Николь Хакетт
Идеальные

Пожалуй, человек не так нуждается в любви, как в понимании.

Джордж Оруэлл

Nicole Hackett

THE PERFECT ONES

Copyrights © 2023 by Nicole Hackett

© Павлова И., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Часть I
Не психопатка

Глава 1

Холли

На утро следующего дня

Вик, Исландия

– Алабама Вуд потерялась.

Заявление пронеслось среди женщин, столпившихся у подножия лестницы, как электрический ток, пробежавший по оголенному проводу. Полицейский, возвышавшийся над ними на три ступеньки, замолчал. По-видимому, почувствовал, что все, что он скажет в последующие несколько секунд, не будет услышано.

Холли Гудвин остановилась чуть поодаль от группы. Сквозь плохо изолированное окно за ее спиной засвистел ветер, вызвав у Холли странное ощущение – будто кто-то незримый навис над плечом и принялся тягучим голосом нашептывать на ухо.

– Мы начинаем расследование, – провозгласил полицейский, как только бормотание в толпе стихло. И переступил с ноги на ногу, заставив недовольную ступеньку испустить нервный стон. – В первую очередь нам важно установить хронологию всех событий во время поездки, с самого начала и вплоть до этого момента.

Взгляд представителя закона упал на окно позади Холли: похоже, его привлекло слабое, но противное дребезжание стекла в хлипкой раме. За прошедшую ночь небо посерело от туч, приползших с океана, и крошечную рыбацкую деревушку обволокла тонкая пелена тумана. «Идеальный день для сокрытия тайн, – подумалось Холли. – В такой день легко потеряться бесследно. Может, та же мысль пришла в голову и полицейскому, покосившемуся на окно?»

– Нам важно воссоздать точную картину всех передвижений Алабамы, особенно ее последних действий, – подала голос его напарница, светловолосая женщина с резко очерченным, скошенным подбородком. Прислонившись к дверному косяку кухни, она сканировала толпу с размеренной, точно взвешенной неторопливостью. – Нам известно, что в последний раз Алабаму видели в ее спальне вчера, около десяти вечера.

Холли отвела взгляд от женщины. В памяти всплыла Алабама, стоявшая минувшей ночью в дверном проеме кухни – почти там же, где сейчас стояла полицейская. Летом в Исландии солнце садится около одиннадцати, и, хотя было уже за десять, кухонное окно все еще мерцало последним сумеречным отблеском.

– Согласен, – заявил полицейский, одобрительно кивнув сослуживице. – Наш первый шаг – реконструировать хронологическую цепочку событий.

Холли обвела взглядом других женщин. Было еще довольно рано, никто из них накраситься не успел, и вокруг колыхалось море угрюмых, обветренных и веснушчатых лиц. Число подписчиков их группы в Инстаграме уже превысило шесть миллионов. «Что бы эти шесть миллионов подумали, если бы увидели своих инфлюенсеров прямо сейчас, вот такими?» – пронеслось в голове Холли.

Но убоявшись это представить, она поспешила перевести глаза на полицейского на лестнице. И, к своему удивлению, обнаружила его взгляд на себе. В ту же секунду Холли почувствовала себя уязвимой – как будто этот человек шпионил за ней, а она его застукала. Незнакомое прежде желание спрятаться, а то и превратиться в невидимку, на миг завладело всем ее телом и разумом. Но Холли пришлось его побороть.

Алабама Вуд пропала. Этот человек явился, чтобы сообщить им об этом. Шокирующая новость.

Если, конечно, ты об этом еще не знала.

Глава 2

Холли

Тремя месяцами ранее

Даллас, штат Техас

Холли уже пробежала семь миль в девятимильном забеге, об участии в котором она пожалела еще на пятой миле.

А на самом деле даже раньше. Разбуженная в то утро прозвеневшим будильником, Холли повернула голову набок – в ту сторону, где ко второй подушке прижимался щекой ее муж; в уголке его рта подрагивала маленькая капелька слюны. Поглядев на него, Холли подумала: «А ведь было бы неплохо отдохнуть хотя бы денек…»

Но тут пришла эсэмэска от Робин: она уже подъезжала к дому Холли. Теперь же Робин опережала ее на полшага на пешеходной дорожке. Все семь миль Робин опережала ее ровно на полшага. И от личного темпа их передвижения это не зависело. Стоило Холли ускориться, Робин тоже набирала скорость. Если Холли замедляла шаг, то же самое делала и Робин, оставаясь постоянно, на протяжении всей преодоленной дистанции на полшага впереди.

Было жарко. В Далласе всегда жарко, но в тот день невыносимый зной установился спозаранку, словно природа надумала что-то доказать ничтожным, но самоуверенным людям. Уже скоро Холли почувствовала себя спрессованной пылом безжалостного утреннего солнца и жаром, накатывавшим волнами от раскаленного асфальта.

Над ее губой проступил холодный, очень холодный пот – совсем не похожий на тот, что тонкими струйками лился по телу.

Характерный признак того, что ее вот-вот стошнит.

А Робин продолжала тараторить через плечо:

– По-моему, это защитная реакция либо подражательный рефлекс. Я, конечно, не собачий психиатр, но мне кажется, дело именно в этом, – Робин говорила о своем голдендудле, заимевшем привычку опорожнять кишечник не на улице, а дома.

Холли особенности собачьей дефекации не интересовали. Она силилась сдержать рвоту.

Вот уже неделю у нее периодически проявлялись симптомы легкого пищевого отравления. Этот диагноз Холли поставила себе сама еще в начале семидневки. Правда, ей так и не удалось припомнить, когда она в последний раз травилась едой и когда ее в последний раз тошнило. Скорее всего, это было еще в колледже, и причиной отравления тогда явилась не сомнительная чана масала, а текила, выпитая в чрезмерном количестве.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – внезапно озаботилась Робин, повернувшая голову, чтобы глянуть на Холли. В какой-то момент она забыла про установленную ею же дистанцию в полшага и вырвалась вперед на целый шаг. – Ты выглядишь бледноватой.

Плечи самой Робин пестрели пятнами белого солнцезащитного крема в тех местах, где она не потрудилась втереть его в кожу.

– По правде говоря, не очень. Меня подташнивает.

Глаза Робин округлились так широко, что Холли почти пожалела о сказанном. Но все же, стоило Робин замедлить темп, она испытала неимоверное облегчение.

Они перешли с трусцы на ходьбу около кафе, в котором даже в раннее воскресное утро царило оживление (пусть и не такое, как в будние дни, когда у входа образовывалась очередь). Их забег закончился в небольшом торгово-развлекательном районе Бишоп-Артс, большинство кофеен которого предлагали посетителям завидно богатый ассортимент напитков без натурального молока.

– Извини, мне очень жаль, – заговорила Робин, уже поравнявшись с Холли. – Я опять забылась и не сделала тебе поблажки.

Холли поджала губы: Робин действительно недовольна или ей это только показалось из-за неважного самочувствия?

Они познакомились в прошлом году в Далласе. Обе участвовали в забеге на дистанции в пять миль. Робин была из тех бойких, энергичных особ, каких Холли, в принципе, старалась избегать. «Я почти настигла тебя в самом конце», – сказала она, подкараулив Холли у финишной черты. Зубы у Робин оказались чересчур большими для ее рта, но Холли милостиво постаралась этого «не заметить».

Позже в тот день они списались в Инстаграме. Правда, Холли отвечала новой знакомой только из вежливости. Но Робин почти сразу отправила ей прямое сообщение с предложением организовать свой собственный забег – чтобы помочь какому-то благотворительному обществу, о котором Холли и слыхом не слыхивала. Робин безо всякой иронии употребила слово «офигенный», но, несмотря на это – а, может быть, как раз благодаря этому, – у Холли не хватило духу ответить ей «нет».

– Похоже, я тебя загнала… – вернули ее из воспоминаний в реальность слова соперницы.

– Все нормально, – откликнулась Холли, почему-то решив ее оправдать. – Думаю, просто сказалась жара.

Некоторое время они обе шли молча. Робин уткнулась в телефон – наверное, оценивала их забег в Страве, популярном приложении для поклонников фитнесса. В иное время Холли поступила бы так же, но на этот раз она всецело сконцентрировалась на своем дыхании. Тошнота, похоже, прошла, но Холли боялась, что она возобновится, как только они снова побегут.

– Ты можешь продолжить забег без меня, – пробормотала она наконец. – А я, пожалуй, пойду назад.

К разочарованию Холли, Робин посмотрела на часы и сказала, что она тоже закончила. Это было очень благородно с ее стороны: сократить забег ради Холли. И это было самое худшее в Робин. Все ее прекрасные качества раздражали Холли и вызывали у нее мучительную досаду.

Тренироваться с Робин ей предложил не кто иной, как собственный муж, Ник. Потому что они с Робин были одного поля ягоды. Холли постоянно заставала мужа за болтовней с соседями, когда от него требовалось только одно: опорожнить мусорные баки. Сколько раз она слышала их кудахтанье и хихиканье на лужайке перед домом! Сама Холли, заметив соседей на подъездной аллее, предпочитала дождаться их ухода и лишь потом доставала корреспонденцию из почтового ящика.

До встречи с Робин Холли почти три года тренировалась одна.

А еще раньше, со времен колледжа, она тренировалась со своей лучшей подругой, Мэллори. Но те тренировки резко прекратились, когда подруга забеременела в первый раз. Мэллори пообещала Холли, что вернется к бегу через три месяца после рождения дочки. Ну, может быть – хотя и маловероятно – через четыре.

Месяцы растянулись на годы.

На обратном пути Робин продолжила рассуждать о своем псе. А Холли издавала уклончивые, натужные звуки, когда нужно было хоть как-то отреагировать.

– Не желаешь выпить кофейку? – спросила Робин, когда они, наконец, приблизились к дому Холли, где ее поджидала машина, припаркованная на обочине. Робин ездила на «Тесле», и этим почему-то тоже раздражала Холли.

– Хотелось бы, – солгала она, – но не могу. Мы с подругой договорились вместе пообедать.

А это не было ложью. Они с Мэллори старались планировать встречи заранее, назначая их чуть ли не за две недели.

На лице Робин отобразилось разочарование – достаточно явное, чтобы Холли испытала неудобство из-за того, что не пригласила ее, но не настолько сильное, чтобы она решила пригласить Робин сейчас. Поскольку Мэллори теперь растила дочь, ее взаимоотношения с Холли ограничивались редкими и, как правило, короткими промежутками времени, которые заботливой матери удавалось выкроить для себя. И Холли не хотелось портить долгожданную встречу еще одной историей о беспорядочной дефекации невоспитанного пса.

Она уже готова была зайти внутрь дома, когда пришло сообщение:

«Мне очень жальь, – написала Мэллори, удвоив в спешке мягкий знак. – Но у меня не получится пообедать сегодня с тобой. Фи приболела… похоже на кишечный грипп. Все утро наблюдала поносное шоу (в буквальном смысле слова)».

Холли с минуту смотрела на сообщение, а потом переступила порог дома.

«Не переживай! – набила она текст. – Я все понимаю». И, подумав еще пару секунд, добавила второй восклицательный знак. Просто для того, чтобы подчеркнуть, насколько искренне она посоветовала подруге не переживать.

Мэллори в ответ прислала два эмодзи: «большие пальцы вверх» и рожицу, искаженную муками рвоты. Холли попыталась подыскать образ, соответствовавший реальным чувствам и эмоциям подруги. «Наверное, разочарование? Или обманутые надежды?» – предположила она. Хотя Мэллори иногда удивляла ее нестандартной реакцией на подобные вещи. Особенно на первом этапе материнской стези, когда она описывала свой недосып или трещины на сосках не с досадой или тоской, а со странной безмятежностью – если не блаженством – на лице.

Так и не найдя подходящей картинки с глубоким подтекстом, Холли в сердцах скинула кроссовки; один из них угодил в стену. Послышался глухой стук, но Холли даже не вздрогнула. Она уже открыла ящик электронной почты, в котором с момента последней проверки скопилось с дюжину новых посланий. Первое было от «Розового кошелька» – онлайн-бутика одежды, с которым Холли временами сотрудничала.

Электронные письма от «Розового кошелька» были легко узнаваемы по чрезмерному количеству восклицательных знаков, использованных в строке темы. Холли бегло прочитала сообщение и почувствовала легкое угрызение совести. Письмо касалось предстоящей поездки в Исландию; это было уже третье подобное сообщение, пришедшее Холли за последние несколько недель. Конечно, Холли подозревала: будь она кем-то еще, а не Холли Гудвин, «Розовый кошелек» пустил бы все на самотек и не стал бы бомбардировать ее посланиями, каждое последующее из которых превосходило предыдущее числом восклицательных знаков. С тех пор, как количество ее подписчиков достигло миллиона, она заметила резкое увеличение запросов и просьб об ее участии в том или ином мероприятии или акции. Спрос на нее возрастал пропорционально росту ее популярности.

В конце письма «Розовый кошелек» приложил список других инфлюенсеров, уже подтвердивших свое участие в поездке. Эмили фон Парис, Марго Мёрфи, Кэтрин Ливингстон, Алабама Вуд. Единственной из них, с кем довелось встречаться Холли, была Кэтрин. И единственным, что с той встречи запомнилось Холли, было то, как близко к ней – почти вплотную! – встала эта Кэтрин, заведя разговор.

«Надо будет ответить на это письмо после душа», – сделала зарубку в памяти Холли. Ответить вежливым, но твердым отказом. Ей этим летом предстоял забег с Робин. На его организацию, планирование и тренировки требовалось время. Да и Исландия Холли не прельщала. Насколько она знала, там было холодно и темно. А еще много снега. Если бы она в какой-то момент своей жизни и задумалась о путешествии туда, то только в одном случае: если бы произошло что-то ужасное.

Глава 3

Селеста

На утро следующего дня

Вик, Исландия

Когда четверть часа тому назад полиция сообщила об исчезновении Алабамы, Селеста стояла позади группы. И дрожала всем телом, невзирая на теплый свитер.

«Алабама Вуд пропала», – сказал им полицейский. И Селесту потрясло то, как легко и просто он произнес это слово: «Пропала». Как будто они могли отыскать Алабаму чуть позже – словно куклу, засунутую между подушками на софе.

Сейчас Селеста лежала в одиночестве на своей кровати, спиной к стене. А у другой стены, возле дверцы шкафа лежал раскрытый чемодан Алабамы. Это было ненормально, неестественно. Алабама без своего полного гардероба была как диабетик без инсулина.

Селеста по привычке вертела в руке мобильник, хотя трещина на экране сделала его бесполезным. Время от времени ей в голову закрадывались странные мысли: как отреагировали бы люди на ее трагическую смерть? Интересно, они отдали бы ее телефон мужу? И стал бы Луи в нем копаться? Скорее всего, стал бы. Не обязательно из любопытства. А только ради того, чтобы выяснить, что с ней случилось. Луи претили тайны и загадки. И он не выносил, когда ему было что-либо непонятно. Однажды Селеста застала его за чтением статьи в Интернете о паровых двигателях. А читать он ее стал лишь потому, что захотел узнать принцип их действия.

В дверь кто-то постучал. Непроизвольно икнув, Селеста откашлялась.

– Входите, – выкрикнула она, приглаживая руками уже заправленную постель и терзаясь вопросом: какого черта она это делает? Почему в столь кризисный момент она сочла важным такое будничное, рутинное занятие?

Дверь спальни открылась, и порог переступил полицейский, сообщивший о пропаже Алабамы.

– Вы миссис Рид? – спросил он. Сильно выраженный акцент поразил ее своей необычностью.

– Селеста, – предложила она гостю – сугубо из вежливости – называть себя просто по имени.

Полицейский кивнул. Его глаза на миг метнулись от нее к пустой кровати в другой части комнаты: в отличие от Селесты, Алабама не разгладила покрывало на своей постели перед тем, как исчезнуть. Мысли Селесты переключились на ее собственный телефон, на экран, треснувший посередине, а потом на чемодан. Она предпочитала хранить вещи чистыми и аккуратно сложенными, сообразно предназначению, даже во время путешествий. Селеста активно пользовалась всеми шкафами, тумбочками и ящиками в гостиничных номерах (в отличие от Луи, который мог преспокойно жить на чемоданах даже спустя несколько недель после возвращения домой, и его все устраивало). Да, Селеста любила порядок. А сейчас многие ее вещи валялись беспорядочно у изножья кровати: тюбик губной помады, выпрямитель волос, одинокая теннисная туфля.

