Элизабет Хойт
Очаровательный повеса

Серия «Очарование» основана в 1996 году

Elizabeth Hoyt

SWEETEST SCOUNDREL

Перевод с английского А. Фроловой

В оформлении обложки использована работа, предоставленная агентством Fort Ross Inc.

Печатается с разрешения издательства Grand Central Publishing, New York, New York, USA и литературного агентства Andrew Nurnberg.

© Nancy M. Finney, 2015

© Перевод. А. Фролова, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

Глава 1

Много-много лет назад жил на свете король, настоящее чудовище, который пожирал даже собственных детей…[1]

Сентябрь 1741 года

Лондон, Англия

Нужно было постараться, чтобы вывести из себя Эву Динвуди.

В течение пяти лет ее жизнь была тихой и спокойной. Дом ее находился пусть и в немодном, но респектабельном районе города. Содержать его в порядке и вести хозяйство помогали слуги: Жан-Мари Пепин, по совместительству ее телохранитель, его прелестная пухленькая женушка Тесс, кухарка, и Руфь, рассеянная юная горничная. Еще у Эвы было любимое занятие: рисование миниатюр, которое давало некоторый дополнительный доход – деньги на булавки. У нее также имелся домашний питомец – белая голубка, которой еще предстояло придумать имя.

Сказать по правде, Эва была очень застенчива, поэтому редко покидала свой уютный дом, отдавая предпочтение спокойной жизни и любимым занятиям.

Нет, Эва могла, конечно, вытащить себя из болота своей тихой размеренной жизни, если для этого был весомый повод. И, видит бог, мистер Харт, владелец и управляющий «Хартс-Фолли», являлся весьма существенным раздражающим фактором. «Хартс-Фолли» – великолепный парк развлечений в Лондоне, или, по крайней мере, был таковым, пока год назад не сгорел дотла. Теперь мистер Харт пытался восстановить свое детище и тратил запредельные суммы.

Вот почему раним утром понедельника она стояла на третьем этаже пользовавшегося дурной репутацией пансиона и сверлила глазами закрытую дверь. Струйки дождевой воды стекали с полей ее шляпки на влажные половицы под ногами. Погода стояла отвратительная.

– Может, просто сломать эту дверь? – жизнерадостно предложил Жан-Мари – нехилый детина ростом более шести футов. Его черная как смоль физиономия в тусклом свете блестела под белоснежным париком. С юности, проведенной во французской Вест-Индии, у него сохранился легкий креольский акцент.

Эва расправила плечи.

– Нет, не стоит. Я справлюсь с мистером Хартом сама.

Жан-Мари сделал большие глаза.

Эва нахмурилась и решительно постучала в дверь.

– Мистер Харт, я знаю, что вы дома. Откройте, пожалуйста, дверь! Немедленно!

Ей пришлось повторить это еще дважды без результата, если, конечно, не считать результатом странный треск, раздавшийся изнутри после ее второй попытки.

Эва уже подняла было кулак, чтобы постучать еще раз, исполненная решимости во что бы то ни стало заставить мистера Харта поговорить с ней, как дверь наконец распахнулась.

Растерянно моргнув и непроизвольно отступив на пару шагов, Эва врезалась в широкую грудь Жана-Мари, потому что тот, кто возник в дверном проеме, показался ей, мягко говоря, устрашающим.

Не то чтобы его отличал высокий рост: Жан-Мари был куда выше, а если сравнивать с ней самой, то мистер Харт превосходил ее максимум на полголовы, – однако этот недостаток с лихвой компенсировался шириной плеч. Стоя в дверном проеме, он полностью заполнял его собой. Его белая рубашка, вверху не до конца застегнутая, демонстрировала часть груди, поросшей курчавыми волосами. Буйная непокорная каштановая грива доходила до плеч. Его физиономия вовсе не была привлекательной, скорее наоборот: резкие черты лица, на котором застыло весьма агрессивное выражение, выдающийся вперед квадратный подбородок – само воплощение мужского начала.

То есть всего, чего Эва больше всего боялась.

Мужчина взглянул на Жана-Мари, прищурился, привалился плечом к дверному косяку и, только тогда обратив внимание на Эву, буркнул:

– Что надо?

Судя по чуть хрипловатому голосу, он только что проснулся. Непристойная интимность!

Эва выпрямилась.

– Мистер Харт?

Вместо ответа мужчина широко зевнул и энергично потер ладонью лицо.

– Извини, милая, но у меня больше нет свободных ролей в пьесе. Возможно, если придешь через пару месяцев, когда мы будем ставить «Как вам это понравится», для тебя что-нибудь найдется. – Он сделал паузу и окинул Эву оценивающим взглядом – возмутительная наглость! – Роль служанки, к примеру.

Мужчина повернул голову и крикнул через плечо:

– В «Как вам это понравится» есть служанки?

– Есть пастушки, – ответили ему. Голос был женский и очень приятный.

Мистер Харт – если это он – снова взглянул на Эву, причем на его лице не отразилось ни капли сожаления.

– Вот так. Уж прости. Хотя, должен сказать, в твоем возрасте и со всем этим… – легонько щелкнул он Эву пальцем по носу, – я бы искал что-нибудь за сценой.

И он попытался захлопнуть дверь, но Эва решила, что с нее хватит: быстро выставила ногу, придержав дверь, втиснулась в узкую щель и пошла прямо на мистера Харта. К сожалению, тот даже не отпрянул, как это сделал бы любой нормальный мужчина, а только моргнул и нахмурился.

Оказавшись очень близко к нему, она увидела тонкие прожилки сосудов в его покрасневших глазах и почувствовала исходивший от него неприятный запах перегара. Кроме того, он, похоже, несколько дней не брился. И тем не менее это был мужчина в полном смысле этого слова. Его мужское начало ощущалась во всем.

Эва почувствовала приближение привычной паники и постаралась справиться с ней. Этот мужчина не был для нее угрозой – во всяком случае, не в этом смысле, – да и Жан-Мари, стоявший прямо у нее за спиной, не даст ее в обиду. В конце концов, она взрослая женщина, и давно пора бы уже преодолеть все свои страхи.

Она вздернула подбородок.

– Отойдите, пожалуйста.

– Послушай, милая, – рыкнул мужчина, – я не знаю, кто ты такая, но если считаешь, что так сможешь получить роль в моем парке развлечений, то…

– Я не актриса, – перебила его Эва громким голосом на случай, если у него не все в порядке со слухом: говорят, у пьяниц такое бывает. – А зовут меня мисс Эва Динвуди.

– Динвуди… – Его лицо нахмурилось еще сильнее, хотя непонятно почему: ее имя никак не могло вызвать у него негативных эмоций, но все-таки вызвало.

Эва воспользовалась его замешательством, проскользнула мимо него в комнату и остановилась в нерешительности.

Повсюду царил хаос. Среди старой разномастной мебели и другого хлама валялись бумаги и книги, явно соскользнувшие со столов и стульев. Повсюду лежали бесформенные груды какого-то тряпья. В одном углу возвышалась куча разноцветных тканей, которую венчала позолоченная корона. В другом углу к четырехфутовой модели корабля с мачтами и парусами был прислонен портрет бородатого мужчины в полный рост. Большое чучело ворона с острым неодобрением взирало на Эву с каминной полки, над огнем кипел чайник, и тут же рядом возвышалась горка грязных тарелок и чашек. Комната была настолько захламлена, что Эва не сразу разглядела голую женщину в постели.

Сама кровать стояла в центре комнаты: огромное (интересно, сколько людей может на ней поместиться?) сооружение, увешанное золотистыми и пурпурными занавесками, что вызывало ассоциацию с турецким гаремом, – и на ней возлежала одалиска, пышных форм которой не скрывало золотистое покрывало. Смуглая и чувственная, с черными волосами, пышной копной окутывавшими плечи, чуть приоткрытыми ярко-красными губками, которые манили, обещая неземное блаженство, она была чудо как хороша.

Эва не сразу поняла, что происходило в этой комнате, когда они явились, и, не удержавшись, метнула взгляд на мистера Харта, словно ожидая от него подтверждения… чего? Лицо мужчины по-прежнему ничего не выражало, кроме недовольства и крайнего раздражения.

Эва наклонила голову. Как же ему сказать, что…

Женщина села: покрывало немного съехало и, казалось, повисло, зацепившись за соски, – и с сильным итальянским акцентом поинтересовалась:

– Кто эти люди?

Мистер Харт скрестил руки на груди и немного расставил ноги – должно быть, для устойчивости. В этой позе особенно выделялись мускулы на его предплечьях.

– Понятия не имею, Виолетта.

– Прошу прощения, – сухо проговорила Эва, обращаясь к даме. – Если бы я знала, что вы не одеты, уверяю, ни за что не позволила бы себе…

Мистер Харт коротко хохотнул.

– Вы ворвались в комнату, даже не потрудившись узнать, удобно ли это: мало ли чем здесь заняты люди.

– Уверяю вас, – повторила Эва, в упор глядя на ужасного мужлана, который занимал почти все место в этой захламленной комнате.

– Нет проблем, – заявила одалиска и улыбнулась, продемонстрировав так не вязавшуюся с ее обликом щель между двумя передними зубами, потом повела плечиками, и покрывало упало до талии.

Мистер Харт плотоядно уставился на женщину, явно не в силах отвести глаз от ее совершенной формы грудей, потом встряхнулся и с неохотой перевел взгляд на нежданную гостью.

– Так кто же вы такая?

– Я уже сказала, – скрипнула зубами Эва. – Меня зовут Эва Динвуди, и я…

– Динвуди! – воскликнул Харт и хлопнул себя ладонью по лбу. – Это фамилия управляющего герцога Монтгомери. Он именно так подписывает свои письма: «Э. Динвуди» – и, надо сказать, у него удивительно красивый почерк.

Он опять нахмурился.

Жан-Мари и одалиска вопросительно смотрели на него.

Эва ждала.

Наконец в зеленых, словно болотный мох, глазах мистера Харта мелькнуло озарение, и он воскликнул:

– Черт бы меня побрал!

– Полагаю, он так и сделает, – невесело усмехнулась Эва, – но прежде чем это случится, я должна вам сообщить, что ваше кредитование прекращается.

«Да, это неизбежный результат разгульной ночи и слишком большого количества выпивки», – с тоской размышлял Аса Мейкпис, известный всем, кроме немногих избранных, как мистер Харт. Во-первых, прошлой ночью его затуманенный выпивкой мозг решил, что провести время с Виолеттой, – прекрасная идея, ведь она достаточно важная составляющая парка развлечений, и ее надо прочнее привязать к нему. Во-вторых, последствия алкогольного угара – пульсирующие болью виски и общая слабость – поставили его в крайне невыгодное положение перед этой мегерой.

Он хмуро уставился на мисс Динвуди, стараясь сфокусировать взгляд. Для женщины она была довольно высокой, худощавой и плоскогрудой, на ничем не примечательном лице выделялся разве что длинный нос. Вся она была какой-то плоской, как лопата, и ее непривлекательность оказалась ему на руку, поскольку эта ведьма явилась, чтобы отнять у него все: мечты, кровь, жизнь, а еще долгие ночи без сна, сделки с дьяволом, отчаянные планы, надежды и славу, – то, ради чего он дышал, спаси господь его жалкую душонку, то, чего он жаждал, к чему отчаянно стремился, что терял и сбивал в кровь кулаки, чтобы обрести вновь.

Она вознамерилась отобрать у него парк.

Мужчина злобно оскалился.

– Вы не имеете права посягать на мой кредит.

– Уверяю вас, имею, – ответила нахалка с таким спокойным достоинством, что ей позавидовала бы даже королева.

– Герцог Монтгомери обещал мне полную кредитную линию, – заявил Аса, с размаху шлепнув ладонью по столу. – Мы открываемся меньше чем через месяц. Музыканты и танцоры вовсю репетируют, дюжина модисток работают день и ночь, чтобы успеть сшить костюмы. Вы не можете все это остановить, кем бы вы ни были!

– Герцог не давал вам права обирать его, – заявила Эва, выделив голосом слово «обирать». – Я отправляла вам множество писем с требованием предоставить бухгалтерские книги и чеки на покупки, но вы проигнорировали мои требования.

– Письма? – На лице мужчины отразилось недоумение. – У меня нет времени на чертову переписку. Я должен заниматься театром, садами, певцами, тенорами, сопрано – и даже, да поможет мне бог, кастратами, – мимами и музыкантами. Их необходимо собрать, организовать и заставить работать. Кем вы, черт возьми, меня считаете: жеманным аристократом?

– Я считаю вас бизнесменом, – ответствовала эта… мисс Динвуди. – А бизнесмен должен четко знать свои доходы и расходы.

– Все мои расходы на виду! – возмутился Аса. – В зданиях и деревьях, в людях, которые там трудятся. Кто вы такая, черт возьми, чтобы требовать от меня отчета? – Он со всем презрением, на которое был способен, оглядел ее с ног до головы. – Почему герцог использует в качестве управляющего женщину? Кем вы ему приходитесь? Любовницей? В таком случае у него плохой вкус.

Виолетта за его спиной с шумом втянула воздух, а лакей Эвы грозно нахмурился.

Глаза мисс Динвуди стали круглыми как блюдца, и Аса вдруг заметил, что они светло-синие, даже скорее голубые, как летнее безоблачное небо, и неожиданно пожалел о своей грубости… ну или почти пожалел.

– Я сестра герцога, – заявила нахалка с тем же спокойным достоинством.

Аса ей ни на секунду не поверил. Она назвалась «мисс Динвуди». Сестра герцога представилась бы иначе: «леди Эва».

Ее губы сжались в тонкую ниточку, но лишь на мгновение.

– Сводная.

Теперь понятно: незаконнорожденный отпрыск высокородного папаши.

– И ваша голубая кровь делает вас достаточно квалифицированной, чтобы управлять финансами парка?

– Ну если брат доверил мне это дело, значит, достаточно. – Она глубоко вздохнула и расправила плечи, выставив вперед несуществующую грудь. – Но все это в данный момент вас не касается. Ваш кредит прекращается с этого самого момента. Мистер Шервуд из Королевского театра предложил выкупить долю моего брата в «Хартс-Фолли», и, имейте в виду, я всерьез рассматриваю его предложение, поскольку мне представляется, что это единственный способ вернуть деньги брата. Я просто оказала вам любезность: заехала по пути, чтобы предупредить вас лично.

