Дорога к счастью
записки старого башмачника
Алексей Решенсков

художник Григорий Аркадьевич Решенсков

Редактор Галина Николаевна Яковлева

© Алексей Решенсков, 2024

ISBN 978-5-0062-2376-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Записки старого башмачника на дороге к счастью

«Душа человека потёмки. Понять и объяснить ради чего я пишу эту историю для меня самого загадка», – с такого искреннего признания начинается эта книга рассказов, повествующих о стремлении человеческой души к счастью. У каждого персонажа Алексея Решенскова к нему свой путь, своя дорога. «Мы всё идём, идём. Долго. Это ж пока из наших закоулков – переулков на большую дорогу выйдешь…", – сетует старый башмачник уже на дороге перехода из земной жизни в вечную. Тема дороги – вечная тема большой литературы, по которой проходят герои каждый „своего времени“: от одинокого поэта золотого века, ведущего диалог с мирозданием, через гоголевские черевички и птицу-тройку, босяков Максима Горького периода пролетарской культуры, к постсоветским современным образам „маленького человека“. И заметьте, в самом прямом смысле человечеству невозможно пройти свой земной путь без башмачника – (это изделия его рук: черевички, туфельки, ботинки, сапоги, валенки, весь спектр обуви, идущий по жизни вместе с человеком). Уже поэтому записки башмачника интригуют и вызывают изначальный интерес, создавая и сам образ автора, в основу которого положен тип графомана, которого точит и точит червячок, понуждающий к писательству. Однако „утомительная это штука писать“, – делает вывод герой рассказа „Графоман“, открывающий сборник. А старый башмачник поясняет:" Как летописец заношу всю правду жизни в старую, потёртую местами общую тетрадь. Потому как память, она настолько изменчивая штука, что сегодня добро – это добро, а на завтра уже подвох какой видится и замысел. Нет, пускай прожитый день останется в памяти очередной ступенькой жизни, таким как он был, без всяких прикрас и нюнь».

Но в каком бы амплуа не предстал перед читателем автор в очередной истории, его взгляд вольно или невольно акцентируется на ногах и обуви. «Отвлёк меня старик в потёртом пиджачке, с пышной, местами седеющей шевелюрой. Заметил его я ещё на улице. Он шел, сильно ссутулившись под тяжестью большой кожаной сумки, совсем не обращая внимания на прохожих, что попадались ему на пути. Он шёл, опустив взгляд под ноги, будто с интересом рассматривал мысы своих стареньких башмаков. (рассказ «Так и будет»).

А герой рассказа «Алешка» на прошлой неделе заимел хорошие яловые сапоги. «Новёхоньки были, словно и не ношены вовсе. Только вот дома дядя Михаил их у меня отобрал. Эх, не успел я спрятать. Даже и пофасонить не дал». Для героини мини-повести «Дорога к счастью» раздобыл кирзовые ботинки Василич, а Григорич подарил Ивану шикарные, на небольшом каблучке, ботинки с загнутыми мысами.

«Ты куда смотришь, Люси? Глянь сюда. … – Смотри, рыжая, такую обувку носят далеко не лохи. Я видел подобное только однажды, когда мы с группой моих сослуживцев ездили на симпозиум в Англию.»

«Пальто и ботинки пришлись кстати. На улице действительно похолодало и, судя по всему, собирался дождь».

.«Он ушёл, ушёл и ничего не сказал. Ушёл утром, а сейчас уже дело шло к вечеру, а он так и не появился, – тоскует Люси, – присев на скамейку напротив центрального входа кладбища и наблюдая за прохожими, – спешившие куда -то дети мешались под ногами».

Тема детства проходит в книге на резком контрасте двух историй «Алешка» и «Записки старого башмачника». В основе первой положены биографические детали судьбы великого пролетарского писателя Максима Горького, основоположника метода соцреализма; мини повесть «Дорога к счастью» по сути перекличка с горьковской пьесой «На дне». «Записки же старого башмачника» напоминают романтизированный народный мир Николая Гоголя с его Рудым Панько.