– Вы не откажетесь проследовать со мной? – осведомился полицейский. – Мы надеемся побеседовать об Алабаме со всеми вами, дамы.

Селесте не нравилось, когда люди (особенно мужчины!) называли ее «дамой». Она чувствовала себя при этом или чересчур старой, или слишком юной – в зависимости от ситуации. Но еще больше Селесте не нравилось, когда ее обманывали, используя такие слова, как «побеседовать», вместо «допросить». Хотя оба – и она, и полицейский – знали, какое из понятий правдивое.

Глава 4

Селеста

Тремя месяцами ранее

Чикаго, штат Иллинойс

Перед тем, как Селеста вошла в мир онлайн-инфлюенсинга, ей и в голову не приходило, что «Нордстром» продает детскую одежду. Да, в общем-то, она и думать не думала о «Нордстроме» – как не думает обычный, среднестатистический человек о роскошном постельном белье из тканей высокой плотности или экзотических грибах в дорогущих гастрономах.

И, скорее всего, она не зашла бы в тот вечер в фирменный аутлет «Нордстрома», если бы не Алабама. Та непринужденно лавировала по отделу одежды, передвигая вешалки с ловкостью многоопытного дилера казино. Селеста старалась не только не отставать от Алабамы, но и подражать ей – до тех пор, пока ее взгляд не упал на один из ценников. Написанная от руки сумма была настолько неприличной, что Селеста чуть не задохнулась. Простояв с разинутым ртом несколько минут, она предложила подруге сходить потом в «Таргет».

– Нет, не пристало Белле появиться на своей первой игре в одежде от «Таргет», – запротестовала Алабама, в ее тоне смешались в равных долях разочарование и ужас. – Что подумают другие дети?

Вздохнув, Селеста покосилась через плечо – убедиться в том, что Белла все еще сидела там, где ее оставили. В нескольких футах от них пятилетняя девчушка угнездилась между двумя кронштейнами, скрестив ноги и расставив перед собой всю свою коллекцию фигурок дельфинов. Потому что ни футбол, ни мода Беллу не интересовали.

– Ладно тебе, «Таргет» вовсе не плох, – сказала Селеста, повернувшись обратно к кронштейну. – Думаю, у нас еще есть время до того, как дизайнерская одежда попадет под прицел этих детишек.

В тот день им стоило немалых усилий заманить ее дочь в магазин. Обычно они направлялись из школы прямиком домой, чтобы сразу перекусить – ровными дольками яблока, смазанными арахисовым маслом, но только очень тонким слоем, иначе рот Беллы становился похожим на губку. Белла посчитала изменение привычного расписания оскорбительным для себя. И откровенно возмутилась, увидев (без предварительного предупреждения!) Алабаму на переднем сиденье в машине матери. Не предусмотри такого Селеста, и бойкота в той или иной форме было бы не избежать. К счастью, Селеста сообразила захватить с собой дочкину сумку-холодильник с лепными дельфинами, для умасливания строптивицы.

– Ты серьезно, Си-Си? – В недоумении затрясла головой Алабама. – В «Таргет» имеет смысл захаживать на распродажи. Но одевать в нем дочь к ее дебютному футбольному матчу, это… – Предостерегающе посмотрела она на Селесту. – Да будет тебе известно: залог успешного бизнеса – вести себя так, как будто ты уже принадлежишь этому бизнесу.

– Что ж, значит, я не принадлежу этому бизнесу, – пробормотала Селеста, скорее, себе, чем Алабаме. И начала передвигать вешалки на кронштейне в поисках того, чего не ожидала там найти.

– Ты же так не думаешь? – внезапно посерьезнела Алабама.

Селеста пожала плечами:

– Не знаю… Какая из меня бизнесвумен…

– О, господи! – Запрокинула голову Алабама. – Когда же ты начнешь воспринимать себя серьезнее, Си-Си? Посмотри, как хорошо у тебя все получается в последнее время. – Лицо Алабамы помрачнело. – Гораздо лучше, чем у меня. Это уж точно.

Селеста прикоснулась к впадинке между ключицами. Она действительно не желала, чтобы их разговор принял такой оборот. Но и то, что она подвергала сомнению свое влияние в Интернете гораздо чаще, чем преисполнялась уверенности в собственных способностях, тоже было правдой. Селеста чувствовала себя посторонней в мире модного инфлюенсинга, несмотря на ошеломительно хорошую статистику.

По большей части ее успех объяснялся попросту тем, что пришелся ко времени. Она успела заскочить в поезд инфлюенсинга до того, как люди изверились в его пользе, задолго до того, как в Инстаграме стали популярны сторис. Селеста заработала шестизначную сумму – настоящий подвиг для человека вроде нее, не предлагавшего людям ничего реально ценного. По сути, она выступала ходячей рекламой, мало чем отличавшейся от тех безликих манекенов, что заставляли Беллу хныкать в магазинах «Таргет».

Проблема заключалась не столько в ее занятии, сколько в самой Селесте. Она не была ни веселой, ни потешной, ни находчивой, ни остроумной, ни вдохновляющей. Селеста не обладала никакими выдающимися качествами. Но, похоже, людей это не волновало, пока она снабжала их дисконтными кодами. Они лились на подписчиков непрерывным потоком, а те, судя по всему, большего от нее и не ждали. Селеста не получала никакого удовольствия от этого процесса, но он был достаточно прибыльным, чтобы заниматься им и дальше. Ко всему прочему, Селеста сомневалась, что какое-нибудь другое занятие будет доставлять ей большее удовольствие. А эта «работа», по крайней мере, позволяла ей сидеть дома с Беллой.

– У тебя все будет замечательно, – сказала Селеста твердым, не допускающим колебаний голосом. – Интернет – он такой: сегодня ты популярен, завтра – нет.

– На тебя это правило не распространяется, – раздула ноздри Алабама.

– Пусть так, да только что с того? – решила зайти с другого конца Селеста. – Вряд ли на моих похоронах кто-нибудь вменит мне в добродетели активность в Инстаграме.

Селеста думала, что нашла достаточно хороший аргумент, но Алабама наморщила нос так, словно он ее не убедил. Селесте захотелось выдать что-то еще, что-то более ободряющее и поощряющее, но она так ничего и не придумала.

– Ладно, я исправлюсь после Исландии, – в конечном итоге заявила Алабама, повернувшись к кронштейну. – У меня такое чувство, что эта поездка перевернет всю мою жизнь.

После этих слов ее руки снова принялись проворно перебирать детские вещи. Селеста еще не ответила на приглашение «Розового кошелька», но Алабама об этом не знала. Селеста не обманывала подругу. Просто старалась не упоминать об этом в разговорах, понимая: если она в ближайшее время не даст ответа, места в группе закончатся, и принимать решение самой ей не придется. От нее уже ничего не будет зависеть. Одна половинка Селесты даже надеялась, что именно так и случится. Ее терзало дурное предчувствие по поводу поездки, хотя оно возникло из ничего и ничем веским не подкреплялось.

– Как тебе это? – спросила Алабама.

Схватив вешалку с какой-то майкой, она подняла ее над головой, чтобы Селеста проинспектировала и оценила вещицу. Это оказался черный укороченный топ с надписью «УБИЙЦА» на груди.

Селеста выглянула из-за него и уставилась на Алабаму, пытаясь понять, шутит подруга или нет. Такие моменты понуждали ее изучать резкие различия между теми, кто имел детей, и теми, у кого их не было. И дело было не только в том, что кожа Алабамы почему-то выглядела лучше даже при жутком освещении в универмаге, а Селеста походила на одну из тех потерявшихся любительниц походов, которых спасатели отыскивали через несколько недель поедания листьев. Алабама находила топ «детского размера» милым и современным, тогда как первой мыслью Селесты было: «Ни за что! Дочка в нем будет похожа на проститутку».

– Белла, подойди сюда, – выкрикнула Алабама раньше, чем Селеста запротестовала. – Давай посмотрим, подойдет ли это тебе. – Щелкнула она пальцами так, словно подзывала собаку.

Белла, похоже, не услышала ее призыв, а если и услышала, то не сочла, что он заслуживал ответа. Алабама продолжила щелкать пальцами. Селеста потерла глаза.

– Беллочка, подойди сюда, пожалуйста, – устало пробормотала она.

Но божьей милостью ее голос возымел действие. Белла вскинула глаза, и ее крошечное личико исказило плохо скрытое нетерпение.

Селеста и раньше видела такое выражение лица. Оно появлялось у ее мужа Луи, когда она заговаривала с ним во время важного футбольного матча. В защиту Селесты следует заметить: понять, какие матчи важные, а какие – нет, для ее ума было задачей непостижимой.

Издав короткий, очень «взрослый» вздох, Белла с трудом встала с пола. Но уже через миг она оказалась под боком у Алабамы. Своих дельфинов девочка оставила в середине прохода – но не в кучке, а выстроенными в три ровных рядка. Это было нормально для Беллы, она так играла с фигурками. Сегодня она расставила их не по видам или расцветке, а по величине.

– Мама, киты-убийцы – тоже дельфины, – сказала Белла, глядя на Селесту поверх вешалки. – Просто их называют китами или касатками.

Приложив к Белле топ и прищурив один глаз, Алабама прикинула размер.

– Похоже, тебе маловат, – заявила она. – А, впрочем, не знаю. Возможно, он растянется.

– Что это? – С подозрением уставилась на топ Белла.

– Майка для твоего футбольного матча.

Белла нахмурилась.

– Моя команда фиолетовая.

Алабама застонала и бросила на подругу красноречивый взгляд: «Вот, смотри на плоды своего воспитания». Селеста ощутила покалывание в затылке. «Только бы не мигрень!» – взмолилась она про себя. И обратилась к дочери:

– Белла, можешь пойти и собрать своих дельфинов? Мы уходим отсюда.

Белла кивнула и покорно поплелась к своим игрушкам. Селесту не удивило то, что дочь не проявила интереса к украшенному блестками кроп-топу. На тот момент девочка надевала и считала приемлемым для себя только один предмет одежды – объемную, почти квадратную, уродливую футболку с надписью «АКВАРИУМ ШЕДДА» на спине и дельфином-афалиной на груди. Белла заносила ее до такой степени, что ткань местами истончилась настолько, что сделалась почти прозрачной.

– Давай все-таки заедем в «Таргет», – сказала Селеста подруге. – Если дочке в результате потребуется терапия, я с этим справлюсь.

Алабама шутки не поняла, а если и поняла, то не нашла ее смешной. Испустив обиженный вздох, она вернула вешалку с кроп-топом на кронштейн.

– Скажи, Белла, – заговорила она, когда они очутились уже на стоянке. – В твоей футбольной команде есть симпатичные мальчики?

– А вы знаете, что киты-убийцы бывают длиной со школьный автобус? – ответила вопросом на вопрос девочка; свой пакет с дельфинами она прижимала к груди так, словно опасалась, что кто-то попытается его отнять. – Они очень большие. – Взгляд Беллы стал крайне серьезным и практически сверлил Алабаму. – Хотя они поменьше, чем мой дом.

– Они больше слонов? – в голосе Алабамы прозвучало неподдельное любопытство.

Белла задумалась. Селеста нажала кнопку на пульте дистанционного управления автомобилем, и тот тотчас же поприветствовал ее дружелюбным гудком.

– Наверное, кит-убийца больше слона, – ответила, наконец, Белла. – Если хобот у слона опущен. А если он его вытянет, тогда не знаю.

– Я не думаю, что слоны такие же большие, как школьные автобусы, – пробормотала в рассеянности Селеста.

– Они величиной с мини-автобусы, – откликнулась Алабама. – Ну, те, короткие. Правда, это не школьные автобусы.

– На них возят школьников. И они автобусы. Отсюда и название: школьные автобусы.

– А меня в школу обычно отвозит мама, – встряла Белла, устремившая взгляд вперед. – Только вчера меня отвез папа, потому что мама забрала его машину, чтобы ее осмотрел мехник.

– Механик, – поправила дочку Селеста, но Белла явно не расслышала замечания. Опередив мать с подругой, она уже дошагала до автомобиля, остановилась как вкопанная и вперила в заднюю дверцу выжидающий взгляд, как будто та могла открыться сама собой.

– Папа ездит слишком быстро, – добавила девочка тихо, словно сказала это самой себе.

Селеста протянула над ее головой руку и распахнула дверцу.

– Так ты не против заскочить в «Таргет»? – поинтересовалась она у Алабамы, под стать Белле застывшей у пассажирской дверцы.

– В «Таргет»? – переспросила девочка.

Селеста покосилась на дочь, уже начавшую забираться в машину, но замершую на полпути и насупившую в неудовольствии брови.

– Всего на секундочку, – поспешила заверить ее Селеста, пораженная собственной глупостью. Ей не следовало ничего говорить, пока Белла не окажется в машине – пристегнутая ремнем и не способная оказать серьезное сопротивление.

– Я хочу сейчас же поехать домой, – заявила девочка тоном, не допускающим возражений.

Алабама у капота хихикнула, и Селеста поняла: помощи от подруги она не дождется.

– Нам нужно подобрать тебе спортивные брючки для игры в футбол. Разве ты забыла наш уговор?

Последние две недели Белла ходила на тренировки в своих пижамных штанишках «Си Уорлд». Селеста согласилась на это под одним условием: для первой игры они купят девочке настоящий спортивный костюм.

– Я хочу есть, – привела контраргумент Белла, и в ее пока еще спокойном тоне Селеста различила упрямство, готовое в любой момент выплеснуться наружу.

– Мы же перекусили, помнишь? Я взяла тебе морковные палочки.

– Я хочу яблоки.

– Белла, залезай в машину. – Селеста легонько подтолкнула дочку к сиденью. Но едва ее рука коснулась Беллы, девочка отпрыгнула вперед так, словно ее ударили.

– О, господи, – пробормотала Селеста.

А Белла уже зашлась диким визгом.

Снова вытянув руку, Селеста схватила ее за локоть – на этот раз крепко. Белла стала извиваться и брыкаться. Наконец, она вырвалась на свободу. А потом, сделав неожиданный пируэт сбоку от автомобиля, осела, прислонилась к колесу и огласила всю стоянку громким ревом. Селеста огляделась по сторонам. Через несколько парковочных мест загружала сумки в свой багажник какая-то женщина. Услышав детский плач, она быстро вскинула глаза. Селеста почувствовала, как загорелись от стыда ее щеки. И поспешила перевести взгляд на Беллу. Та уже лежала на асфальте лицом вверх. Селесту не переставало удивлять, насколько быстро ее дочь умела обострять ситуацию и насколько беспомощной она себя ощущала всякий раз, когда это случалось.

– Не хочу в «Таргет»! – выкрикнула Белла между дрожащими всхлипами. Селеста заметила рядом с ней пакет с дельфинами, еще одну жертву несправедливости. – Больше никаких магазинов!

– Белла, – нарисовалась рядом подруга.

Селеста отступила в сторону, хотя и усомнилась в том, что вмешательство Алабамы что-то изменит. Она не ошиблась: Белла снова сощурила глазки и продолжила плакать.

– Белла, а ты когда-нибудь ела шоколадное мороженое и мармеладных мишек?

Как ни странно, вопрос Алабамы возымел действие. Белла резко замолчала, только ее ручки остались сжатыми в кулачки, готовые продемонстрировать новую вспышку гнева, если потребует ситуация.

– Бьюсь об заклад, что не ела, – продолжила Алабама. И присела на корточки перед девочкой. Хотя та не подавала признаков того, что внимательно слушала (если не считать одного глаза, который, резко распахнувшись, буравил теперь мамину подругу). – И мороженое, и мишки есть в секретном меню в «Колд Стоун». Это мои любимые лакомства, – сказала Алабама.

При этих словах Белла открыла оба глаза. И они оба уставились на Алабаму.