С высоко поднятой головой она выплыла из комнаты – ну чем не принцесса крови? – а ее громила лакей окинул Асу мрачным взглядом и последовал за хозяйкой.

«Любезность?» Аса ошеломленно повторил мысленно это слово, обращаясь к закрытой двери. «И эта женщина еще смеет говорить о любезности?» Он повернулся к Виолетте.

– Проклятье! Она хочет продать парк Шервуду, моему злейшему противнику! Она верит ему, хотя он несет несусветную чушь! Ему неоткуда взять деньги, чтобы выкупить долю Монтгомери. Черт побери! Ты когда-нибудь видела такую неразумную женщину?

Сопрано пожала плечами, качнув самыми красивыми в Лондоне грудями, хотя в данный момент это не имело значения.

– Вряд ли это больше всего волнует тебя сейчас, не так ли?

– Что ты имеешь в виду? – Аса нахмурился и тряхнул головой, не в состоянии в такую рань разгадывать загадки.

Виолетта вздохнула.

– Аса, дорогой…

– Замолчи! – Он покосился на дверь. – Ты же знаешь: никто не должен слышать это имя.

– Не думаю, что мисс Динвуди и ее лакей сейчас подслушивают под дверью. – Она закатила глаза. – Мистер Харт, вам нужны деньги, о которых говорила эта женщина?

– Конечно!

Виолетта скорчила гримасу, недовольная таким взрывом эмоций.

– Тогда тебе придется приударить за ней.

– Ты шутишь? Да она вовсе не женщина: резкая, прямолинейная, высоченная как жердь и к тому же плоская… – он поискал глазами предмет, подходящий для сравнения, и нашел, – …как дверь.

Виолетта улыбнулась:

– А ты действительно считаешь, что если стоять здесь, рычать и размахивать руками, что-то можно изменить? – Она пожала красивыми плечами. – Мисс Динвуди держит в руках завязки твоего кошелька. Я уйду, так же как и все те, кто сейчас работает в твоем красивом парке. Я люблю тебя, дорогой, и ты это знаешь, но мне необходимо есть, пить и красиво одеваться. Беги за ней, если хочешь спасти свой парк.

– Проклятье! – выругался Мейкпис, хотя и понимал, что она права.

– Да, и еще, Аса, моя любовь.

– Что? – рыкнул он, уже собираясь уйти.

– Будь услужлив.

Он возмущенно фыркнул и побежал вниз по шатким ступенькам пансиона. Виолетта никогда не ошибалась. Если она сказала, что он должен пресмыкаться перед этой ведьмой, дабы получить деньги, он будет это делать, даже если его хватит удар.

Аса распахнул дверь и выбежал на улицу. Небо было затянуто серыми тучами, моросил дождь. Мисс Динвуди и ее громила лакей неспешно шли к поджидавшему их экипажу.

– Эй, мисс! – окликнул гостью Аса и бросился за ними.

Он хотел было остановить ее, ухватив за плечо, но не успел даже заметить, как путь ему преградил лакей и злобно прошипел:

– Не смейте трогать мою хозяйку!

– Я не имел в виду ничего плохого, – заверил его Аса и поднял руки вверх ладонями вперед, даже попытался изобразить улыбку, но заподозрил, что вместо льстивой улыбки на его физиономии появился злобный оскал. – Я только хотел извиниться перед твоей хозяйкой. – Аса попытался обойти лакея, но тот не позволил, заслоняя даму собой. – Я покорнейше прошу меня простить. Вы меня слышите? – прокричал он через плечо гиганта, не позволявшего ему приблизиться к хозяйке, так что он мог видеть только капюшон ее черного плаща.

– Я вас отлично слышу, мистер Харт, – холодно отозвалась мисс Динвуди.

Темнокожий дьявол наконец отошел, словно подчинившись безмолвной команде, и Аса обнаружил, что смотрит в ее голубые глаза, ничуть не потеплевшие.

Сделав над собой титаническое усилие, он сумел справиться с бешенством, раздиравшим его изнутри, и проговорил сквозь стиснутые зубы:

– Мне очень жаль, мадам. Не знаю, что на меня нашло. Я не должен был так разговаривать с леди, тем более с такой… – он запнулся, решив, что комплимент по поводу ее внешности будет слишком даже для него, и с трудом нашел другое подходящее слово: – …с такой умной, как вы. Надеюсь, ваше доброе сердце позволит вам меня простить, но если нет, я пойму.

Он покаянно уставился в пол, а ее лакей громко фыркнул. Что касается мисс Динвуди, его улыбка не произвела на нее никакого впечатления. Похоже, на нее не действовали мужчины вообще. Небесно-голубые глаза прищурились.

– Я принимаю ваши извинения, мистер Харт, но если вы думаете, что ваша сумбурная чепуха заставит меня передумать, то глубоко ошибаетесь.

Повернувшись к нему спиной, она продолжила путь.

Ад и проклятье!

– Подождите! – Он опять протянул было руку к ее плечу, но схватил только каменное плечо лакея, материализовавшегося между ними. Аса зыркнул на него горящим взглядом. – Может, отойдешь? Не стану же я убивать твою хозяйку прямо здесь, посреди Саутуарка!

– Мистер Харт, вы и так отняли у меня слишком много времени, – заявила она с раздражающим аристократическим высокомерием, жестом велев лакею посторониться.

– Проклятье! Дайте же мне подумать! – выкрикнул Мейкпис, пожалуй, несколько громче, чем хотелось бы.

Она возмущенно заморгала и открыла было рот, намереваясь сказать что-то, судя по выражению ее лица, резкое: вероятно, не привыкла, чтобы с ней разговаривали таким тоном простолюдины, – но он выставил вперед ладонь. Если она скажет еще что-то язвительное, он разозлится еще сильнее и тогда может не сдержаться.

Он шумно вздохнул. Его гнев на нее не подействовал, грубость – тоже. Он даже попытался с ней пофлиртовать – все тщетно.

И тогда он понял, что надо делать.

Улучив момент, когда бдительный лакей чуть отвлекся, он спросил:

– Вы придете?

Эва нахмурилась.

– Куда?

– В «Хартс-Фолли».

Она покачала головой.

– Мистер Харт, я не вижу…

– В этом все и дело! – заговорил он поспешно, стараясь удержать ее взгляд и внимание – пожалуй, одной только силой воли. – Вы не видели «Хартс-Фолли» после начала работ, не так ли? Так придите и сами посмотрите, на что я трачу деньги вашего брата. Вы увидите, чего мне удалось достичь, и поймете, что я сумею сделать в будущем, если только вы позволите.

Мисс Динвуди пожала плечами, но взгляд ее немного вроде бы смягчился.

– Пожалуйста, – понизив голос и придав ему налет интимности, продолжил Аса Мейкпис (если он и умел что-то в совершенстве, так это соблазнять женщин даже с кочергой вместо носа). – Прошу вас, дайте мне… нет, не мне, моему парку шанс.

Должно быть, виной тому его хваленое обаяние, или у нее оказалось более мягкое сердце, чем он ожидал, но она кивнула.

Эва сразу поняла, что совершила ошибку, но никак не могла взять в толк, почему согласилась. Возможно, всему виной был сам эффект присутствия мистера Харта, такого большого и мускулистого. Под дождем его льняная рубашка промокла и стала почти прозрачной. Или дело все же в его голосе, который неузнаваемо смягчился, когда мужчина перестал грубить? Или в глазах, все еще красных с похмелья, но уже с темной прозеленью, которая на фоне холодного дня делала их почти теплыми?

А возможно, этот мужчина – чародей, способный наводить морок на трезвомыслящих леди, вынуждая их действовать в ущерб своим интересам?

Как бы то ни было, Эва согласилась, чем обрекла себя на несколько часов езды по Саутуарку под дождем по местам, где она никогда не бывала и не испытывала желания побывать.

Но потом произошло нечто странное: мистер Харт улыбнулся. Собственно говоря, в этом не было ничего удивительного: он улыбался и раньше – язвительно, злобно или заискивающе, – но эта улыбка была другой, искренней.

Его губы широко раздвинулись и слегка приоткрылись, продемонстрировав ровные белые зубы и ямочки на щеках. В уголках глаз появились морщинки, и его лицо сразу стало привлекательным, даже почти красивым. Мужчина стоял перед ней под дождем в одной рубашке, волосы намокли, и капли дождя стекали по загорелым щекам.

Но самым ужасным – сущим кошмаром – было неожиданно возникшее подозрение, что эта улыбка мистера Харта предназначалась ей, только ей одной. Ну что за нелепость! Она абсолютно точно знала, что улыбается он потому, что добился своего, лично к ней эта улыбка не имеет никакого отношения. Тем не менее она задела за живое, и Эва ощутила приятное тепло внутри, а еще… странное волнение.

Ужасный человек это тоже заметил – Эва поняла по выражению его лица, которое стало вдруг… понимающим.

Она застыла и открыла было рот, намереваясь немедленно отказаться от своих слов, отослать этого человека обратно и отправиться домой, в свой привычный уютный мирок, где ее ждет чашка горячего чая, только мистер Харт оказался не так прост: не медля ни минуты, поклонился и заявил:

– Мы поедем в вашем экипаже.

Эва опять согласилась, или, по крайней мере, кивнула. Хорошо воспитанная леди не берет назад свои слова… даже если их не было.

Пятью минутами позже она уже сидела рядом с Жаном-Мари в экипаже, катившем по улицам Саутуарка, а напротив расположился мистер Харт и выглядел вполне довольным.

– Как правило, мои гости прибывают по реке, – начал рассказ мистер Харт. – У нас есть свой причал с каменными ступеньками, где гостей встречает обслуживающий персонал, одетый в желтые и фиолетовые костюмы для того, чтобы создать впечатление, что люди попали в другой мир. Показав билеты, гости следуют по дорожке, освещенной факелами и китайскими фонариками, мимо водопадов света, жонглеров, танцующих фавнов и дриад. Здесь гости могут задержаться, если захотят, или прогуляться по садам, или пройти дальше и оказаться непосредственно в театре.

Эва уже бывала в «Хартс-Фолли» до того, как он сгорел, один раз, год или два назад. Ей очень понравилась ночь, проведенная в театре, даже несмотря на то что она была одна. Ее, разумеется, сопровождал Жан-Мари, но ведь это телохранитель, а не другой… мужчина. Жаль, что у нее нет ни друзей, ни подруг.

Она покачала головой, стараясь избавиться от неприятных мыслей, и, не в силах избавиться от ворчливых ноток в голосе, заметила:

– Все это заманчиво и явно очень дорого.

Физиономию мистера Харта исказила гримаса раздражения, но он довольно быстро натянул маску миролюбия. Эва не вполне понимала, почему он так старается казаться доброжелательным. Все эмоции этого мужчины были для нее как на ладони, и совершенно ясно, что большинство из них, касавшиеся ее, – негативные.

Впрочем, это ее не беспокоило.

– Это действительно дорого, – согласился мистер Харт, – но так и должно быть. Мои гости приходят ради зрелища, чтобы испытать потрясение и благоговейный трепет. Во всем Лондоне нет другого такого места, как «Хартс-Фолли», да что там в Лондоне – во всем мире нет ничего подобного. – Свои слова он сопровождал активной жестикуляцией – видимо, для убедительности, – и его громадные ручищи едва не задевали Эву и Жана-Мари. – Чтобы делать деньги, сначала нужно основательно вложиться в предприятие. Если мой парк развлечений будет как любой другой: костюмы изношенные, представления скучные, невдохновляющие, растения обычные – то никто не захочет посетить его дважды: тратить деньги там, где нет ничего необычного. Какой смысл?

С большой неохотой Эва начала думать, что, возможно, он прав. Пусть он чрезмерно горд, самоуверен, но, не исключено, в его словах есть рациональное зерно. Возможно, вложения ее брата в его парк развлечений действительно окупятся.

– Надеюсь, вы сможете убедить меня не только словами, мистер Харт.

Он откинулся на спинку сиденья, очень довольный, словно уже добился ее одобрения.

– Именно это я и собираюсь сделать.

Экипаж свернул за угол, и впереди показалась ограда парка – высокая каменная стена, совершенно обычная, без каких бы то ни было признаков чего-то волшебного.

Эва, по своей природе очень осторожная, покосилась на мистера Харта, и тот кашлянул.

– Это черный ход.

Экипаж остановился.

Жан-Мари немедленно вскочил, опустил ступеньки и протянул хозяйке руку, чтобы помочь спуститься.

– Спасибо, – сказала Эва. – Пожалуйста, предупреди кучера, чтобы подождал нас.

Мистер Харт спрыгнул на землю и сразу направился к едва заметной в стене деревянной двери, открыл ее и пригласил гостей войти.

Их взору предстали заросшие бурьяном грязные дорожки, едва заметные среди кустов. Это было меньше всего похоже на парк развлечений, но ведь мистер Харт сказал, что посетители здесь не ходят. «Ладно, посмотрим».

Эва оглянулась на дверь, в которую они вошли.

– Разве она не должна запираться?

– Разумеется, когда мы откроемся, она всегда будет закрыта, чтобы через нее не проникали безбилетники, – ответил мистер Харт. – Но сейчас, когда процесс строительства в самом разгаре, так проще для поставщиков.

– А как насчет воровства?

Мистер Харт нахмурился в недоумении, но сказать ничего не успел: на одной из тропинок показался рыжеволосый молодой человек, которого Эва сразу узнала: мистер Малколм Маклиш, архитектор, нанятый ее братом, чтобы восстановить театр.

– Харт! – воскликнул Маклиш. – Слава богу, вы здесь. Привезли проклятую черепицу для крыши, но она наполовину разбитая, а кучер все равно требует полной оплаты. Я не знаю, что делать: отправить всю партию обратно или выгрузить и работать с тем, что еще можно использовать? Мы и так уже отстаем от графика, дождь заливает здание. Даже брезент начинает промокать и долго не выдержит.