«Нет на земле человека веселее и свободнее, чем старый башмачник. Потому как, всегда вспоминаю внучку Наташеньку, думы о которой согревают сердце. — Узнаете эти незабываемые гоголевские интонации, о этот прекрасный, яркий, русский язык! – Э, да вы не знаете мою внучку? Кто веселее и радужнее всех на деревне, кто поёт словно соловей? Кто нежнее, чем самый красивый цветок? Это она, моя крошка, потчующая деда сказками и вдохновением.» Именно с вдохновением и свершается таинство творчества: «Достаю из стола тетрадь и всегда восклицаю: «Ну, здравствуй, родная, любимая книга жизни. Книга, потёртые страницы которой хранят запах жигулёвского пива и свежей тараньки, запах не бог весть какого табака, но главное, – свежие мысли, которые переполняют меня и как неистовый, бурлящий водопад выливаются на эти странички, которым душа всегда доверяет самое сокровенное».

Большой русский писатель Константин Паустовский олицетворял природу, перенося на нее творческий процесс человеческой мысли: «Если молния – замысел, то ливень – это воплощение замысла. Это стройные потоки образов и слов. Это книга».

«Опять к-к-книги, – возмутился Серёга. – Не понимаю, зачем вы их таскаете, всё равно никто не покупает. Ты бы, Васильич, л-у-у-чше б-б-атончик колбаски п-п-ринёс. – Так начинается диалог в «Дороге к счастью» об отношении к книге и о понимании счастья разными героями произведения, волею судьбы проживающими на кладбище.

– Я, дорогие мои, ученый – классификатор, – отвечает Василич, – и потому отношение мое к книге однозначно, как к фундаменту всех моих знаний. Сочетать в себе книжного червяка и классификатора для меня истинное удовольствие. Извлекая знания и систематизируя их, порой добиваюсь успеха. Эх, если бы вы знали, какое это счастье для меня – отыскать в этом хаосе мыслей некую логическую связь.

– То-то ты счастливый т-т-акой после водочки сидишь и смотришь в одну точку. Счастье ищешь?»

Да, каждый персонаж этой книги стремиться к счастью, пытаясь отыскать дорогу к ему кто в заброшенных книгах, кто просто в самой жизни. Потеря интереса к книге, как явлению культуры, глубоко волнует Алексея Решенского, писателя, отражающего современные реалии жизни. Утрачивая книгу человечество теряет и себя. Ведь по определению Константина Паустовского «сердце, воображение и разум – вот та среда, где зарождается то, что мы называем культурой».

«Сегодня никому книги не нужны, – с горечью заявляет профессор, герой рассказа „Так и будет“, – Вот смотрите, … Академика Колмогорова уже на помойку несут, а на днях Карамзина и Киреевских спас. Вы, молодой человек, надеюсь, понимаете насколько это ценные труды. Да, всё перевернулось с ног на голову. Э-э-э, м- да, вот третий том Брэма, да вот, увы, только третий. Издательство Академия, надо сказать, наиценнейшее издание. Да разве ему место на помойке?»

«Эх, книги, книги выбрасывают, – вторит профессору пономарь Тихон из «Дороги к счастью». – Да какие! И Пушкин, и Чехов, и Куприн, да всё собраниями целыми. Иди, мил человек, там еще есть. Не унести мне всё. Ой-ой, жалко как. Ну люди, ну люди!… – Безумные, безумные люди, прости меня господи, – всё возмущался Тихон. – Разве так можно?

– Ну, почему же безумные, Тихон? Может, люди прочитали их, и они ненужными стали?

– Что ты, что ты, Ваня, а доброта, сердешный ты мой, на что? Поделись ты крошкой последней с ближним своим, и господь непременно тебя отметит и отблагодарит. Потому как, брат, без любви, да без веры жить нельзя. Люди, как сухие деревья становятся, радости от них нет, да и без надобности они. Так свой век и коротают. Суетятся, суетятся всё, а толку нет. Идём мы с Тихоном по улице, тащим тюки с книгами, тяжело. А я вот чувствую, что сегодня нет у меня никого ближе и роднее этого Тихона. Сразу дом вспомнил, деревню, яблони наши. Душа рвётся на части, хоть глазком глянуть, как там?»