– Секретное меню? – повторила вопросительно девочка.

Алабама кивнула:

– О нем вряд знает кто-нибудь еще, кроме меня.

Белла прикусила щеку. Она так и оставалась на асфальте в горизонтальном положении, на что Алабама, как ни странно, оказалась способной не обращать внимания. Она разговаривала с девочкой так легко и непринужденно, как болтают две подружки в кафе.

– Обещаю тебе: после «Таргета» твоя мама разрешит нам зайти в «Колд Стоун» и попробовать их. – Алабама посмотрела снизу вверх на Селесту с тем же выражением в глазах, с каким взглянула на мать Белла.

– Конечно разрешу, – сказала Селеста, внезапно ощутив страшную усталость.

К ее удивлению, Белла медленно присела и тыльной стороной кисти вытерла нос с натужным усилием человека, недавно прошедшего тяжкое, мучительное испытание. Алабама протянула ей руку, но девочка ее проигнорировала. Вместо этого она сама вскочила на ноги и без лишних слов залезла в машину. Но на спинке ее футболки осталось черное пятно – на том месте, которым она прижималась к шине. Это не укрылось от глаз матери. «Должно быть, машинное масло. Опять придется застирывать», – с тоской подумала она.

Алабама тоже встала на ноги и стряхнула с бедер пыль. Проходя мимо Селесты, она пожала плечами так, словно хотела показать подруге: уговорить ее упрямую дочь проще простого.

Селеста только тяжело вздохнула. И в этот момент зазвонил ее мобильник. На долю секунды стоявшей на парковке женщине захотелось не отвечать на звонок. Но, взглянув на высветившийся номер, она тотчас подавила этот порыв. Потому что позвонить из школы Беллы на номер ее мобильного телефона так неожиданно в четверг могли только по ряду веских причин, ни одну из которых ответственная мать не могла проигнорировать.

– Это Селеста, – сказала она.

– Здравствуйте, миссис Рид. Это мисс Бонни из Детской академии.

Селесту уже угораздило с ней познакомиться. Мисс Бонни отличалась кипучей, энергичной натурой, присущей многим людям, работающим с маленькими детьми.

– Мама? – окликнула в открытое окошко Белла; ее голос прозвучал неуверенно, как будто девочка испугалась, что мать забыла сесть в автомобиль.

– Да, слушаю вас, – ответила Селеста, подняв палец вверх.

– Прошу прощения за неожиданный звонок, – заговорила мисс Бонни, перемежая слова не совсем понятными Селесте смешками. – Я звоню, потому что надеюсь, что вы и ваш муж найдете время для того, чтобы в ближайшем будущем прийти в академию и поболтать с нами немножко.

– Мама, – повторила Белла; в ее голосе засквозило нетерпение.

Алабама тоже высунулась из окна машины и смотрела на Селесту с подозрением на лице.

– Гм… конечно. Мы непременно придем. – Селеста уже пролистывала в голове свой воображаемый календарь, стараясь соотнести его с календарем Луи. – Все в порядке?

– Да-да, не волнуйтесь, – опять хихикнула мисс Бонни, и Селесту вдруг осенило: эти смешки были чем-то вроде нервного тика, только и всего. – Просто нам хотелось бы обсудить с вами пару вопросов.

– А-а… – В последнюю фразу Селеста постаралась не вдумываться. Хотя бы потому, что она вызвала у нее слишком много вопросов. Начиная с того, кто это «мы»? Мисс Бонни именовала себя во множественном числе или кто-то еще пожелал «поболтать» с мамой Беллы? – Когда нам лучше зайти?

– Завтра вас устроит? Где-то в районе пяти?

– Ма-ма, – нараспев проговорила Белла, акцентируя каждый слог ударами туфельки по спинке пассажирского сиденья Алабамы. На это Селеста не отреагировала.

– Завтра? – повторила она, прикрыв глаза и потирая переносицу.

Завтра Луи должен был, как обычно, пойти на работу. А после мать Селесты согласилась посидеть с внучкой, чтобы они смогли поужинать с Алабамой и ее мужем. «Луи наверняка огорчится из-за того, что ему придется уйти с работы раньше, а Алабама обязательно расстроится из-за того, что мы опоздаем на ужин», – подумала про себя Селеста. А вслух произнесла:

– Да. Завтра в пять нас устроит.

Глава 5

Холли

Тремя месяцами ранее

Даллас, Техас

После пробежки с Робин Холли приняла душ. А потом – с еще влажными волосами – склонилась над кухонным столом, чтобы сделать снимок. Медленно передвигая телефон над запотевшим стеклом, она попыталась вместить в кадр углеводно-белковую смесь, чудодейственный напиток для быстрого восстановления мышц после любых физических нагрузок.

И с раздражением вспомнила слова матери, чье первое замечание о доме Холли затронуло освещение. «Здесь очень мало естественного света, не думаешь?» – сказала она (с недавнего времени мать Холли стала придавать своим пассивно-агрессивным комментариям форму вопросов). Холли проигнорировала это заявление и прошла в гостиную, где мать не преминула заметить, что светлое ковровое покрытие непременно быстро запятнается. «Разве нет?»

Худшим в воспоминании об этом стало то, что Холли вынуждена была признать: отчасти мать права. Ее кухне недоставало солнечного света: чтобы сделать достойную фотографию, Холли пришлось включить искусственный свет. А это повлекло за собой массу новых проблем, главная из которых заключалась в невозможности избежать тени от ее руки при съемке сверху, когда Холли держала телефон достаточно высоко. Обычно она – именно по этой причине – не снимала ничего в своей кухне. Но сейчас Холли проводила агитационную компанию для одной фирмы по производству здоровой пищи, а заключенный с ней договор требовал запостить в Инстаграме не менее пяти сторис, с наглядной демонстрацией того, как она принимает их волшебные напитки из серии «Суперпища».

И Холли продолжила вытягивать шею. Наконец, тень от руки перестала быть видимой. Поглядев на экран и удостоверившись, что угол сьемки правильный, Холли постаралась создать бумеранг и опубликовать его в сторис как можно скорее. По правде говоря, ей не терпелось завершить эту чертову рекламную компанию: уж больно надоели полезные смеси. Пахли они аппетитно и соблазнительно, но по консистенции ничем не отличались от песка. И хотя фирма хвасталась тем, что их продукты дарят людям красоту и здоровье, Холли вот уже неделю страдала от несвойственной ей угревой сыпи, проступившей на подбородке.

– Ах-ах-ах! Никакой омлет не сравнится с травкой на завтрак…

Холли посмотрела через плечо: в проеме кухонной двери возник ее муж. Ник ухмылялся, довольный собой.

– Я в прямом эфире! – вскричала Холли, взмахнув телефоном.

Самодовольная ухмылка слетела с лица Ника.

– О, черт, – пробормотал он растерянно.

Холли фыркнула:

– Расслабься. Я пошутила.

Муж жалобно вздохнул, и в этот вздох можно было бы поверить, не будь он притворным поводом для ее улыбки. Вот это и нравилось Холли в Нике. Она предпочла бы умереть дряхлой старухой, помешанной на разведении домашних растений, чем провести всю жизнь замужем за человеком, не способным посмеяться над собой.

Когда Ник вошел в кухню, Холли вернулась к своему занятию.

– Значит, ты все еще оздоровляешься с помощью травы? – спросил муж, так и не настроившись на серьезный лад.

– Это не трава, а ростки пшеницы, Ник. Я не потребляю в пищу траву.

– Ростки пшеницы, трава… какая разница?

Половина торса мужа исчезла за дверцей холодильника. Холли собралась было объяснить ему разницу между травой и ростками пшеницы, но тут же осознала, что в действительности не понимает ее сама. На вкус ростки пшеницы, наверное, не сильно разнились с пучком травы с их передней лужайки. Вместо объяснения Холли перевела взгляд на только что напечатанную фразу и задала Нику вопрос:

– Как, по-твоему, это звучит? «Что мне больше всего нравится в «СоулГринс», так это то, что их программа мотивирует меня придерживаться строгого утреннего распорядка».

– По мне, звучит хорошо. – Донесся из холодильника голос Ника.

– Эта фраза не создает впечатление, будто мне нравятся их смеси?

Ник выглянул из-за дверцы холодильника. Судя по выражению лица, он задумался над ответом. И это тоже нравилось Холли в муже – то, как серьезно он относился к ее карьере.

– По-моему, нет. Может, следует упомянуть, насколько они вкусные?

– А они не вкусные.

– Гм… – нахмурился Ник.

Но больше ничего не сказал, потому что уже давно отказался от попыток понять то, чем занималась Холли.

Муж не чинил ей никаких препятствий. Он всегда терпеливо ждал, пока за поздним завтраком Холли расставит и переставит тарелки, чтобы сделать нужную фотографию. Но сам никогда и ничего не снимал. Однажды они отправились в Брайс-Каньон. Но когда добрались до Брайс-Поинта, Ник попросту стоял и любовался видами, открывавшимися со смотровой площадки. Он даже не подумал достать из сумки фотоаппарат. Именно по этой причине люди неизменно удивлялись, узнавая, что его жена – контент-мейкер. «Ты же даже не зарегистрирован в Фейсбуке!» – восклицали они в таком недоумении, словно кто-то из супругов – или Холли, или Ник – их обманывал.

Истины ради следует отметить, что люди так же удивлялись, узнавая при знакомстве с Холли, чем она занималась.

Неясно, чего именно они от нее ожидали. Возможно, они и сами этого не понимали. Обычно Холли воспринимала это как комплимент, даже если он исходил от человека не слишком доброжелательного. Холли знала, что люди думали об инфлюенсерах. И, уж если начистоту, они не всегда бывали не правы. Инфлюенсинг, как и некоторые иные профессии, привлекал людей вялых, предпочитавших вести предсказуемый образ жизни под предлогом ее гармонизации. И Холли нравилось считать, будто людей удивляло выбранное ей занятие, потому что они сознавали контраст между этим стереотипом и той Холли, которую, как им казалось, они знали.

Но чего не понимало большинство людей, так это того, что ее «карьерный рост» в социальной сети обуславливался не только хорошими ракурсами и верно заданными стратегическими фильтрами. Успех инфлюенсера определял более глубокий подход – понимание человеческой психологии. Люди жаждали просматривать посты Холли и видеть на ее снимках себя – такими, какими могли бы стать, но пока еще – или уже – не стали. Немногим блогерам удавалось находить столь тонкий баланс, и мало у кого получалось так, как у Холли. Потому что, несмотря на все стереотипы и ярлыки, она была не глупой пустышкой (к огромной досаде троллей). В колледже Холли числилась в списке лучших учащихся. В средней школе ей, как самой успевающей ученице выпускного класса, доверили произнести прощальную речь. «Я не знала, что ты одна из самых умных», – сказала девочке мать перед окончанием восьмого класса. Мать Холли многого не замечала в своей дочери, пока та подрастала, но даже она разглядела ее незаурядные умственные способности.

– А я думал, ты сегодня утром встречаешься с Мэл, – бросил через плечо Ник, приступивший к решению умеренно сложной задачи: приготовлению своего кофе во френч-прессе, который они приобрели предыдущей зимой после окончательного издыхания их «Кьюрига».

– Мэл вынуждена была отказаться от встречи. Опять «облом из-за Фионы».

Это словосочетание – «облом из-за Фионы» – обычно подразумевавшее недомогание, сопровождавшееся выделением физиологической жидкости любого рода, ввела в оборот сама Мэллори. Справедливости ради, ее дочка Фиона становилась причиной «обломов» не чаще любого другого двухлетнего малыша. А в общем и целом она была достаточно «бесхлопотным» ребенком. Мэллори иногда шутила, что ее дочь произошла из матки со значительно выработанным усталостным ресурсом, с чем большинство женщин сталкиваются лишь в пожилом возрасте.

– Что за облом на этот раз? – Ник, развернувшись, прислонился к столу.

Холли пожала плечами:

– Точно не знаю. Что-то, вызывающее у детей жидкий стул.

Ник улыбнулся, и морщинки в уголках его глаз углубились. Эти морщинки были у мужа всегда, сколько Холли его знала – со дня их знакомства в колледже на третьем году обучения. Временами Холли даже сетовала на то, что морщинки Ника придавали ему мальчишеский вид, тогда как ее «гусиные лапки» делали Холли похожей на миссис Даутфайр. Впрочем, при знакомстве с Ником эта мысль ей в голову не пришла. А глядя на мужа теперь, Холли только дивилась: неужели можно испытывать влюбленность с первого взгляда на протяжении десяти с лишним лет?

– Похоже на правду, – сказал Ник, снова повернувшись к кофе. – Ты знаешь, какашки – главная причина, по которой я доволен тем, что у нас пока нет детей.

Ник произнес это совершенно бездумно – как люди говорят о вещах, не имеющих никакого значения. Но у Холли вдруг похолодело в груди. Она заставила себя потупить взгляд на телефон, только глаза ничего не различили на экране.

Ник сказал что-то еще, что-то насчет того, как долго он намеревался пробыть в офисе. Увы, Холли не расслышала слов мужа. Ее насторожило ощущение зудящего покалывания под кожей. А к тому моменту, как она осознала, что именно вызвало это покалывание, Ник уже вернулся в спальню, а экран мобильника погас.

Виной всему было слово «пока». «У нас пока нет детей», – сказал муж таким тоном, каким обычно человек заявляет, что пока еще не поужинал. Как будто Ник нисколько не сомневался, что когда-нибудь они появятся.

И конечно же он так думал. Ведь таков был план: работа, дом, дети – естественный ход жизни. Это был естественный ход жизни большинства людей, и их пары в особенности. Они условились об этом в первый же год по окончании колледжа. Когда думали, что уже стали взрослыми (в чем их убеждали большие – как у взрослых! – задолженности по студенческим кредитам). Сначала работа, затем дом и только потом дети.

Но тогда Ник с Холли обсуждали не только это. Они говорили о Париже, о том, как было бы здорово провести там их медовый месяц. Ник мечтал посетить Лувр. Холли заливисто смеялась, воображая его в берете.

В конечном счете, в Париж они не полетели. Вместо Франции они отправились в Таиланд (им было всего двадцать три, и поездку оплатили родители Ника).

Они все еще могли поехать в Париж, если бы пожелали. Но пока что Холли не была уверена, хотелось ей этого или нет. В мире было так много более интересных мест, достойных посещения – Мачу-Пикчу, Кейптаун, Япония. Тетя Холли, Джоан, недавно вернулась из Марокко. В подарок племяннице она привезла маленькую жестяную коробочку чая с мятой и печенье.

Ник возвратился на кухню через несколько минут – уже одетый и готовый уйти на работу.

– Я не задержусь слишком долго, – сказал он. – Только подчищу хвосты перед завтрашним собранием.

Холли рассеянно кивнула.

– Ты в порядке? – поинтересовался муж.

В его голосе прозвучала искренняя обеспокоенность, и Холли не усомнилась: скажи она ему все, что думает, и Ник поставит свой кофе на стол и сядет на стул. Он не поедет в офис, а, скорее всего, возьмет руку Холли в свою и будет выслушивать ее сбивчивую речь о переживаниях и тревогах с такими же широко распахнутыми глазами и с таким же участием во взгляде, с каким он выслушивал ее каждый день с той поры, как им исполнилось по девятнадцать.

– Все нормально, – солгала Холли.

Она не поняла, насколько убедительно прозвучал ее ответ. И, судя по выражению лица Ника, он тоже попытался понять, сколько в нем правды. Но через пару секунд муж, видимо, принял решение. Он поцеловал Холли в лоб и ушел.

Оставшись в одиночестве, Холли не пошевелилась. Продолжила сидеть там, где сидела, вперив взгляд в их кофемашину. Френч-пресс оказался устройством, требующим времени для приготовления напитков. И, если начистоту, Холли посчитала его претенциозным, но спорным удовольствием. «С ним, конечно, больше возни, – сказала она Мэллори вскоре после покупки, – но кофе получается отменным. Он просто меняет жизнь. Тебе следует обзавестись таким же, и ты убедишься в этом сама». Холли не собиралась рассмешить подругу, но Мэллори запрокинула голову и захохотала. «Френч-пресс, скажешь тоже, – присвистнула она. – Да у меня нет времени, чтобы даже нормально посрать…»

Наконец Холли встала, подошла к мойке и отправила в канализацию остаток своего смузи.

