман, решила Каори и резко отодвинула пелену, намереваясь ступить в комнату, но услышала дикие вопли за спиной. Обернулась. Во мраке кишели глаза, горящие и озлобленные. Из хмари выходили ёкаи. Сотни уродливых тварей всех размеров и форм. Каори кожей ощутила, как завибрировал воздух от визга, хохота и плача. Омерзительные звери с жадными пастями, истекающими слюной, медленно подкрадывались; неестественно вытянутые призрачные человечки судорожно извивались телами; беззубые старухи, дёргающиеся в конвульсиях, и невероятно красивые женщины со змеиными языками нестройным хором пели заунывную песню.

Каори и хотела закричать, да не могла.

Прочь! Прочь от этих ненасытных тварей!

И вдруг осознала, что вряд ли может сдержать ёкаев и помочь этим людям с перекошенными от ужаса лицами. Неужели и они обречены? Неужели и с ними случится страшное и неизбежное?

Почему же они не бегут, не спасаются? Идиоты! Жаль только мальчишку. Впрочем, хватит мешкать! Пора!

Каори сделала шаг, но кто-то дёрнул её за ногу и вернул в Канитель. Она понеслась, кувыркаясь, в глубокую и чёрную бездну на безумной скорости, от которой почувствовала себя сплюснутой и раздавленной. «Без разрешения Идзанами в Канитель лучше не ходить. Повелительнице это не понравится», – пришли на память слова Горбатой Твари. Мир вокруг померк.

Часть 1

Когда, тоскуя,
Гляжу я в щель дверную
И жду рассвета,
Которого не видно,
Я дверь зову жестокой.

Сюнъэ

Глава 1

Эпоха Эдо.

Маленькие пальчики скользили по шершавой холодной поверхности дотаку. Выступающие линии орнамента и островки мха приятно щекотали кожу. Три бронзовых колокола (главное достояние деревни) крестьяне наполовину закопали в землю, чтобы впитывали те её жизненную энергию. Вёснами, туманными и мягкими, с ласковыми дождями, их вытаскивали и совершали обряд, чтобы урожай был богатым и чтобы добрые духи защитили посевы от вредителей и болезней. Крестьяне с факелами, барабанами и колокольчиками обходили рисовые поля и возносили молитвы богам.

Каори прислонила ухо к дотаку и радостно засмеялась. Гудят! Лёжа на твёрдом матрасе в продуваемом ветрами домике у самого края бамбуковой рощи, она услышала на рассвете зов колоколов. Но выйти из комнаты не могла – у раздвижной двери спал отец. Нужно было дождаться его пробуждения и, кроме того, ещё улизнуть из-под внимательного взора матушки. Прозеваешь – и окажешься у ткацкого станка, покрытого паутиной волокнистой пеньки.

Великий Сусаноо, дай исполнить задуманное – пусть матушка не проснётся.

Каори прошмыгнула под мышкой отца и босая побежала по пока ещё сонной деревне мимо домиков с тростниковыми крышами и низко свешивающимися над верандами карнизами. Взобралась на холм, оставив позади квадраты залитых водой рисовых полей.

Как же здесь хорошо!

Весь мир как на ладони. В долине примостилась деревушка, чуть дальше пополз каменный кряж. Бойкая горная река разливалась внизу широким озером. Облака, сияющие рассветным багрянцем, приютились на зазубренных горных вершинах.

Проникнув под тонкое хлопковое платье, холодный резкий ветер покрыл кожу Каори мурашками. Но она не обращала на это внимания, вслушиваясь в гудение дотаку. Матушка руга ла Каори, мол, сказки всё это, только гнев богов навлечёшь на себя за легкомыслие. Девочка послушно кивала, даже сдерживала себя какое-то время, но вскоре всё равно неслась на холм.

Каори встала ногами на верхнюю часть колокола в форме дуги, срезанной с двух сторон и украшенной орнаментом, и замерла. Вибрация, сотрясая стенки дотаку, поднималась из недр земли и проникала в тело Каори через стопы. Это были самые лучшие моменты её короткой и однообразной жизни. Она больше, чем просто девочка из бедной деревушки, она и есть вселенная.

Солнце поднималось над озером – то богиня Аматарэсу прогуливалась по небосводу, освещая всё кругом своим великолепием.

Великий Сусаноо, дай мне крылья, чтобы я взлетела высоко и узнала, что там дальше, за тем кряжем.

Каори с закрытыми глазами переступала на носочках, пританцовывая и напевая:

Могучий, ярый Сусаноо
Присел на вершину горы.
Убил злодея-дракона.
Прими поклоненья дары.

– Эй ты, гадкая девчонка! Сколько тебе раз повторять, не прикасайся к дотаку! – Внезапный резкий окрик расцарапал утреннюю тишину.

Каори испуганно взметнула руками и, не удержав равновесие, упала в густую тростниковую овсяницу. Схватилась за голень, на которой заалел глубокий порез – украшения на вершине дуги острые. Подползла к обрыву и увидела у подножья холма троих крестьян с мотыгами и рамками для ношения грузов на спине. Видимо, они шли на рисовые поля и заметили танцующую девочку.

– Тебе говорю! Гнев богов на нас накличешь! – взмахнул мотыгой тощий мужчина, и троица медленно побрела прочь.

Каори, путаясь в сухой траве, скатилась по склону, оставляя после себя кровавые следы – крохотные рубины на зелёных глянцевых листьях васаби. Она торопилась к отцу, который по обыкновению перед началом рабочего дня изучал прибрежную полосу. Он искал варёси, пресноводную водоросль для лечения кожных болезней.

– Отец, отец! – закричала Каори, шлёпая по мокрому песку и пугая чернохвостых чаек, целый день летающих от рисовых полей до берега и обратно в поиске червяков и головастиков.

Старик, лицо и шея которого сплошь покрылись глубокими морщинами и коричневыми пятнами, поставил на землю деревянный ящик с длинным пеньковым ремешком и, обернувшись, удручённо покачал головой.

– Неужто опять на холм поднималась? – спросил он прерывистым глухим голосом. В молодости Тацýо был высок и строен, но после сорока болезнь скрутила его и искривила позвоночник.

– Отец, дотаку зовут меня. Я не могу спать и есть, пока не отвечу на их зов.

– А кровь откуда? Каори-тян, непоседа! Подойди ко мне.

Она поклонилась. На загорелой мордашке расплылась улыбка – отец не сердился, так, журил по привычке. Тацуо откинул крышку на ящике, вынул изумрудного цвета водоросли с треугольными мелкими листиками на спиралевидном стволе и положил их в горшочек. После этого с помощью кремня развёл небольшой костёр и стал выпаривать влагу из варёси. Каори с нескрываемым восторгом следила за руками отца, которые носились над деревянным ящиком, словно суетливые ласточки перед дождём.

– Смотри, Каори-тян, если варёси подсушить и растереть, получится лекарство, которым можно остановить кровь. Подожди немножко, сейчас увидишь чудо.

Тацуо измельчил в ладонях водоросли и уставился на коричневато-зелёный порошок. Минут пять ничего не происходило, и Каори даже подумала, что отец смеётся над ней, но вдруг порошок стал ярко-красным. Тогда Тацуо усадил дочку на плоский камень и посыпал рану, которая совсем скоро покрылась бурой корочкой.

Каори было плевать на порез. Она постоянно попадала в переделки: то лоб расшибёт, то коленку. Но вот близость отца, его нежные прикосновения, даже ворчание делали это утро особенным.

– На холм тянет оттого, что у тебя нет друзей. Не с кем пошалить в свободное от работы время, – заключил Тацуо.

– Никто не хочет со мной дружить. Дети говорят, что я странная. А ещё слабая и тощая как палка, – шмыгнула носом Каори.

Старик кивнул на одинокую сосну, растущую вдалеке на возвышенности. Искалеченное ветрами, с кривым узловатым стволом, это дерево вызывало, однако, восхищение у жителей деревни.

– Ты видишь сосну, а я – человека, который, несмотря на все удары судьбы, имеет мужество и силу, чтобы не покориться. Такого человека если и пригнут к земле, с корнем не вырвут. Не верь другим, что ты слабая. Если уж это дерево выстояло, ты – тем более.

– Отец, так вы ведь сами похожи на эту сосну!

– Кто знает… Кто знает… Береги себя, дочка. Я, быть может, скоро умру, как богам будет угодно. Хоть бы успеть выдать тебя замуж, – пробормотал Тацуо, собирая вещи в ящик. – Отец, я же ещё маленькая, – захохотала Каори.

– Пойдём уже, непоседа! Мать, верно, сердится, что ты сбежала.

И они пошли вдоль берега – сгорбленный старик и хрупкая девочка.

– Открывай, Тацуо! Эй, открывай! – Дверь так тряслась от ударов кулаков, что, казалось, ещё чуть-чуть – и стены рухнут.

Каори сидела возле очага и бросала в котелок с варёным просом рубленую зелень и обрезки сушёной рыбы. Она вздрогнула и выронила короткий нож на земляной пол. Уме́ко, худосочная нервная женщина, кивнула дочери, чтобы та спряталась за деревянной перегородкой. Каори так и сделала, а ещё встала на колени как раз на уровне трещины между рассохшимися досками. Поэтому она увидела, как Тацуо набросил на плечи куртку и отворил дверь. Вошли двое: староста деревни, полный человек с растрёпанным пучком на затылке, и его помощник, однорукий Джуни́чи.

– Господин староста, что привело вас в такой поздний час? – превозмогая боль в спине, поклонился Тацуо и жестом пригласил гостей в дом.

Джуничи пошатнулся и облокотился о дверной косяк. Каори догадалась, что мужчины выпили слишком много вина, от того и глаза их горели нездоровым блеском.

Староста, уперев руки в бока, прокричал каркающим голосом:

– Мы больше не намерены терпеть! Твою дочь вновь видели на холме. Мы предупреждали, что боги разгневаются за её свое волие. Вы знаете, что вчера сгорел дом почтенного Ио́ши-сан, а сегодня стало известно, что бо́льшая часть южного рисового поля уничтожена саранчой. Когда Каори была маленькой, мы закрывали глаза на её выходки. Что взять с ребёнка? Но она уже выросла.

За перегородку пробралась Умеко и, присев рядом, крепко схватила дочь за локоть. Та тихо ойкнула и с обидой взглянула на мать. Тем временем Джуничи икнул и заплетающимся языком заявил:

– Мы просим… Ик… Нет, мы требуем… Ик… Твоя дочь уже взрослая девушка… Ик… Сколько ей? Шестнадцать вёсен?

Староста решил покончить с мучениями своего товарища, поэтому продолжил:

– Мы требуем, чтобы твоя дочь незамедлительно покинула деревню. Тогда, быть может, милость богов снова вернётся к нам.

Каори почувствовала, как мир вокруг покачнулся. Пол пошёл волнами, стены затрепетали, как кусок ткани под порывом ветра. Затылок похолодел, и сердце почему-то застучало в области горла.

Тацуо схватился за голову:

– Господин, Каори-тян ещё совсем юная. Обещаю, что запру её дома, даже за порог больше не выпущу. Это всё её фантазии. Летает в облаках. Сердце у неё доброе, никакого зла она не замышляет.