Да, человеческая душа постоянно ищет дорогу к дому, наполненному теплом, уютом и заботой. Только вот о герое «Дороги к счастью» со дня смерти супруги Натальи никто не заботился.

«Да и кому я был нужен?», – размышляет он.

«Так уж устроен человек, – замечает наш современник, писатель Олег Рой, – ему нужно многое пережить и выстрадать, чтобы понять: счастье – это не счет в банке, не мировая слава и не грандиозный успех. Это близкие люди, которые искренне, от всей души могут сказать: „Мы очень ждём тебя“!»

«С нетерпением жду его книгу, – написала в отзыве на рукопись А. Решенскова прозаик Нина Кромина, ведущая лаборатории „Красная строка“, уточняя: Не исключаю, что больше автора.»

Ну, что ж, воскликнем вместе со старым башмачником, полным веселья и созидательной энергии: «Здравствуй, дорогая книга жизни…»! Кстати, обложка издания оформлена картиной Григория Аркадьевича Решенскова, отца писателя, по мотивам произведения „Кола Брюньон“ Ромена Роллана».

Галина Дубинина, главный редактор издательского проекта БАРС (Библиотека Академии «Русский Слог»).

Графоман

Душа человека потёмки. Понять и объяснить ради чего я пишу эту историю для меня самого загадка. Только сидит внутри червяк и точит, точит меня. Говорит со мной мерзким, злорадным голоском.

– Пока не напишешь про меня рассказ, так я тебя точить и буду.

Тьфу, на тебя, подумал я про себя. Не буду ничего писать. Но, не тут, то было. Сядешь, бывало возле окошка, прикуришь, только дым из ноздри пустишь. А он тут как тут, червяк то.

– До чего ж ленив ты, говорит он мне. А я вот, смотри, как на твоих харчах разъелся.

Вылез он. Смотрю, жирный скотина стал. Я его, было, хотел поймать, прижал рукой, а он юркий. Нырьк и опять исчез куда-то. Слышу только, как он смеётся, а потом хвать меня больно.

Нет, думаю, хватит моё терпение испытывать. Взял у сына старую, еще не до конца исписанную, тетрадку, нашёл ручку. Положил перед собой. Ну, думаю, вот сейчас-то тебе конец и придёт, червяк проклятый. Не одну сигарету искурил, уже смеркается, а с чего начать не знаю. А червяк сидит во мне, и слышу только: «Хихи, хихи», -посмеивается. До чего ж, злорадные живности встречаются. Ему то что, этому слизняку, до моих историй, ан нет, слышу чавкает и продолжает своё: «Хихи, хихи…»

Нечего делать, придётся писать. Однако муторное это дело из букв слова, а из слов смысл, еще какой-нибудь, вытянуть. А это чудовище не останавливается:" Хихи, хихи…»

Словно икота внутри сидит, и ни какого мне покоя от него нет.

Открыл тетрадку и начал писать.

Утомительная это штука писать, осилив страниц пять, меня сморило и я заснул…

Рассказ в рассказе

КОНФУЗ
романтическая история

Третьего дня со старосветской помещицей маленького уездного городка Хвалынь Дарьей Степановной Чемушкиной случился конфуз. Прогуливаясь по центральной улице города, она увидела мужчину средних лет, который вдруг внезапно понравился ей. Даже «внезапно» будет сказано не совсем верно. Дело в том, что Дарье Степановне во сне периодически были видения, в которых присутствовал этот элегантный мужчина. Нет – нет, пожалуй, и «элегантный» – не совсем точное определение, скорее – «желанный». Это нескромно звучит, но это было именно так. Во сне он целовал Дарье Степановне руки, рассказывал веселые небылицы и как бы невзначай обнимал Дарью Степановну за талию, что совершенно кружило ей голову.