Она осознала причину холодка в груди и покалывания. Но самым шокирующим явилось то, что эта причина ее вовсе не шокировала. Возможно, Холли просто не позволяла себе этого сформулировать, но, на самом деле, в глубине души, уже поняла: она не хотела иметь детей. Быть может, никогда в действительности не хотела.

Она думала, что хотела. В колледже. Тогда идея народить кучу детишек ей нравилась. Но последующие годы Холли провела в подвешенном состоянии неуверенности. Да нет, надо уметь взглянуть правде в глаза! Она изначально не была уверена в том, что родить ребенка – такая уж хорошая идея.

Она осознала это сейчас, вспомнив одну сцену. Как будто кто-то загнул уголок на конкретной странице в книге-сценарии ее жизни, чтобы помочь Холли мысленно вернуться к ней и разобраться в себе. Это произошло две зимы назад на рождественской вечеринке – одной из тех, что Холли устраивала для друзей и знакомых ежегодно. Мэллори пришла с мужем и девятимесячной Фионой; малышка, похоже, была не в восторге от бархатной повязки на голове.

В середине вечеринки Мэллори куда-то подевалась. Холли отыскала ее в гостевой спальне с задвинутыми шторами и выключенным светом. На подруге было красивое велюровое платье, которое она спустила до талии, чтобы покормить грудью дочку. «Зря ты здесь спряталась, – сказала ей Холли. – Это же естественно, все бы всё поняли». «Знаю», – ответила Мэллори, но с места не сдвинулась, и Холли не стала настаивать и развивать эту тему.

«Ребенок ограничивает твою свободу…» – вот, что она тогда уяснила.

Холли посмотрела на руку, в которой держала электрическую зубную щетку. Она даже не заметила, как вошла в ванную и взяла ее.

Почему она никогда не признавалась себе в этом – в нежелании обзаводиться детьми? И как теперь сказать об этом Нику?

Холли попыталась припомнить, когда они в последний раз разговаривали о детях – серьезно разговаривали, а не просто посмеивались над очередным «обломом из-за Фионы» за бутылочкой «Совиньон Блан». И не припомнила. Когда же? Пару-тройку месяцев назад? Ну, уж точно не лет. Просто в эти дни они с мужем были жутко заняты. Иногда они падали в постель и только там обменивались наспех десятком слов.

В последний раз они приблизились к этой теме несколько недель назад, когда Холли вернулась домой от врача с новой пачкой противозачаточных таблеток. И задалась вслух вопросом: как же ей упомнить, когда их принимать, если последние пять лет она прожила со спиралью, делавшей свое дело?

И тут Холли поразила одна мысль – как гром среди ясного неба.

Забытая таблетка! Маленькая белая таблетка, размером меньше ее розового ногтя.

Холли подняла глаза – взгляд застыл на отражении в зеркале, висевшем над краном. Из него на Холли смотрела та же особа, которую она созерцала годами, если не всю свою жизнь. Та же, да не та. Проявились отличия! Ее кожа стала жирной, по контуру лица высыпало новое созвездие прыщей. Вот уже неделю Холли испытывала недомогание – живот словно скручивало узлом. Эти детали были настолько малы, что Холли не полагала их важными. А сейчас она сообразила, что они – ОЧЕВИДНО – значили.

Глава 6

Селеста

Тремя месяцами ранее

Чикаго, штат Иллинойс

В классной комнате мисс Бонни имелся лишь один стул, подходивший размером для взрослого. И его занимала мисс Бонни. Селесте с Луи пришлось сесть напротив нее на гораздо меньшие стульчики для гораздо более мелких людей. Обычно Селеста находила очаровательными все эти миниатюрные предметы мебели в пре-школе Беллы – ряды крошечных книжных полок, маленькие столики, высотой до ее колен. Но за несколько минут до разговора с мисс Бонни Селеста присела на корточки над миниатюрным толчком в туалете и не смогла найти в этом ничего позитивного.

– Значит, с другим ребенком все в порядке? С тем мальчиком – с ним все в порядке?

Луи спросил это тоном, который Селеста сочла бы командным, находись они в офисе. И там он, наверное, был бы уместным. А в детской классной комнате этот тон прозвучал как-то глупо, да и выглядел ее муж с коленками, согнутыми и упертыми в грудь, тоже несколько глуповато. К сожалению.

– С Арчером? Да-да, с ним все в порядке, – широко улыбнулась мисс Бонни.

– Мы как раз успели переговорить с Бакстерсами перед встречей с вами, – авторитетно добавила женщина рядом с ней. Ее звали мисс Шерил, или так она, по крайней мере, представилась. По-видимому, все женщины в этой пре-школе называли себя «мисс», даже когда поблизости не было детей. Мисс Шерил пришла чуть позже и теперь стояла рядом с коллегой. Она явно не являлась директором Детской академии, но была главнее воспитательниц – ее служебное положение так и осталось непонятным Селесте. А еще она пожалела о том, что скрючилась в три погибели на детском стульчике раньше, чем узнала об альтернативном варианте: оказывается, можно было не садиться, а остаться стоять на ногах.

– Бакстерсы – это родители мальчика? – уточнил муж, переводя взгляд с одной женщины на другую и обратно. Он все еще был в своем деловом костюме: слишком спешил на встречу с педагогами после работы и не успел переодеться. Из-за одного этого крошечный стульчик под Луи казался еще более нелепым.

– Да, Бакстерсы – мама и папа Арчера, – мисс Бонни, похоже, намеренно старалась употреблять имя Арчера как можно чаще.

А вот Селесте это имя показалось смешным, подходящим разве что для гончего пса.

Воцарилась пауза. Мисс Бонни продолжала одаривать и Селесту, и Луи широкой улыбкой. У Селесты даже возникло подозрение, что воспитательница просто не могла придать своему лицу другое выражение.

– Итак, давайте проясним, – наконец прервал молчание Луи, снова заговорив деловым тоном. – Почему Белла укусила его? Этого Арчера? У детей вышел конфликт? Что за ситуация сложилась?

Мисс Бонни заерзала на стуле. Хотя, к чести воспитательницы, улыбка на ее лице не поколебалась.

«Интересно, Луи действительно хочет, чтобы они пересказали нам все события минувшего дня, или он просто тянет время?» – озадачилась Селеста.

– Нам не удалось получить от детей внятного ответа, – сказала мисс Шерил, которая, в отличие от своей коллеги, не улыбалась. А множество мелких линий вокруг ее губ навели Селесту на мысль, что она вообще улыбалась гораздо реже, чем мисс Бонни. – Но, судя по тому, что нам удалось выведать, у детей возникло разногласие из-за кубиков.

«Если бы сейчас со мной рядом сидела Алабама, она бы нашла все это невероятно забавным», – пронеслось в голове у Селесты. А вот Луи кивнул с угрюмым выражением на лице.

– Белла отобрала кубики у Арчера? – задал он вопрос, который Селеста посчитала вполне резонным.

А мисс Шерил раздула свои ноздри так, словно таковым его не сочла.

– Я в этом не уверена, – сказала она, скосив взгляд вниз, на мисс Бонни. – Тем не менее мисс Бонни сможет создать более полный контекст.

Селеста и Луи дружно переключили внимание на мисс Бонни. А улыбка у той наконец-то поблекла. Из чего Селеста сделала вывод, что мисс Бонни не относилась к тем людям, для которых было привычно «создавать контекст» подобных спорных ситуаций.

– Насколько я поняла, – заговорила мисс Бонни не вполне уверенным голосом, – Белла первой начала играть в кубики. Она всегда первой подбегает к ним утром. Это ее любимое занятие в период, отведенный на свободные игры, – мисс Бонни на мгновение запнулась, и у Селесты возникло желание заполнить паузу извинением, хотя рот она так и не открыла. – Я думаю, что Арчер тоже захотел поиграть в кубики, – продолжила мисс Бонни. – И, между нами говоря, Арчер до сих пор играет со своей частью кубиков. Мне кажется, что Белла просто… сорвалась, – пожала плечами мисс Бонни.

В классе снова установилась тишина – они все обдумывали сказанное. Не будь Селеста настолько ошарашена и подавлена стыдом, она бы не преминула громко поинтересоваться: а не было ли у Беллы причины для того, чтобы «сорваться»? Пусть незначительного, но все-таки повода, объяснявшего такую реакцию? Например, буквально накануне, Селеста дождалась, когда освободится место на парковке перед супермаркетом, и уже включила поворотник и все такое, как вдруг другой автомобиль пронесся мимо и в последнюю секунду занял пространство. Селеста так разозлилась, что дала оглушительный гудок и даже позволила слететь с языка паре ласковых слов, хоть и сознавала, что окно приоткрыто. А потом едва подавила желание протаранить машину захватчика.

– Хорошо. – Сняв очки, Луи устало потер глаза.

Селеста тоже вдруг почувствовала себя истощенной. «Интересно, Алабама сильно обозлится, если мы с Луи отменим ужин, поедем отсюда домой и сразу же ляжем спать?» – подумала она.

– Хорошо, – повторил Луи, – и что нам теперь делать?

– Ну… – начала было мисс Бонни, но тут же осеклась и поглядела на мисс Шерил, словно испрашивая дозволения. Мисс Шерил ответила ей легким, едва заметным кивком, и мисс Бонни продолжила: – Мы, главным образом, хотели вас уведомить об этой ситуации.

«Насколько все-таки универсально слово «ситуация». И вместе с тем многогранно, – предалась размышлениям Селеста. – В новостях его используют постоянно, обычно в тревожной тональности. Ситуация возникает, когда твоя пятилетняя дочь кусает пятилетнего мальчишку. И когда ураган сносит крышу с дома – это тоже ситуация…»

– Мы убеждены, что домашняя жизнь ребенка – это базис его социального развития, – добавила мисс Шерил, и в ее голосе внезапно зазвучал металл. – Мы полагаем очень важным, чтобы наши родители понимали, что происходит в классе, и, при необходимости, могли скорректировать воспитание своих детей дома.

Селеста представила себя за штурвалом гигантского корабля с мисс Шерил в рубке, предупреждающей о леднике. Ее всегда мучил вопрос: почему капитан «Титаника» не обошел айсберг, а поплыл прямиком на него? Но сейчас, сидя на маленьком детсадовском стульчике, Селеста почувствовала, что стала лучше понимать, что тогда произошло.

– Что ж, мы ценим вашу заботу и ваши советы, – произнес Луи вроде бы искренне. – Мы обязательно побеседуем с Беллой и постараемся, чтобы подобное больше не повторилось.

Мисс Бонни снова заулыбалась, хотя Селесте почудилось, будто она заметила крошечный проблеск жалости на лице женщины. Похоже, мисс Бонни – как и Селеста – понимала фундаментальную истину о детях дошкольного возраста: воспитательная беседа с Беллой вряд ли могла принести ожидаемые плоды; ее реальным результатом стали бы стеклянный взгляд в одну точку и требование фруктового мороженого на палочке по окончании разговора.

– Вы можете нам что-то порекомендовать? – спросила Селеста прежде, чем смогла сдержаться. – Какие-нибудь… даже не знаю… источники на такие случаи? – стоило Селесте это выговорить, как она тут же устыдилась выбранного слова. «Источники». Оно показалось ей таким формальным. Смехотворно формальным! Как будто бы плохое поведение Беллы можно было отладить, поменяв батарейку АА.

– У нас есть здесь психолог, – ответила мисс Шерил, что лишь ухудшило «ситуацию» и усугубило пессимистический настрой Селесты. – Если вы захотите, чтобы Белла с ней пообщалась, мы обязательно это организуем.

Селеста заметила, как напрягся рядом с ней Луи.

– Мы обязательно побеседуем с дочерью, – повторил он.

Селеста озадачилась: неужели муж действительно считал беседу с Беллой практическим решением проблемы? Луи много беседовал на работе: его рабочий день складывался из череды важных разговоров, следующих друг за другом. Так что он вполне мог допускать, что подобная стратегия способна сработать и в остальных областях его жизни.

К машине после встречи они вернулись, не перекинувшись ни словом. Способная питать надежды половинка Селесты даже задалась вопросом, который мог прийти в голову только никудышной мамаше: может, они вообще обойдутся без обсуждения «ситуации» с дочерью?

– Мы сильно опаздываем, – сказал Луи, когда они сели в машину.

Селесте потребовалась пара секунд, чтобы понять, что под этим подразумевал муж, и даже вспомнить об их планах на ужин.

– Ну и ладно, – буркнула она, потому что ни о чем другом сейчас не могла думать.

Несколько минут они ехали в полном молчании. Селесте вспомнилась мисс Бонни, и в голове возник странный вопрос: «Интересно, она поехала домой или нет?» Почему-то она не могла вообразить воспитательницу в иной обстановке, без миниатюрных толчков и столиков, предназначенных для детей.

– Вчера у Беллы приключился нервный срыв, – сказала, наконец, Селеста, глядя вперед – на городской пейзаж, простирающийся за горизонт. – Я тебе не говорила, что она закатила истерику возле «Нордстрома»?

– Нет, не говорила. А что случилось?

Селеста прикусила зубами щеку. «Что случилось?» Откуда ей знать?

– Вспышка гнева. Белла захотела поехать домой вместо «Таргета».

Луи долго ничего не говорил. Настолько долго, что Селеста не выдержала и посмотрела все-таки на мужа. Его локоть лежал на верхней кромке опущенного стекла. Луи не выглядел особо обеспокоенным, и это обеспокоило Селесту. Она, конечно, отдавала себе отчет в том, что волновалась и тревожилась по любому поводу сильнее большинства людей. И тем не менее ей иногда хотелось, чтобы муж тоже переживал из-за всего чуточку больше.

– Я же пересказала тебе разговор с мамой о моей кузине Тоне? О том, что у ее сына недавно диагностировали расстройство аутистического спектра?

Селеста задержала дыхание в самом верху грудной клетки. Она мало что знала о детях кузины. Тоня с мужем жили в Юте, как и большинство несчетных родственников Селесты, со многими из которых она не виделась с детских лет. По правде говоря, она и о Тоне-то вспоминала лишь благодаря матери – когда на ту нападало сильное желание поболтать, она заводила речь о кузине. А желание поболтать и пооткровенничать с родной дочерью у матери Селесты возникало редко.

– Да, ты вроде бы упоминала, – тихо проговорил Луи, медленно включаясь в разговор.

Селеста даже не поняла почему. То ли муж не знал, куда это разговор заведет, то ли сразу понял, к чему она клонила.

– Как ты думаешь… даже не знаю, как сказать… – Селеста разгладила брюки на бедрах. – Как ты думаешь, нам не следует проверить Беллу?

Последовавшая за этим вопросом пауза продлилась чуть ли не вечность. Они не включили радио, и потому тишина показалась ей еще более гнетущей.

– На аутизм, ты хочешь сказать? – наконец уточнил Луи. Он произнес слово «аутизм» так, словно выговорил его вслух впервые в жизни. Что, в общем-то, было неудивительно – они никогда не затрагивали эту тему.

Селеста не помнила, когда в ее голове впервые зародилось столь страшное подозрение. Она даже не понимала, было ли это простым подозрением или чем-то, что материализовалось с течением времени. Все, что она знала – это то, что Белле нравились лишь четные числа, а попытки уговорить ее съесть банан или надеть льняную вещь заканчивались истерикой дочки. Да, еще Белла знала о дельфинах больше всех суммарных познаний Селесты. По отдельности все эти вещи не казались очень страшными, но игнорировать их вкупе было трудно.

Тем не менее Селеста никогда об этом не говорила – ни Луи, ни кому-либо другому. Только прокручивала эти мысли в голове неделями, а может, и месяцами – как человек, мусолящий во рту леденец в надежде, что он рассосется.

– Возможно, – пискнула она до неузнаваемости тоненьким голоском.