Староста рубанул рукой воздух:

– Поздно! Наступающей зимой нас ждёт голод. Если твоя дочь уйдёт из деревни, то, возможно, другие поля уцелеют.

Тацуо рухнул на колени, но из-за спазма в мышцах не смог удержаться и повалился на четвереньки:

– Господин староста, господин Джуничи, в самое ближайшее время мы с дочерью отправимся в паломничество к храму Приумножения Добродетелей. Мы принесём все необходимые жертвы и вымолим прощение у богов.

– Ты слишком стар… ик… и болен для такого длительного… ик… путешествия.

– Пусть это будет последнее, что я сделаю в своей жизни! Прошу вас, господин!

Староста, смущённый слезами немощного старика и его горячими мольбами, неуверенно пожал плечами:

– Даю вам два дня на сборы.

Он подхватил Джуничи под мышки и вместе с ним неуклюже выбрался наружу. Когда дверь стукнула, Каори выкатилась из своего укрытия и бросилась к Тацуо:

– Простите меня, отец. Я так виновата перед вами. Только не отказывайтесь от меня. Не бросайте меня! Как же я могу жить без вас?

Она рыдала так сильно, что вскоре почувствовала, как опухло горло. Старик гладил её по спине и будто маленькой приговаривал:

– Всё наладится. Мы пойдём в прекрасный храм. А какие высокие ворота стоят перед ним! Красные и лакированные. Там кругом растёт бамбук и древние криптомерии. Тише, тише, тише…

Умеко с презрением посмотрела на них сверху вниз и прошаркала в заднюю часть дома, где обычно семья спала. У входа в комнату с раздражением сбросила с ног гэта и направилась к домашнему алтарю – полочке с божественными атрибутами, где находились священное зеркало, амулет из храма И́сэ, доставшиеся от зажиточной тётки, и веточка вечнозелёного дерева сакаки.

Умеко попыталась зажечь благовония, но глиняная чашка с высушенными можжевельником и чабрецом выскользнула из рук и с грохотом покатилась по полу.

– Да чтоб тебя! – пробурчала Умеко. – Разве тут помолишься? Такую дочь и врагу не пожелаешь!

– Надень халат. Возьми мои гэта, они покрепче будут, и следуй со мной, – скомандовала Умеко на следующий день.

Каори выпрямилась над корытом, в котором мыла посуду, и дунула на прядь волос, то и дело выбивавшуюся из косы и падавшую на глаза. Она обеспокоенно спросила:

– Матушка, куда мы отправляемся? Нужно предупредить отца.

– Поднимемся в горы. Говорят, там много дикой петрушки. Отца не беспокой. Он занят приготовлением к паломничеству. Ищет повозку с возницей. – Умеко старательно отводила взгляд. – Ах, простите меня. Я знаю, что вознице нечем платить. Только не отдавайте ему амулет из храма Исэ, матушка. Он так дорог вам! Мы что-нибудь придумаем. Когда я вернусь, то… – скороговоркой выпалила Каори, но так и не закончила последнюю фразу, заметив, как исказилось лицо матери.

– Хватит болтать! И не забудь корзинку! – рявкнула Умеко и выскользнула на улицу. Каори с матерью поднимались по скалистой тропе, вдоль которой, точно клокастая козья борода, росли кусты. Мелкие камушки катились из-под сандалий и с глухим перестукиванием падали вниз. Каори хотелось обернуться, чтобы взглянуть на деревню и на холм с дотаку, но страшно было поскользнуться и сорваться.

И почему это матушке вздумалось именно сейчас отправиться за петрушкой? Нет никакого желания перед самым паломничеством разбить колени.

Под деревянной подошвой то песок хрустел, то сухая трава, а то и вовсе ноги разъезжались по жиже и проваливались в ямины. Каори расцарапала ладони об острые камни и с трудом сдерживала ворчание – стоит ли зелень таких мучений? Тем более ветер на вершине посуровел и нагло раздувал платье колоколом. День был в самом разгаре, но небо затянула серая пелена – собирался дождь. А может, это у Каори помутнело в глазах из-за усталости.

Наконец Умеко остановилась на узкой каменной площадке и указала на расщелину в скале, занавешенную мхом и длинной густой травой:

– Зайди внутрь.

Вход обрамляли нанизанные на толстые верёвки чёрные головешки, похожие на перегнившие тыквочки, усыпанные белёсыми личинками. Каори ступила вперёд, присмотрелась и в ужасе отшатнулась. Это были вовсе не овощи, как ей поначалу показалось, а присыпанные углём черепа каких-то мелких животных.

– Матушка, я лучше здесь побуду. – Входить в такое место Каори совершенно не хотелось, поэтому она решительно помотала головой.

Тогда случилось неожиданное. Умеко, расплёскивая раздражение, схватила дочь за воротник, словно провинившегося щенка, и забросила в небольшую пещерку, вымощенную песчаником. В центре на выщербленном огромном камне под охапкой хвороста мерцали угольки, обволакивая всё пространство янтарным светом. Под потолком между двумя крюками был натянут шнур, с которого свисали пучки трав, коренья, змеиная кожа и высушенные рыбьи кишки. В одном углу валялись обезглавленные ласточки, глянцевая кровь которых ещё не успела застыть и растекалась вокруг трупиков тоненькими ручейками. В другом углу шевелилась куча тряпья.

– Ямау́ба, – дрожащим голосом позвала Умеко.

Каори вздрогнула и, направляясь к выходу, нервно воскликнула:

– Не шутите так, матушка! Мне здесь не нравится. Я хочу уйти.

Но женщина поспешно юркнула к проёму с твёрдым намерением не выпускать дочь наружу. Каори не знала, что и думать. С матерью она никогда не была близка или дружна. Они словно обитали в разных мирах и пересекались только возле ткацкого станка или очага на кухне. Умеко, остерегаясь мужа, никогда не поднимала на дочь руку. Могла кричать, журить, запугивать, но не более. Поэтому то, что происходило сейчас, не укладывалось у Каори в голове.

Тем временем куча тряпья чихнула, подняв облако пыли. Затем во весь рост выпрямилась высокая старуха в грязном красном кимоно. Из разорванной спереди ткани вываливались дряблые груди. Безобразное лицо от уха до уха разрезал щербатый рот, а кудлатые седые волосы, свисающие на костлявые плечи, были похожи на свернувшихся в кольца змей.

Отпрянув назад, Каори едва не упала, но вовремя ухватилась за Умеко.

– Матушка! Давайте уйдём! Мне страшно! Это про́клятое место!

– Ещё бы. – Ямауба коричневой слизью харкнула на хворост и вытерла губы тыльной стороной ладони, через кожу которой виднелись кости. – Это она?

– Она, – глядя в пол, ответила Умеко.

Каори попыталась собраться с мыслями, но они суетливыми мошками кружились и гудели в голове.

Что происходит? Я не понимаю. Мне снится кошмар, – пульсировало в висках.

Ямауба достала из-за пазухи пригоршню сухих листьев и бросила в огонь. Двигалась она проворно и с ухмылкой косилась на людей. Серый дым клубами поднялся к потолку, и Каори почувствовала, что рот наполнился сладкой слюной.

– Не знаю даже… Тощая она больно и слезливая. Толку-то от неё в Стране Жёлтых Вод, – выплюнула слова Ямауба.

– Выносливая. С детства к труду приучена. Забери её уже, а? Не могу соседям в глаза глядеть. Чуть какая беда случится, пальцем в нас тычут, – с отчаянием воскликнула Умеко, захлёбываясь от скопившейся обиды. – Всё равно в деревне ей жизни не дадут. Так она ещё Тацуо погубит. Не выдержит он паломничества, сгинет в пути, а я вдовой останусь.

– Матушка, что вы говорите? Не виновата я ни в чём. Дом Иоши-сан сгорел, потому что сын его, пьяница, не уследил за очагом. Все это знают. А что саранча посевы поела? Так это часто и в других селениях бывает. Пойдёмте домой, матушка! – Каори упала на колени и уткнулась в материнский живот. – Да забери её уже! В ней сидит демон! – заверещала Умеко.

Лицо у неё покраснело и раздулось, а в движениях и словах было столько ненависти, что Каори вслух высказала то, о чём в глубине души догадывалась с самого детства:

– Вы меня не любите. Никогда не любили.

И тут пузырь лопнул. Пузырь, в котором Умеко много лет тщательно скрывала свои чувства по отношению к дочери. Из перекошенного злостью рта словно полилась гнилая жижа:

– Конечно не люблю, ведь ты съела собственного брата.

В наступившей тишине Ямауба изумлённо хмыкнула, а её, любительницу человечины, было сложно удивить. Каори сжала кулаки, готовая броситься на мать:

– Что вы несёте? Быть может, это в вас вселился демон, что вы сочиняете всякий бред?

Умеко сгорбилась, морщины резко выделились на лице, стали глубокими, как русла рек. Ни дать ни взять старуха. О чём же она так горевала?

– Я ведь двойню носила под сердцем, тебя и брата твоего. Я чувствовала это, даже сны вещие видела. Ты вышла из моей утробы первая: крепкая, орущая, краснокожая, с густыми, чёрными, как воронье крыло, волосами и длинными ногтями. Следом – он, мой несчастный мальчик, мёртвый, усохший, как старичок. Кулачки с дикую сливу, кожа тонкая, как паутинка. Ты выпивала всю его кровь, объедала. Забрала жизнь у него. А теперь хочешь и у отца…

Каори, с трудом сдерживая кашель, обернулась к Ямаубе. Та стояла обёрнутая дымом, грозная и величественная. Пахло горелым деревом и чем-то сладковато-тошнотворным. У Каори подкосились ноги и закружилась голова. Она рухнула на каменный пол и беспомощно выставила руки вперёд, словно могла защититься от Ямаубы, которая медленно надвигалась и росла, росла, росла… Со стены исчезла тень – Умеко покинула пещеру. Мир вокруг стал зыбким. С каждым выдохом силы покидали тело Каори. И вот она сдалась.

Глава 2

Каори очнулась в ледяной воде. Она стремительно падала куда-то вниз. Далёкий свет потяжелел, почернел, растворился в тягучей зелени. Цвет светло-зелёной воды постепенно густел, пока не стал тёмно-синим. Наступили тусклые сумерки. Каори обнимали и нежно щекотали ленты коричневых водорослей, которые плавно покачивались, как деревья на ветру. Из ущелий подводных скал серебристыми стрелами вырывались мелкие рыбёшки. Повсюду, насколько хватало взгляда, мерцали сияющие точки – глаза морских чудовищ.

Перед внутренним взором всё ещё стоял образ перепуганного мальчишки. Что с ним стало? Вырвались ли чудовища из Канители Времени? Каори собирала обрывки воспоминаний, чтобы ответить на главный вопрос: что с ней произошло? Вот они с матушкой поднимаются в горы за дикой петрушкой. В пещере встречают ведьму Ямаубу, которая одурманивает Каори сладковатым ароматом трав. Следующая картинка – заброшенный храм в Стране Жёлтых Вод, обители демонов и оборотней. Горбатая Тварь говорит, что нужно пройти обряд посвящения и превратиться в ёкая. Каким-то чудом Каори от неё сбегает, попадает в Канитель и наблюдает момент рождения Марка, а затем едва не оказывается в мире живых, но замирает при виде мальчика, трясущегося от страха. Спасение было так близко, на расстоянии вытянутой руки, и вот она вновь приблизилась к смертельной черте.