Мужчина зашел в лавочку колониальных товаров, потом заглянул к букинисту, выпил чашечку чая и направился к храму Бориса и Глеба, как раз к обеденной службе. Всё это время Дарья Степановна неотрывно следовала за ним, наслаждаясь созерцанием милого образа. И совсем неважно, что мужчина немного прихрамывал, и на голове уже обозначилась лысина. Зато его глаза были для Дарьи Степановны столь притягательны, что только созерцание их приводило душу нашей героини в трепетное состояние. Безусловно, она понимала, что так безропотно отдаваться своим чувствам вовсе и не следовало, но уж ничего поделать с собой не могла и от того страдала безмерно. В храме она поставила свечку возле иконы Божьей матери. И молилась, молилась только об одном: чтобы он обратил на неё внимание, чтобы она, Дарья Степановна, стала для него единственной и всегда желанной.

После окончания службы избранник Дарьи Степановны отправился в Староконюшенный переулок, где в доме купца Прибылова он скрылся за дверью.

Дарья Степановна притаилась за старым вязом, напротив дома и еще долго наблюдала за окнами и за дверью в надежде еще хоть на мгновение увидеть милого ее сердцу человека. Но все было тщетно.

У знакомого городового она выяснила, что в этом доме остановился коллежский регистратор Иван Петрович Зыбков, чиновник от министерства финансов. Холост. Ни в чем порочащем себя и царя батюшку не замечен.

Сердце Дарьи Степановны ликовало – холост, холост -вот что волновало ее больше всего, вот что вселяло в нее надежду.

Утром, когда Иван Петрович, причина воздыханий нашей героини, прогуливался по центральной улице города, сделал вид, что не заметил, как некая обворожительная дама долго провожала его взглядом. Своей холостяцкой жизни Иван Петрович был и не рад вовсе, но господи, как трудно и непозволительно было ему даже и думать о даме столь высокого звания, какой по его мнению была особа, преследовавшая его с самого начала прогулки. Потому как чиновник он был хоть и от большого министерства, но средств имел мало, так что по вопросу содержания дамы столь высокого звания был в полном неведении. И потому собственно сделал вид, что вовсе и не заметил её, хотя вся мужская суть волнительно трепетала только от одного вида столь изящной дамы.

Вернувшись домой, вся слабость и беспомощность Ивана Петровича выплеснулась на Верке, дворовой девке, которую он нанял, чтобы следить по хозяйству.

– Верка, иди сюда! Да что ты такая нерасторопная! Шевелись, клуша, шевелись, я тебе говорю. Почему дома не прибрано? Смотри у меня, выгоню. И как бы в назидание с размаху шлёпнул девицу по мягкому месту.…

Знал бы Иван Петрович, что Дарью Степановну не смутило, что он не посмотрел в её сторону. Она достойно оценила поступок Ивана Петровича.

– Вот это мужчина, – думала она. Разве можно желать лучшего. Не ловелас, и не дурён собой, да конечно и ума верно достойного, раз служит в министерстве. Но что мне делать, если сердце разрывается на части? Как только я увидела его, потеряла покой и вот уже какой день не сплю. А в мыслях только он, и по-прежнему предстает передо мной так, что сердцу становится больно.

– Прочь приличия и осторожности, – кричало что-то внутри Дарьи Степановны, но холодный рассудок, который раз повторял:

– Позвольте-ж, разве можно-с так? Нужно соблюдать приличия, что подумает о тебе твой избранник?

– К черту приличия, – кричало второе я, и так хотелось уступить ему. Броситься к дому купца Прибылова, обнять возлюбленного и рассказать всё, что накипело в душе, всё, что так мучило её и рвалось из груди на волю.

Однажды Дарья Степановна, не выдержав ночной бессонницы, под утро, как только запели петухи, и церковный звонарь известил жителей Хвалыни о начале нового дня, отправилась к дому Прибылова, в надежде увидеть любимого. Но вот беда, он не выходил, и даже в окнах не было никакого движения. Дарья Степановна, оглядываясь, подошла к двери и прислушалась.