Селеста никогда не считала себя храброй; видимо, поэтому ей потребовалось собрать все свое мужество, чтобы произнести одно это слово. А, растратив его, она испытала огромное желание свернуться в комочек и забыться.

За передним ветровым стеклом две трубы – «два рога» – Уиллис-Тауэр пронзали небо цвета желтка. Внезапно Селесте захотелось оказаться где угодно, только не в этой машине, мчавшейся к какому-то кичливому ресторану, предлагавшему посетителям фаршированные яйца аж за три с лишним доллара. Ей захотелось оказаться дома, в своей постели, с густым слоем ночного крема на проблемных зонах лица. Селеста всего пару дней назад выстирала постельное белье – в родных стенах, на чистой простыне под одеялом в чистом пододеяльнике к ней обязательно вернулось бы ощущение стабильности и безопасности.

– Не знаю, Си-Си, – наконец, вымолвил муж. Он так долго медлил с ответом, что Селеста поначалу подумала, будто он говорил о постельном белье. – Аутизм… Это ведь своего рода… крайность, верно?

Их взгляды встретились над центральной консолью. Убедившись, что Луи не попытался пренебрежительно отмахнуться от ее опасений, Селеста заставила себя серьезно обдумать предположение мужа. «Крайность…» Многие вещи выглядели крайностями. Укусить одноклассника из-за кубиков – разве не крайность? Или валяться на асфальте, потому что тебе захотелось есть? Но аутизм? Это был неожиданный и уж точно не лучший вариант для Селесты. Но она не считала его крайностью.

– Белла гиперактивна, реагирует на все чересчур импульсивно, и… мне кажется, чем дальше, тем только хуже.

– Ей пять лет. Всем маленьким детям присущи активность и импульсивность.

– Не думаю. И потом, у них все проявляется иначе. А еще эти ночные кошмары… они типичны для детей аутистического спектра ее возраста.

Когда Белла начала видеть сны – а это случилось пару месяцев назад, – Селеста страшилась даже заходить в ее комнату. Боялась, что, разбудив Беллу, причинит девочке необратимый, непоправимый вред – как в сцене, которую она увидела когда-то в фильме или прочитала в книге. Луи о такой вероятности не слышал. И это он заходил в спальню дочери и тряс ее, пока Белла не пробуждалась. Со временем Селеста убедилась, что такие «встряски» никакого вреда девочке не приносили. И, что гораздо важнее, Белла переставала орать как резаная.

– Не думаю, что мы можем поставить Белле такой диагноз, как аутизм, только потому, что ей снятся плохие сны.

– Но речь не об одних снах. Обо всем в целом. – Переместившись, Селеста наклонилась корпусом к Луи. – Ты же знаешь, какая она чувствительная.

– А что плохого в чувствительности?

– Я имею в виду чувствительность к текстурам, – пояснила Селеста, смахнув с бедра несуществующую пушинку. – Ты помнишь, что было с Беллой, когда я несколько недель назад попыталась надеть на нее льняной джемпер? – Селеста не сомневалась, что Луи это запомнил, потому что дело кончилось тем, что они обе – и мать, и дочь – разревелись. – И она не ест бананы, – добавила Селеста спустя пару секунд.

– Ну, я тоже не люблю бананы.

– Но разве у тебя хотя бы раз бывал из-за них нервный срыв?

Судя по виду, Луи всерьез задумался над вопросом жены.

– А одержимость дельфинами, – продолжила Селеста. – Я читала, что подобная зацикленность на чем-то одном типична для детей, страдающих аутизмом.

Ее слова упали тихо и мягко, как легкие перышки. Луи замолчал, погрузившись в свои мысли; адамово яблоко на его шее слегка выпятилось.

– Не знаю, – в итоге медленно произнес он голосом, полным сожаления, как будто сообщал жене новость, способную ее огорчить. – Просто мне кажется, что воспитательница сказала бы нам что-нибудь, имейся причины для беспокойства. Как ты полагаешь?

Селеста вспомнила мисс Бонни. Из всей косметики эта женщина, готовясь к встрече с ними, позволила себе лишь светло-розовую помаду, которую нанесла на губы тонюсеньким слоем и явно не умеючи. Это не укрылось от внимания Селесты и даже расположило ее к воспитательнице. А теперь ей подумалось, что столь «сдержанный» макияж объяснялся чем-то еще – скорее всего, молодостью и безыскусностью мисс Бонни. И разве они могли воспринимать серьезно женщину, которая была настолько молода, что не нуждалась даже в тональном креме или корректоре под глаза?

– Возможно, она не знает, на что именно обращать внимание, – сказала Селеста.

И вперила взгляд в мужа, наблюдая за его реакцией. Луи отнял руку от окна и положил обе кисти на руль. Селесте вспомнилось их первое свидание, почти десяток лет назад. Тогда Луи заехал за ней на отцовском раритетном «Тандербёрде». Селеста не разбиралась в автомобилях, так что Луи не удалось произвести на нее желанного впечатления. Но что реально впечатлило Селесту – так это его манера вождения, то, как легко и непринужденно он маневрировал в потоке машин, крутя руль только одной рукой.

– Ладно, – сказал, в конце концов, муж. – Я тебя услышал. Давай пока понаблюдаем за Беллой. Я думаю, мы можем еще подождать, посмотреть, что будет дальше.

Луи произнес это так уверенно, что на долю секунды Селесте даже показалось, будто бы они пришли к этому решению вместе. Она открыла рот, вдохнула воздух, снова сомкнула губы. А потом ее неожиданно осенило: им не надо ничего ждать, по крайней мере, от Беллы. Им надо дождаться, когда она сама, Селеста, справится со своей паранойей, чтобы всем вместе устроить дружный бойкот льняным джемперам и бананам.

Глава 7

Алабама

Тремя месяцами ранее

Чикаго, штат Иллинойс

Каждый пятничный вечер Алабама проводила одинаково: она посещала своего врача, которого на дух не выносила. Алабама недолюбливала его по нескольким причинам, но наибольшую неприязнь у нее вызывали его носки.

В принципе, Алабама ничего не имела против толстых коротких носков белого цвета. Да, смотрелись они объективно уродливыми, но в сочетании с объективно уродливыми белыми ботинками легко превращались в модный тренд (доказательство тому – сестры Хадид). Однако врач Алабамы не был модником. На самом деле, он вообще не следил за модой. Доктор Кит Свинкл носил белые гетры с коричневыми лоферами. И это доводило Алабаму до белого каления. Неужели ему в жизни не встретилась ни одна женщина, которая посвятила бы его в таинства моды?

– Итак, расскажите мне, – призвал доктор Свинкл, постучав ручкой по своему блокноту с линованными страницами. Он сидел, скрестив ноги и обнажив худые лодыжки. – Почему вы считаете, что ваша жизнь изменится к лучшему, если вы поедете в Исландию?

Второй ужасный недостаток доктора Свинкла заключался в том, что он был чудовищно любопытным. Совал свой нос буквально во все. Алабама понимала, что задавать вопросы – его работа. Но было что-то неприятное в том, как именно он их задавал, как наклонялся вперед так, что штанины брюк задирались выше лодыжек. Иногда брючины поднимались так высоко, что Алабама видела тонкие светлые волоски, покрывавшие кожу над носками Свинкла.

– Ну, во-первых, я почувствую себя счастливей, если мне удастся улучшить сетевое взаимодействие. Нестабильность в работе – одна из основных причин депрессии. Вы сами это знаете. – Алабама могла побиться об заклад, что доктор Свинкл этого не знал. Она тоже не знала, пока не вычитала в журнале, стоя в очереди к кассе в магазине. Обычно она предпочитала кассы самообслуживания, но в тот день очереди туда были даже длиннее, чем в обычные кассы. Проблема заключалась в том, что люди с огромными тележками, забитыми доверху разнообразными товарами, создавали столпотворение и мешали другим людям – таким, как Алабама – пришедшим в магазин только за тушью для ресниц да дезодорантом и действительно заслуживавшим более быстрой очереди.

– А вы испытываете депрессию?

Алабама тяжело вздохнула:

– Нет. Но однажды я в нее впаду, если ситуация не улучшится.

Доктор Свинкл кивнул и записал что-то в блокнот. В худшие дни своей жизни Алабаме приходилось даже сжимать кулаки, чтобы не протянуть руку и не выхватить у него этот злополучный блокнот. Иногда Алабама едва могла думать из-за того, что за каждым ее высказыванием следовало раздражающее чирканье ручки по бумаге. Царап-царап-царап…

Скрестив ноги и покачивая стопой, она начала разглядывать кабинет. В нем не было ни одной фотографии, даже малюсенькой. «Должно быть, у доктора Свинкла нет семьи», – подумала Алабама и почему-то внезапно расстроилась. И за него, и за себя.

– Итак, вы полагаете, что поездка в Исландию придаст вам уверенности в отношении работы, – закончив записывать, проговорил доктор Свинкл.

Алабама сняла ногу с ноги и стала ждать продолжения вопроса, но его не последовало. Доктор Свинкл сам смотрел на нее выжидающе; его ручка зависла в воздухе над противным блокнотом.

– Да, – односложно ответила Алабама, потому что в эту игру можно было поиграть вдвоем. Постаравшись надеть на лицо ничего не выражавшую маску, она посмотрела доктору Свинклу прямо в глаза.

К ее разочарованию, это не возымело на него никакого действия. Доктор даже не моргнул. А Алабаму поразили его очень сухие глаза. «Вот почему он не женат, – предположила она. – Из-за этих сухих глаз. У него, наверное, по всему дому разбросаны глазные капли. Кому захочется выходить замуж за человека, у которого во всех комнатах и кабинетах стоят пузырьки с растворами для промывания глаз?»

Не выдержав игры в молчанку, Алабама добавила:

– В Исландию также поедет одна женщина-инфлюенсер. Ее зовут Холли Гудвин, и у нее уже миллион подписчиков. Она – настоящий ас. – Алабама вспомнила последний пост Холли, который она лайкнула только пятой, хотя настроила оповещения в своем телефоне, чтобы успеть первой. Пост был посвящен волшебному смузи, который Алабама поспешила купить в тот же день, даже заплатив за ускоренную доставку. Очно она никогда не встречалась с Холли, и лишь по этой причине они еще не стали подругами. – А вы знаете, что сказала Опра Уинфри? – добавила Алабама. На этот раз – просто потому что ей захотелось поболтать. – Она сказала: «Окружай себя теми людьми, которые сделают тебя лучше». Из меня вышел неплохой инфлюенсер, но, встретившись с Холли, я стану еще лучше. Я в этом уверена.

Эту цитату Опры Уинфри Алабама нашла в том же журнале, в котором прочитала о депрессии. Она чуть было не купила этот журнал, чтобы вырвать заветную страницу и прилепить ее скотчем к холодильнику. А не купила его Алабама только потому, что ее муж, Генри, постоянно ныл о том, что их бюджет не резиновый, и требовал от Алабамы умерить аппетиты и покупки на «Амазоне». А недавно он и вовсе предложил ей сократить походы в «Старбакс» и хотя бы раза два в неделю заменять латте с обезжиренным молоком напитком домашнего приготовления (сам Генри пил лишь черный кофе и не понимал, что домашний латте по вкусу не сравнится с фирменным).

– Это Опра Уинфри сказала? – приподняв бровь, спросил доктор Свинкл.

– Да, – резко ответила Алабама. – Можете проверить сами, если мне не верите.

Доктор Свинкл еле заметно кивнул ей и опять записал что-то в блокноте. Возможно, он делал пометы о ее реакции. Однажды, когда Алабама была еще маленькой, одна учительница записала в ее табеле успеваемости: «Алабама не выносит критики в свой адрес и склонна вступать в спор, когда ей делают замечания». Прочитав эту запись, мать Алабамы закрыла глаза и сделала несколько продолжительных глубоких вдохов, как будто изо всех сил старалась не закричать. Выглядело это довольно комично, потому что мать Алабамы кричала нечасто. Обычно, когда ей действительно, судя по виду, приспичивало закричать, она вместо этого наливала себе стопку водки «Серый гусь».

До чего же Алабаму раздражали эти записи! Ее охватило очень сильное, почти неодолимое желание рассказать об этом Селесте. Ей стало бы намного легче, поговори она с подругой о докторе Свинкле. Вот только Алабама не могла, потому что Селеста была не в курсе ее визитов к нему. Не то чтобы Алабама желала непременно сохранить это в тайне. Просто Селеста всегда делала такое лицо, когда речь заходила об ее дочери – точнее, об ее повышенной нервной возбудимости, – как будто у Беллы и вправду могло однажды снести крышу.

Алабаме это не нравилось, и ей совсем не хотелось, чтобы подруга посмотрела и на нее с таким же выражением на лице.

«Мне снос крыши не грозит, так что увольте».

– Алабама?

Она вскинула глаза. Доктор Свинкл перестал писать и смотрел на нее с маленькой, но заметной складочкой между бровей. Судя по всему, он ждал от нее ответа, и это тоже раздражило Алабаму: он же даже не удосужился задать ей вопрос!

– Я спросил, как вы себя чувствуете на новой дозировке? – сказал доктор Свинкл.

Он произнес эти слова медленно, так, как говорила иногда сама Алабама, когда ощущала чрезмерное нетерпение. Ей захотелось выпалить докторишке: «Раз ты такой любопытный, тогда будь добр – не бормочи свои вопросы себе под нос». Но Алабама этого не сказала, потому что понимала: он сочтет ее комментарий «непродуктивным». Доктор Свинкл частенько употреблял это словечко. Для него все было либо продуктивным, либо непродуктивным, черным или белым, без пограничной «серой» зоны между вещами и явлениями.

И Алабама пожала плечами:

– Прекрасно.

Доктор Свинкл явно хотел услышать от нее более подробный отчет. Алабама все отлично понимала, но на этот раз ей действительно нечего было сказать. Каждый день в последний месяц она опрокидывала на ладонь маленький белый пузырек, брала двумя пальцами таблетку и щелчком отправляла ее в унитаз. Доктор Свинкл неминуемо пришел бы в ужас, признайся она ему в этом. Иногда Алабаме хотелось рассказать ему все – просто для того, чтобы увидеть его реакцию. Но она достаточно хорошо владела собой, чтобы этого не делать. Доктор Свинкл непременно сообщил бы Генри, не погнушавшись нарушить врачебную тайну.

Препарат, которым он ее пичкал, был антипсихотическим. Алабама узнала об этом после того, как допила все таблетки из первого пузырька и решила прочитать о нем в Интернете. Слово «антипсихотик» до сих пор вызывало у нее злость и даже бешенство.

Алабама была кем угодно, но только не психопаткой.

Часть II
Любой ценой

Глава 8

Холли

На утро следующего дня

Вик, Исландия

Будь Холли в комнате одна, она бы мерила ее сейчас шагами. Потребность в постоянном движении была ее личной особенностью, если не недостатком. По мнению матери, при ходьбе аура Холли окрашивалась в красный цвет.

Мать Холли, Анджела, теперь регулярно делилась подобными наблюдениями – с тех пор, как познала духовное пробуждение. В том, что она его познала, Холли винила Барта, с которым Анджела начала встречаться годом ранее. Барт владел студией йоги в Плано, и когда Холли поинтересовалась у него, не сошлись ли они с Анджелой из-за того, что оба носили совершенно одинаковые легинсы от «Лулулемон», он даже не рассмеялся.

Но ходить по комнате Холли сейчас не могла из-за присутствия Кэтрин, наблюдавшей за ней так, как это делала только она. Они находились в спальне одни, лишенные возможности покинуть эту комнату немедля. После того, как полиция сообщила им об исчезновении Алабамы, Скай – координатор группы – уведомила женщин о том, что все дальнейшие мероприятия, запланированные в рамках поездки, на время отменяются.

Холли чувствовала, что Кэтрин не сводила с нее взгляда и даже не пыталась этого скрыть. Некоторые женщины посматривали на Холли украдкой, из-под завесы ресниц, прикрывавших глаза. Но Кэтрин смотрела на Холли откровенно, непринужденно и навязчиво, как на свою собственность, что раздражало и одновременно стесняло ее, вызывая внутреннюю неловкость.