Поначалу Каори даже обрадовалась, что её жизнь вот-вот оборвётся. Всё лучше, чем возвращаться в Страну Жёлтых Вод. Только разве это наказание от Идзанами – просто взять и утопить? Нет, повелительница поиздевается вволю.

Не получишь меня. Я не стану тебе служить. Я родилась человеком, им и умру. Только… Не понимаю. Почему я могу дышать? Я дышу, дышу! Что они со мной сделали?

Каори попыталась совладать с паникой и сосредоточилась на теле. Втянула воду через нос и почувствовала, как она свободно струится через отверстия за ушами. Дотронулась до шеи – там ритмично двигались жаберные лепестки. Неожиданное открытие ошеломило её, сковало руки и ноги, превратив их в безвольные верёвки.

Пространство вокруг заискрилось и вспыхнуло сотней ослепительных лучей. На Каори надвигался огромный монстр со светло-коричневым бородавчатым панцирем, светящимся в темноте. По бокам торчали две клешни, совсем как у рака. Вместо глаз и рта – бесформенные чёрные щели. Бороться с ним, сопротивляться? Куда там! Каори тянуло в глубокую бездну, готовую поглотить всё живое.

Внезапно монстр дёрнулся, принялся неловко загребать клешнями и, набирая скорость, кинулся к Каори. От страха она стала извиваться, словно угорь. Волосы облепили лицо; подол платья, сковывая движения, путался между ног. Резкий удар клешни отбросил её на склизкий выступ подводной скалы. Жгучая боль охватила всё тело и выключила свет. Каори из последних сил вцепилась пальцами в куст водорослей, не видя ничего вокруг себя. Она знала, что монстр совсем близко: ощущала кожей дрожь воды и слышала бурление из его утробы.

Великий Сусаноо, позаботься о моём отце!

Каори разжала ладонь, скатилась с выступа и исчезла в сгустившейся темноте. Монстр последовал за ней. Из его чёрных глазниц глядела сама пустота. Бородавки на панцире выстрелили мутной слизью, которая мгновенно обволокла громадное туловище покрывалом.

Каори, оцепенев от ужаса, запуталась в лентах ламинарии. Она не пыталась освободиться и просто покачивалась в бурых густых зарослях. Тем временем чудовище, разгребая клешнями водоросли, приблизилось к ней. Пасть медленно распахнулась. Девушка увидела внутри огромного толстого ребёнка-переростка, который сидел на жаберной дуге в позе лотоса и нетерпеливо хлопал в ладоши. Склизкое розовое тело, всё в жировых валиках, сотрясалось от возбуждения. Пухлые ручки выдернули Каори из ламинарий и встряхнули, как погремушку. Правда, играть с ней оказалось неинтересно – жертва не сопротивлялась. Тогда уродец, обнажив острые зубы, широко разинул рот с явным намерением раскусить Каори, как редиску, но не успел. Яркая багряная вспышка пронзила толщу воды, и сияние морского монстра рядом с этим потоком света, обжигающим глаза, поблекло. Вдруг из ниоткуда появился гигантский красный Петух! Его волнистый хвост оставлял после себя шлейф золотистой пыли.

Уродец обиженно затряс нижней губой и, спохватившись, затащил Каори в пасть чудовища. Почти всё пространство внутри занимал он сам, так что ей пришлось вжаться в рыхлую слизистую, по пояс увязнув в густой слюне. По мере того как смыкались челюсти, полоска красного света становилась всё меньше и меньше, как и шансы на спасение. Но вот ярко вспыхнуло золото, и по лицу Каори хлестнуло что-то тёплое и пушистое.

Петушиный хвост, – догадалась она.

Крепко ухватилась за гибкие перья и мгновение спустя уже взлетала, погружённая в мерцающий каскад искр. Сердце колотилось от восторга и волны́ тепла, что исходила от Петуха. Казалось, она спала сотню лет, однако пробудилась и уже совсем по-другому, с интересом, рассматривала необъятные луга изумрудных водорослей, покрытые фиолетовым мхом исполинские камни, ковры извивающейся травы и клумбы разноцветных актиний. Каори глянула вниз. Какое-то время монстр следовал за ней, рассекая толщу воды клешнями, но постепенно его светящийся панцирь тускнел, пока окончательно не погас.

Внезапно в расселине подводной скалы Каори заметила бледно-голубое тельце ребёнка. Скорее всего, показалось, решила она, но тоненькие ручки-хворостинки на фоне мрачных серых камней так и стояли перед внутренним взором. А красная птица поднималась всё выше и выше. Тогда Каори с усилием дёрнула за хвост. Петух, плавно взмахивая крыльями, повернул голову с гребнем-короной и уставился на Каори янтарными пуговицами глаз. Она указала на скалу. Петух развернулся и поплыл вниз.

В небольшой пещерке в ямке из песка действительно лежал голый ребёнок со стеклянным взглядом. Его редкие чёрные волосики веером вздымались над круглой головкой. К лодыжке была привязана грубая верёвка с тугим мешочком песка. Каори с ужасом представила, что будет с этим хрупким тельцем, когда, учуяв добычу, приплывёт морской хищник, поэтому она отогнала стаю мелких рыбёшек и освободила ножку от страшного груза.

Вскоре они вынырнули на поверхность.

Сумрачный берег. Серебристый свет полной луны падал на воду длинными блестящими полосами. Каори стояла на коленях, вонзив пальцы в прибрежный песок. Хрипела, кашляла, со свистом втягивала воздух. Лёгкие болели, но вновь дышали, глаза видели, уши – слышали. Жива. Позади тихо перешёптывались волны, впереди виднелась далёкая линия тёмного перелеска, дальше – зубчатая горная стена.

А вот ребёнок не дышал. Каори потрясла его, перевернула на бочок и постучала по спинке. Безрезультатно. С нежностью прикоснулась к ладошке малыша. Его запястье обвила хлопковая верёвочка с бронзовым кулоном в виде стрекозы.

Ведь кто-то любил тебя, кто-то заботился. Что же случилось? – тяжело выдохнула Каори.

Нужно было подготовить ребёнка к погребению. Она наблюдала, как хоронят в деревне, но сама в этом не участвовала. В любом случае не бросать же несчастного мальчика на берегу. Он достоин лучшего. Каори растерянно оглянулась.

Хоть бы найти небольшой отрез белой ткани для погребального савана!

Но берег выглядел пустым и мрачным.

Неподалёку Петух чистил мерцающие золотом крылья. Он был красив и величественен. Когда на хвост набегала волна, её пенная верхушка окрашивалась в алый цвет. Внезапно Каори осенила идея. Она бережно прижала ребёнка к груди и подошла к Петуху:

– Прошу вас, господин, оживите этого мальчика.

Петух пристально уставился на неё оранжевыми глазищами, словно разбирал душу на составляющие. Каори задрожала то ли от этого взгляда, то ли от холодного ветра (мокрое платье приклеилось к животу и бёдрам).

С чего я вообще взяла, что этот ёкай может оживить мёртвого ребёнка? Откуда во мне столько наглости? Он поднял меня с морского дна. Разве этого недостаточно? – сокрушалась Каори. Затем низко поклонилась и сказала:

– Простите… Благодарю за то, что вытащили меня из пасти чудовища.

Понимает ли ёкай человеческую речь? Есть ли смысл с ним разговаривать? – задумалась Каори.

Петух обернулся к морю и замер в ожидании, всматриваясь в густую черноту, туда, где вода сливалась с небом. Казалось, он что-то услышал или увидел. И вот небосвод немного посветлел и тоненькая, едва заметная розовая полоска очертила горизонт. Наступал рассвет.

Вдруг петух прыгнул на Каори и выбил ребёнка из её рук. Она в ужасе отшатнулась, во все глаза пялясь на тельце, лежащее на мокром холодном песке. Тем временем ёкай укрыл мальчика крылом и весь как-то сгорбился и скукожился. А когда из-за моря на синее хрустальное небо выкатилось солнце, он закукарекал так оглушительно и громко, что Каори не выдержала и, зажав уши, повалилась на землю. Хотелось убежать, спрятаться подальше от этого звука, которым, казалось, можно было разбудить целый мир. В кукареканье слились воедино и клёкот, и рёв, и рокот, и грохотанье – самая настоящая мука для ушей, длившаяся бесконечно долго. Звук стелился по воде, растекался, потом взмывал ввысь, нарушая безмятежную утреннюю тишину, тревожил иссиня-зелёные вершины деревьев и расшатывал горы.

Когда же Петух умолк, Каори поднялась на ноги, но вместо великолепной огромной птицы увидела облезлого дряхлого петушка, не больше обычной курицы. Он потоптался на месте и как-то неловко, боком побежал прочь и вскоре взлетел. Каори ошарашенно глядела на петуха до тех пор, пока тот не превратился в крохотную точку.

Раздался стон. Каори опустилась на колени рядом с младенцем и заметила, что кожа его порозовела, а грудная клетка стала подниматься и опускаться. Пока ещё неровно, с хрипами, и всё же он дышал.

Вот так петух! – восхитилась Каори, подхватила ещё вялого и слабого малыша на руки и побрела по берегу.

Начинался новый день и, судя по всему, новая жизнь. Главное – Каори вернулась в мир людей, а Страна Жёлтых Вод осталась где-то очень далеко.

Как же отыскать путь домой? Великий Сусаноо, помоги мне.

Глава 3

Мальчик, сидя на мшистом плоском камне, с жадностью сосал кусочек зелёной и кислой айвы. Кривился, морщился, но усердно работал зубками и язычком. Подбородок, шея, грудь и худенькие ручки блестели от слюны.

Здесь, в густом перелеске среди лишайников и сосен, малыш смотрелся так же неестественно, как и в расщелине подводной скалы. Каори неуверенно переминалась с ноги на ногу, пытаясь собрать мысли в кучу, но они суетливо, по-муравьиному разбегались. Через несколько часов наступит вечер, и дневная жара сойдёт. Ребёнок голый и голодный. Плоды дикой айвы, которую Каори нашла у входа в перелесок, не в счёт. Они лишь на время отвлекут ребёнка от голода.

Они долго блуждали по пустынному берегу, лишённому хоть каких-нибудь признаков жизни. Но кроме двух перевёрнутых рыбацких лодок так ничего и не нашли. А потом Каори заметила серые ленты дыма и догадалась, что между перелеском и горным кряжем находится деревня. Там можно отыскать еду и одежду. Сначала она решила прибиться к этому селению и сочинить историю про напавших на неё разбойников. Это объяснит разорванное платье, избитое и исцарапанное тело. Но жабры! Они крупными бугорками выступали из-за ушей, и любое дуновение ветра могло развеять волосы и оголить эту позорную демоническую примету. Оставалось лишь воровать. Воровать? Каори за все свои шестнадцать вёсен не взяла ни одной чужой вещи. Да и как уследить за ребёнком? Совсем скоро он наберётся сил и превратится в непоседу. Брать его с собой Каори боялась. Вдруг он заплачет и привлечёт лишнее внимание?