Молодой человек перевел дух, поднял глаза и только теперь заметил Эву.

– О, мисс Динвуди, не ожидал вас здесь увидеть.

Он так густо покраснел, что Эва почувствовала прилив жалости. Когда они виделись в последний раз, он умолял помочь ему избавиться от робости перед ее братом, и теперь он явно пребывал в растерянности.

– Добрый день, мистер Маклиш. – Эва тепло улыбнулась.

Тут молодой человек вспомнил о манерах и элегантно поклонился.

– Приветствую вас, мисс Динвуди. – Он секунду помолчал и выпалил: – Вы единственный луч света во мраке этого ужасного дня.

Эва кивнула.

– Давайте посмотрим, как быть с черепицей.

Владелец парка развлечений нахмурился.

– Я привез вас сюда, мисс Динвуди, не для того, чтобы вы вникали в скучные закулисные процессы.

– А я думаю, что мне именно на них следует обратить внимание в первую очередь, – возразила Эва. – Пожалуйста, ведите нас, мистер Маклиш.

Архитектор, дождавшись недовольного кивка мистера Харта, повел процессию по грязной дороге.

Эва приподняла юбки, стараясь ступать с максимальной осторожностью. Жаль, что утром не догадалась надеть на свои симпатичные туфельки паттены[2]: сырость и липкая грязь, по которой она шла, судя по всему, уничтожат обувь.

– Признаюсь честно, исходя из вашего описания, я представляла себе парк более… – Она замолчала, пытаясь подобрать слово потактичнее, чтобы обозначить царившую вокруг разруху.

– Более ухоженным, – пробормотал Жан-Мари, перепрыгнув через клумбу с обвисшими догнивающими ирисами.

Судя по недовольной физиономии мистера Харта, вмешательство слуги ему явно не понравилось.

– Естественно, сад во время дождя выглядит не лучшим образом. Посмотрите лучше сюда! – воскликнул мистер Харт, когда процессия обогнула огромное дерево и перед ними блеснула вода пруда. – Именно здесь вы увидите, каким будет «Хартс-Фолли».

Пруд действительно был прелестным. В его центре располагался островок, соединенный с берегом арочным мостом. У самой кромки воды росли молодые деревья, словно обрамление для чудесной картины. Даже в дождь вид был невероятно привлекательным.

Поддавшись очарованию, Эва шагнула ближе к пруду и тут же провалилась в глубокую лужу. Холодная грязная вода насквозь промочила туфельки, и чары развеялись.

Она повернулась к мистеру Харту, от внимания которого не укрылось происшествие, взгляды их встретились, и он поспешил заверить ее:

– Мы, конечно, приведем здесь все в порядок перед открытием.

– Я надеюсь, – холодно ответила Эва и потрясла промокшей ногой.

Дальнейший путь проходил в молчании, и через несколько минут процессия подошла к ряду строений, центральное из которых, скорее всего, и было театром. Эва увидела широкие мраморные ступени, которые вели к колоннаде, поддерживавшей высокий фронтон с классическими барельефами театральных сцен. Здание определенно впечатляло, даже несмотря на брезент вместо крыши. Неподалеку стояла огромная повозка с запряженными лошадьми, а около нее трое мужчин громко переругивались с группой разношерстно одетых людей, полукругом стоявшей перед ними. Там было с полдюжины женщин в одинаковых ярко-желтых скандально коротких платьях – вероятно, танцовщиц. Одна дама была в необычном фиолетовом платье, густо накрашенная. Рядом с ней топталась женщина с недошитым корсажем в руке. Несколько мужчин – явно рабочие – держали в руках кто грабли, кто лопаты, а другие, получше одетые, прижимали к себе разные музыкальные инструменты.

– Плати, или мы развернем эту повозку и увезем груз обратно, – крикнул один из кучеров.

– Платить за что? – возмутился худощавый мужчина с умным лицом и взъерошенными черными волосами. – За груду осколков? Так мы никогда не восстановим этот театр. Мои музыканты не могут репетировать, когда на них льется вода.

– Что я слышу об осколках?

Собравшиеся обернулись на звучный голос мистера Харта, и несколько человек заговорили одновременно, но он остановил их, решительно подняв руку.

– По одному, пожалуйста. Начинайте, Фогель.

Темноволосый мужчина выступил вперед и заговорил, возбужденно сверкая черными глазами:

– Маклиш обещал, что все будет доделано еще в прошлом месяце, и что мы видим? Ничего. Одни слова!

– Не моя вина, что дождь не позволяет продолжать работу! – выкрикнул Маклиш, воинственно выдвинув подбородок. – Кроме того, позвольте заметить, работать, когда вокруг барабанят и пиликают ваши музыканты, не так-то просто.

Губы мистера Фогеля презрительно скривились.

– А вы предлагаете нам выйти на сцену без репетиций? Вы, англичане, ничего не смыслите в музыке вообще и в опере в частности.

– Я шотландец, а ты…

Мистер Харт вовремя втиснулся между двумя мужчинами, не допустив драки.

– Так что там с черепицей?

– Не моя вина, что она в таком виде, – сказал глава кровельщиков, и голос его прозвучал на удивление спокойно. – Какой получил ее, такой и привез.

– Ну а я ее такой отправлю назад, – заявил мистер Харт. – Я плачу за кровельную черепицу, а не за осколки.

– Я, конечно, могу забрать ее обратно. – Кровельщик безразлично пожал плечами. – Но другая поставка ожидается не раньше декабря.

Мистер Харт сжал кулаки.

– Послушай, ты…

В этот момент двери театра распахнулись, и наружу выкатился маленький кривоногий человечек в оранжевом костюме, таком ярком, что хотелось зажмуриться. Эва потрясенно моргнула, поскольку это был сам мистер Шервуд, владелец Королевского театра. Что он здесь делает?

– Шервуд! – зарычал мистер Харт, наступая на него. – Какого черта ты делаешь в моем театре?

– Харт? Какой приятный сюрприз! Не знал, что ты так рано встаешь. И мисс Динвуди здесь. – Шервуд не сразу, но все же разглядел за широкой спиной Харта Эву. – Рад вас видеть! Да что там, абсолютно счастлив.

– Мистер Шервуд, – сдержанно кивнула Эва.

– Ваше присутствие озаряет этот мрачный день, мэм! – Оранжевый человечек так сиял и приплясывал, что его белый парик съехал набок. – Вы сообщили Харту о моем предложении?

– У тебя нет средств, чтобы выкупить долю Монтгомери, – огрызнулся Харт.

– У меня нет, – легко согласился Шервуд, – но зато есть у моего спонсора.

Мистер Харт, как показалось Эве, прямо на глазах становился еще больше, его огромные ручищи сжались в кулаки, дыхание стало тяжелым. Эва на всякий случай подошла ближе к Жану-Мари: рядом с ним она чувствовала себя спокойнее.

– О каком спонсоре ты говоришь? – прорычал Харт. – Не может у тебя быть никакого спонсора.

Из распахнутых дверей театра вышел высокий джентльмен в кудрявом парике цвета лаванды и ярко-красном сюртуке, отделанном по манжетам и воротнику серебристой тесьмой, и остановился на верхней ступеньке.

Окинув взглядом собравшихся и заметив мистера Харта, он громко вскричал, выставив вперед руку, словно хотел отгородиться от владельца парка:

– Нет, ты не сможешь отговорить меня, и даже хваленое красноречие тебе не поможет!

– Что ты задумал, Джованни? – Голос Харта понизился до темных опасных глубин.

Эва украдкой огляделась. Неужели никто, кроме нее, больше не видит, что мистер Харт медленно, но верно закипает?

Все взгляды были устремлены на лестницу, по которой неспешно спускался пестро одетый мужчина. Эва сообразила, что это, должно быть, Джованни Скарамелла, знаменитый оперный певец.

– Он от тебя уходит, – пропел Шервуд, подтвердив худшие подозрения Эвы. – Джованни переходит в Королевский театр. Самый талантливый обладатель высокого сопрано в Лондоне теперь будет петь только в моем театре.

– Ты не можешь так поступить, Джо, – проговорил Харт. – Мы же договорились, что в этом сезоне ты будешь петь здесь.

– Разве? – легкомысленно переспросил певец, сделав удивленные глаза. – Но у мистера Шервуда великолепный оперный театр, к тому же мне предложили хороший гонорар. А у тебя, Харт, только грязь и протекающая крыша. – Кастрат пожал плечами. – Что же здесь удивительного, если я предпочитаю петь в комфортных условиях?

– В моем театре всегда выступают только самые лучшие певцы, – весело воскликнул Шервуд, размахивая зажатым в руке листом бумаги. – Пора бы тебе уже к этому привыкнуть, Харт.

Харт прищурился и прорычал:

– Будь ты проклят!

– Ха! – Шервуд еще больше развеселился. – Тебе удалось переманить к себе Робина Гудфеллоу и Ла Венециано, но посмотрим, как ты обойдешься без ведущего сопрано, Харт!

Не сказав ни слова, мистер Харт быстро шагнул вперед, и его огромный кулак врезался в улыбающееся лицо Шервуда. Коротко взвизгнув, владелец Королевского театра рухнул на землю, заливая ее кровью из разбитого носа.

А Харт продолжал стоять над ним – без шляпы, в одной рубашке, насквозь мокрой и прилипшей к телу, – и выглядел как воплощение дикой силы, даже варварства.

Эва, ненавидевшая насилие, судорожно вздохнула. Это была ошибка, ужасная ошибка. Сад оказался совершенно заброшенным, здание театра, судя по всему, так и не будет достроено, а владелец всего этого хаоса – грубое животное.

– Поехали отсюда, Жан-Мари, – попросила она, с трудом сдерживая слезы.

Глава 2

Король обратился к пророку после рождения своего первого сына, и тот сказал ему, что, если кто-то из королевских детей доживет до полуночи своего восемнадцатого дня рождения, король умрет, но если съест сердца всех своих детей, то будет жить вечно.

Бриджит Крамб вела хозяйство самого грешного человека во всей Англии.

Валентайн Нейпир, герцог Монтгомери, был красив почти по-женски, могуществен, богат и полностью – насколько это можно было видеть со стороны – лишен морали. Ее наняли всего за несколько недель до высылки герцога из страны. Один из слуг герцога узнал, что у нее репутация лучшей домоправительницы во всем Лондоне, и предложил сумму, вдвое больше, чем она получала в доме леди Маргарет Сент-Джон. По правде говоря, деньги для Бриджит были только одной из причин сразу согласиться на новую работу. За короткое время, что оставалось до отъезда в Европу, герцог разговаривал с ней всего однажды – когда без особой заинтересованности полюбопытствовал, что случилось с его дворецким. Бриджит вежливо ответила, что он решил вернуться на родину в Уэльс. Строго говоря, это была правда, хотя и не вся, поскольку она сама уговорила его вернуться на родину, чтобы исполнить наконец свою мечту – открыть там магазин.

Она также не стала объяснять, почему не наняла нового дворецкого. Зачем ей нужен еще кто-то в доме, если ее авторитет может быть непререкаемым?

Теперь Бриджит безраздельно властвовала в городском доме герцога, который именовался Гермес-Хаус. Это было очень даже удобно, учитывая другие причины согласиться поступить на службу к его светлости.

Между тем отсутствие дворецкого все-таки доставляло некоторые неудобства – мисс Бриджит приходилось самой встречать посетителей.

Вот и сегодня, услышав стук в дверь, она величественно проплыла по роскошному мраморному полу – розовому с серыми прожилками, – отполированному только сегодня утром, ровно в шесть часов. Остановившись у висевшего на стене зеркала в красивой позолоченной раме, она удостоверилась, что чепец сидит прямо, а тесемки завязаны под подбородком аккуратным бантиком. Бриджит было всего двадцать шесть – неслыханный возраст для такой высокой должности, – и она сумела обратить этот факт себе на пользу. Все без исключения слуги ей подчинялись беспрекословно.

Открыв входную дверь, Бриджит обнаружила на пороге сестру герцога, в сопровождении лакея. В отличие от его светлости мисс Динвуди не обладала и долей привлекательности. С братом ее роднили только роскошные золотистые волосы.

– Доброе утро, мисс Динвуди.

Бриджит посторонилась, впуская посетителей. Ей показалось, что девушка взволнована, что было для нее необычно.

– Доброе утро, миссис Крамб. Я пришла проверить бухгалтерские книги брата, – объяснила свой визит Эва.

– Конечно.

Мисс Динвуди посещала Гермес-Хаус один-два раза в неделю, после того как герцог покинул страну, чтобы контролировать инвестиции в «Хартс-Фолли».

– Прислать вам в библиотеку чай и легкие закуски, мисс?

– Нет необходимости. – Эва сняла промокший плащ и отдала домоправительнице. – Я ненадолго.

– Как скажете, мисс. – Бриджит властным жестом подозвала лакея и передала ему плащ гостьи. – Около часа назад принесли письмо от его светлости. Прошу прощения, что не отправила вам его немедленно.

– Ничего страшного. А что, его опять доставил тот странный парень?

– Да, мисс. Элф принес его прямо в кухню.

Эва тряхнула головой и что-то пробормотала себе под нос.

– Не понимаю, почему мой брат так упорно не пользуется обычной почтой. Интересно, как его корреспонденция переправляется через канал?

У Бриджит были мысли на этот счет, но комментировать средства связи, выбираемые герцогом, – не ее дело, поэтому она молча повела посетительницу по парадной лестнице вверх, а потом по широкому коридору в библиотеку. Штат прислуги в доме был уменьшен, поскольку герцог отсутствовал в стране, но Бриджит вела корабль с немногочисленной командой твердой рукой. Комнаты на этом этаже проветривались и убирались каждую неделю: именно сегодня был день уборки. Домоправительница остановилась у открытой двери, заметив одну из горничных, протиравшую деревянные панели.

– Затопи камин в библиотеке, Элис.

Элис – была симпатичная девушка лет девятнадцати, немного медлительная, но трудолюбивая – поднялась с колен и, кивнув, поспешила выполнять распоряжение.

Когда они добрались до библиотеки, Бриджит открыла дверь перед мисс Динвуди и кивком указала на столик из розового дерева в углу, на котором лежало письмо.