– Я видела, как тот тип повел Селесту Рид на кухню, – сказала Кэтрин, не переставая жевать жвачку, заменявшую ей завтрак. – Похоже, копы ее сейчас допрашивают.

Холли взяла мобильник и неуклюже потыкала по нему левой рукой. Ее правая ладонь все еще пульсировала там, где мякоть под большим пальцем рассекал полудюймовый порез. Порез был неровным, зазубренным, но не глубоким – не настолько глубоким, как она поначалу испугалась. А разглядеть под бинтом, что с ним стало, было, увы, невозможно.

– Эмили говорит, что слышала, как Селеста с Алабамой ссорились вчера вечером, – продолжила Кэтрин, то ли не замечая, то ли игнорируя молчание Холли. Ее слова перемежались с агрессивным чавканьем жвачки, липнувшей к зубам. – Похоже, ссора между ними вышла жуткая.

– Мне кажется, что Эмили немного драматизирует, – не поднимая глаз, сказала Холли.

На самом деле, Эмили не походила на женщину, склонную драматизировать. Она была миловидной, унылой и скучной тихоней – приторной, как шарик ванильного мороженого. У нее были большие карие глаза, маленький вздернутый нос и волосы песчаного оттенка, вечно уложенные мягкими, женственными локонами. До поездки в Исландию Холли никогда не слышала об Эмили фон Парис, что при количестве ее подписчиков – менее сорока тысяч – было совсем неудивительно. Холли не слышала о большинстве инфлюенсеров, согласившихся на поездку, за исключением Кэтрин – широкоплечей, рыжеволосой особы, прямолинейной и непосредственной в общении и поведении. Именно ее несклонность к театральности, обыкновенно присущей блогерам, привлекла к Кэтрин Холли, усмотревшую в том оригинальность. Только вот теперь Холли все чаще ловила себя на мысли: уж лучше бы ее соседкой по комнате была Эмили, которая шпионила за ней лишь тогда, когда считала, будто Холли ничего не замечает.

– Если по чесноку, то я не знаю, что и думать, – не пожелала угомониться Кэтрин. – У Селесты такой видок, словно она по уши в дерьме, но не хочет об этом рассказывать. – Надув из жвачки небольшой пузырь, Кэтрин громко его лопнула. – И эта девчонка, Алабама, она же была совершенно неуравновешенной.

Холли вздрогнула, но тут же признала свою неожиданную защитную реакцию ханжеской. Ведь до этого утра она бы тоже охарактеризовала Алабаму как психически неуравновешенную особу.

«Нет, так не годится!» Холли решительно посмотрела на свой мобильник в надежде, что Кэтрин поймет: она совсем не расположена к такому разговору. Большим пальцем левой руки Холли без особого энтузиазма прокрутила уже устаревшую сетку собственного профиля в Инстаграме. Со вчерашнего дня она ничего не постила в Сети, потому что Скай попросила их от этого воздержаться. «С учетом обстоятельства», – добавила она так, что всем мгновенно стало ясно, что именно она имела в виду. С учетом того обстоятельства, что Алабама Вуд могла быть мертва.

В дверь спальни постучали, Холли подпрыгнула. Не дожидаясь разрешения войти, порог переступила русоволосая полицейская. Раздосадованная и вторжением этой женщины, и своей собственной пугливостью, Холли поспешила взять себя в руки: если она не хотела, чтобы люди подумали, будто она в чем-то виновата, значит, ей надо было перестать вести себя так, словно за ней тянулась вина.

– Холли Гудвин? – скорее скомандовала, нежели спросила полицейская. – Вы не откажетесь пройти со мной?

Глаза Кэтрин в другой части комнаты метнулись с полицейской обратно на Холли, и на миг, на какую-то долю секунды, Холли заколебалась. С внезапной ясностью она вдруг увидела, как тянет руку под подушку и достает из-под нее второй телефон – мобильник Алабамы. Холли представила, что отдает его полицейской и объясняет, как он у нее оказался. Видение было настолько реальным, детали настолько явственными и четкими, что Холли почти ощутила себя так, словно уже это сделала.

– Конечно, – сказала она, опуская свой мобильник в карман пуловера. И под неотрывным взглядом Кэтрин соскользнула с кровати, оставив подушку за спиной холодной и нетронутой.

Глава 9

Холли

Днем ранее

Где-то над Исландией

Замерцавший над головой Холли свет отбросил желтые блики на маленький ремень безопасности. Через секунду динамики зашлись противной трескотней, но почти тут же сквозь нее прорвался голос.

– Дамы и господа, – произнес он с ярко выраженным исландским акцентом, – мы совершили посадку в международном аэропорту Кеблавик.

Холли так и осталась в неведении, действительно ли она поняла прозвучавшие слова или она столько раз слышала эту фразу, что мозг непостижимым образом смог распознать ее сам.

Люди вокруг начали суетиться и шуршать, не дожидаясь, когда стюардесса закончит объявление. Сидевший рядом с Холли мужчина опустил на колени журнал, который читал в полете, и стал сосредоточенно внимать инструктажу бортпроводницы насчет подносов и мусора.

Холли не смогла определить, исландец ли он, американец или вообще представитель какой-то особой породы чрезвычайно привлекательных самцов. Оттенок его кожи навел ее на мысль о том, что этот человек загорал на солнце круглый год, а его ясные глаза были то ли светло-светло-зелеными, то ли светло-голубыми (Холли не решила, какими именно).

Ее раздосадовало, что она обратила на все это внимание, когда, бросив на соседа всего пару взглядов украдкой, прошмыгнула мимо него в туалет. Но еще больше Холли раздражило то, что он не обратил на нее равноценного внимания. Когда она постучала его по плечу и жестом указала на проход, глаза мужчины задержались на ней с тем вежливым равнодушием, с которым он, должно быть, благодарил кассиршу за чек.

Что-то в этом глубоко задело и озадачило Холли. Хотя она так и не смогла сформулировать, что именно. То, что он ее не заметил? Или то, что она придала этому такое значение?

Холли потупила взгляд на мобильник, светившийся в руке. Без Интернета это был всего лишь изысканный карманный фонарик.

Ей так и не удалось припомнить, когда она летала без Интернета. Холли предпочитала летать на юго-запад, так что Интернет был обычно бесплатным. И даже если нет, она почти всегда могла пожертвовать восемью-двенадцатью долларами, чтобы иметь доступ к Сети с момента взлета и до посадки.

А взойдя сегодня утром на борт самолета, Холли достала мобильник безо всякого намерения провести полет, оставаясь на связи. Но потом она открыла свой почтовый ящик, а там первое же послание было от Ника.

Холли не нравилось переписываться с Ником по электронной почте. А особенно ей не нравился его ориентированный на деловую переписку блок подписи – одни нейтральные цвета и заявления о конфиденциальности мелким шрифтом. Но худшим из всего было его имя. То есть то имя, которым он подписывался. А подписывался он «Николасом» вместо «Ника». Холли Николаса не знала. И переписываться с ним для нее было равнозначно переписке с совершенно незнакомым человеком.

Ник написал ей пару недель назад. И второй раз этим утром – так и не дождавшись от нее ответа. Холли не винила его. Она бы поступила так же. И, на самом деле, она вовсе не пыталась игнорировать его письма. Первое послание от Ника Холли открывала по три раз на дню с тех пор, как его получила. И каждый раз целую минуту наблюдала за тем, как мигал маленький курсор, до того как кликнуть «Закрыть».

«Может, нам попробовать пройти курс супружеской психотерапии?»

Забавно, что Ник воспользовался электронной почтой, чтобы это предложить. А кто-то и вовсе скажет: если пара доходит до той точки, что основной формой их общения становится переписка по электронной почте, значит, время для терапии давно упущено.

Холли с Ником перешли от обмена текстовыми сообщениями по телефону к электронной переписке через месяц после ее первого положительного теста на беременность. В тот момент они думали об адвокатах. Думали не всерьез, но Холли сама подняла эту тему – мягко, насколько сумела. (Она была свидетельницей и первого, и второго, и третьего развода своей матери и знала, какими болезненными и неприятными они могли быть.) Ник согласился обдумать ее идею. А на следующий день она обнаружила у себя на почте его письмо.

– Супружеская психотерапия, – прошептала себе под нос Холли, пробуя каждое слово на вкус. Как бы странно и чуждо они ни звучали в ее голове, на языке они казались еще хуже.

– О чем вы?

Холли подняла глаза. Мужчина рядом снова опустил журнал и теперь смотрел на нее с выражением легкого любопытства на лице. Он говорил с акцентом, но не с исландским. «Может, он из Восточной Европы?» – подумала Холли.

И испытала удовлетворение, пока не осознала, что произошло. Этот человек заметил ее только потому, что она пробубнила себе под нос пару слов.

– Извините. Ничего… Я просто разговариваю сама с собой, – пролепетала в замешательстве Холли.

Теперь она оказалась одной из тех женщин, что привлекают к себе внимание, лишь когда делают что-либо необычное, даже эксцентричное.

Мужчина, по всей видимости, счел такое объяснение достаточным. Одарив Холли приятной, но безразличной улыбкой, он вернулся к чтению журнала. Журнал, похоже, был научным – сродни тем, что читал перед сном ее муж. Ник читал о современных технологиях, а не о людях. Он не знал, кто такой Tyga.

Холли отвернулась к иллюминатору, ожидая увидеть за стеклом ту же пелену из облаков, что наблюдала почти весь полет. Но вместо этого она увидела землю, уже заметную, поскольку они начали снижаться. Любуясь видом, Холли наклонилась вперед – неуверенная, заинтригована она или поражена незнакомым ландшафтом. С высоты горы казались маленькими, крошечными кучками черной земли, рассеянными всюду, докуда доставал ее взгляд. И от пика до пика простирался снег – чистый, нетронутый.

Отвернувшись от окошка, Холли достала книгу, которую при посадке положила в карман на задней спинке сиденья перед собой. Посмотрев на женщину, изображенную на обложке – с красной помадой на губах и откровенно пустым выражением лица – она в который раз задалась вопросом: «Как, черт возьми, меня сюда занесло?» Этот вопрос занимал ее с момента отъезда из Далласа. Иногда в философском плане, иногда в буквальном смысле. Какого черта она делала здесь, в салоне самолета, державшего курс на Исландию? Что она вообще знала об Исландии, кроме того, что тут все занимались кроссфитом?

Ответом конечно же была «супружеская психотерапия». Хотя разве это был ответ?

Холли ничего не имела против психотерапии как концепции. У нее имелись подруги, которым такая терапия пришлась по душе, которые восторгались ею и взахлеб рассказывали, как она изменила их жизнь. Возможно, так оно и было, но в ее конкретной ситуации Холли сомневалась (да что там сомневалась, вообще не верила!), что супружеская терапия ей хотя бы чуточку поможет. В ее представлении психотерапевты помогали людям разбираться в своих сложных чувствах или справляться с запущенными травмами. И, возможно, помощь психотерапевта принесла бы Холли пользу, когда она впервые сделала тест на беременность. А теперь вряд ли. Что сделано, то сделано, и им с Ником осталось либо принять данность, либо развестись.

Но вместо того, чтобы высказать все это Нику, Холли проигнорировала его письмо, и ответила «Розовому кошельку» – приняла их приглашение слетать в Исландию. Это было малодушным бегством по отношению к мужу, а по отношению к фирме согласие на поездку, данное в последнюю минуту, выходило за все рамки приличий. К счастью, Холли Гудвин была достаточно известной персоной, и «Розовый кошелек», невзирая ни на что, включил ее в группу.

– Мусор?

Холли подняла глаза на появившуюся в проходе между креслами стюардессу. Девушка трясла белым мусорным пакетом в руках. Ее взгляд скользнул с Холли на мужчину, сидевшего рядом, и перекинулся с него на женщину, занимавшую крайнее кресло в их ряду. Холли взмахом руки показала, что у нее ничего нет. А мужчина протянул руку к пластиковому стаканчику, засунутому между откидным столиком и спинкой кресла.

Когда он передавал его стюардессе, Холли заметила под ее абсурдной форменной кепкой невероятно красивое лицо. У девушки были пепельно-русые волосы и безупречно чистая кожа, а ее белая блузка чуть не лопалась на «буферах», хотя фигура была очень стройной. Холли так и не поняла, была ли эта диспропорция между телом и грудью результатом пластики последней, или просто природа расщедрилась к девушке.

Наклонившись чуть вперед, стюардесса расправила пакет. Мужчина бросил в него свой стаканчик. И от Холли не укрылось, что его глаза задержались на груди девушки дольше, чем следовало. «Похоже, и он подумал о том же».

Глава 10

Селеста

Днем ранее

Рейкьявик, Исландия

Селеста и Алабама приземлились в Рейкьявике в 06:47 утра по местному времени.

– О, господи, наконец-то, – проворчала Алабама, когда огни в салоне самолета замерцали. Традиционный инструктаж бортпроводницы заглушил шум расстегивавшихся ремней и сумок, снимавшихся с полок. – От этой маски никакого толка, – посетовала Алабама, задрав вверх свою шелковую маску для глаз и придавив ею ко лбу прядки светлых волос.

– Извиняюсь, – сказала Селеста мужчине, оказавшемуся рядом, хотя это он ткнул ее своим локтем, а не она его. Мужчина, похоже, не расслышал.

– Да ладно, мне просто хочется понять, почему мы полетели ночным рейсом, – продолжила бурчать Алабама, очевидно, решив, что извинение подруги адресовалось ей.

Проигнорировав ее слова, Селеста сунула руку под сиденье, куда при первой просьбе стюардессы покорно задвинула тоут. Менее терпеливая ипостась Селесты не преминула бы сказать Алабаме: «Могла бы забронировать билет на другой самолет, раз тебе не нравятся ночные рейсы». Но Селеста взяла себе за правило не брать эту ипостась в поездки.

О деталях полета она поставила в известность Алабаму еще несколько недель назад. Та, конечно, не выказала восторга, узнав время вылета и прилета. Но сама и пальцем не пошевелила, чтобы что-либо изменить. Более того, она не приняла практически никакого участия в их подготовке к путешествию. Разве что отправила Селесте по электронной почте несколько посланий, походивших на спамные сообщения и требовавших комментариев: «Давай съездим туда!» «Добавь вот это в список!». А неинтересные вопросы логистики, включая бронирование авиабилетов, Алабама, по обыкновению, предоставила решать ей, Селесте.

К несчастью для подруги, Селеста обожала ночные перелеты. Она находила эффективное управление временем успокаивающим, а ночной рейс высвобождал для них весь день на знакомство с Рейкьявиком – до встречи с представителем «Розового кошелька» и приветственного ужина тем же вечером, но уже в Вике.

Судя по тому, что разыскала в справочниках и в Сети Селеста, Вик являлся небольшой, живописной деревушкой на южном побережье Исландии. Он находился близ ледника Скафтафетль, где инфлюенсерам предстояло сфотографироваться для рекламной компании новой осенне-зимней коллекции «Розового кошелька» перед началом путешествия. Не очень далеко от Скафтафетля располагалась ледниковая лагуна, не включенная в маршрут «Розового кошелька», но заинтересовавшая Селесту. Она решила заказать туда частную экскурсию – только для себя и Алабамы, – но подруга бесцеремонно забраковала эту идею. В ее представлении, айсберги были «холодными и наводили тоску».

По правде говоря, Селеста отчасти разделяла мнение Алабамы. Исландия и у нее ассоциировалась с холодом и унынием. А еще более проблематичным было то, что эта страна казалась очень далекой, чересчур далекой. Селеста не любила находиться с дочкой в разных часовых поясах. Для нее это было сродни тому, что ощущал бы астронавт на Луне.

Однажды, на третьем году обучения в школе, классу Селесты поручили проект: описать работу мечты. Как ученица, Селеста все задания воспринимала серьезно, но к этому она отнеслась с особым трепетом и рвением. Как будто вопрос стоял: жизнь или смерть. Работа была важна. Селеста это понимала даже в третьем классе. Ее отец, Фрэнсис Клейтон, был в первую очередь пульмонологом, во вторую – отцом и лишь в последнюю – Фрэнком, что бы это для него ни значило.