Малыш отбросил в сторону айву и направился к Каори. Ползал он хорошо и на ножках стоял крепко. Вон как уцепился за подол платья!

– Ы-ы-ы! – заголосил он, протягивая липкие ладошки.

Она подхватила его на руки и погладила по спинке, покрытой белёсым налётом соли.

– Кто же ты такой? Где твоя семья? Бедняжечка. Животик хочет кушать? Здесь деревня недалеко. Как только ты уснёшь, я пойду и взгляну на людей. Если найду женщину с добрым лицом, подкину тебя к ней. Тебе нужна настоящая мама, ласковая, заботливая. Спи, маленький.

Ребёнок положил головку на плечо Каори и тихонько засопел. Она ощущала, как бьётся крохотное сердечко, как тёплая волна оборачивает их двоих в уютное одеяло. Пришёл на память отец. От мыслей о нём защипало в глазах. Она запела:

Могучий, ярый Сусаноо
Присел на вершину горы.
Убил злодея-дракона,
Прими поклоненья дары!

Каори укачала мальчика и уложила его на мшистый камень. Он немного похныкал, ища удобную позу, но в итоге улёгся на животик и затих. Конечно, было страшно оставлять его здесь, но и брать в незнакомое место тоже не хотелось.

Девушка побежала по узкой тропинке, по обе стороны которой росли высокие кустарники. Ветки дубов, похожие на костлявые пальцы, сходились так плотно, что образовывали мрачный туннель. Воздух пропитался насыщенным сладким ароматом болиголова, от которого слегка подташнивало. Один дуб привлёк её внимание: на коре ножом кто-то вырезал изображение стрекозы, а под ней – стрелку, указывающую как раз на заросли. Правда, времени поразмыслить над тем, что бы это значило, не было.

Когда лес поредел, в просветах между стволами Каори разглядела небольшое селение. Покосившиеся домики с тростниковыми крышами прижимались друг к другу, как заблудившиеся в чащобе дети. На окраине чернели квадраты огородов. Между двумя камфорными деревьями свисала верёвка с рыболовными сетями. Женщины и старики копошились на огородах, рядом с ними сновали ребятишки.

Рыбацкая деревня, – рассуждала Каори. – Интересно, как крестьяне выходят к морю? Проще всего через перелесок. Он узкий, быстрым шагом минут за двадцать можно преодолеть. Но судя по заросшей болиголовом тропинке, этого места сторонятся. Каори лихорадочно прокручивала в голове план.

Хоть бы успеть, пока малыш спит. Подбежать к ближайшему дому, убедиться, что внутри никого нет. При большой удаче можно и во дворе что-то найти. Мне ведь много не нужно: кувшин воды, горсть риса и что-то из одежды.

Каори сползла с холма. Деревня словно размещалась на дне неглубокой миски, с одной стороны окружённая перелеском, а с другой – цепочкой гор. Позади домов шуршали наделы бамбука. Там-то Каори и спряталась. Вскоре она заметила, как из ближайшего двора вышли двое: старик в красных шароварах и куртке и юноша в коротком кимоно с соломенной корзиной. Каори решила попытать счастья в этом жилище. Сгорбившись, выскользнула из частокола длинных бамбуковых стволов и прижалась к глиняной стене. Прислушалась. Тишина. Тогда, обогнув здание, она отворила дверь и вошла внутрь.

После яркого солнечного света глаза с трудом привыкали к полутёмной комнате. Пахло рыбьими кишками и горелым деревом. Босые ступни чувствовали утоптанный земляной пол. Очертания предметов постепенно прорисовывались. Вон в углу аккуратно сложенные корыта, инвентарь для работы в поле и огромный бамбуковый ящик. Слева от входа возвышался деревянный настил с углублением для очага. Туда Каори и направилась. Среди кочерёг и железных щипцов под чистым отрезом ткани стояла посуда с остатками еды: бобы, жареная мелкая рыбёшка и кувшин с фруктовым отваром. Каори, стараясь не шуметь, бережно завернула снедь в тряпицу и собралась уже уходить, но в дверь постучали. Она замерла. Сердце ухнуло, в животе заворочался ледяной ком. Не успела.

– Чиэ́ко, ты тут? – Зычный женский голос проник через тонкие стены и схватил Каори за горло, перекрыв дыхание.

Быть может, обойдётся, гостья потопчется на пороге и уйдёт. Однако из другой половины дома донеслось: «Иду, иду!»

Каори попала в ловушку. Нужно спрятаться. Прижимая к груди узел с едой, она спрыгнула с настила и ринулась к ящику. Откинула крышку – пусто. Но резкая вонь так сильно ударила в нос, что Каори покачнулась.

Что там на дне? Сгнившие рыбьи кишки?

Превозмогая рвоту, она заползла внутрь. Темно, как в погребе, но слух обострился. Шаркающие шаги, скрип двери и уставший больной голос:

– Эцу́ко, это ты?

– Я. Чиэко, вот что я хочу тебе сказать… Ах, что с тобой? Очаг не горит. Опять заболела, бедняжка.

– Так и есть. Голова тяжёлая, как чурбан. Мои ушли на огород, а я вот никак не могу собраться с силами, чтобы по дому хлопотать. Ты уж прости, Эцуко, за моё «гостеприимство».

– Что ты несёшь? За что прощения просишь? Ну-ка присядь, Чиэко. Давай, давай! Я сейчас быстро огонь разведу.

Каори сглотнула комок плотной слюны.

Вот так попала! Как же выбраться наружу?

Тем временем бойкая Эцуко загрохотала дровами, задребезжала кочергой. При этом она беспрерывно болтала, обращаясь к невидимой для Каори собеседнице.

– Я чего пришла-то. Ты знала, что твой сын вчера вечером наведался в перелесок? Нет? Так я тебе расскажу. Видели, как он выходил из этого проклятого места с толстопузым Ку́ма.

Чиэко ахнула. Затрещали дрова, и через узкие отверстия в ящик проник свет. Каори лежала на боку, поджав под себя ноги и ощущая нарастающую боль в мышцах. Под щекой омерзительно чавкали кишки.

– Слушай, Чиэко, не зря рыбаки обходят стороной перелесок. Это обиталище демонов и всякой дурной нечисти. Неужто им под землёй, в Стране Жёлтых Вод, тесно, что они наверх поднимаются? Ой-ой-ой! Говорят, в том перелеске молись не молись, всё равно погибнешь. И хорошо, если встретишь духов деревьев – ко-дама, они безвредные. А кровожадные оборотни? Поговори с сыном, он ведь разумный юноша.

Каори перестала дышать, чувствуя, что её вот-вот вывернет наизнанку. Она представила мальчика, спящего на мшистом камне, и чудовищ с ненасытными глотками, нависающих над ним. Бежать! Бежать к нему! Защитить, накрыть своим телом, чтобы ни одна тварь не прикоснулась к нежной шелковистой коже. Но Эцуко не собиралась уходить – теперь она мыла посуду.

– Внучок-то мой начал ходить. Ага! Время пролетело так быстро. Кажется, недавно родился. Утром разбил лобик себе. У меня же крыльцо высокое, ты знаешь. А он повадился там играть. За маленькими глаз да глаз нужен. Ни на секунду не оставишь.

Последние слова – обухом по голове.

Больше нельзя ждать! Выпрыгнуть из ящика и со всех ног броситься в бамбуковые заросли. Эти женщины и опомниться не успеют.

Каори резко откинула крышку, со стоном выпрямилась и, спотыкаясь, понеслась на улицу. Ладонь прижала к горловине кувшина – не пролился бы фруктовый настой. Боковым зрением ухватила ошарашенные женские лица, раскрасневшиеся от жара очага. Кто-то кричал вслед; сгорбленная старуха, бредущая по пыльной дороге, взмахнула кривой клюкой.

Каори взобралась на холм и ринулась в перелесок. Теперь всё было по-другому. Тени сгустились, срослись в одно тёмное пространство. В изгибах деревьев виднелись искажённые страхом лица, среди листвы качались обуглившиеся головешки. Каори знала, что это неправда, это всего лишь разыгравшаяся тревога рисовала полные жути картинки.

Она прибежала на место, где оставила ребёнка. Какой-то первобытный ужас перекрутил внутренности в животе – на камне никого не было. Хотелось заорать, только вот горло распухло от быстрого бега. Крики превратились в судорожные всхлипы. Она спрятала узел в папоротник, потому что в глубине души всё же надеялась, что малыш уполз недалеко.

Тем временем совсем стемнело. Солнце спряталось за рваными клоками туч. Поднялся ветер. Каори звала малыша, но очень тихо. Она помнила слова женщин из деревни и боялась привлечь злых духов.

– Мальчик, ты где?

Каори то раздвигала кустарники, то замирала, вслушиваясь. Тишина, как вдруг – шорох в можжевеловых кустах: или малыш, или мелкий зверёк. Каори побежала на звук, раздвинула колючие ветки и ослепла от яркого света. На небольшой полянке, окружённой молодыми дубами, на папоротниковом облачке сидел ребёнок и что-то увлечённо грыз, а вокруг него неспешно двигались световые шары. Когда какой-нибудь шар останавливался, можно было разглядеть очертания невысокой хрупкой фигурки, головы́ неправильной формы и широко раскрытых чёрных глаз. Ко-дами, догадалась Каори и облегчённо выдохнула. Говорят, они безвредны.

Осторожно, чтобы не спугнуть лесных духов, подошла к малышу. Ко-дами отпрянули, но по-прежнему миролюбиво гудели, щёлкали и постукивали, общаясь на только им известном языке. Мальчик радостно протянул ручки. Его личико и грудь были вымазаны чем-то красно-коричневым. Ягоды? Орехи?

– Здравствуй. Я принесла тебе бобов, но ты, кажется, уже не голоден, – улыбнулась Каори и низко поклонилась ко-дами. Они загудели чуть громче. – Я нашла тебе дом. Люди там неплохие. И мальчик твоего возраста, ну, может, чуть старше. Тоже непоседа. Переночуем здесь, а на рассвете я отнесу тебя в деревню и оставлю на пороге. Там тебе будет лучше.

Она погладила мальчика по спинке.

Да он же замёрз!

Каори собиралась было вернуться к камню, чтобы забрать узел с едой и укутать малыша в ткань, но ко-дами тревожно защёлкали и беспорядочно запрыгали, то плюхаясь на землю, то поднимаясь к вершинам деревьев. Раздались леденящие душу стоны, а потом отчётливые звуки: каран-коран-каран-коран – так стучат деревянные гэта.

Ребёнок испуганно заплакал. Каори подхватила его и прижала к себе. И тут появились они. В тёмных просветах между стволами засеребрились женские фигуры в грязно-белых кимоно, треугольных наголовниках на растрёпанных волосах, с безжизненно бледными лицами и безвольно свисающими руками. Ко-дами, вопя и причитая, бросились врассыпную, словно осенние листья под дуновением ветра.