– Могу я еще что-нибудь для вас сделать, мисс?

– Нет, спасибо, – пробормотала Эва, взяла письмо, сломала печать и начала читать. Ее тонкие губы почти сразу сжались, а уголки – слегка опустились.

Бриджит, наблюдая за Элис, стоявшей на коленях перед камином с зажженной свечой в руке, подумала, как, вероятно, нелегко быть незаконнорожденной сестрой герцога Монтгомери.

Но ведь это не ее дело, не так ли?

Домоправительница дернула подбородком, и Элис, со страхом следившая за каждым ее движением, поспешно вскочила на ноги и выбежала из библиотеки.

Бриджит, вздохнув, закрыла дверь. Ну сколько можно объяснять этим невеждам, что в доме нет и не может быть никаких привидений.

Впрочем, сама она не была в этом уверена.

Только после полудня Эва и Жан-Мари добрались до дома.

Герцог Монтгомери, разумеется, нес сам все расходы по содержанию дома и прислуги, заботился, чтобы сестра жила в комфорте, но не в этом была причина ее согласия управлять его инвестициями в «Хартс-Фолли», когда он был вынужден в большой спешке уехать из страны.

Эва иногда недоумевала, знает ли он, почему она всем этим занимается. Валентайн так много делал либо из чувства долга, либо по финансовым соображениям, либо по другим, совершенно прагматичным причинам, что вряд ли мог понять, когда кто-то что-то делал только из любви.

От этой мысли ей стало грустно.

Эва переступила порог и сняла шляпку.

– Попроси Тесс принести мне ленч, пожалуйста, – сказала она Жану-Мари, – и чаю, конечно.

Верный слуга окинул ее встревоженным взглядом, но кивнул и молча исчез – словно растворился в полумраке.

Эва подумала о письме, которое сегодня прочитала.

Валентайн категорически запретил ей урезать расходы мистера Харта или продавать его долю. Черт бы его побрал! Он поставил ее в крайне неловкое положение – предоставил возможность управлять огромными средствами, но не дал реальной власти над ними, так что она не могла последовать своей интуиции в ситуации с «Хартс-Фолли» и самим мистером Хартом. Если бы только он позволил ей продать его долю мистеру Шервуду и его таинственному спонсору, она могла бы выгодно инвестировать вырученные деньги и значительно увеличить доход брата. В течение последних пяти лет Эва вкладывала собственные средства в судоходную компанию и теперь видела, как медленно, но верно увеличивается ее капитал.

К сожалению, она не была уверена, что Валентайн тревожился исключительно о деньгах, когда речь шла о «Хартс-Фолли».

Эва вздохнула и пошла наверх, в свою гостиную, заняться любимым делом. Там на рабочем столе стояло большое увеличительное стекло в бронзовой оправе, закрепленное на рукоятке, присоединенной к специальной подставке, так что обе руки оставались свободными. Рядом лежало несколько пластин из слоновой кости и коробка с красками, а под увеличительным стеклом миниатюра, над которой Эва работала: Геракл с поднятой ногой, в львиной шкуре и сандалиях, с целомудренно прикрытыми чреслами. Поза была задумана как героическая, но по непонятной причине бедный Геракл выглядел каким-то женоподобным: губы получились слишком пухлыми, лицо – мягким и нежным. Разумеется, все дело было в стиле: даже героев в Древней Греции было принято изображать кроткими. Эва изрядно в этом преуспела, но сегодня собственная работа ей неожиданно разонравилась.

Вспомнилось лицо мистера Харта: густые брови, сошедшиеся над переносицей, уверенная четкая линия рта, влажные волосы, прилипшие к щекам и лбу, когда он, сжав кулаки, наступал на мистера Шервуда. Эва ненавидела насилие и боялась его в любом проявлении, но все же не могла отрицать, что было в мистере Харте что-то очень живое, живое и энергичное, волнующее, что заставляло ее сердце биться чаще, чувствовать себя тоже живой.

Эва села за стол, с откровенной неприязнью глядя на бедного милого Геракла.

Мистер Харт – грубиян: это видно каждому, – не прислушивается к голосу разума, не придерживается даже самых элементарных правил приличия, ни разу не ответил на ее очень вежливые просьбы сообщать ей информацию и даже напал в ее присутствии на владельца Королевского театра. Как мог Валентайн ожидать, что она сможет работать с таким человеком?

Эва всегда старалась быть честной с собой, и потому не могла не признать, что подвела брата: обещала позаботиться о его вложениях, но если театр никогда не откроется и ей не будет позволено продать его долю, брат никогда не увидит своих денег, лишившись тысяч фунтов.

Эва нахмурилась, взяла одну из пластин слоновой кости и провела пальцем по гладкой поверхности. Сумма, уже инвестированная в «Хартс-Фолли», возможно, маленькая капля в океане богатства Вэла, но ведь она пообещала…

Эва старалась не нарушать свои обещания.

А тут еще это письмо, полное его обычного легкомыслия, зато с весьма необычным и четким указанием в постскриптуме: продолжать финансирование этого ужасного человека и его парка развлечений. Ей придется написать мистеру Харту, извиниться и взять обратно все слова, которые высказала этим утром. Пренеприятнейшая мысль. Вошла горничная Руфь, очень медленно, поскольку несла тяжелый поднос с едой. Поставив его на стол, она отступила в сторону и с улыбкой сообщила:

– Вот, мисс, Тесс поджарила вам свежую рыбу, к ней подала тушеные бобы и хлеб – его испекли нынче утром.

– Спасибо, Руфь.

Горничная присела в реверансе и выскользнула из комнаты.

Руфь – еще такая юная, почти ребенок, ей всего пятнадцать, – недавно приехала откуда-то из деревни, и для нее пока все здесь новое. Ее милую наивность Эва находила одновременно очаровательной и тревожной. Горничная еще не успела научиться осторожности в этом большом враждебном мире, никто не причинял ей зла.

Голубка, сидевшая в маленькой клетке на столе, заворковала, словно хотела напомнить о себе. Эва взяла несколько зернышек из стоявшего рядом блюдца и просунула сквозь прутья клетки. Птичка сразу начала их клевать.

Эва взяла нож и вилку, но почему-то задумалась. Как тихо и спокойно в ее комнате! Слышен только тихий цокот коготков птички, даже голосов или иных звуков из кухни, расположенной внизу, сюда не доносится.

Закрыв глаза, она легко могла себе представить, что осталась одна на всем белом свете.

Встряхнувшись, она отрезала кусочек рыбы и едва не подпрыгнула от громкого стука в дверь парадного, нарушившего ее воображаемое одиночество.

Эва положила нож и вилку, откинулась на спинку стула и неожиданно для самой себя обрадовалась, услышав громкие гневные мужские голоса. Раздались быстрые шаги Жана-Мари, потом открылась дверь.

Эва улыбнулась. А он, пожалуй, очень упрямый: привык добиваться своего.

Она решила, что, вероятно, должна выйти на лестницу, но передумала. Шаги уже приближались. Вероятно, ему удалось обогнать Жана-Мари.

Она постаралась придать лицу выражение спокойствия и безмятежности – даже искоса заглянула в зеркало оценить результат своих стараний – и опять взялась за нож и вилку. Аппетит ее не покидал даже в самых трудных жизненных ситуациях.

Когда дверь в ее комнату распахнулась, Эва как раз положила в рот кусочек восхитительной рыбы.

– Вы обязаны меня выслушать! – успел прорычать мистер Харт, прежде чем Жан-Мари ухватил его за шею, но ему удалось ловко вывернуться.

Сжав кулачищи, гигант повернулся к телохранителю, но Эва не могла допустить, чтобы Жан-Мари пострадал, поэтому спокойно, не повышая голоса, сказала:

– Мистер Харт! Если вы желаете, чтобы я вас выслушала, прошу не устраивать драку в моей гостиной.

Физиономия нежданного гостя потемнела от гнева, но, по крайней мере, кулаки он разжал и руки опустил.

Жан-Мари, однако, остался в бойцовской позе.

– Выкинуть его отсюда?

– Хотел бы я посмотреть, как у тебя это получится, – прорычал мистер Харт.

Эва с огромным трудом сдержала улыбку и серьезно сказала:

– Спасибо, не надо, Жан-Мари. Я поговорю с мистером Хартом, если он соизволит сесть.

Владелец парка развлечений скорее рухнул, чем сел, на небольшой диванчик, и тот жалобно скрипнул под его тяжестью.

Эва кашлянула и обратилась к верному слуге:

– Будь добр, принеси еще одну чашку для гостя.

Тот нахмурился:

– А не лучше ли мне остаться здесь?

Как правило, Жан-Мари никогда не оставлял свою хозяйку наедине с мужчиной, но Эва не могла допустить и мысли, чтобы выказать перед мистером Хартом слабость. Даже если в действительности она нередко нуждалась в Жане-Мари, сейчас ей очень хотелось выглядеть сильной и уверенной в себе.

Эва вздернула подбородок.

– Полагаю, наш гость не собирается причинить мне вред, так что я справлюсь.

– Спасибо, что согласились меня принять, – быстро проговорил визитер, не упуская из виду громилу лакея.

Эва кивнула, потом спросила:

– Вы успели куда-нибудь зайти на ленч?

– Нет, мэм.

– Тогда передай Руфь, чтобы принесла еще один поднос, – распорядилась Эва.

Жан-Мари окинул незваного гостя мрачным взглядом, но вышел молча.

– Итак, что вы хотели мне сообщить, мистер Харт?

Она ожидала, что гость сразу же заговорит о деньгах, но он откинулся на спинку дивана, положил ногу на ногу, став похожим на ленивого льва, греющегося на солнце, и спросил:

– Вы очень быстро покинули парк. Что-то не так?

Эва сжала губы.

– Не терплю насилия в любом его проявлении. И, откровенно говоря, после утраты вами присутствия духа я не видела никакого смысла оставаться.

После их утренней встречи Харт успел переодеться: теперь на нем были темно-фиолетовые жилет и сюртук, но волосы оставались в полном беспорядке рассыпанными по плечам, придавая ему вид дикаря, которому не место в ее приличной гостиной.

– Что касается моей утраты присутствия духа… – Мужчина аж скривился. – Вы должны признать, что Шервуд заслужил то, что получил.

Эва не стала произносить вслух, что ничего ему не должна, но взглянула на своего гостя с откровенным любопытством.

– Вы всегда так решаете проблемы?

– Я из театра, – сказал он так, словно это объясняло его неучтивость. – Мы не так хорошо воспитаны, как люди, среди которых вращаетесь вы, зато куда более естественны.

Последнее относилось к женщине в его постели?

– Понимаю. – Эва сжала губы и уставилась на свои руки. – Вы, наверное, сможете найти другого сопрано, но будет ли у него голос, как у Джованни Скарамеллы? Слава этого певца привлекает толпы людей. Я могу понять, почему мистер Шервуд так старался заполучить его. Кто еще в Лондоне может брать такие высокие ноты?

– Возможно, никто, – согласился мистер Харт. – Но я могу поискать на континенте.

– Но даже если найдется, сможете ли вы открыться через месяц? – не стала спорить Эва.

Мужчина посмотрел на нее, но Эва не отвела глаз: оба знали, что это практически невозможно.

– Послушайте! – подался вперед Харт, упершись локтями в колени и стиснув ладони. – Вы бывали в театре и знаете, что это такое. У меня есть музыканты и танцоры, есть опера Фогеля: новая и, по моему мнению, одна из лучших, – есть Ла Венециано – Виолетта, которую вы видели сегодня утром, – самое известное сопрано в Лондоне. Мне нужен только ведущий кастрат.

Эва кивнула.

– Да, а без него, можно считать, у вас нет ничего. Зрителей в ваш парк привлечет слава певцов, и главный среди них – тот, кто обладает самым чарующим голосом, который посетители захотят услышать снова и снова.

Харт стиснул зубы.

– Я уже послал письма на континент и всем знакомым. В течение недели у меня будет новый обладатель высокого сопрано.

– И у вас останется всего две недели на репетиции.

Мужчина скрипнул зубами.

– Все успеем, я не сомневаюсь, если будут деньги.

Эва улыбнулась и покачала головой.

– Я вам уже неоднократно говорила «нет», но вы продолжаете идти напролом. Скажите, мистер Харт, вы способны отступить?

– Никогда! – Его зеленые глаза прищурились и смотрели с вызовом. Он выглядел так же, когда набросился на мистера Шервуда: дикая бескомпромиссная сила, с которой нельзя не считаться.

Ей следовало бояться этого человека. Возможно, в глубине души она действительно испытывала страх, иначе откуда это учащенное сердцебиение и прерывистое дыхание.

Но если и так, Эва решила не обращать на эти признаки внимания.

– Очень хорошо.

Гость выпрямился, на лице его появилась широкая улыбка, и как раз в этот момент вошла Руфь с подносом.

Эва указала на низкий столик перед диваном, на котором сидел мистер Харт, и девушка поставила поднос туда, не сводя глаз с гостя: у хозяйки не часто бывали посетители.

– Спасибо, Руфь.

Девушка улыбнулась и выскользнула из комнаты.

– Выглядит аппетитно, – заметил гость и взял с подноса кусок хлеба.

Тесс догадалась купить на рынке несколько рыбин, и на втором подносе стояли те же блюда, что и на ее собственном.

Эва несколько секунд как завороженная смотрела на его пальцы, когда он ломал хлеб, потом проговорила:

– У меня есть одно условие, прежде чем я предоставлю вам доступ к деньгам моего брата. – На мгновение задумавшись, она добавила: – Точнее, два.

Мужчина нахмурился, продолжая терзать хлеб длинными пальцами.

– Что за условия?

Эва глубоко вздохнула.

– Я буду вести бухгалтерию «Хартс-Фолли» до тех пор, пока театр не откроется.

– Но мы так…

– И еще, – решительно отмахнулась от его возражений Эва. – Вы будете позировать мне как модель.