– Боже, что я делаю? Разве так можно-с? – спрашивала она себя. Она не знала и даже не могла предположить, что в это самое время Иван Петрович Зыбков находился по другую сторону двери и в нерешительности, ухватившись за дверную ручку, закатив глаза, просил Господа дать ему силы и смелости переступить порог дома и направиться на поиски таинственной незнакомки, чтобы при встрече непременно высказать ей свои симпатии.

Но увы, Ивану Петровичу так и не суждено было исполнить свои мечты, а всему виной Верка. Она неожиданно появилась из кухни с распущенными волосами в белой ночной рубахе. Сладко позёвывая и шаркая ногами, она подошла к Ивану Петровичу и молвила:

– Ну и чудной вы, барин, ей Богу, а я уж подумала плохо вам, а вы всё страдаете. Я вам вот что скажу: бабы сегодня бесстыжие пошли. Остерегайтесь их. Вот за вами на днях наблюдала одна, с виду так просто барышня, а по сути всё одно профурсетка. Не пойму, и когда уж бабы перебесятся? Мужики, то дело понятное, кобель он и в Африке кобель, а баба – то, так это ж срам один. Слава богу уехала она вчерась, знакомые говорят, видели, как приказчик отдавал указания по поводу её отъезда. Правда сказывают, сегодня уж и вернуться обещалась.

– О ком ты, Верка, говоришь-то? Я- то, хоть знаю её?

– Откуда вам знать, барин? Вы днём на небе всё звезды считаете, нечто вам дело до нас есть? Хоть барыня она видная, чего и говорить, не заметить её так это вовсе слепым надо быть.

День, видимо, сегодня для Ивана Петровича прямо скажем, не задался. Неловко было ему оказаться в своём нерешительном состоянии перед женщиной. Да еще перед кем? Перед Веркой. Эко вы скажете ситуация, да только Иван Петрович поймал себя на мысли, что невольно прячет глаза от неё и чувствует себя скверно, подавлено и только от того, что девица узнала его тайные помыслы.

В два часа по полудни прибыл почтальон и принес депешу Ивану Петровичу из министерства, согласно которой ему надлежит прибыть на станцию Узловая к купцу Барыкину для решения служебных вопросов. Дело, надо сказать, обычное, служба есть служба, но сегодня мысли Ивана Петровича были заняты другими обстоятельствами, и потому данное поручение было воспринято им без особого рвения.

Сборы были недолгими. Надев свою униформу и прихватив папку с документами, Иван Петрович в пролётке отправился на вокзал. По дороге он всматривался в проходящих мимо дам, но всё было тщетно: таинственной незнакомки среди них не было, и оттого настроение у него было совсем никудышное.

Но на этом неприятности Ивана Петровича не закончились. Уже выезжая на привокзальную площадь, он услышал звон станционного колокола, потом длинный гудок паровоза, и сразу же от волнения легкая испарина покрыла лоб Ивана Петровича. Втайне надеясь успеть, он вбежал на платформу вокзала, но только и увидел, как последний вагон поезда быстро удаляется от него.

«Видимо, не судьба», – подумал Иван Петрович, и готов был уже смириться со своим положением, как вдруг услышал женский голос: «Простите, сударь. Мне крайне неудобно обращаться к вам, и всё же, вы не будете столь любезны оказать мне услугу».

У Ивана Петровича бешено забилось сердце. Перед ним стояла она, такая нежная, прекрасная, словно только что распустившийся цветок. Он стал нервно разглаживать свои волосы. Попытался что-то сказать ей, но из его уст доносилось только невнятное бормотание. И только спустя какое-то время ему удалось успокоиться:

– Извольте-с.

– Видите ли, я приехала домой раньше, чем ожидалось, и конечно за мной не успели выслать экипаж. И вот сейчас я в некотором недоумении и право не знаю, что делать. Не будете ли вы столь любезны подвезти меня?