Призраки надвигались стремительно. Каори почувствовала противный, липкий страх, который обездвижил ноги. Хотелось расплакаться, забиться под выступающие корни деревьев, но хнычущий ребёнок побуждал действовать. Где спрятаться во враждебном незнакомом лесу? Ко-дами! Нужна их помощь. И тут случилось странное. Жабры Каори будто охватил огонь. На лбу выступили крупные капли пота. Как же вырваться из тисков невыносимой боли? И выход был тот же – обратиться к лесным духам.

– Помогите нам! – завопила Каори, но изо рта вырвались не слова, а щёлканье и гудение.

Я ведь тоже одна из них, – мимоходом подумала она и понеслась по направлению к деревне.

Спасти ребёнка – сейчас самое главное. Призраки ринулись следом. Каран-коран-каран-коран – их гэта стучали всё громче и громче. И вдруг со всех сторон замелькали световые шары. Они окружили Каори и малыша, взяли под свою опеку. – Благодарю! – задыхаясь, щёлкнула Каори.

– Каран-коран-каран-коран!

Ко-дами освещали путь, поэтому она без труда отыскала тропинку, поросшую болиголовом. Ещё немного, и они доберутся до деревни, а там добрые люди приютят ребёнка, не откажут несчастному. Да и призраки вряд ли покинут пределы перелеска.

Малыш, по-прежнему плача, дёрнул рукой и поцарапал щеку Каори бронзовой стрекозой, что висела на его запястье. Яркая вспышка сверкнула перед глазами. Стрекоза! Она сразу вспомнила вырезанное на коре дуба такое же изображение стрекозы. Неужели совпадение? И рядом стрелку. Рассудок говорил – беги в деревню, тем более один из призраков пробился через защитное световое облако и теперь вился рядом с Каори, сбивая её с ног. Но какая-то неведомая сила направляла её в заросли болиголова.

Каори остановилась, одной рукой содрала с себя платье и укутала малыша, чтобы ветки и кусты не поцарапали его спинку и ножки. Неприятные холодные мурашки побежали по нагому телу. Повернула направо – сельчане могут спать спокойно, никто не потревожит их сон в эту ночь.

Вскоре Каори заметила на дубе ещё одну метку-стрекозу. Значит, она двигалась верно. Хотя, возможно, двигалась навстречу погибели. Вся кожа горела огнём. Колючие кустарники рвали её, а трава оставляла тоненькие порезы. К тому же запах болиголова и дикой мяты забил нос, на Каори навалилась сонливость, ноги подкашивались. Малыш долго кашлял, а потом уснул, безвольно свесив ручки.

Сознание Каори расплывалось – она будто летела над землёй, изумляясь, куда это исчезли её ноги. Но одно она понимала чётко: останавливаться нельзя, иначе тут же уснёт. Кроме того, приходилось следить за метками. Бывало, Каори сбивалась с пути, и тогда призраки издевались вовсю. Мрачнели, злобно скалились. Их кимоно распахивались, груди вытягивались вперёд, превращаясь в острые башни, и вдруг рёбра трескались, обнажая зияющую утробу, в которой копошились мелкие насекомые.

– Уйдите! Пошли вон! – рыдала Каори, поливая слезами макушку малыша.

– Каран-коран-каран-коран. – Призраки надвигались, вот-вот поглотят.

Каори закрыла глаза, но почувствовала лишь холодное дуновение. Твари проходили насквозь и гадко хохотали.

Перелесок закончился. Призраки отступили, ко-дами моргнули и растворились в воздухе. Впереди возвышался кряж. Наверх убегала и пряталась в ночном сумраке утоптанная тропинка. У подножия склона стояла каменная скульптура божества, на толстом животе которого была высечена стрекоза. Каори точно знала, что где-то недалеко находилась горная деревушка. Она даже слышала голоса. Но, может, ей просто причудилось из-за одурманивающей травы. Искать людей сейчас не было смысла – всё равно дорогу ей не осилить. Каори нашла укромное местечко в кустах, улеглась на мягкий мох, прижала к себе спящего ребёнка и провалилась в сон.

Глава 4

Каори почувствовала на животе что-то горячее и мокрое – ребёнок помочился во сне.

– Бедняжка! Даже не представляю, как сильно ты хочешь кушать и пить! – Она гладила по головке малыша, который тревожно кряхтел и посасывал пальчики. – Мы сейчас поднимемся в горы, отыщем селение и покажем твой браслетик. Хорошо? Мы обязательно встретим людей, которые о тебе позаботятся. Потерпи чуть-чуть, будь умницей!

Каори осознавала, что выглядела отвратительно, да ещё эти жабры, будь они неладны, но она всё же рассчитывала на сострадание.

Лес дышал утренним туманом. Бледно-синее небо на востоке окрасилось золотистым светом – солнце вставало. В блаженной тишине пели соловьи. Никаких призраков, душераздирающих стонов и стука деревянных подошв. Каори надеялась, что вот-вот всё наладится. Она аккуратно сняла с сонного мальчика пахнущее мочой платье – не голой же идти к людям. Как могла пятернёй причесала волосы, проверила жабры – на месте.

По тропинке между валунов, толстых корней и колючих кустов она шагала легко. Мысли о воде и чистой одежде подгоняли вперёд. Малыш раскапризничался. Он разгневанно бил Каори по голове крохотными ладошками, требуя еды. Она не хотела тратить время на поиски ягод или той же айвы, потому что уже отчётливо слышала голоса и чуяла запах дыма.

– Осталось совсем немного. Потерпи, маленький, не плачь!

Тропинка в последний раз повернула и упёрлась в частокол карликовых каштановых деревьев. Каори раздвинула ветви и с радостью обнаружила деревню, которая приютилась в долине между скалами, в излучине реки, обрамлённая островками леса. С горных вершин налетал ветер, раскачивал бамбуковые рощицы, путался в кронах сосен. В самом центре деревни была широкая площадь. Под кровлями деревянных домов находились дополнительные этажи. Там выращивали шелковичных червей, догадалась Каори. По улицам брели мужчины с мотыгами на плечах. Кукарекали петухи. В стойлах ржали лошади. Перекрикивались хозяйки. Обычное сельское утро.

Каори сбежала вниз с холма прямо к берегу реки. Напоила ребёнка. Как могла помылась сама, хотя ступни были такими грязными, что и рисовая шелуха с древесной золой не помогла бы их оттереть. С трепетом и тревогой девушка направилась к центральной площади, прямиком к старому камфорному дереву, с ветвей которого свисали деревянные стрекозы-обереги.

Как ко мне отнесутся? Небось, испугаются. Тело в ранах, замызганное вонючее платье, выдран клок волос – мерзкое зрелище.

Не прошло и десяти минут, как люди окружили Каори живым кольцом. Крестьяне настороженно пялились на незнакомку с ребёнком. И мужчины, и женщины были одеты одинаково:

шаровары, рубахи и небольшие соломенные шляпы, подвязанные под подбородком бечёвкой.

– Но разве это не сын старосты? Похож. Неужели это он? Да вроде нет! Он! Точно он! – По толпе прошёл изумлённый гул. – Мы пришли с миром. Мы потерялись. Мальчик голоден. Ему нужна одежда. Помогите, прошу вас. – Каори переминалась на месте, не зная, как поступить. И вдруг вспомнила про браслет. Вытянула ручку малыша и указала на бронзовую стрекозу. Крестьяне всполошились, загалдели, кто-то резко сорвался и куда-то понёсся. Сердце Каори стучало громко-громко; от волнения свело живот и подкосились ноги. Старушка с седым пучком на макушке протянула руки к малышу, но он вцепился в волосы Каори. Это не понравилось местным жителям, некоторые осуждающе качали головами.

Внезапно толпа почтительно расступилась, и вперёд вышел молодой мужчина. Его осанка и богатая одежда выдавали особое положение. Мужчина – бледное треугольное лицо и суетливые пальцы, ползающие словно осьминоги по телу, – заметно волновался. Он долго рассматривал сначала мальчика, потом Каори. Следом прибежала растрёпанная женщина в ночной рубашке. Она была в полуобмороке и вцепилась в мужчину, чтобы не упасть. Ей хватило одного взгляда на ребёнка, чтобы воскликнуть:

– Митсу́ри, сын мой!

Что тут происходит?

Крики, слёзы, заламывание рук. Мальчика грубо выдернули из объятий Каори. Оставшись одна, она сразу почувствовала себя беззащитной и одинокой. Неужели ей причинят зло? Она ведь спасла ребёнка, вернула родителям. Просто нужно объяснить. Конечно, нельзя упоминать Петуха и ко-дами – сочтут сумасшедшей. Сказать, мол, нашла на берегу, полуживого, наверное, волной выбросило.

Но Каори не дали слова. Толпа безумствовала. И над всеми этими воплями возвысился визгливый голос матери Митсури:

– Она – похитительница! Да и на человека вовсе не похожа! Это злой дух! Только посмотрите, что она сделала с моим сыном!

Её поддержали:

– Она принесла проклятие! Приглядитесь к её роже – сущий демон. Выгнать вон, иначе накличет гнев богов!

Каори попыталась перекричать:

– Выслушайте меня… Я не похищала… нашла его… на берегу… Ведь с мальчиком всё хорошо… Он голоден и покусан насекомыми… Но ведь жив и здоров… Я всё расскажу…

А дальше начался мучительный и безумный кошмар. И как из него выбраться, было непонятно. Каори связали руки, на голову накинули мешок, потом забросили в повозку и повезли в неизвестном направлении. Она то кричала, пытаясь всё объяснить, то теряла сознание. Ехали долго, до тех пор пока не зашумело море. Каори переместили в лодку. Рядом с ней находились двое мужчин, которые гребли и безостановочно рассказывали друг другу мрачные истории про злых духов.

– Выслушайте меня, – в сотый раз заговорила Каори.

Терпение у мужчин иссякло, поэтому мешок приподняли и засунули ей в рот кляп – тряпку, воняющую рыбой. Она успела увидеть кусочек прозрачно-голубого неба и обветренное, квадратное лицо.

– Заткнись, уродка! Привязывай к ноге камень, да побыстрей. Хочется поскорее от неё избавиться. Чувствую себя грязным и осквернённым.

– Я тоже, Акихиро! Вишь, что удумала. Несчастный малыш, чего только не натерпелся рядом с ней. Больше ты никому не причинишь вреда.

Каори почувствовала болезненный удар в живот. А потом её просто вытолкнули из лодки, как ничтожный мусор, и, кажется, плюнули вслед.

Когда Каори оказалась в воде, её мозг заработал с удвоенной силой. Она знала, что делать. Паники не было. Жабры ритмично захлопали, возвращая хозяйке бодрость и уверенность. Она замотала головой и сбросила мешок. Скрутилась крендельком и не сразу, но всё же освободила стопу от верёвки с камнем. После, изгибаясь как угорь, подплыла к каменному выступу и изодрала путы, сковывающие запястья.

Тут, в толще изумрудной воды, никому нет дела до её внешности. Никто не плюнет и не обзовёт уродкой. Она кувыркалась, совершая плавные пируэты, легко меняла направление движения, скользила вдоль скал и преодолевала лабиринты водорослей. Вода ласкала кожу, объятия моря были нежнее материнских.