Несколько минут Аса Мейкпис смотрел на эту безумную женщину, словно не веря своим глазам, потом откинул голову и расхохотался, да так, что на глазах выступили слезы. С того самого момента, как она вырвала его из приятнейшего сна рядом с теплой обнаженной Виолеттой, его день становился все хуже и хуже. Все катилось под откос. Мисс Эва Динвуди была как одна из вестниц рока, которые всегда преследуют неудачливого героя в мифах: гарпия или кто-то наподобие. Кстати, ее нос здорово напоминал клюв. С тех пор, как к нему явилась мисс Динвуди, у него адски болела голова, он лишился основного солиста, избил проклятого Шервуда – и все за каких-то несколько часов. А теперь очередная новость: она соглашается открыть кредит только при условии, что он впустит ее в свой бизнес да еще – это вообще немыслимо! – будет ей позировать, словно у него уйма свободного времени.

Его парк – его детище – для него важнее всего на свете. Если это принесет деньги для его театра, он готов танцевать голым посреди Бонд-стрит, а посидеть немного голым в гостиной не такая уж высокая плата, если разобраться. К тому же стыдливостью он не страдает.

Аса поднял глаза и обнаружил, что его гарпия тоже улыбается.

– Не понимаю, почему мои условия показались вам такими забавными. Вас развеселило предложение попозировать мне? – Ее губы – единственная мягкая часть, которую Аса успел разглядеть в этой женщине, – чуть дрогнули.

Он вовсе не хотел задеть ее чувства! Даже не думал об этом!

– Что касается бухгалтерии, – пробормотал он, запихнув в рот изрядный кусок хлеба, – вы все поймете, когда увидите мои гроссбухи, а по поводу второго условия… – Он повел плечами, сбросив сюртук. – Хотите начать прямо сейчас?

Ответом ему стали абсолютно круглые глаза. Аса не мог не ухмыльнуться и начал расстегивать жилет. Похоже, леди положила в рот больше, чем сможет прожевать.

– Что вы делаете? Прекратите немедленно! – едва не подавившись, воскликнула Эва, стараясь не выдать панику, а он уставился на нее, изобразив святую невинность, и принялся расстегивать рубашку.

Ее взгляд на мгновение задержался на его пупке, когда он вытащил рубашку из-за пояса бридж, и метнулся в сторону, словно маленькая канарейка, испуганная уродливым помоечным котом.

– Вы же сами сказали, что я должен стать вашей моделью.

– Но я не говорила, что без одежды! – возмутилась Эва.

Аса нахмурился.

– Тогда что вы имели в виду?

Эва вздохнула и выпрямила спину так, что сидеть прямее попросту невозможно, и чопорно проговорила:

– Я имела в виду, что хочу нарисовать вас таким, как есть, и полностью одетым. И начать намерена завтра, а не сейчас.

Он несколько секунд смотрел на собеседницу, потом окинул взглядом себя. Его жилет был мятым, рубашка не успела до конца высохнуть. Какая, к черту, разница? Если она рисует пастухов или полевых рабочих, и видит его таковым, значит, так тому и быть. Вероятно, он для нее неотесанный мужлан – разве таких рисуют обнаженными?

Ну и черт с ней! По крайней мере не замерзнет во время сеанса.

– Ну ладно. – Он привел одежду в порядок, сел и снова принялся за еду.

Аса заметил, что мисс Динвуди расслабилась, и мысленно усмехнулся: ей явно комфортнее в его компании, когда он одет.

Эва кашлянула и заговорила строгим голосом, который он уже начал узнавать:

– Что касается бухгалтерии… Если вы намерены утаивать от меня свои счета и квитанции…

– О нет, ни в коем случае! – Он взмахнул рукой, стараясь развеять ее тревогу большим куском хлеба. – Вы можете увидеть их завтра же утром, если хотите. Девять часов вас устроит? – спросил он с тайным злорадством.

Большинство аристократов посчитали бы личным оскорблением, если бы им предложили встать с постели раньше полудня.

Только ему не следовало забывать, что мисс Динвуди не такая, как другие дамы света: заявилась же она к нему сегодня около десяти.

Эва кивнула.

– Очень хорошо. Мне прийти к вам домой?

– Нет-нет, лучше в театр, – поспешил ответить Аса. – Там у меня есть кабинет – правда, маленький и захламленный, но, полагаю, мы найдем для вас стул и какой-нибудь ящик вместо стола.

Очень довольный собой, он положил в рот кусочек рыбы и вынужден был признать, что блюдо приготовлено превосходно. Эта леди сбежит, как только увидит его «кабинет». Ни одна уважающая себя аристократка не вынесет хаоса, обычно царящего в театре.

– Договорились, мистер Харт, – кивнула Эва. – И я захвачу с собой альбом, чтобы сделать наброски.

Ему не понравилось ее безмятежное спокойствие. Неужели ее ничто не трогает? Даже из его парка она сбежала тихо, не привлекая к себе внимания. Он и не знал, что ее уже нет, пока не обернулся и не обнаружил, что остался без зрителей. В ней была почти мужская решительность и прямота, твердый, лишенный эмоций стержень, аккуратно замаскированный элегантным налетом аристократических манер. И вот это соединение железного характера и внешней хрупкости оказалось до странности возбуждающим.

Да, пожалуй, дамочку не стоит недооценивать.

Аса с присущим ему любопытством оглядел комнату: ведь это ее среда обитания.

– Значит, вы здесь проводите время?

Аккуратные ряды книг на полках, окна с тонкими занавесками, пропускающими дневной свет, но отгораживающими обитательницу комнаты от окружающего мира; диванчик, на котором он расположился, перед низким столом, где в данный момент стоял его поднос с ленчем. С противоположной стороны – два стула с розово-красной обивкой перед длинным столом, за которым и сидела хозяйка гостиной.

Асе очень захотелось поближе рассмотреть, что там лежит, и он подался вперед. Она замерла, почувствовав его движение, а он с интересом уставился на отлично отшлифованное медное увеличительное стекло, кисти и баночки с красками, уловил запах краски и легкий цветочный аромат. Возможно, ее духи? Если так, у нее хороший вкус.

Он потянулся было за кисточкой, но она встрепенулась:

– Не трогайте это, пожалуйста.

Асе захотелось подразнить ее, но заметив, как напряглось ее лицо, он отказался от своего намерения и с интересом уставился на небольшую клетку, стоявшую у правого локтя мисс Динвуди.

Оттуда выглянул черный глаз-бусинка, и белый голубь, сидящий в клетке, наклонил головку и заворковал.

– Как его зовут? – спросил Аса.

– Я думаю, это не он, а она, – сообщила мисс Динвуди, разглядывая птицу, – но не уверена в этом, имени пока нет.

Аса выпрямился, удивленно подняв брови.

– Вы ее поймали?

– Нет, мне отдал ее брат, перед тем как был вынужден уехать из Англии, – сказала Эва, аккуратно положив вилку и нож рядом с тарелкой.

Был вынужден? Это интересно. Герцог Монтгомери уехал из Англии еще в июле, ни слова никому не сказав. Тогда Аса был сильно выбит из колеи, но вскоре обнаружил, что деньги ему продолжают поступать. Тогда он перестал думать о неожиданном отъезде герцога, списав его на очередной каприз аристократа. Он вопросительно уставился на мисс Динвуди, которая никак не отреагировала на его взгляд, и тогда он спросил:

– Что значит «был вынужден»?

– Полагаю, это не должно вас заботить, мистер Харт, – отрезала Эва. – Хотите еще рыбы?

– Нет, спасибо, – буркнул Аса, на мгновение позабыв о корректности: он сам будет решать, что должно его заботить, а что – нет. – Кредиторы?

Это предположение явно позабавило Эву.

– Если бы у моего брата были проблемы с кредиторами, неужели вы думаете, что он связался бы с восстановлением вашего театра?

– Он мог. Ваш брат способен и не на такое… Нет, я никоим образом не хочу его обидеть, но…

– Вы и не обидели, – пожала плечами Эва. – Вэл немного… эксцентричен, но когда дело касается денег и бизнеса, всегда мыслит здраво. Думаю, он решил вложить средства в ваше предприятие лишь потому, что намерен получить доход. Хотя… вполне возможно, что он руководствовался другими причинами.

А это уже серьезно.

– Какими, например?

– Кто знает? Возможно, нашел оперного певца, которого решил спонсировать? Или пьесу… Когда дело касается Вэла, речь может идти о чем угодно.

Аса придвинулся к ее столу, игнорируя запрещающий взгляд.

– Вы с ним не ладите?

– Я люблю Вэла больше всех на свете! – повысила голос Эва.

Аса удивился ее горячности и неожиданно понял, что вполне мог ошибиться: ее сердцевина не такая уж твердая. Возможно, под холодной надменностью, под вежливым аристократичным фасадом кипят страсти, но она успешно прячет свои эмоции от всего мира.

Ему захотелось узнать, что будет, если сорвать все внешнее, пробиться сквозь толстые ледяные стены, которые она возвела, и дотронуться пальцами до влажного тепла в ее сердцевине.

Глава 3

Король жил во дворце и содержал гарем с сотнями наложниц. Он был жесток и настолько похотлив, что каждый год дюжины наложниц рожали от него детей, но всякий раз, когда королевским отпрыскам исполнялось семнадцать лет, их приглашали на праздничное пиршество к отцу, после которого их больше никто и никогда не видел.

На следующее утро Эва прибыла в «Хартс-Фолли» ровно в девять часов утра. Вместе с Жаном-Мари они прошли мимо садовников, и те сняли при ее приближении шляпы. На крыше театра тоже шла работа: вероятно, часть черепицы все же оказалась пригодной для использования. Внутри помещения стайка женщин – они явно только что пришли – снимали шляпки, шали и оживленно болтали. Эва пожелала им хорошего дня, и в ответ получила всего лишь робкую улыбку от самой юной девушки с симпатичной родинкой в уголке рта, но зато, когда прошла мимо, за ее спиной послышалось приглушенное хихиканье.

Она здесь явно не в своей стихии, и это было видно невооруженным взглядом.

Возле сцены она увидела мистера Фогеля, который энергично размахивал руками, призывая к себе музыкантов, а когда к ним приблизилась она, резко обернулся и грубо рыкнул:

– Что?

Эва кашлянула.

– Доброе утро. Я мисс Эва Динвуди.

Мужчина склонил голову набок и прищурился:

– Ну и что?

– Я пришла к мистеру Харту. – Он никак не отреагировал на ее слова, и она неуверенно спросила: – Вам известно, где его кабинет?

Мистер Фогель кивнул.

– Я покажу. – Обернувшись к музыкантам, он крикнул: – Мы начнем через пять минут. Готовьтесь.

На этой грозной ноте он дернул головой и повел Эву куда-то за сцену, а когда они вошли в хитросплетение коридоров за сценой, спросил:

– Вы сестра герцога? Харт сказал, что вы продолжите нас кредитовать.

Здесь, похоже, все знали про дела мистера Харта.

Мистер Фогель – вероятно, заметив удивленное выражение ее лица, – весело рассмеялся, в одночасье помолодев лет на десять.

– Это театр, мэм: здесь все сплетничают.

– Буду знать. – Когда они остановились перед дверью кабинета, Эва сказала: – А будет ли кредит, зависит от состояния бухгалтерских книг мистера Харта.

– В таком случае да поможет нам бог, – пробормотал композитор и открыл перед ней дверь. – Желаю вам удачи. Она вам понадобится.

Развернувшись на каблуках, он поспешно удалился, а Эва вошла в крошечную комнату и сразу увидела мистера Харта, развалившегося в кресле и водрузившего скрещенные ноги на край большого стола. Он вертел в руках медный нож для открывания писем, похожий на кинжал, а заметив Эву, буркнул что-то похожее на приветствие и толкнул к ней открытую коробку, из которой, пока она скользила по столу, вываливались листы бумаги, большие и маленькие, измятые и не очень.

Коробка остановилась на краю стола, как раз напротив Эвы. Та взглянула на нее, потом на мистера Харта, отчего-то в подозрительно веселом настроении.

– Что это?

– Мои счета, квитанции…

Эва была готова ко всему. Ну или почти ко всему. Ей хватило ума заметить неуместную веселость мистера Харта, когда он накануне описал ей свой кабинет. Разумеется, ни о каком ведении бухгалтерского учета не могло быть и речи, но такого она все же не ожидала.

Несколько мгновений она в недоумении взирала на коробку, набитую какими-то расписками, обрывками писем, маленькими мешочками, похожими на кошелечки, достала один из них, открыла и высыпала содержимое на ладонь. Это были орешки.

Эва подняла глаза на хозяина кабинета, ничего не понимая.

– А я-то думал, куда подевались мои любимые орешки! – воскликнул мистер Харт, явно наслаждаясь ситуацией.

Он был одет так же, как и вчера, и если бы не его тщательно выбритый подбородок и влажные после мыться волосы, можно было бы подумать, что он в этой одежде спал. Отбросив нож, он встал, перегнулся через стол, взял два орешка из ее ладони, сжал в своей огромной ручище, и Эва услышала треск, а потом он протянул раздавленные орешки ей.

– Хотите? Уверяю вас, они совсем свежие: мне их доставили только на прошлой неделе.

– Спасибо, не хочу. – Она высыпала оставшиеся орешки обратно в мешочек. – Но вы же должны были вести какие-то записи!

– Боюсь, что нет. Это все. – Он улыбнулся, показав свои ямочки, и принялся с наслаждением жевать орешки.

Эва раздраженно отвернулась. Нет, она не поддастся на его уловки, как дурочка, и не позволит себе растаять от этой очаровательной улыбки и проказливых манер.

Она медленно осмотрела так называемый «кабинет» мистера Харта. Это была крошечная комнатушка, скорее каморка. Было бы логично предположить, что хозяин при строительстве совершенно нового здания предусмотрит пространство и для себя, где будет вести дела. Очевидно, нет. Актерская гримерка, которую она только что прошла мимо, была по меньшей мере втрое больше этого кабинета.

На стене, напротив маленького камина, криво висела карта Лондона. Почти все пространство занимал стол. Вокруг него на полу лежали стопки бумаг, загромождая проход. На одной из них, в самом углу, стояло чучело барсука. Закончив осмотр, Эва глубоко вздохнула. Что ж, такого она, конечно, не ожидала, но все же оказалась достаточно предусмотрительной.