Неделю жизнь Селесты крутилась исключительно вокруг проекта. Она забыла про сон, перестала есть, прекратила болтать за ужином (хотя из-за четырех несносных братьев родители этого не заметили). Но и в день презентации была не более уверенной в своем выборе, чем в первый день по получении задания. Селеста даже была готова соврать учительнице, что почувствовала недомогание – лишь бы скрыться ото всех в кабинете школьной медсестры. Но не соврала, потому что хорошо врать никогда не умела.

И вместо общения с медсестрой Селеста с изумлением взирала на однокашников, зачитывавших свои доклады и звонкими голосами третьеклассников уверенно объявлявших, кем они станут после учебы – педиатром, гонщиком, акробатом, парнем, продающим фиолетовые чистящие средства в телике.

Одна девочка особенно удивила Селесту. Настолько удивила, что она до сих пор иногда вспоминала ее. Имя той девочки было Джессика, хотя она настоятельно требовала ото всех, чтобы ее звали Джесс. Джесс хотела стать астронавтом. Полететь сначала на Луну, а потом совершить еще более опасное космическое путешествие – например, отправиться с миссией на Марс или вообще в другую галактику, о чем она авторитетно и без толики сомнений объявила всему классу.

Пока Джесс выступала, в голове Селесты булькали вопросы, как пузырьки в кипящей воде. Что возьмет с собой Джессика в космос? Сможет ли она взять учебники, книжки и любимое одеяло? Будет ли она по-настоящему скучать по маме? А что если Джессике там, в космосе, захочется обнять маму? Последний вопрос привел Селесту в замешательство. Странно, что такой вопрос вообще у нее возник – сама она редко обнимала свою мать.

Когда же, наконец, пришел ее черед, Селеста большую часть доклада пробормотала под нос. После мучительных многодневных раздумий она поняла: ей нравилась работа девушки в «Костко», подававшей покупателям полумесяцы из хот-догов в крошечных пластиковых стаканчиках. Правда, как называется эта профессия, Селеста тогда еще не знала.

Но лететь в космос она желанием не горела. Как, впрочем, и оказаться в Исландии. Единственной причиной, по которой Селеста полетела в эту далекую, холодную и скучную страну, был Луи. «У тебя будет время остыть», – произнес он таким тоном, словно это было отличное предложение. Луи под этим подразумевал (Селеста не сомневалась, что так и было) только одно: то, что она могла отдохнуть. Он не понимал, что ей не нужно отдыхать больше, чем он себе, возможно, надумал. Но вместо того, чтобы сказать это мужу, Селеста направила всю свою энергию на планирование путешествия. Помимо ледниковой лагуны, ее внимание привлекла западная сторона острова. Все тревел-блогеры сходились во мнении, что ее стоит увидеть. Но в маршрут «Розового кошелька» она тоже не входила, и Селеста, не спросив Алабаму, приняла волевое решение: забронировать билеты на ночной рейс, обеспечивавший им утро для самостоятельного осмотра всех этих мест.

И вот сейчас, в самолете, люди с кресел из передних рядов уже начали выныривать в проход. А Алабама вытащила свою сумку из-под впередистоящего кресла, громко демонстрируя нетерпение.

– У нас будет время на посещение Голубой лагуны, – порадовала ее Селеста, пока они ждали багаж у ленточного транспортера. – Ее нет в маршруте «Розового кошелька», а мы сможем туда съездить.

Алабама, чьи волосы встопорщились на одном боку головы из-за того, что она прислонялась им к стеклу иллюминатора, никак не отреагировала. Возможно, потому что даже не удосужилась ни заглянуть в путеводитель, ни вникнуть в их экскурсионный маршрут.

Во взятом напрокат автомобиле Алабама, резко дернув за рычаг, откинула спинку пассажирского сиденья, чтобы разглядывать пейзажи, пока Селеста рулила. Только разглядывала она их с таким угрюмым выражением на лице, как будто уже возненавидела всю Исландию. Периодически Алабама зевала во весь рот, испуская противные, резавшие слух стоны. И к тому времени, как они заехали на парковку при Голубой лагуне, Селеста столько раз сглотнула накатывавшее на нее раздражение, что у нее разболелся живот.

– У них хоть кабинки для переодевания имеются? – спросила Алабама, подняв спинку сиденья почти вертикально. И, скептически нахмурив лоб, просканировала глазами парковку.

– Конечно, имеются, – фыркнула Селеста.

Выгнув вверх бровь, Алабама покосилась на подругу, но ничего не сказала. Селеста решила не вестись и, прищурившись, устремила взгляд поверх ее плеча на вход. Он показался удручающе простым. А разглядеть термальный источник ей не удалось: похоже, вид на него блокировали множественные груды камней возле приветственного щита.

Селеста вспомнила сайт спа-курорта «Голубая лагуна»: на его главной странице размещалось фото женщины. В белом халате, с запрокинутой назад головой, она выглядела невероятно сексуальной. Вот что ожидала здесь увидеть Селеста, но по дороге из аэропорта они видели лишь черные пески да дымовые трубы старых промышленных предприятий. «Неужели Алабама права, и мы прилетели в такую рань зря? Нет, я этого не перенесу», – передернулась Селеста.

И первой двинулась ко входу – нарочито бодрым и уверенным маршем. Сзади застучали подошвы резиновых вьетнамок Алабамы, поскакавшей вприпрыжку за ней. Они миновали еще одну кучу черной «лунной» породы, и Селесте вспомнилось, как Алабама в самолете поспешила занять место у иллюминатора, вынудив ее втиснуться в среднее кресло. А потом она подумала о Луи, оставшемся дома: «Наверное, все еще дрыхнет, распластавшись поперек кровати». Мысли о муже напомнили Селесте о статье, которую она прочитала в телефоне, пока они с подругой ждали автомобиль напрокат.

Никакой Америки та статья Селесте не открыла. По правде говоря, она могла бы написать такую статью и сама. В частности, Селеста знала, что девочки с расстройствами аутистического спектра вели себя иначе, нежели их ровесники-мальчики, и это затрудняло диагностику для врачей, как правило, лучше знакомых с симптоматикой аутизма у представителей мужского пола.

Именно этот факт заставлял Селесту временами злиться на всех и вся – на докторов, на медицинское сообщество, даже на притеснение и унижение женщин в истории человечества в целом. Иногда, чувствуя себя особенно несчастной, Селеста винила даже Луи, хотя он не имел никакого отношения к медицинскому сообществу, пренебрегавшему здоровьем женщин.

Селеста остановилась. Алабама, тяжело дыша, застыла рядом. На мгновение зрелище, открывшееся им, оставило подруг без слов. Они подошли к передней двери зала с термальным источником – двум высоким полотнам отражающего стекла, обрамленным стальными балками и камнем. Взгляды обеих дружно устремились дальше – к бассейну с пышущей паром водой у кромки пешеходной дорожки. Вода была голубой, но не такой голубой, как когда-либо видела Селеста. Она была почти бирюзовой. В точности такого же цвета, как на фотографиях на сайте.

Створки двери распахнулись, и перед ними возникла семейная пара с мокрыми волосами; вслед за супругами из зала вылетела трель неземных колокольчиков. Селеста вновь подумала о женщине в белом халате. Пожалуй, она выглядела не столько сексуальной, сколько расслабленной после оргазма.

Что-то теплое прижалось к ладони Селесты. Скосив глаза вниз, она увидела кисть Алабамы, скользнувшую к ней.

– Это выглядит потрясающе, – тихо проговорила подруга, сжав руку Селесты. – Спасибо, что привезла меня сюда, Си-Си.

Эти слова не были извинением, но Селеста восприняла их как просьбу о прощении. Потому что для себя давно решила: извиняться можно и так – выражая благодарность, демонстрируя любовь, проявляя терпение. Без обязательного признания и озвучивания тех вещей, что ты сделал неправильно.

Глава 11

Холли

Днем ранее

Вик, Исландия

От Рейкьявика до Вика было около двух с половиной часов езды. Но для того, чтобы возжаждать преодоления этого пути в одиночестве, Холли потребовалось гораздо меньше времени.

– Гипотермия, – прожужжала с пассажирского сиденья Кэтрин, протыкая воздух вытянутым пальцем. – Вот, что его убило. Он упал в расселину в леднике и не смог выбраться.

Холли вела арендованный автомобиль. Они с Кэтрин встретились в аэропорту, потому что заранее условились поехать в Вик вместе. Именно Холли списалась с Кэтрин до путешествия (и теперь ужасно сожалела об этом решении). «Неужели Кэтрин действительно полагает, что кто-нибудь захочет слушать о человеке, умершем в расселине за день до их собственного похода по леднику?» – поморщилась она.

На самом деле Холли не понимала, почему «Розовый кошелек» вообще запланировал начать их путешествие с похода по леднику. «Прекрасные фотографии!» – сулили в их приветственном письме кричаще ярко-розовые буквы. Но Холли заподозрила, что дело в другом. Похоже, это мероприятие было частью договора «Розового кошелька» с «Гольслэндом», туристической компанией, спонсировавшей их поездку. Другого разумного объяснения не находилось. Холли уже доводилось участвовать в подобных турах, но она ни разу не оказывалась в группе, состоявшей из одних только стройных женщин с искусственным загаром. Да, их группа вполне подходила для такого похода.

– И Вик ненамного безопаснее. – Наклонилась вперед Кэтрин, поправляя ремень безопасности на своей широкой груди. – Взять тот же пляж, к примеру. В прошлом году одну женщину унесло течением. Она несколько раз ударилась головой вон о те утесы и умерла.

В защиту Кэтрин можно было сказать лишь одно: она обмолвилась об этом случае не ради пустой болтовни. Ее тон был, скорее, деловитым. Кэтрин просто изложила известный ей факт. Хотя к ее деловитости все же примешалось непочтительное пренебрежение к несчастной жертве смертоносного течения.

Холли понадеялась, что лучшим способом закончить неприятный разговор станет молчание. И ничего не сказала в ответ. К счастью, Кэтрин, по всей видимости, высказала все, что хотела. Радиоприемник испускал лишь атмосферные помехи, так что они его выключили. И последующие несколько минут единственным звуком, слышавшимся в салоне машины, было ритмичное щелканье жевательной резинки на деснах Кэтрин.

Мысли Холли вновь вернулись к электронному письму в телефоне, пока остававшемуся без ответа. «Интересно, не окажется ли Wi-Fi в Вике слишком слабым, чтобы отправить послание?» – подумала Холли. Но еще больше ее озадачил другой вопрос: принесет ли ей это облегчение?

– Хвала Всевышнему, приехали, – проговорила Кэтрин через некоторое время, опустив свои огромные солнцезащитные очки так низко, что они нависли над ее губами.

Холли, у которой от долгого и напряженного вглядывания в дорогу отяжелели веки, моргнула. Похоже, впервые с той минуты, как они покинули Рейкьявик, Кэтрин и Холли, наконец, сошлись во мнении. И Холли могла бы повторить вслед за спутницей: «Хвала Всевышнему, приехали».

Последний час в пути прошел непримечательно. Дорога была узкой и почти пустой; по обе стороны от нее перекатывались зеленые холмы. Их зелень не походила на траву, растущую на нормальной земле. Что-то мшистое, как слоем бархата, покрывало скальную породу. Остров не пронизывали ветра, о которых их предупредили перед поездкой. Но он был унылым и сырым. В воздухе висела настолько густая дымка, что невозможно было определить, где заканчивался туман и начинались облака над их головами.

Когда же холмы, наконец, расступились, перед ними открылась совсем иная картина – не прекрасная и даже не причудливая, какими обычно предстают экзотические места. Все было темным: и вода, и утесы, выраставшие из нее и разрезавшие своими острыми краями серость вокруг. Выстланный мшаником холм впереди усеивали домики, выкрашенные в яркие цвета. Они тянулись почти до самого конца склона, соскальзывавшего в море. Вдоль его кромки змеилась черная лента пляжа, и единственной постройкой, видимой над береговой линией, была церковь с проржавевшей красной крышей и шпилем, протыкавшим облака, затянувшие небо.

– И почему у меня такое ощущение, будто я собираюсь здесь умереть? – воскликнула Кэтрин, улыбнувшись в первый раз с их встречи в аэропорту.

По-видимому, такой у нее был юмор.

«Унылость – вот, что делает деревушку такой мрачной, даже зловещей», – решила Холли, когда чуть позже GPS-навигатор скомандовал свернуть с главной дороги. Унылость и тишина – полная, абсолютная, как будто деревня затаила дыхание. В фирме по прокату автомобилей Холли заставили подписать отказ от претензий из-за ветра, который мог быть достаточно сильным для того, чтобы смести плохо управляемую машину с дороги. Но сейчас никакого ветра вообще не было.

– Похоже, народ уже собрался, – заметила Холли, заехав на пустое парковочное место.

Стоянка при мини-гостинице, гарантировавшей постояльцам ночлег и завтрак, была рассчитана всего на девять-десять машин. Больше половины парковочных мест уже были заняты. До приветственного ужина оставалось еще несколько часов. Но, судя по стоянке, Холли с Кэтрин прибыли одними из последних.

Холли вышла из автомобиля, нажала на кнопку брелока с дистанционным управлением, багажник открылся. Кэтрин тоже вылезла из машины – с громким стоном, больше походившим на завывание. Но Холли пропустила его мимо ушей: она уже рассматривала гостиницу, в которой им предстояло жить.

Здание выглядело так, словно когда-то было очаровательным, но потом потерпело сокрушительное поражение в противоборстве с ветром и солью. Его бетонные стены были окрашены в белый цвет, но фасад не поражал яркостью и гладкостью, а казался состаренным непогодой и пестрел щербинами. Что-то черное сочилось вниз по стене из-под кровли, утратившей несколько дранок. В приветственном письме «Розового кошелька» больше внимания уделялось не гостинице, а ее окружению. И теперь Холли поняла почему.

Раздался щелчок, и она тотчас обернулась. Готовясь сделать еще один снимок, ее спутница задрала высоко над машиной мобильник. Его защищал жутко толстый футляр с инициалами Кэтрин. Над буквами находились прорехи для маленьких объективов встроенной в телефон камеры, и сейчас они были наведены на Холли. Ее шею обдало жаром.

– Ты сделала фотографию? – спросила она.

Кэтрин опустила телефон и теперь нажимала на его экран своими длинными ногтями.

– Для сторис в Инстаграме, – ответила она, не поднимая глаз.

Холли сконцентрировалась на том, чтобы сохранить голос ровным.

– Я на ней есть?

Кэтрин, наконец-то, посмотрела на нее. И нахмурилась. Но в глазах отобразилось не беспокойство, а дикое любопытство. Как будто она прочувствовала нараставшую панику Холли, и ей стало интересно, чем это обернется.

Жар с шеи Холли распространился на уши. На мгновение она представила, как слетает с капота автомобиля и поваливает Кэтрин на землю. Конечно, идея была безумной, не говоря уже о том, что совершенно неосуществимой. Холли за последнее время набрала вес, а у Кэтрин со времен колледжа сохранилась крепость полузащитницы футбольной команды. Она бы в два счета уложила Холли на лопатки.

– Да. Там есть твоя спина. Разве не классно?

Холли вообразила схватку – размахивающую руками Кэтрин и себя, одной рукой вырывающую у нее телефон, а другой – выдергивающую клочья из ее дикой шевелюры. «У меня что, крыша поехала?» – озадачилась она. Такие мысли могли прийти в голову только сумасшедшему человеку.

– Ты не могла бы стереть это фото? – Холли попыталась придать тону шутливость. – А то у меня после самолета вид не айс.

Молчание Кэтрин растянулось на несколько секунд. И Холли ощутила, как внутри нее задрожало что-то твердое.

В колледже Мэллори была одержима криминальной документалистикой. Она смотрела передачи в жанре тру-крайм постоянно. Даже по ночам Холли выслушивала ее зловещий вой: Мэллори во сне напевала мелодии их музыкальных заставок. Холли никогда не любила такие шоу, в основном потому, что не испытывала симпатии к их «героям». Они говорили о своих преступлениях так, словно это были «срывы», не поддающиеся контролю. Как будто отказ от контроля над собой не был их свободным выбором! Холли никогда не понимала эту концепцию и потому не понимала тех персонажей.