Великий Сусаноо, кем я стала? Рыбой, русалкой, каппой? Что ждёт меня впереди?

Выбравшись на берег, Каори упала на влажный песок и уставилась на клочковатые облака. Чем занимается сейчас её отец? Горюет ли? Конечно, горюет. Что матушка сказала ему о своей нелюбимой дочери? Наверное, что Каори сбежала, не желая подвергать деревню опасности. Как найти отца? Как предстать перед ним в таком виде, с жабрами и истерзанным телом?

Каори, согретая солнечными лучами, задремала. Во сне она увидела родной холм с дотаку и отца с неизменным деревянным ящиком. Старик смеялся и бормотал: «Непоседа, Каоритян, какая же ты непоседа!»

Вдруг на грудь Каори что-то прыгнуло. Она, с трудом вырываясь из липких объятий сна, почувствовала, как в глаза, уши и рот затекла горячая слизь. Смахнула с лица густую жижу и заорала. На ней сидела Горбатая Тварь, та самая, что преследовала Каори в Стране Жёлтых Вод. Вытянутая голова, сутулая спина, шерсть тёмно-коричневого цвета. Изо рта беспрерывно текла омерзительная зеленоватая слизь.

– Не трогай меня! – Каори пыталась выскользнуть из-под массивной лохматой туши.

Тварь сползла на песок и заскрежетала:

– Нужна ты мне… Идзанами прислала за тобой. Жех-жех. Пора вернуться в Страну Жёлтых Вод и закончить посвящение в ёкаи.

Каори присела и недоверчиво хмыкнула:

– Идзанами-то? А разве не она хотела меня прикончить?

– Прикончить? Так ведь это Идзанами прислала Петуха. Жех-жех.

Каори ошарашенно захлопала ресницами:

– Как – Идзанами?

Горбатая Тварь устало положила голову на лапы, совсем как собака, и прошипела с какой-то нескончаемой скукой в голосе:

– Она ведь не собиралась тебя убивать, а так – проучить. Нельзя врываться в Канитель и нарушать ход времени. Ещё когда весь мир пребывал в хаосе, уже существовала Канитель. Там была записана судьба каждого живущего задолго до его рождения. Но входящий туда может всё изменить. Жех-жех. Глупые люди, играя и забавляясь, даже не соображают, какую беду могут накликать. Идзанами наказывает безумных, выпуская демонов на свободу. Только эти бестолковые людишки всё равно не учатся на собственных ошибках… Ну, ты готова?

– Я не пойду с тобой. Я не такая, как вы.

– Такая-такая, – зевнула Горбатая Тварь. – Ты ведь меня уже не боишься? Верно? И жабры у тебя появились, опять же благодаря Идзанами. Ты – чужая среди людей.

Каори неловко поднялась на ноги:

– Нет! Я – человек. А жабры? Их можно скрыть. Придумаю какой-нибудь головной убор. Раны на моём теле заживут, и я ничем не буду отличаться от людей. Взять хотя бы эту ночь. Я чуть не умерла, когда призраки меня преследовали.

Тварь хрюкнула, то ли смеясь, то ли кашляя:

– Юрэи?[5] Жех-жех. Да они только и могут, что пугать. Ты их боялась, потому что встретила впервые. Слушай, госпожа велела вернуть тебя в Страну Жёлтых Вод, и я сделаю это, чего бы мне это ни стоило. Но я могу открыть тебе секрет, как вновь стать человеком, ну, знаешь, настоящим, хотя и не понимаю, зачем тебе это нужно.

Каори бросило в жар. Она еле справилась с головокружением, а все ужасы, что случились с ней за последние дни, померкли и потеряли значение. Тонкая нить, незримо связывающая её с отцом, опять натянулась.

– О чём ты? – только и смогла выговорить Каори.

– Я знаю такой способ, правда. Но взамен разреши мне облизать твою голень. Там из раны до сих пор струится кровь. Жех-жех. Я обожаю кровь. Клянусь, кусать не буду.

Если бы в желудке была еда, Каори немедленно бы вырвало. Но немного поразмыслив, девушка решила, что это небольшая плата за возможность вернуться домой. Она плюхнулась на песок, вытянула ногу и отвернулась. Горбатая Тварь с тихим утробным урчанием присосалась к солёной коже, шершавым языком собрала все капельки крови и соскребла корочки. Потом ещё долго причмокивала и облизывала губы, сдерживая горячечную жадность. Как же ей хотелось впиться острыми зубами в мягкую плоть и вдоволь напиться крови! Но она смогла вовремя остановиться, вспомнив наказ госпожи.

– Ладно, слушай. Ты теперь и не человек, и не ёкай. Из этого состояния ты точно не вернёшь себе человеческое обличие. Но! Если пройдёшь обряд посвящения и станешь демоном, а потом найдёшь человека, который поручится за тебя перед Идзанами, то повелительница дарует тебе свободу.

– Что?! И это всё? Так просто? – Каори не поверила своим ушам. – Отец мне поможет.

– Просто? Как посмотреть. Думаешь, найдётся много желающих спуститься в Страну Жёлтых Вод? Жех-жех. А после посвящения твоя внешность изменится. Уверена, что папочка с радостью бросится к тебе в объятия?

– Если после обряда я обрету бессмертие, то неужели за сотни лет не найду хоть кого-нибудь, кто поручится за меня? Сегодня я никто, но завтра, быть может, вновь стану человеком. Великий Сусаноо, дай исполнить задуманное!

– Пойдём! – Горбатая Тварь поднялась на задние лапы и, тяжело ступая по песку и оставляя на нём зеленоватые ручейки слизи, побрела вдоль берега.

Каори двинулась следом.

– Зачем ты подняла ребёнка с морского дна? – не оборачиваясь, прошипела Тварь.

– Тебе не понять. Жизнь ценишь, когда знаешь, что можешь её потерять. Мальчик этот, Митсури, дышит, чувствует вкус еды и ощущает прикосновения матери. Он познает счастье и любовь.

– И боль тоже. Жех-жех.

– Да, но за болью следует выздоровление. Ничего ты не понимаешь, – протяжно, будто застонав, вздохнула Каори.

Глава 5

Миновало семнадцать вёсен.

После посвящения тело у Каори стало лёгким, почти невесомым. Уши, точно звериные, улавливали каждый звук: шуршание мышек-полёвок в долине, нежное падение листьев на игольчатый ковёр, хруст ветки и перестук гальки под ударами пенистой волны. Нос различал сотни запахов одновременно: сырым настоем пахли лишайники, свежестью дышала мята, солоноватый аромат доносился с моря.

Каори – тень. Она привыкла прятаться не только от людей, но и от себя. Память об отце бережно хранила где-то на краю сознания, оберегая от острых демонических когтей и ядовитых клыков. Жив ли он? Конечно, нет. Но иногда, блуждая по мрачным тропинкам подземного царства, Каори вдруг вспоминала тёплую стариковскую улыбку и узловатые руки, кружащиеся над деревянным ящиком, словно суетливые ласточки.

Каори – штормовой ёкай. После посвящения её кожа огрубела, ногти затвердели (зубами не сгрызть), а между пальцами появились перепонки. Несчастных рыбаков, не умеющих читать знаки неба, она затягивала на морское дно. В народе Каори называли нингё и пытались задобрить, оставляя на берегу овощную похлёбку и густую рисовую кашу. К еде Каори была равнодушна, как и к людям. Единственным чувством, которое пробивалось через крепкий демонический панцирь, была привязанность к Митсури.

Каори следовала за ним, как тень. Он вырос на её глазах, научился говорить и впервые взял в руки босуто – боевой посох из граба (сыну старосты не пристало возиться с шелковичными червями, ловить рыбу или выращивать овощи).

Каори проникала ночью в комнату Митсури, стояла на коленях возле толстого футона, на котором он спал, и глядела, как лунный свет проливался на лицо юноши. Она исчезала с рассветом, до того как служанки принимались разводить огонь в очаге. Серой тенью покидала дышащую умиротворением деревню, яркую весной и белоснежную зимой, и возвращалась в холодные угрюмые лабиринты Страны Жёлтых Вод. Жила ли Каори? Сложно сказать. Существовала ради надежды, которую вынашивала внутри себя, как мать ребёнка; баюкала мечту вновь стать человеком. Оттого и привязалась к Митсури. Крепкий, радостный, целеустремлённый, он был воплощением само́й жизни и хлебал её полной ложкой. Поначалу Каори относилась к нему с нежностью, словно старшая сестра, но со временем поняла, что Митсури стал для неё кем-то бо́льшим. Она всё чаще глядела на него с несвойственным ёкаям трепетом.

Ямацзу́ри – так называли себя жители горной деревни ежедневно возносили молитвы богам за то, что на их земле царил мир. Двадцать лет не воевали они с другими горными поселениями, поэтому и жизнь изменилась до неузнаваемости. Больше не было смертей от голода, несчастных вдов и обездоленных сирот.

То́скэ, деревенский староста и отец Митсури, мудро управлял народом. Повозки с шёлковым полотном с завидной регулярностью отправлялись в крупные города и возвращались с мешками риса, бутылями саке и драгоценными кульками зелёного чая.

Тоскэ каждое утро с великой радостью смотрел на зазубренные вершины, умытые кипенно-белыми облаками, и желал только одного – умереть в глубокой старости среди многочисленных внуков. Тем более что его сын, Митсури, подавал большие надежды. Смена росла достойная.

Только не догадывался Тоскэ, что скоро его покой будет нарушен. Неосторожно брошенные им слова уже несколько недель будили бурю в сердце Фумиёси, старосты соседней деревни, с которым у него был мир, пусть и худой. А быть может, это ама-но-дзаку, демон упрямства и порока, проник в мысли Тоскэ и Фумиёси и развязал войну. Ходят злые духи по земле и сбивают людей с верных путей. И нет спасения от них.

– Говорят, тебе отец невесту присмотрел. Красавицу Ки́ко, – косо поглядывая на Митсури, заржал Синдзабу́ру, коренастый юноша с крупными кистями и ступнями.

Втроём с их подругой О-Цу́ю в час Овна[6] они расположились на каменном обрыве рядом с небольшим озерцом, в которое шумным каскадом падал горный ручей. День был в самом разгаре, и вдалеке слышались голоса ямацзури, работающих на полях.

Митсури обожал это место, скрытое от любопытных глаз. Здесь, на площадке с утоптанной травой можно было потренироваться с босуто, тем более Синдзабуру неплохо владел кое-какими техническими приёмами. Босуто был немного короче и толще посоха бо, которым пользовались мастера бодзюцу[7].

О-Цую длинные косы связала в узел на затылке, закатала рукава короткого кимоно и на чистом отрезе ткани расставила угощение. Разлила по чашкам густой суп мисо с овощами, на рисовые хлебцы выложила маринованные грибы и сливы, порезала тофу. И только в самом конце с особой торжественностью вынула из корзинки моти, сладкие рисовые пирожки, и пододвинула их поближе к Митсури.