– Зови лакеев, – сказала она Жану-Мари, который тенью следовал за ней, и тот сверкнул белозубой улыбкой.

Когда она перевела взгляд на мистера Харта, тот перестал и жевать, и улыбаться и теперь взирал на незваную гостью с недовольным прищуром.

– Каких еще лакеев? Зачем?

Эва мило улыбнулась.

– Лакеев, которых я позаимствовала в доме моего брата как раз на этот случай.

Вошли Джордж и Сэм.

Эва жестом обвела помещение.

– Уберите все это, пожалуйста.

– Постойте! – в ярости выкрикнул мистер Харт, но лакеи, не обратив на него никакого внимания, приступили к работе. – Вы что, хотите забрать все эти чертовы бумажки?

– Нет, просто рассортирую.

– Но зачем?

– Иначе я не смогу здесь работать.

Джордж и Сэм уже вынесли груды хлама, а Боб и Билл внесли маленький элегантный столик вишневого дерева.

– Сюда, мисс? – спросил Боб, указав на расчищенное пространство напротив стола мистера Харта.

– Думаю, да. Полагаю, если немного подвинуть большой стол, у нас обоих будет достаточно места.

Лакеи быстро выполнили все указания, и Эва отпустила их до конца дня. С комфортом расположившись на стуле с прямой спинкой, который внесли вместе со столом, она достала из корзинки набор для письма, открыла и аккуратно разместила на столе чернильницу, перо, емкость с песком и новую конторскую книгу.

– Думаю, так мне будет удобнее работать.

– А этот стул для кого? – в легком обалдении спросил Аса, указав на стул, который лакеи втиснули в угол, слегка потеснив барсука.

– Для Жана-Мари, естественно, – ответила она.

В этот самый момент как раз вошел Жан-Мари и занял этот самый стул.

– Естественно. – Мистер Харт окинул неприязненным взглядом громилу телохранителя, потом слегка подался вперед, опершись руками о стол, и спросил Эву, кивнув в его сторону: – Он вас всегда сопровождает?

– Всегда. И он никогда не жаловался на слух. Правда, Жан-Мари?

– Совершенно верно, – заулыбался лакей. – Я отлично слышу.

Мистер Харт сел, несколько секунд побарабанил пальцами по столу, потом буркнул:

– Нет никакой необходимости работать здесь. Вы можете забрать эту проклятую коробку с собой и изучить ее содержимое в комфорте своего дома.

Эва подняла глаза от обрывка бумаги, который держала в руке.

– Мы заключили сделку, мистер Харт. Если вы желаете пойти на попятную, я, конечно, могу отозвать ваш аккредитив, раз вы считаете, что я не имею права пользоваться этим помещением.

Аса что-то пробормотал – явно непредназначенное для дамских ушей, – но поднял обе руки в знак капитуляции.

– Работайте здесь сколько хотите.

– Спасибо, – сухо поблагодарила Эва и всмотрелась в бумажку, которую держала в руках. – Что это? Какие-то обрывки слов!

Аса потянулся через стол и взял бумажку. При этом их пальцы соприкоснулись, и Эва отдернула руку, но он, похоже, ничего не заметил.

Несколько секунд он в недоумении всматривался в обрывок бумаги, потом его лицо просветлело.

– Речь идет о деревьях. Это счет за три дерева, которые посадил Полло – Аполлон Грейвс, виконт Килбурн, дизайнер нашего сада.

– Да? – Эва сняла крышечку с чернильницы и обмакнула перо, приготовившись сделать первую запись в своей новенькой бухгалтерской книге. – И сколько же вы заплатили за эти три дерева?

Он назвал сумму, и Эва медленно подняла голову. Ее перо замерло над девственно чистой страницей. Она наверняка ослышалась.

– Простите?

Но мистер Харт повторил ту же самую сумму, совершенно абсурдную.

– Боже правый! – пробормотала Эва. – Эти деревья что, были из золота и бриллиантов?

– Нет, просто большие деревья! Килбурну пришлось перевозить их из Оксфорда, и они прекрасно прижились на новой почве. Если бы мы использовали молодые саженцы, нам бы пришлось ждать годы, пока они вырастут.

Эва неохотно кивнула. Она понимала, что он прав, и все же цена показалась ей немыслимой. Сделав аккуратную запись в книге, она взяла другую бумагу из коробки.

– А это?

Хозяин кабинета заерзал словно уж на сковородке.

– Вы намерены изучить все эти бумаги сегодня?

– Разумеется.

Мистер Харт поспешно вскочил.

– К сожалению, у меня встреча с этим… как его… Маклишем. Крыша, вы же понимаете…

– Но… – нахмурилась Эва, но он уже направился к двери.

– Прошу прощения. Я больше не могу задерживаться. И так опоздал. – И он исчез.

Эва проводила его хмурым взглядом и повернулась к Жану-Мари.

– Тебе не кажется, что сейчас еще слишком рано для встречи с архитектором по поводу крыши?

– Думаю, здесь все понятно, – ответствовал верный защитник. – Мистер Харт не хочет заниматься всей этой работой, вот и все.

– Почему-то меня это не удивляет, – вздохнула Эва, глядя на разложенные перед ней бумаги, и принялась за работу.

Не прошло и десяти минут, как ее прервали. В комнату заглянула та самая юная девушка с родинкой, но уже в костюме танцовщицы, и очень удивилась, увидев Эву.

– Вы что-то хотели?

– Э-э-э… – Девушка протиснулась в щелку и огляделась. – Я думала, здесь мистер Харт.

– Как видите, нет, – сухо сообщила Эва. – Он отправился на какую-то встречу.

– Как жаль. – Девушка понурилась и принялась грызть ноготь. Судя по всему, уходить она не спешила.

Эва отложила перо.

– Может, я сумею решить вашу проблему?

– Вы? – удивилась девушка.

– Конечно! – с оптимизмом воскликнула Эва. – Как вас зовут?

– Полли. Полли Поттс. – И тут она затараторила так, что Эва с трудом улавливала смысл. – Я танцовщица в этом театре, но завтра не смогу прийти, потому что у меня проблемы с малышкой Бетс. Она все время плачет и плачет, а мамаша Браун, которая должна заботиться о ней за два пенса в день, заявляет, что не может больше с ней сидеть, а я подозреваю, что она просто не кормит ее, не дает ей ту кашу, которую я для нее оставляю, и съедает ее сама. Но никого другого нет.

Полли замолчала, чтобы перевести дыхание, и Эва, воспользовавшись моментом, уточнила:

– Маленькая Бетс – это ваша дочь?

– Конечно! Я же вам о ней все время толкую!

– Понимаю. – Эва нахмурилась: это действительно проблема для мистера Харта, – но ведь решение было вполне очевидным. – Почему бы вам не брать малышку с собой в театр, пока вы не найдете другую няню?

Глаза Полли стали круглыми, как блюдца.

– А так можно?

– Не вижу причин, почему нет.

Улыбка расцвела на юном девичьем лице.

– Круто! А вы вовсе и не плохая, хоть и сестра герцога.

Полли выбежала из комнаты, а Эва задумчиво повернулась к Жану-Мари.

– Думаешь, я поступила правильно?

– Скоро увидим. – Пожал плечами лакей. – Для любой женщины главное – знать, что ее малыш в безопасности. Так что, думаю, правильно. А там будет видно.

Эва покачала головой и вернулась к работе, но через несколько минут подняла голову и улыбнулась.

– Как хорошо, что я захватила с собой все для чая.

Она наклонилась к корзинке, стоявшей у стола, достала чашку с блюдцем и заварку, огляделась и вздохнула.

– Здесь нет чайника.

– Я найду! – пообещал Жан-Мари. – Если позволите мне оставить вас ненадолго, я раздобуду чайник.

– Конечно, иди.

Пришлось Эве вернуться к расшифровке счетов и расписок, и некоторое время в комнате царила тишина, нарушаемая только скрипом пера. Эве доставляло удовлетворение превращение неразборчивых каракулей на обрывках бумаги в аккуратные колонки цифр в бухгалтерской книге.

Не сразу она поняла, что в комнате есть кто-то еще, пока не услышала частое дыхание, но главное – запах, который всегда возвращал в ее жизнь кошмары, даже при свете дня. Она подняла глаза и похолодела. В двери, оставленной Жаном-Мари открытой, сидела гигантская слюнявая собака с острыми, как у акулы, клыками, и в упор смотрела на нее.

И Эва закричала во всю силу легких.

После того как полчаса успокаивал Маклиша и Фогеля – архитектор и композитор могли бесконечно спорить обо всем, начиная от формы оркестровой галереи и кончая количеством светильников в ложах, – Аса направился в свой кабинет. Он чувствовал себя виноватым, хотя и категорически не желал это признавать. Да, он должен был помочь мисс Динвуди пробраться сквозь лабиринты бизнеса, весьма, кстати, запущенного, но одна только мысль о цифрах и расчетах вызывала у него нервную почесуху, поэтому он, конечно, не слишком спешил, но тут услышал женский крик.

Сомнений не было – это мисс Динвуди!

Аса перешел на бег и уже через несколько мгновений достиг двери своего кабинета.

Огромный мастиф, жутко худой и явно голодный, как раз вознамерился подойти к жертве, но его спугнул хозяин кабинета.

Мисс Динвуди сидела за столом, прямая как палка, не сводя глаз с собаки, с искаженным первобытным ужасом лицом. Когда она, с трудом втянув воздух, закричала снова – тонко, пронзительно, безумно, – он бросился к ней и протянул руку, желая только одного: успокоить. Она подняла на него глаза, полные непролитых слез, и что-то внутри у него оборвалось. Мисс Динвуди: чопорная, серьезная, пунктуальная – в общем, воплощение всего раздражающего, но, главное, смелая – не может выглядеть такой одинокой и потерянной.

– Мисс Динвуди, – пробормотал Аса. – Эва.

Только прикоснуться к ней он не успел, сметенный ураганом по имени Жан-Мари. Чернокожий дьявол пронесся мимо Асы и обхватил хозяйку своими ручищами.

– Тише, тише, моя маленькая. Жан-Мари здесь, рядом, он никому не позволит обидеть свою госпожу.

Глядя через плечо великана, Аса увидел, как мисс Динвуди часто заморгала, потом ее лицо сморщилось, и, приникнув к груди слуги, она залилась слезами. У него появилось ощущение, что он стал свидетелем чего-то очень интимного: словно увидел ее не плачущей, а обнаженной.

Лакей обернулся, недовольно посмотрел сначала на него¸ потом на собаку, которая теперь лежала на полу и скулила.

Поняв намек, Аса махнул рукой и крикнул псу:

– Пошел вон.

Собака вскочила и выбежала из комнаты. Она, конечно, могла напугать только ростом, но, тощая и полумертвая от голода, никакой угрозы не представляла.

Аса украдкой оглянулся: мисс Динвуди не должна видеть, что он стал свидетелем ее слабости. Это было бы для нее унизительно, а он не хотел с ней ссориться. Аса задумался и удивился своим мыслям. А что, если бы, оттолкнув чернокожего дьявола, мисс Динвуди обнял он…

Безумие какое-то!

Аса поспешил ретироваться, тихо закрыв за собой дверь.

За дверью тем временем собралась небольшая толпа, возглавляемая встревоженным Маклишем. Собаки нигде не было видно.

– Что случилось? Кто кричал? – За ним, скривив губы, топтался Фогель. Из дверей одной из гримерок выглядывали танцовщицы.

– Не о чем беспокоиться, – отмахнулся Аса. – Мисс Динвуди согласилась помочь нам со счетами, работала, а собака ее напугала. В той части Лондона, где она живет, нет бродячих собак.

– Я видел вчера эту зверюгу, – пробормотал один из строителей. – Давно надо было ее поймать и утопить: того и гляди на кого-нибудь набросится.

– Такая страшилища! – воскликнула одна из танцовщиц, демонстративно вздрогнула и, подмигнув Асе, с хихиканьем скрылась в гримерке.

Постепенно люди разошлись и вернулись к работе, осталась лишь Виолетта, в темно-красном платье, выгодно подчеркивающем ее экзотическую красоту.

– Мисс Динвуди не показалась мне трусихой, способной устроить истерику при виде бедной собаки.

Аса оглянулся на дверь, потом взял ее за руку, отвел подальше от своего кабинета и тихо сказал:

– Она действительно была безумно напугана. Клянусь, никогда не видел ничего подобного.

– Знаешь, одна моя знакомая очень боялась темноты, – задумчиво проговорила актриса. – Еще ребенком мать запирала ее за любую провинность в темном подвале, и травма осталась на всю жизнь. Девушка никогда не кричала и не плакала, но сопротивлялась, как дикое животное, если надо было войти в комнату, где не было света.

Как обычно, итальянский акцент Виолетты полностью исчез, когда она оставалась наедине с ним и о чем-то напряженно думала. Аса иногда задумывался, выезжала ли она когда-нибудь за пределы Англии вообще.

Аса распахнул дверь, что вела в сад, и в это время над ними раздался странный скрежет. Инстинктивно отскочив в сторону, он потянул за собой и Виолетту подальше от стены театра, и вовремя: в следующее мгновение на то самое место, где они находились секунду назад, со страшным грохотом рухнула часть черепичной крыши.

– О боже! – воскликнула Виолетта почему-то с говором уроженки Ньюкасла.

– Какого дьявола? – Аса ошарашенно воззрился на груду черепицы, потом поднял глаза на крышу, но там никого не было видно.

Распахнулась дверь, в сад выбежали Маклиш и Фогель и одновременно закричали:

– Что случилось?

Виолетта указала на груду черепицы.

– Кто-то хотел нас убить.

– Не может быть! – испуганно заморгал Маклиш. – Наверняка просто плохо закрепили черепицу, вот и все. Случайность.

Аса хмуро взирал на изрядную гору битой черепицы. Будь он чуть медлительнее, под этими самыми осколками сейчас лежали бы два трупа – его и Виолетты. Как-то все это было… странно и пугающе.

– Мне не нравятся такие случайности, – заявил Фогель, в точности озвучив мысли Асы.