А теперь, глядя на Кэтрин за капотом их арендованного автомобиля, Холли задумалась: а не слишком ли скорой она была на суждения?

– Как хочешь, – вымолвила, наконец, Кэтрин.

И постучала пальцем по телефону: наверное, стирала снимок. Холли подмывало довести дело до конца, заставить Кэтрин доказать, что она действительно удалила фото. Но показаться ненормальной ей не хотелось. И пока они перемещались к багажнику, ни та ни другая не проронили ни слова. В любой другой ситуации Холли уподобила бы такую тишину гробовому молчанию, но в этой ситуации Кэтрин, похоже, все было просто по барабану.

Пока они катили свои сумки на колесиках к гостинице, Холли начал пробирать страх. Внезапно она явственно осознала проблемы, которые могли у нее возникнуть. Ей удалось избежать «фотосессии» Кэтрин, но это было только начало. Что она будет делать до окончания путешествия? Хватать за руку или бодаться с каждым, кто нацелит камеру мобильника на ее лицо?

По правде говоря, Холли и в голову не приходило, что это станет проблемой, вплоть до досмотра в аэропорту Далласа с романтичным названием Лав-Филд – «Поле любви». Она стояла без обуви у ленточного конвейера и наблюдала за тем, как ее тоут от «Марк Джейкобс» выныривал из пластиковых дверок, когда ее осенила мысль: эта поездка будет сопряжена с фотографиями. И не только с ее собственными, которые можно заретушировать, отфильтровать и обрезать. Она окажется запечатленной также на чужих снимках и не сможет проконтролировать, отредактируют их или нет.

Осознание этого факта настолько поразило Холли, что она обомлела, и стоявшей позади женщине пришлось кашлянуть дважды, прежде чем Холли вспомнила, что нужно передвигаться. Схватив туфли, она поспешно надела их на ноги, а через полминуты вернулась назад, чтобы забрать тоут, который позабыла у конвейера.

В последние несколько месяцев Холли не прекращала размещать посты. Несмотря на все, что случилось, ее контент-календарь чудесным образом остался прежним. И в посте, выложенном накануне, Холли выставила себя в самом выгодном свете. На снимке она была в тайтсах для уличных пробежек и укороченном топе на тонких бретельках, обнажавшем живот ровно настолько, чтобы напоминать подписчикам о ее брюшном прессе. «Закончу пару дел и завтра улечу в Исландию», – подписала Холли снимок, умолчав о том, что этой фотографии было полгода, а под «парой дел» она подразумевала покупку еды на вынос в китайском ресторанчике и кривляние со сжатыми зубами перед зеркалом в спальне.

Если ее подписчики и заподозрили что-то неладное с фотографией, то указать на это им не достало уверенности. Комментарии были исключительно позитивные – преувеличенные комплименты по поводу ее обуви, одежды и волос.

Холли ненавидела ложь, даже нечаянную. Но ложь была лучше альтернативы, то есть правды. Лучше было лгать, чем выкладывать посты о том, как она теперь выглядела и как ее угораздило до такого дойти.

Неделями Холли придерживалась определенной стратегии в своем онлайн-контенте: она постила фотографии многомесячной давности и подписывала их как недавние. Правда, пару раз Холли все-таки выложила недавние снимки; урок по хорошим ракурсам и редактированию фотографий с помощью различных приложений позволил ей убрать округлившиеся щеки и сделать четкой линию подбородка. И только в аэропорту она сообразила, что такой обман затруднителен в окружении девяти других женщин, делающих свои собственные фотографии.

Возможно, для какого-то инфлюенсера это не имело значения. Некоторым блогерам свой новый облик даже не пришлось бы комментировать. Но не в случае Холли и того имиджа, который она себе создала. Ее подписчики стали бы ждать объяснения, и они имели полное право его требовать. Холли это понимала, точно так же, как и то, что объяснение по поводу прибавленного веса неизбежно вылилось бы в признание о том, что с ней произошло за последние несколько месяцев. Ей пришлось бы рассказать о Нике: о том, почему он ушел, и чего ей стоило с этим справиться. Но как поведать все это подписчикам без ущерба для своего имиджа и блога, Холли не знала.

Глава 12

Селеста

Днем ранее

Рейкьявик, Исландия

Селеста все еще ходила беременной, когда ей впервые пообещали, что после родов она похудеет.

– Не переживайте, – сказал Селесте ее акушер, мужчина лет под семьдесят с окрашенными в русый цвет волосами. – Как только вы начнете кормить грудью, ваш вес убавится.

Селеста чувствовала себя в тот момент беззащитной – с ногами, разведенными в стороны на гинекологическом кресле, и все еще каплющей жидкой смазкой, которой доктор обработал ее лоно. Быть может, если бы она сидела вертикально, ей хватило бы мужества признаться врачу в том, что ее действительно волновало (а волновали ее такие вещи, как преэклампсия[1] и диабет беременных, подсчет шевелений плода и пуповина, которая чудом не обвилась вокруг крошечной шейки ее дочки, хотя такая угроза еще сохранялась). Возможно, Селеста сказала бы акушеру, что ей было наплевать на свой вес, и послала бы его подальше за то, что он посмел даже предположить подобное.

Но Селеста никогда не сквернословила, и вплоть до этой минуты не обращала никакого внимания на лишние семь (ну, хорошо, десять!) упрямых фунтов, которые, вопреки заверениям врача, никуда не делись. Она вспомнила о них лишь сейчас, оказавшись у кромки Голубой лагуны рядом с подругой, с ее длиннющими загорелыми конечностями.

– Чем это пахнет? – наморщила нос Алабама. Она была в бикини и в солнцезащитных очках «кошачий глаз», которые покорили модную арену, как только в них была замечена Кендалл Дженнер. (Алабама, естественно, клялась и божилась, что купила такие очки первой.)

– По-моему, это сера.

Пальцы Селесты зависли над подолом ее кружевного балахона длиной по колено. «Как же мне поступить? Вот незадача!» – замешкалась Селеста и тут же осознала: она будет смущаться в обоих случаях: и если его снимет, и если останется в нем. С одной стороны, балахон вселял в нее уверенность, прикрывая различные бугры и ямки на теле. И в то же время он ее немного стеснял. Дома балахон казался уютным и даже кокетливым, но сейчас он выглядел нелепым пуританским одеянием в сравнении с миниатюрным купальником Алабамы.

А та уже зажала нос:

– До чего же ужасно воняет.

– Да, но я думаю, что именно благодаря минералам у местных жителей такая хорошая кожа, – высказала свое мнение Селеста.

– О, господи! – Повернулась к ней подруга. – Да у них кожа не просто хорошая, она у них великолепная. Так и хочется их за это убить, правда? – съехидничала она.

Алабама пошутила, но Селеста почувствовала угрызение совести: она ведь и впрямь ощутила агрессивность в холле, пока они обменивали кредитки на пушистые и мягкие белые полотенца и ключи от двух личных шкафчиков. Ее враждебность к женщинам за стойкой регистрации и обслуживания гостей была абсурдной, если не смешной, но вид у всех сотрудниц спа-курорта действительно был чересчур здоровым и свежим. До неприличия свежим…

Не в силах больше заморачиваться мнимой дилеммой, Селеста быстро сняла балахон через голову и устремилась к кромке молочно-голубоватой воды.

– Подожди, – окликнула ее Алабама, вытянув руку; Селеста остановилась. – Может, сфоткаешь меня сначала?

Однажды, в разговоре с женой с глазу на глаз, Луи высмеял Алабаму за это – за то, что она говорила «сфоткать» вместо «сфотографировать». Селеста тогда не стала пенять на мужа за то, что он и сам, бывало, вставлял в разговор безо всякой надобности маркетинговые акронимы, типа VOC и B2B, выдуманные, как она подозревала, лишь для того, чтобы придавать важности самым простым, обычным вещам.

– Ладно, давай. – Забрала у подруги мобильник Селеста. – Как тебя снять?

Алабама повернулась, чтобы обозреть термальный источник. Селеста тоже обвела его глазами. Бассейн, образовавшийся благодаря застывшей лаве, сквозь которую просачивалась морская вода, был величиной с футбольное поле. Со всех сторон его обрамляли зазубренные скалы и насыпи из камней. Над водой витал тонкий, похожий на дымку слой пара – зрелище прекрасное и вместе с тем немного жутковатое. Селеста так и не решила для себя, чего в нем было больше – красоты или мрачной таинственности.

– Может, сфоткаешь меня со спины, когда я буду заходить в воду? – предложила через пару секунд Алабама, скривив набок рот, а потом кивнула самой себе, очевидно, решившись. И, не оглядываясь, пошагала к воде.

Селеста подняла телефон, чтобы сделать десятки практически идентичных снимков Алабамы, медленно спускавшейся по пандусу к воде. Правда, шла подруга, намеренно отклячив попу и опустив плечи, чтобы удлинить шею. Но со стороны казалось, что ей не требовалось для этого особых усилий, она словно всегда так ходила.

– А тебя сфоткать? – поинтересовалась Алабама по окончании своей «фотосессии».

– Да. – Селеста выудила свой мобильник из водонепроницаемого чехла, который купила на «Амазоне» после того, как вычитала в одном блоге советы путешествующим в Исландию. Вручив телефон Алабаме, она в неожиданном приливе вдохновения поспешила к креслу, на котором прежде развесила балахон. – Пожалуй, в нем, – сказала Селеста, скорее, себе.

На миг она запуталась в кружеве – с лету трудно было определить, какие дырки для каких частей тела предназначались. А надев балахон, поглядела на себя в зеркальные оконные стекла холла. «Нормально», – удовлетворенно хмыкнула Селеста. И вошла в бассейн настолько, чтобы кромка кружева заколыхалась над самой поверхностью воды.

– Так хорошо? – развернувшись лицом к Алабаме, выкрикнула она.

Та оценивающе прищурилась:

– Зайди чуть дальше, чтобы балахон касался воды.

Послушавшись, Селеста стала медленно отступать, ища в глазах подруги подтверждение.

– Вот так! Так хорошо, – наконец заявила Алабама.

Селеста могла лишь гадать, что именно сочла «хорошим» Алабама. Но она доверяла интуиции подруги: та знала толк в выборе ракурсов и композиций для фотосъемки. Фотографии Алабамы отличались от снимков некоторых инфлюенсеров замечательной, почти математически выверенной симметрией и получались действительно художественными. Тем несправедливее казалось то, что Алабама не сумела «взлететь» так же быстро, как другие контент-мейкеры, стартовавшие одновременно с ней. Количество ее подписчиков до сих пор колебалось в пределах двух сотен. И хотя она оказалась в числе счастливиц, отобранных «Розовым кошельком», ее участие в поездке не прибавило Алабаме поклонников. Интернет отличался строптивостью – пришла к выводу Селеста. Чем сильнее Алабама жаждала популярности, тем более иллюзорным представлялся ее успех.

– Какой у тебя пароль? – спросила Алабама, взмахнув телефоном подруги.

– Все единицы, – прокричала в ответ Селеста.

Кивнув, Алабама вытянула руку с мобильником. Стоявшая в воде Селеста заводила руками по бокам и бедрам, попытавшись подражать ее непринужденной естественности. К несчастью, она с детства испытывала неловкость перед фотокамерой, и это не прошло даже со временем. Вот почему большую часть сетки составляли снимки Беллы.

– Отлично, – подкрепила свои слова одобрительным кивком Алабама. – По-моему, кадры получились хорошими.

Селеста вышла из воды, погладила руками кружевные бедра и только после этого забрала телефон у подруги.

– Как ты думаешь, здесь может находиться кто-нибудь еще из нашей группы? – спросила Алабама, пока Селеста изучала снимки. Подруга подошла к своей роли фотографа предельно ответственно: нащелкала не меньше сорока кадров.

– Почему бы нет. – Ткнула пальцем в первое фото Селеста; буйство бело-голубого заполнило весь экран. – Вик всего в паре часов езды. Возможно, кто-нибудь из девушек тоже решил заехать сюда по дороге из аэропорта. – Разведя приложенные к экрану пальцы, Селеста увеличила свое цифровое тело. «Не так уж и плохо», – с удивлением обнаружила она, хотя ее предплечья выглядели слегка рыхловатыми.

– Знаешь, – сказала Алабама, все еще глядя на воду, – в нашей группе должна быть Холли Гудвин. – Сложив ладонь домиком и подняв ее вверх, она прикрыла глаза от несуществовавшего солнца.

– Да, ты говорила мне об этом.

Селеста принялась рассматривать второе фото; на нем ее руки выглядели, пожалуй, чуть стройнее.

– Я попробовала бегать, – сказала Алабама.

Это признание заставило Селесту, наконец, оторвать глаза от экрана и посмотреть на подругу.

– Бегать? Зачем? – нахмурилась она.

– Для тренировки, – фыркнула Алабама. – Ты разве не знаешь, что Холли занимается бегом?

Селеста знала не только об этом, но и о том, что у Холли был миллион и сто тысяч подписчиков. А еще она знала, что Алабама не из тех людей, кто будет изнурять себя физическими тренировками по собственному желанию. Как-то раз Селеста убедила подругу позаниматься вместе аэробикой – она благотворно влияла на суставы и повышала упругость ягодиц (так, во всяком случае, ей сказали). В итоге Алабама хромала потом две недели. На первом же занятии она «порвала гибискус», выполняя плие, – угрюмо объяснила подруга. Селеста догадалась, что под «гибискусом» та подразумевала мениск.

– Этим летом Холли организует в Далласе забег на пять миль, – продолжила Алабама, явно не замечая скепсис Селесты. – Я собираюсь принять в нем участие.

– А я думала, ты ненавидишь бегать, – осторожно проговорила Селеста.

Она уже позабыла про фотографии в телефоне. Что-то в этом разговоре заставило ее ощутить беспокойство, хотя, что именно – Селеста понять не смогла.

Наклонив голову, Алабама запустила пальцы в волосы, уже ставшие мокрыми. Вода в Голубой лагуне оказалась восприимчива к средствам для ухода за волосами. И перед тем как покинуть раздевалку, их погнали в душевые кабинки, чтобы все смыть. Алабама всячески упиралась, громогласно возмущаясь произволом – перед самым отъездом из Чикаго она сделала укладку. Но суровый вид работницы у входа в бассейн вынудил ее подчиниться.

– Я вовсе не ненавижу бегать, – заявила Алабама, собирая волосы в спутанный узел. – По-моему, то, что делает Холли, реально впечатляет и вдохновляет. – Она запрокинула голову назад. – И знаешь, я вот что подумала. Такие люди, как Холли… они не только занимаются продвижением одежды. Они практикуют нечто большее. У них есть фишка, особенность, которая делает их уникальными в своем роде. А мне этого как раз не хватает. Мне тоже нужно найти что-то такое, что позволит выделиться на фоне других.

Алабама схватила резинку для волос, а у Селесты екнуло сердце. Это было то самое, характерное чувство, которое ты испытываешь, вспомнив вдруг о чем-то важном, сопряженном с опасностью и чреватом нежелательными последствиями (например, о невыключенном утюге, всплывающем перед глазами, когда ты уже удалился от дома).

– Ладно, – указала Алабама на воду, – пошли, окунемся.

Она не посмотрела на подругу в ожидании одобрения, а зашагала прямиком к бассейну, оставив Селесту одну, с неприятным гулом в голове.

Особенность. Именно это слово употребил муж Алабамы, когда несколько месяцев назад открылся Селесте. Алабама хотела быть особенной любой ценой. «Она чувствует себя уже лучше», – заверил ее Генри Вуд. И Селеста – отчасти уязвленная тем, что Алабама не призналась ей лично, отчасти ощущавшая вину, потому что не заметила этого сама – решила поверить ему на слово. Потому что это было не худшее из того, что она когда-либо делала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Осложнение беременности, родов и послеродового периода, которое характеризуется повышением давления выше 140/90 мм рт. ст. после 20-й недели беременности, появлением белка в моче и другими симптомами, указывающими на ухудшение работы почек и сердечно-сосудистой системы.

Вернуться