Синдзабуру выпил суп из чашки и бамбуковыми палочками затолкал в рот кусочки репы и лука. Ел он торопливо и неаккуратно, проливая бульон на одежду, хлебцы шумно перемалывал мощной квадратной челюстью. Тщательно зачёсанные назад и смазанные жиром волосы блестели на солнце – с такой причёской Синдзабуру ходил вторую неделю. В отличие от друга, Митсури никогда не спешил и наслаждался каждым кусочком. Смаковал, нюхал, причмокивал. Вот и теперь он полулежал, оперевшись на ствол кедра, и разглядывал идеально круглый пирожок. Зачем только Синдзабуру подпортил настроение упоминанием о предполагаемой невесте?

– Заткнись! Чтоб тебя сожрал гюки![8] – огрызнулся Митсури. – Кико уродлива и глупа. Я скорее съем соломенные сандалии нашей служанки, чем женюсь на ней.

О-Цую просияла от этих слов, но тут же спохватилась и строго сказала:

– Митсури, это невежливо. Кико не так уж и уродлива.

Митсури заметил, как на мгновение вспыхнуло радостью красивое лицо О-Цую. Ему нравилось разглядывать её чистую кожу, острую линию подбородка и ровные полукруги бровей, словно выведенные кистью. И, конечно же, он догадывался, что подруга давно и безнадёжно была в него влюблена.

– У Кико только одно достоинство. Она – дочь друга моего отца, – ответил Митсури и закинул в рот маринованную сливу. – Так может, ты женишься на О-Цую? Вы знакомы с детства, и рисовые пирожки она готовит лучше всех в деревне, – продолжал насмехаться Синдзабуру. Не говорил, а бабахал, точно камни срывались с гор. Девушка смутилась, не зная, куда деться от таких слов.

– Хм-м-м. – Митсури издал странный звук – смесь удивления и раздражения. – Сын старосты и дочь плотника? Думаешь, мои родители одобрят такой союз? Отец отыщет мне достойную невесту. Например, ту длинноволосую красавицу с оленьими глазами, дочь лекаря, которая живёт в деревне за рекой. – Он на мгновение задумался, посмотрел на погрустневшую О-Цую и ухмыляющегося Синдзабуру и ехидно сказал: – Поступим по-другому. Когда я стану старостой, заставлю вас пожениться и прислуживать в моём доме.

Должность старосты не переходила по наследству, хотя чаще всего бывало, что жители деревни назначали сына на место отца. И уж точно староста не мог заставить кого-либо жениться против собственной воли. Но Митсури попал в точку – ударил по больному, и Синдзабуру, ослеплённый яростью, принял слова друга всерьёз.

– Я лучше буду жрать дерьмо, чем прислуживать тебе! – Синдзабуру решительно вскочил и схватил свой басуто.

Митсури только этого и ждал. Драться с разъярённым другом – сплошное удовольствие. Он поднялся, содрал рубаху и резко отбросил ногой импровизированный стол. Чашки взлетели в воздух и с лязгом упали на плоские камни. Моти шмякнулись на можжевельник. О-Цую испуганно вскрикнула и отбежала к озерцу.

Незримым свидетелем этой беседы была, конечно, Каори, всегдашняя спутница Митсури. Она пряталась в зарослях можжевельника и видела то, чего не замечали другие. Например, что Синдзабуру бросал короткие, полные зависти взгляды на друга и злорадно шутил над возможным браком с уродиной Кико. А ещё Каори подметила, что моти с примятым боком О-Цую отдала Синдзабуру.

Каори незаметно выскользнула из своего убежища и подняла рисовый пирожок. Светло-коричневый моти, присыпанный мукой, нелепо смотрелся на серой шероховатой ладони, словно шёлковый пояс в грязной луже. Каори откусила кусочек и языком покатала его по нёбу – почувствовала клейкую структуру и сладковатый вкус. Вспомнила, что уже давно ничего не ела. После посвящения в ёкаи ещё какое-то время питалась сырой рыбой, а потом и вовсе перестала. А каково это держать во рту огненно-острый васаби? Или вдыхать аромат горячей овощной похлёбки? Остались какие-то смутные воспоминания, точно мотыльки, взмахни рукой – исчезнут. Хоть бы на мгновение вновь стать человеком, оставить эту уродливую оболочку и испытать нежность тёплых объятий.

Замолчи, бездушная тварь. Тебе ли рассуждать о человеческих объятиях? Скольких ты загубила, нингё? – сказала она сама себе.

Тем временем Митсури, перехватив босуто поудобнее, встал в боевую стойку. На его шее, отражая солнечный свет, змеилась цепочка со стрекозой, символом ямацзури. Каори любила наблюдать за его гибким, мускулистым телом, широкими плечами и жилистыми руками. Как часто ей хотелось положить ладони на живот Митсури, чтобы почувствовать жар молодой плоти, пальцами скользнуть по груди, прижаться к ней ще кой и уловить еле заметный запах пота. Погладить волосы и дёрнуть нитку, скрепляющую пучок на затылке, чтобы пряди рассыпались по спине. Горячими влажными губами касаться кожи…

– Синдзабуру, ты думаешь слишком долго, прежде чем ударить. – На лице Митсури расплылась кровожадная улыбка.

Раздосадованный Синдзабуру сделал злобный выпад, от которого Митсури едва увернулся. Синдзабуру изо всех сил рубанул соперника по спине. Тот грохнулся на колени, схватился за поясницу и заорал:

– Чтоб тебя сожрал гюки!

– Бесплатный совет: уворачиваясь, не подставляй спину. И кто из нас долго думает? – спросил Синдзабуру, с удовольствием разглядывая корчащегося от боли противника и громко постукивая босуто по земле.

Митсури поднялся и вновь занял стойку. Синдзабуру сделал выпад, но Митсури уклонился и, в свою очередь, нанёс удар. Синдзабуру лишь поморщился и ринулся в атаку, ударив Митсури сверху вниз по плечу.

– Соберись! Дерёшься как моя трёхлетняя соседка.

Митсури, который едва сдерживал закипающий гнев, в этот раз сразу перешёл к нападению. Он отбил босуто соперника и ударил того в лицо. Синдзабуру отшатнулся и со всей силы парировал. Митсури отскочил назад, чтобы избежать следующего удара.

Юноши не сговариваясь взяли небольшую передышку, но всё же внимательно следили друг за другом, опасаясь внезапной атаки.

– Слабый из тебя воин, Митсури. Когда староста Фумиёси с войском нападёт на ямацзури, от тебя не будет никакого проку, – прошипел Синдзабуро, пытаясь восстановить дыхание.

– О чём ты говоришь? – спросила О-Цую.

Она сидела на берегу озерца, с восхищением наблюдала за Митсури и каждый раз закрывала глаза ладошками, если тому угрожала опасность.

– Чтоб тебя сожрал гюки! Не слушай его, О-Цую!

– Все об этом знают. Во время последнего визита к даймё твой отец неудачно пошутил над старостой Фумиёси. Тот такого никогда не простит, – сказал Синдзабуру.

– Да как ты смеешь говорить про моего отца?! – вспыхнул Митсури. – Что ты в этом понимаешь? Только при нём ямацзури зажили спокойно. Ни голода, ни междоусобиц, ни болезней.

Синдзабуру неопределённо пожал плечами:

– Так-то оно так! Как староста он вроде неплохо справляется, а как мужчина… Эм-м-м… Ну, раз женился на твоей матери.

Митсури резко побледнел и закричал:

– Грязный червяк! Мерзкая скотина! Да ты – пыль под ногами моей матери. Сдохнешь, никто и не заметит.

Синдзабуру заскрежетал зубами и первым ринулся в наступление. Он обрушил на Митсури удары, но, замахиваясь, подошёл слишком близко. Митсури воспользовался этим, отпрыгнул в сторону и с силой полоснул противника по животу. Синдзабуру согнулся пополам, а спустя несколько мгновений, когда пытался выпрямиться, сделал пару неловких шагов назад и поскользнулся босой пяткой на куске овоща из разлитого супа. С грохотом рухнул на землю рядом с озерцом, ударившись затылком. Бой был окончен.

– Прости, друг, – простонал Синдзабуру. – Виноват я. Нельзя было так о твоей матери говорить.

Митсури склонился над ним и, протягивая руку, извинился:

– И ты прости. Сильно ударился? Драться нужно с холодной головой, а мы погорячились.

Синдзабуру ухватился за ладонь Митсури, упёрся ногой ему в живот и швырнул его за голову. Митсури вспорхнул, как птица, с коротким вскриком пролетел один дзё и шлёпнулся в воду. О-Цую, запричитав, бросилась на помощь.

Митсури выбрался на берег, тряхнул волосами, набросил рубаху на мокрое тело и вдруг замер. О-Цую обратилась к нему с вопросом, но он шикнул, призывая к молчанию. Каори услышала первая, а людям понадобилось несколько минут, чтобы сквозь шум воды различить душераздирающий женский вопль.

Митсури схватил босуто и помчался вверх по тропинке, ведущей в деревню, друзья – следом.

Он выбежал на небольшую полянку, поросшую высокой травой, и замычал, лишившись дара речи. Тошнотворный комок, жгучий и противный, подкатил к горлу. На глазах выступили слёзы. Синдзабуру и О-Цую с разбегу врезались в Митсури и едва удержались на ногах.

– Что? Я не… понимаю… – с трудом выговорила девушка.

– Фумиёси, – объяснил Синдзабуру.

Митсури не мог сосредоточиться и собрать мысли в кучу. Он будто находился во сне, а там ведь всё не взаправду. Видел лишь обрывки, и цельная картина никак не складывалась.

Пахло гарью, кровью и обожжённой плотью. Трещало дерево. Густые чёрные облака дыма заволокли небо. Из соломенной крыши одного из дальних домов вырывался огненный столб, клубящийся и рассыпающий во все стороны искры. Огонь охватил деревню по краям и подбирался к центральной площади. Пробежала женщина с горящими волосами. Растерянный старик застыл на месте с корытом воды. Ямацзури, словно бобы, брошенные исполинской рукой, рассыпались по зелёным холмам – убегали. Взмах катаны, фонтаны крови, распоротые животы. И над всем этим ужасом возвышались всадники, одетые кто во что горазд, но все подпоясанные синими широкими поясами, верный признак наёмников. Под копытами лошадей ямацзури падали, толкались, прижимались друг к другу, беспомощный крик срывался с их губ, искажённых первобытным страхом.

Митсури встряхнул головой, освобождаясь от морока, и ринулся вперёд. Но не сумел сделать и нескольких шагов, потому что могучая рука Синдзабуру схватила его за воротник рубахи и швырнула в кусты.

– Куда собрался? С одним босуто против двух дюжин всадников? О-Цую, тебя заметят! Иди сюда. – Синдзабуру и её затащил в укрытие.

Он единственный выглядел собранным и хладнокровным. Синдзабуру жил со старой вечно ворчащей тёткой, судьба которой его особо не волновала. Митсури знал об этом. А также и о том, что Синдзабуру был привязан только к друзьям, а они живы и здоровы, по крайней мере пока.

Митсури возмутился:

– Предлагаешь прятаться, пока Фумиёси с сообщниками уничтожает ямацзури? Чтоб его сожрал гюки! Я должен отыскать отца и вместе с ним сражаться с врагами. Прочь с дороги, Синдзабуру!