– Мне тоже, – дрожащим голосом сказала Виолетта. – Я вообще не люблю случайностей. Любой испуг вреден для здоровья. И для моего голоса.

Аса обнял ее за плечи.

– Этого больше не повторится, дорогая. – Потом, устремив серьезный взгляд на Маклиша, он добавил: – Убедись, что все строители знают свое дело. Еще одна такая случайность – выгоню всех к черту.

Архитектор, похоже, обрадовался.

– Все возвращаются к работе!

Вместе с Фогелем они сопроводили разочарованных зрителей обратно в театр и закрыли двери.

Аса, хмурясь, взирал на разбитую черепицу. У него, конечно, есть враги, и немало, это правда, но…

– Пойдем, дорогуша, – сказала Виолетта с итальянским акцентом, который чудесным образом вернулся, взяла его под руку и попросила: – Расскажи мне о смертельном страхе мисс Динвуди перед собаками.

Аса покачал головой:

– Она кажется мне достаточно разумной для столь беспричинного ужаса.

Виолетта пожала плечами.

– У каждого из нас имеются свои слабости. Между прочим, я видела эту собаку: далеко не маленькая.

– Да, но она такая дохлая, – сказал Аса, продолжая хмуриться. – Никакой угрозы. А мисс Динвуди была в таком ужасе, что, по-моему, меня даже не заметила.

Перед новой галереей для музыкантов они остановились. Это было открытое место, вымощенное плиткой, с колоннами, оставшимися от предыдущей сгоревшей галереи, так и стоявшими полукругом. Аполлон Грейвс заверил Асу, что эффект будет как от классических руин, и он был вынужден с ним согласиться – и правда очень было похоже. Ночью при свете факелов, установленных в строго продуманных местах, гости наверняка почувствуют, что идут по римским развалинам.

Виолетта улыбнулась; в глазах ее горели веселые огоньки.

– Ты, кажется, всерьез беспокоишься о мисс Динвуди.

Аса уставился на нее в недоумении – возможно, чуть-чуть нарочито.

– Я беспокоюсь о том, как это все отразится на моем проекте.

– Конечно, разумеется… Парк – самое главное, кто бы спорил…

– Я всю свою сознательную жизнь работал на него, – проворчал Аса.

– Да, ты уже говорил, и не раз, – невозмутимо сказала Виолетта. – Тогда, возможно, тебе следует посмотреть, как себя чувствует мисс Динвуди. Ты же не хочешь опять лишиться кредита ее брата, тем более в такой критический момент.

– Ты права, – буркнул Аса и медленно направился к театру. – Будь проклята эта собака! Теперь будет еще сложнее работать.

Он вспомнил выражение ее голубых глаз, и ему захотелось его стереть, немедленно. Он хотел, чтобы ее взгляд стал опять уверенным, способным сбить с него спесь.

– Не сомневаюсь, – согласилась Виолетта, едва поспевая за ним, таким длинноногим. – Возможно, тебе следует пригласить сегодня на ужин не меня, а ее.

Аса остановился и поморщился.

– Я не забыл, что собирался отвезти тебя сегодня поужинать.

– Ценю. – Она добродушно улыбнулась. – Но, понимаешь, ко мне подкатывает герцог – самый настоящий. Я, разумеется, к тебе прекрасно отношусь, дорогой, но, думаю, он может дать мне больше. Ты должен понять.

Уголки губ Асы дрогнули. Да, у него есть обаяние и остроумие, но у него нет – и никогда не будет – титула и карманов, полных денег. Поэтому да, он все понимал. У него никогда не будет постоянной спутницы. Этот урок был усвоен им давным-давно.

Он наклонился и коснулся губами ее щеки.

– Пусть только этот джентльмен обращается с тобой так, как ты того заслуживаешь, иначе ему придется иметь дело со мной.

В глазах Виолетты мелькнуло сожаление, и она нежно погладила Асу по щеке.

– Ты лучший из всех, кого я когда-либо знала, дорогой: честный, мужественный, добрый. Хотела бы я, чтобы мы с тобой жили в другом мире. – Она замолчала, отступила на шаг и пожала плечами. – Но, боюсь, наш мир останется таким, какой есть. Поэтому иди и позаботься о мисс Динвуди. – Ее красивое лицо осветила грустная улыбка. – Будет жаль, если ты ее потеряешь.

Аса кивнул и зашагал к своему кабинету. Необычная особа эта мисс Динвуди. Может, лучше сделать вид, что он вообще ничего не заметил? Правда, этот ее громила знал, что Аса был в комнате, когда она закричала, но, может, он не сказал ей об этом? И нужно ли поймать эту собаку? Нет, топить ее, конечно, он не станет, но увезти подальше можно, чтобы не нашла обратную дорогу.

Так ничего и не решив, он открыл дверь в свой кабинет. Мисс Динвуди там не было.

Эва лежала на диванчике с компрессом из лавандовой воды на глазах и думала, сможет ли еще когда-нибудь показаться мистеру Харту. Он все видел. Видел, как она постыдно утратила над собой контроль, как в одночасье превратилась в маленькую девочку, рыдающую от испуга при виде собаки.

Ах, если бы только время можно было повернуть назад и пережить это утро еще раз! Она бы ни за что не позволила Жану-Мари уйти, и тогда собака не смогла бы проникнуть в кабинет.

Но ведь проблема вовсе не в этом, ведь так? Эва убрала влажный компресс с глаз и уставилась невидящим взглядом в потолок. Она просто не такая, как другие женщины, которые могут свободно гулять, не опасаясь случайно прикоснуться к мужчине или встретить бродячую собаку. Их никогда не преследовали запахи и странные видения, порой совсем незначительные, но от них она впадала в ступор, а сердце начинало колотиться так, что становилось страшно. Никак не получалось забыть ту ночь, когда ей пришлось спасаться бегством от собак, только ее ожидало куда худшее, чем собаки.

Эва зажмурилась, пытаясь изгнать из памяти воспоминания, картины, звуки и – о боже! – запахи.

Она же сейчас в безопасности, в полной безопасности, хотя ее состояние и далеко от нормального.

Эва слышала тихие голоса внизу: Руфь кому-то говорила, что хозяйка никого не принимает. И только когда ей что-то сказали на кокни, она поняла, что пришел мальчик-посыльный из особняка брата.

Эва встала, пригладила волосы и расправила плечи. Пусть она не такая, как все, но способна держать себя в руках.

Она вышла на лестницу и крикнула:

– Руфь, пусть мальчик поднимется.

Элф появился совершенно бесшумно, словно материализовался из воздуха. Только что его не было – и вот он уже стоит на ступеньках. Эва вздрогнула. Мальчик двигался с неестественной тихой грацией, несмотря на свою грубоватую внешность. На нем была потрепанная шляпа с широкими полями, надвинутая низко на лоб и почти скрывшая умное наблюдательное лицо, жилет и сюртук не по размеру, болтавшиеся на худеньких плечах.

– Мэм. – Мальчик снял шляпу, продемонстрировав длинные и не слишком чистые каштановые волосы. – У меня пакет для вас от его светлости.

Он полез в один из глубоких карманов и извлек оттуда неряшливый сверток, обернутый в бумагу и перевязанный веревкой.

– Спасибо. – Эва осторожно взяла сверток и подергала за веревочку, пытаясь развязать, но тут заметила, с какой тоской смотрит на остатки ее чайной трапезы Элф.

– Ты, может, есть хочешь? Так садись.

– Ага. – Элф быстро сел на соседний стул, налил себе чаю и схватил лепешку.

Эва развязала веревочку и обнаружила внутри свертка маленький бархатный мешочек. Вытряхнув его содержимое себе на ладонь, она тихо ахнула. У нее в руке оказалось изысканное кольцо: крупный опал в окружении мелких бриллиантов.

Эва взглянула на Элфа, который как раз заталкивал в рот лепешку и не обращал на нее внимания. Интересно, он знает, что так небрежно нес в кармане через весь город.

Она надела кольцо на средний палец левой руки и вовсе не удивилась, что оно впору. Как это похоже на Вэла! Он знает о ней все, даже такие мелочи.

Сломав красную восковую печать с петушиным гребнем, она улыбнулась – как всегда, брат использовал печать, не имевшую ничего общего с гербом Монтгомери.

Развернув письмо, Эва начала читать, и ей казалось, что она слышит его голос:

«Моя дорогая Эва!

Я нашел это кольцо на старом маленьком базарчике, что недалеко от Венеции, и купил потому, что у продавщицы ювелирной лавки была на шее родинка в форме сердца. Если оно тебе понравится – сохрани его, если нет – выброси в Серпентайн. Надеюсь, восстановление «Хартс-Фолли» идет по плану. Мне думается, что Элф может тебе пригодиться, поэтому я дал ему указание, чтобы он оказывал тебе помощь. Не давай ему спуску.

Любящий тебя брат В.»

Эва несколько минут смотрела на письмо, тронутая беззаботной щедростью брата. Кольцо было очень красивое, и, разумеется, она не собиралась бросать его в Серпентайн, а вот что делать с Элфом, пока не знала.

Она подняла глаза и посмотрела на мальчика, который как раз вытирал рот рукавом.

– Хозяин сказал, что я должен выполнять ваши распоряжения, и заплатил за месяц вперед.

– Понятно, – осторожно сказала Эва и аккуратно сложила письмо. – Все это, конечно, очень мило, но так уж получилось, что сейчас для тебя работы нет.

Элф безразлично пожал плечами.

– Если я вам понадоблюсь, оставьте записку в «Однорогом козле», что в Сен-Жиле, и я прибегу. – Заметив сомнение на ее лице, он поспешно добавил: – Или, если вам так проще, передайте миссис Крамб. Я там бываю каждый день.

– Договорились, – кивнула Эва, хотя совершенно не представляла, зачем ей может понадобиться этот мальчик, но не стала высказывать свои сомнения, чтобы не обижать.

Внизу опять раздались голоса. Элф вскочил и напялил шляпу.

– Если у вас нет работы для меня, мисс, я пойду.

Эва кивнула. Мужской голос показался ей знакомым, сердце опять забилось, словно увидела бродячую собаку.

Элф взглянул на нее с нескрываемым любопытством, затем кивнул и выбежал из комнаты, а вместо него вошел мистер Харт… с букетом маргариток.

Глава 4

И вот среди многочисленных отпрысков короля появилась девочка. Рожденная одной из ничем не примечательных наложниц, она не была ни особенно красивой, ни слишком умной, но нянька, вырастившая многих королевских детей, любила ее больше всех. Ее звали Дав – Голубка.

Аса Мейкпис посмотрел на паренька с некоторым удивлением: он никак не вписывался в мир Эвы Динвуди, – а потом взглянул на леди.

Мисс Динвуди стояла, обхватив себя руками, и явно избегала его взгляда. На ней было то же светло-серое платье, что и утром: скромное и неброское, словно она боялась выделиться. Странно. По отношению к нему она проявляла прямоту и бесстрашие, а на это способен далеко не каждый мужчина, и вдруг испугалась собаки?

Эва Динвуди, казалось, состояла из двух половинок, которые не вполне подходили друг другу, и для Асы оставалась загадкой. Поскольку она продолжала молчать и избегала его взгляда, он кашлянул и, протянув ей букетик, произнес:

– Это вам.

Маргаритки он непонятно зачем купил неподалеку от ее дома. Это были самые дешевые цветы и, протягивая их ей, Аса почувствовал себя ослом.

Эва – дочь герцога – наверняка привыкла к розам и бриллиантам, к подаркам, которые он не мог себе позволить, к подаркам из другой жизни.

Но вот она подняла глаза, и лицо ее осветила прелестная улыбка. Эва взяла букетик и тихо проговорила:

– Спасибо.

Аса почувствовал, как в груди отчего-то стало горячо и тесно.

– Я пришел… пришел, чтобы… – Он сделал неопределенный жест рукой.

Эва прикоснулась к нежному лепестку и внимательно посмотрела на него.

Если бы он сказал, что пришел узнать, как она себя чувствует, и удостовериться, что вложения в восстановление парка развлечений не прекратятся, она бы наверняка смутилась, поэтому, приподняв бровь, заявил:

– Пришел вам позировать.

Эва растерянно моргнула.

– Сейчас?

– А почему нет? – Он намеренно потеребил шейный платок, но заметив тревогу в ее голубых глазах, улыбнулся. – Ах да. Я должен все время оставаться полностью одетым.

Он не смог скрыть усмешку, взглянув на ее лицо. Она такая чопорная и строгая, ее так легко шокировать.

– Совершенно верно. Ну, хорошо. Только позвольте мне отдать букет Руфь, чтобы поставила в воду, и перекинуться парой слов с Жаном-Мари.

Эва поспешно удалилась, и Аса, оставшись в одиночестве, медленно обвел глазами комнату. Голубка сидела на своем месте – в клетке. Он дал ей несколько зернышек, потом подошел к книжным полкам, рассмотрел корешки и с удивлением обнаружил, что половина книг на французском.

Услышав, что она вернулась, Аса обернулся.

– Вы читаете по-французски?

– Да. Пожалуйста, садитесь.

Аса расположился на диванчике, положив обе руки на спинку, ноги вытянул вперед.

– Так?

– Да, вполне.

Она подошла к своему столу и стала что-то переставлять, а он не мог отвести глаз от ее тонкой талии, от плавного покачивания юбок. Наклонив голову, он мог увидеть – нет, все же скорее представить – ее лодыжки под ними.

Эва обернулась, и он быстро выпрямился, изобразив самый невинный на свете взгляд.

Она подозрительно вскинула бровь, но промолчала и села за стол напротив. У нее в руках был большой альбом и карандаш.

Аса указал подбородком на альбом и разочарованно проговорил:

– Я думал, вы будете рисовать меня красками.

– Конечно, но сначала мне необходимо сделать несколько набросков. Поверните голову влево.

Аса выполнил просьбу, но она поправила.

– Для вас другая сторона левая.

Он закатил глаза, но подчинился.

– Зачем вам нужны…

– Опустите подбородок ниже.

Он опустил подбородок и поднял глаза. Взгляд получился исподлобья.

– …наброски?

– Мне так легче.