– Отец, отец, отец… – бессвязно бормотала О-Цую, то завязывая, то развязывая косы под подбородком.

– Пойдём вместе. Только сначала раскинем мозгами. Глупо бросаться под лезвие катаны. – Синдзабуру раздвинул кусты. – Смотрите, мы можем обогнуть деревню слева и двигаться вдоль зарослей дикого инжира. Так мы не привлечём внимания.

Митсури включился в обсуждение:

– Зайдём сначала к тебе, О-Цую. Ваш дом ближе всего. Может, твой отец спрятался и с ним всё в порядке. А потом определимся на месте, что делать дальше. Из-за дыма почти ничего не видно, но я слышу звон мечей. Значит, кто-то из ямацзури сопротивляется. Вперёд!

Каори последовала за троицей. Она хотела быть рядом с Митсури, если тому потребуется защита. Передвигалась она бесшумно, в длинном кимоно цвета сухого зелёного чая легко быть незаметной. Набросила на голову широкую накидку под цвет кимоно – сразу и не поймёшь, что под ней ёкай.

Глава 6

Митсури, О-Цую и Синдзабуру прятались в кустах магнолии, которые высадила матушка О-Цую за несколько дней до рождения единственной дочери. Женщина умерла три весны назад, а магнолия всё разрасталась и вот теперь стала укрытием для друзей, когда из-за поворота выехал всадник, подпоясанный синем оби поверх терракотовой накидки. О-Цую дождалась, когда стук копыт стихнет, выбралась из кустов и на четвереньках поползла к веранде. Митсури – следом за ней, но на крыльце он угодил во что-то липкое и густое. Обернулся – вся тропинка покрылась бурыми пятнами. Голова закружилась, в глазах потемнело. Страшная догадка сверлила мозг, но Митсури отгонял её, как надоедливую муху. Синдзабуру подхватил друга под локоть и, тревожно оглядываясь, потащил в дом.

Поначалу внутри, как и снаружи, было полно дыма. Догорал очаг, и крохотный язычок пламени боязливо дрожал. Пришёл на память сладкий вкус моти, которые О-Цую наверняка готовила на этой жаровне. Ещё совсем недавно всё было хорошо, а теперь…

Откуда-то доносились рыдания. Синдзабуру метнулся влево, отодвинул стенную панель и, громко ухнув, упал на колени. В углу небольшой и пустой, если не считать свёрнутых в рулоны футонов, комнаты на полу в луже крови лежал плотник Итиро. Рана на его бедре была широкой, раскрывалась, как большой рот, обнажая мышцы, сухожилия и раздробленные кости. О-Цую скорчилась на груди отца и завывала, точно попавший в смертельную ловушку зверь.

Митсури с грохотом уронил босуто и замотал головой, не соглашаясь с увиденным. Ему открылось до этой поры неизвестное: человеческие боль и страдания. До этого момента он, обласканный вниманием родителей, жил точно под непроницаемым куполом, не зная, что такое нужда и потеря. Он хотел как-то утешить подругу, но губы лишь судорожно дрогнули – ни один звук не вырвался из лёгких, заполненных дымом. Юноша вмиг обессилел, словно на него навалилась гора.

Синдзабуру склонился над Итиро и через несколько мгновений бросил на друга полный ужаса взгляд – плотник был мертв. – О-Цую, нам нужно отыскать старосту, а ты спрячься где-нибудь в доме, – сказал Синдзабуру.

Девушка подняла посеревшее лицо, осмысляя услышанное, и вдруг отскочила от Итиро, будто это уже был не её отец, а мертвец из кошмаров. Она вцепилась в рукав Синдзабуру:

– Не бросайте меня одну! Мне очень страшно!

Митсури подбежал к ней и помог встать:

– Хорошо, мы возьмём тебя с собой. А чуть позже вернёмся сюда, чтобы с почестями похоронить твоего отца. Но сейчас нам надо идти.

– Я только возьму зеркало, которое отец подарил матери на свадьбу. Если дом… сгорит, хоть что-то останется на память.

О-Цую, сгорбленная, с покрасневшими от слёз глазами и перекошенным ртом, будто злой демон высосал всю её красоту, подошла к стене и отодвинула панель, за которой обнаружился глубокий шкаф с постельными принадлежностями. Вынула потёртое зеркало в металлической оправе и спрятала его за пазуху. Обернулась, молча глянула на отца широко распахнутыми глазами. Нижняя челюсть у неё тряслась, плечи вздрагивали, а тонкие бескровные пальцы лихорадочно теребили края кимоно.

Каори, прислонившись к задней стене дома плотника, слышала каждое слово. Чувствовала запах крови и густого, как смола, кислого, как дешёвое саке, страха. Она последовала за Митсури, когда он вместе с друзьями выскочил на улицу. Передвигались они шумно и неумело, перебегая от жилища к жилищу. Каори только и делала, что скрывалась и пряталась, а эти молодые люди, одуревшие от увиденного ужаса, глупыми овцами шли прямо в пасть к волку.

Поднялся ветер и разогнал сизый дым, тяжёлым покрывалом опустившийся на деревню. Сгорело тринадцать строений, а на остальные огонь не перекинулся. Тишина стояла жуткая. Кто-то из ямацзури сбежал в горы, кто-то лежал на земле с распоротым животом, кто-то сумел спрятаться в собственном доме. И только изредка раздавались приглушённые болезненные стоны.

Митсури и Синдзабуру заглядывали в каждый двор, в каждую хозяйственную постройку, приоткрывали двери в поиске старосты, а О-Цую в это время высматривала Синие Пояса. Каори находилась неподалёку и пару раз выручала троицу, отвлекая проходящих мимо мужчин с катанами, правда, друзья этого не замечали.

Наконец Митсури с друзьями приблизились к центральной площади. Синие Пояса, полукругом выстроившись рядом с древним камфорным деревом, разговаривали, смеялись, чистили мечи. Заржала лошадь, с веток сорвались вороны и чёрными кляксами взлетели в небо. К этому дереву ямацзури относились с особым трепетом, уверенные, что в нём живёт добрый дух, охраняющий деревню.

– Кто-то привязан к стволу. Два человека, – прошептал Синдзабуру, выглядывая из-за высокого и глухого тростникового забора.

– Это могут быть мои родители. Как бы мне подойти поближе и рассмотреть, – кусал губы Митсури.

– Площадь просматривается со всех сторон. Ты сразу окажешься у них на виду и…

Синдзабуру резко замолчал, потому что из-за угла выскочил всадник и на ходу громко отрапортовал:

– Господин Фумиёси, сына старосты не нашли! Видать, вместе с другими убежал в горы!

Синдзабуру толкнул друга в бок и кивнул на ближайшую лачугу, мол, забор – укрытие ненадёжное. Митсури, крепко держа босуто, на четвереньках немного отполз назад, но следующие слова заставили его замереть.

– А с этими что делать? – спросил всадник, лошадь которого нетерпеливо перебирала ногами. Ему что-то ответили, но друзья не расслышали (Синие Пояса были далеко). – Всё-таки дерево у них почитается за святое. Обереги вон висят. Господин Фумиёси, может, тела перенести в другое место?

– Тела, – прошептала О-Цую. Она обхватила колени руками и нервно покачивалась вперёд-назад.

Всадник ускакал, а Митсури упрямо повторил:

– Нужно узнать, чьи это тела.

– Ты рехнулся? Там около десяти мужчин. Вперёд – никак. Уходим отсюда. Убежим в горы. Найдём кого-то из своих. Там решим, что делать. Твой отец так просто это не оставит. Найдётся управа и на этого разбойника Фумиёси, – чуть слышно проговорил Синдзабуру.

Но Митсури мотнул головой:

– Я должен узнать, чьи это тела. Попробую обойти площадь с другой стороны. Там видно получше. Ползите в ближайший дом и дожидайтесь меня там.

Они ещё несколько минут спорили и наконец договорились, что спрячут О-Цую и дальше отправятся вместе, – но их планам не суждено было сбыться. Неподалёку от забора остановились двое и завели беседу:

– Всё случилось не так, как мы рассчитывали.

– Кто же знал, что некоторые из ямацзури будут так яростно сопротивляться. Даже старики похватали мотыги. У моей лошади вон как морда разбита!

– Хм, не думаешь же ты, что Фумиёси хотел лишь припугнуть старосту Тоскэ?

– Нам-то что? Мы люди наёмные. Заплатили – поручение выполнили. Только вот мёртвые тела рядом с камфорным деревом. Нехорошо. Святыня всё-таки.

– С каких пор ты стал таким суеверным? Ха-ха. Не после ли того, как изрезал с десяток ямацзури?

– Пойдём отвяжем старосту и его жену и перенесём в другое место. Они всё равно мертвы. Не думаю, что Фумиёси будет против.

У Митсури зазвенело в ушах. Он вскочил так резко, что опрокинул забор. С диким нечеловеческим воплем бросился к площади, держа босуто, как копьё. Его появление было таким неожиданным, что Синие Пояса на мгновение опешили. А когда на солнце сверкнули катаны, Фумиёси, обрюзгший лысый старик, поднял ладонь. Митсури никто не тронул. Он остановился напротив камфорного дерева и впал в оцепенение. Слёзы текли по грязным щекам, капали на грудь, рубаху…

Его родители были мертвы. Матушка, ещё молодая женщина, походила на прекрасного мотылька с оторванным крылом. Левая рука лежала на земле ладонью вверх, правая же была так сильно заломлена за спину, что казалось, её и вовсе нет. Лицо отца залила кровь – на лбу глубокая рана. Фумиёси стоял совсем рядом, спокойный и как будто довольный. Они виделись прошлым летом в этой самой деревне. Фумиёси пил чай из матушкиных керамических чашек, а сегодня предал их. Он их предал!

Наконец горе Митсури вырвалось наружу безумным криком. Ослеплённый яростью, он замахнулся босуто и кинулся на Фумиёси. Тот быстрым движением выхватил катану из ножен и перерубил босуто пополам. Митсури отшатнулся и отыскал взглядом друзей – хотел попрощаться. Они, без кровинки в лице, застыли возле упавшего забора.

– А вот и отважный принц явился! – громыхнул Фумиёси. – Хорошо, что мы задержались, а то пропустили бы выступление великого воина.

Синие Пояса рассмеялись. Катана Фумиёси остановилась на волосок от горла Митсури. Юноша почувствовал, как по спине тонкими струйками потёк пот.

– Что же с тобой делать? И с друзьями твоими? Подойдите ближе! Эй ты, оставь палку, не на собак идёшь! – крикнул Фумиёси с нарастающим раздражением, когда Синдзабуру прижал к себе босуто.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Согласно китайскому календарю, период с 19 до 21 ч.

Вернуться

2

Бог ветра в японской мифологии.

Вернуться

3

Богиня творения и смерти в японской мифологии.

Вернуться

4

Собирательный термин для всех сверхъестественных существ японской мифологии.

Вернуться

5

Призраки умерших людей в японской мифологии.

Вернуться

6

Согласно китайскому календарю, период с 13 до 15 ч.

Вернуться

7

Японское искусство ведения боя при помощи деревянной палки.

Вернуться

8

Быкоподобное чудовище, живущее в водоёмах и прудах.

Вернуться