И она начала рисовать.

Ее движения были грациозными, быстрыми и решительными. Она работала как профессионал, для нее это было привычное дело.

– Вы давно рисуете? – спросил Аса.

– Не шевелитесь.

Но ему сразу нестерпимо захотелось почесать нос.

– Я начала рисовать, когда мне было тринадцать, – пробормотала Эва, склонившись над работой. – Тогда Валентайн отправил меня в Женеву.

А вот это уже любопытно.

– Монтгомери? А почему не отец?

Эва на мгновение замерла, и Аса понял, что задел какой-то чувствительный нерв, потом, расслабившись, вернулась к работе и между прочим заметила:

– Вэл всегда заботился обо мне больше, чем наш отец.

– Ваш отец, герцог? – уточнил Аса, внимательно наблюдая за собеседницей.

– Ну да. – Ее ресницы затрепетали, потом замерли. Глаза были опущены на рисунок, и Аса их не видел, но до боли хотел узнать, какие чувства в них отражаются. – Старый герцог был очень холодным человеком. Ребенком я жила в его доме, но почти никогда его не видела. Да и он едва ли замечал меня.

– А ваша мать? – Аса сам не понимал, почему ему так важно было узнать о ней как можно больше.

Эва несколько минут молчала, потом спросила:

– А что с ней?

Аса улыбнулся.

– Кто она?

Взгляд ее голубых глаз был таким холодным, что по его телу пробежали мурашки.

– Нянька.

Аса ждал, удерживая ее взгляд, но она больше ничего не сказала и продолжила рисовать.

Он вздохнул и пошевелил плечами, чтобы избавиться от напряжения.

– Не шевелитесь, – сказала Эва.

Аса прищурился.

– Так вы там выучили французский? В Женеве?

– И немецкий тоже. – Она изучила свой набросок с расстояния вытянутой руки, потом внимательно всмотрелась в лицо модели. – Я посещала маленькую частную школу для девочек, а летом жила с престарелой парой – братом и сестрой – и с Жаном-Мари, который был приставлен ко мне, когда мне было пятнадцать. Брат этой пожилой дамы был хорошо известный миниатюрист. Обнаружив, что у меня есть некий намек на талант, он взял меня в ученицы.

– Вы долго там жили?

– Я вернулась в Англию всего пять лет назад, – сказала Эва и наклонилась поправить что-то в наброске. – К этому времени брат-художник и его сестра уже умерли.

Она говорила спокойно, но Аса услышал нотки печали в ее голосе и не смог их оставить без внимания.

– Вам их не хватает?

– Конечно. – Она перестала рисовать и подняла глаза. – Они относились ко мне как к родной: кормили, одевали и учили.

– Потому что ваш брат им платил, – отметил Аса с изрядной долей цинизма.

– Пусть так. – Эва прищурилась, и на ее скулах появилось два розовых пятна. Аса ощутил удовлетворение: все-таки ему удалось пробиться сквозь стену ее отчужденности. – Но только приязнь нельзя купить. Мсье Латиф не должен был учить меня рисовать, а мадемуазель Латиф вовсе не обязана была печь мои любимые лепешки на розовой воде, но они делали это, потому что любили меня.

Для нее было важно, чтобы люди любили ее ради нее самой, а не ради денег ее брата. Аса это понял и сразу пошел на попятную.

– Тише, тише, я не хотел сказать ничего плохого о вашей приемной семье.

– Разве? – Она взирала на него прищурившись, и Аса не мог не почувствовать ее королевой, а себя – куском грязи под ее ногами. – Вам, похоже, нравится все сводить к деньгам.

Он наклонил голову, стиснул зубы и прорычал:

– Знаете, для некоторых – кто не родился с золотой ложкой во рту – большая часть жизни связана с добыванием денег: как их добыть, как сохранить, как обеспечить себе достойную жизнь.

– Я знаю.

– Разве? – Его голос был суров. Как смеет эта чертова аристократка судить его? – Но вы ведь никогда не нуждались в деньгах, и брат обеспечивает вас раньше, чем вы успеваете об этом подумать. Что вы можете знать о том, до какого отчаяния может довести отсутствие денег?

Она какое-то время смотрела на него молча, потом тихо спросила:

– А что вы знаете об этом?

– Я знаю, что меня оценивают по количеству денег. У меня нет имени, нет титула, нет таланта – я лишь могу организовать работу в театре. Как еще меня можно судить, кроме как по весу кошелька? – Аса подался вперед, позабыв про позу, которую она просила его принять, и продолжил зло, напористо: – И я точно знаю, что было время, когда, появись передо мной дьявол, я бы не задумываясь продал ему душу за тысячу фунтов и пару бриллиантовых пряжек для моих туфель. – Его губы скривились, он снова рухнул на диван и отвернулся. – Так что не надо читать мне лекций о моей любви к деньгам.

Последовала пауза, и в тишине комнаты Аса услышал, как она порывисто вздохнула.

– Кто судил вас по отсутствию денег?

Перед глазами возникло и исчезло прелестное вероломное лицо, но это было очень давно, десять лет назад, и он заставил себя забыть имя обманщицы. Аса с циничной усмешкой посмотрел Эве прямо в глаза и ответил вопросом на вопрос:

– А кто нет?

– Я, например, – ответила она просто, задумчиво глядя на него.

– Разве? – прошептал он злобно. Нет, он мог вытерпеть вежливую ложь, но почему-то не желал слышать обман от нее. – Я бы не сидел в этой комнате с вами, если бы вы не взяли под свой контроль расход денег вашего брата.

Она не отступила.

– Да, я контролирую финансы, но ведь не вас. И, думаю, мистер Харт, в любом случае: будь у вас все деньги мира или сиди вы без единого пенни в грязи – вы все равно не привлекли бы мое внимание.

Аса не сразу осознал сказанное, но когда до него дошел смысл ее слов, откинулся на спинку дивана и от души расхохотался. Да, это она, гарпия, которую он едва начал узнавать. Прошло несколько секунд, прежде чем он сумел взять себя в руки, и когда ему это удалось, вытер слезы и сказал:

– Будь я проклят, мисс Динвуди, но мне куда больше нравится ваш острый язычок, чем бесконечные потоки сладкой лжи, что льются из прелестных уст.

Он подумал, что она может оскорбиться на его прямоту, но, подняв глаза, увидел на ее лице довольную улыбку, которая, впрочем, быстро исчезла.

– Может, вы примете наконец нужную мне позу?

– С удовольствием, – сообщил он почти искренне и опустил подбородок, как было велено.

В такой позе он мог смотреть на нее только исподлобья, но и это не мешало видеть, с какой увлеченностью она работает. Она бросала взгляд то на его лоб, то на нос, то на губы, а когда их взгляды встречались, в ее глазах горел вызов, ноздри едва заметно раздувались, аккуратные белые зубки кусали нижнюю губу. Эва откровенно изучала его, анализировала, исследовала, и это невероятно возбуждало.

Почувствовав, что в паху стало тесно, он вытянул ноги подальше вперед и негромко спросил:

– Что вы видите, когда так смотрите на меня?

Что она видит?

Эва вздохнула, попыталась отвести взгляд в сторону, но не преуспела.

Мистер Харт развалился на ее изящном диванчике, словно мародер-викинг в разграбленной христианской церкви. Его широкие плечи занимали больше половины дивана, а раскинутые руки доставали от одного конца до другого. Его яркий фиолетовый сюртук был расстегнут и резко контрастировал со спокойным серо-голубым цветом диванных подушек. Одна длинная нога была вытянута, вторая согнута в колене. В такой позе его бедра были обтянуты, пожалуй, больше, чем того требовали приличия, и не надо было обладать особенно острым зрением, чтобы заметить отчетливую выпуклость. Эва почувствовала, что краснеет.

Что она видит? Прежде всего гнев и угрозу насилия: пока еще под контролем, но, по ее мнению, довольно-таки слабым. А еще силу, которая могла не только причинить ей боль, но даже убить ее, если бы он захотел, внутреннюю безжалостность, присутствовавшую в той или иной степени в каждом мужчине.

Она видела в нем воплощение своих самых ужасных страхов.

Но – и это ранее не имело прецедента – Эва видела в нем кое-что еще: искушение – ее искушение, – одновременно влекущее и пугающее: видела его мужественность, заполнявшую пространство между ними.

Ее тянет к нему и все в нем привлекает: и этот дерзкий взгляд, и насмешливый рот, и длинные мускулистые ноги, и широкие мощные плечи, очень-очень мужские.

Это сущее безумие – умом Эва это понимала. Никогда раньше она не желала мужчину, да и, честно говоря, панически их боялась.

Она вздохнула в надежде, что мистер Харт не умеет читать мысли, а лицо ее не выдаст, но поняла, что надеется зря: его глаза под тяжелыми веками были слишком проницательны.

– Я вижу… – она облизнула внезапно пересохшие губы, – …что ваша линия волос – почти идеальной формы арка над высоким лбом. Ваши брови слегка изгибаются вверх по краям, а правую пересекает шрам. Когда вы серьезны, уголки губ у вас находятся на одном уровне со зрачками, но когда улыбаетесь, равновесие нарушается. Я вижу, что ваш подбородок и челюсть имеют практически классические пропорции, а справа заметен белый шрам в форме запятой.

Эва, наконец, отвела взгляд – ей надо было перевести дух. Разумеется, на него не могли произвести особого впечатления эти наблюдения, поэтому, еще раз глубоко вздохнув, она закончила:

– Я вижу каждую линию вашего лица, каждое их пересечение и взаимосвязь. Вот что я вижу, когда смотрю на вас.

– И это все? Линии? – уточнил он, явно разочарованный.

Она покосилась на своего натурщика, а он продолжал смотреть на нее, причем совершенно невозмутимо, никак не показывая своего отношения к ее наблюдениям.

Нет, похоже, ей не удалось его обмануть.

Эва опять облизнула губы, выигрывая время, и добавила, тщательно подбирая слова:

– А еще я вижу: очень сдержанного человека.

– Сдержанного, – повторил Аса, словно пробуя слово на вкус. – Откровенно говоря, не уверен, что понимаю значение этого слова, но мне кажется такой ответ не вполне… достоверным.

Глаза Эвы вспыхнули гневом, но прежде чем она успела что-то сказать, он тихо засмеялся и спросил:

– Скажите, мисс Динвуди, вам хотелось бы знать, что вижу я, когда смотрю на вас?

«Нет, конечно же, нет!»

– Да! – выпалила она и поморщилась, поскольку хорошо знала, что видят мужчины, глядя на нее: ничем не примечательную серую мышь, да и то, если пребывают в доброжелательном настроении, но чаще дурнушку.

Она приготовилась услышать что-то подобное, но когда осмелилась взглянуть в лицо своего натурщика, взгляд его был горячим и тяжелым, совсем не мягким и определенно не добрым, но и не брезгливым, не насмешливым.

Он смотрел на нее как на равную, словно она его интересовала и даже… привлекала.

– Я вижу женщину, которая страшно боится показаться слабой, которая держится как королева, не допуская даже мысли, чтобы ее жалели, которая, как я подозреваю, запросто может управлять всеми нами.

У Эвы перехватило дыхание, страшно было, что от какого-нибудь звука или жеста чары развеются.

Уголок его губ дрогнул и медленно пополз вверх.

– И еще я вижу очень любознательную чувственную женщину, которая чего-то смертельно боится: себя? Других? Не знаю. – Аса подался вперед, нарушив позу, в которой должен был сидеть, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отодвинуть свой стул подальше. – Только я думаю, что у нее внутри горит огонь. Возможно, это лишь угли слабо тлеющего костра, но если к ним добавить сухих дров и раздуть пламя… – он улыбнулся, и почему-то его улыбка показалась ей опасной, – …то оно так разгорится, что уничтожит все вокруг.

Эва забыла, что надо дышать, и смотрела на него, словно птичка на кота, изготовившегося к прыжку. Он говорит о ней? Огонь? От одной только мысли ее бросило в жар.

– Я… – Слова застряли в горле, и она опустила глаза на свои рисунки. Да что, черт возьми, с ней происходит!

Ситуацию разрядил Жан-Мари.

– Вы велели сказать, когда часы пробьют два.

Чернокожий гигант перевел взгляд с хозяйки на гостя и подозрительно нахмурился.

– Да, спасибо, Жан-Мари, – сказала Эва, почувствовал укол разочарования.

Она дала лакею соответствующие инструкции на случай, если во время сеанса что-то пойдет не так. Сеанс действительно получился странным, но совсем не таким, какого она опасалась.

Аса вздохнул.

– Если уже действительно два часа, то мне пора: надо еще попасть на Бонд-стрит.

– А зачем? – не сумела сдержать любопытство Эва.

– Нужно купить люстру для театра.

Эве нередко приходилось принимать и спонтанные решения, что она сделала и сейчас:

– В таком случае я иду с вами.

Аса явно растерялся, а мисс Динвуди невозмутимо улыбнулась. Куда подевалось запуганное существо, то красневшее, то бледневшее от его слов? Исчезло, испарилось, превратилось в туман.

– Мы возьмем экипаж брата, он вроде бы еще в конюшне, я брала его сегодня утром.

Конечно, на экипаже удобнее, а у него не было даже лошади.

Аса нахмурился. Пусть ему понравилось позировать ей, но нянька для покупки театральной люстры ему уж точно не нужна.

– Это всего лишь люстра, будет скучно.

Эва взглянула на него с недоумением:

– Мистер Харт, разве в магазинах на Бонд-стрит может быть скучно?

Десятью минутами позже Аса стоял рядом с мисс Динвуди и ее чернокожим громилой в ожидании экипажа, который как раз показался из-за угла дома.

Как только карета остановилась, Аса поспешил ухватиться за ручку дверцы и открыл ее для мисс Динвуди, тем самым заработав свирепую гримасу Жана-Мари, на которую, к своему стыду, ответил, но так, чтобы она не видела.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сказка «Лев и голубка». См. и далее: там же.

Вернуться

2

Башмаки на деревянной подошве с железным ободом, которые надевались поверх обычной обуви, чтобы предохранить от сырости и грязи. – Примеч. пер.

Вернуться