Дарья Степановна, сказав всё это, засмущалась и опустила глаза, дабы не выдать своего расположения к Ивану Петровичу.

Чувствую, чувствую, как беспокойные читатели сейчас нервно елозят на стуле и пробуют докричаться до меня, обзывая моего героя валенком, недотепой, тюфяком, растяпой. И – каждый норовит дать ему советы в столь щепетильном вопросе. Но могу вас уверить, что Иван Петрович – человек не робкого десятка. И то что на вокзале он несколько растерялся, так это скорее от неожиданности. Так что как только он пришел в себя, у него верно завязалась беседа с Дарьей Степановной. И приехавшие на поезде пассажиры могли бы вас заверить в том, что далее Дарья Степановна и Иван Петрович уже вместе отбыли на пролетке в неизвестном направлении.

Что было дальше, мне неведомо, потому как по делам службы я был отозван в столицу, и вот сейчас, направляясь на новую квартиру, думаю, что иногда холодными зимними вечерами, сидя у камина, я еще не раз вспомню эту романтическую историю.

***

Когда проснулся, прямо перед собой, на моей руке я опять увидел этого злорадного, склизкого червяка. Он вальяжно развалился, подперев голову своим хвостом. И мечтательно так, растягивая слова начал читать нотации, глядя, куда-то поверх меня.

– Ну, что ж, я скажу тебе. Для первого раза не плохо, но сыровато, сыровато. Над этим текстом еще поработать надо. Линию сюжета освежить, так сказать. Сегодня проработаешь текст, я проверю. А завтра принимайся за новый рассказ. Да, смотри у меня, без шуток.

С этими словами, червяк уполз, и я его больше не видел.

Утром следующего дня, решил расслабиться, и побольше повалятся. Но не тут то было. Кто-то сильно укусил меня, да так, что я подпрыгнул с постели. И тут я услышал опять это мерзкое: «хихи, хихи».

– До чего ж вы ленивые людишки, раздался знакомый голосок. Ему русским языком сказали проработать текст и начинать новый рассказ, а он развалился, понимаешь.

С этими словами, червяк опять больно укусил меня.

– Я тебе жизни не дам, так и знай. Будешь у меня по ниточке ходить, лодырь царя небесного.

Слёзы хлынули из моих глаз, не от боли, а от обиды, что какой-то червяк командует мной и жизни совсем не даёт.

– Ничего, думал я про себя, вот напишу рассказ, а потом я ему покажу, где раки зимуют.

Прикурив сигарету, я взял у сына чистую тетрадь, и с болью, гневом в душе начал писать новый рассказ…….

Так и будет

«Звук не исчезает бесследно, его можно как-то сохранить»

Джамбаттиста делла Порта 1589г

Кому из вас, дорогие друзья, не знакомо состояние, когда ничто не радует тебя? Когда в одно мгновение, жизнь прежде полная эмоций и мальчишеского баловства заставляет вас то ли от избытка лени, то ли еще от какой напасти впадать в уныние.

И даже тело девы молодой
не столь желанно, коль в смятенье
душа так рвётся на покой
в страну мечтаний, грёз, сомнений.

Вот как-то так. Я не поэт, хотя в юности грешил. Утолял жажду своих подружек, так сказать. Но всё это уже в прошлом, увы.

На вербное воскресение случилась у меня такая хандра. То ли от неё, то ли от пасмурной погоды настроение было просто отвратное. Мысли хаотично плутали по просторам головы, не находя там равновесия и согласия. Жуткое состояние. Вдавив шейные позвонки в воротник серого плаща, я петлял по Солдатской улице, заглядывал во дворы, оглядывался на проезжающие автомобили и даже самому себе не мог объяснить – что я здесь делаю? Просто так, хандра завладела мной. Решив погреться, зашел в маленькое кафе, где расфуфыренная крашеная блондинка пенсионного возраста, налила мне кофе. Скинув плащ, я приютился за столиком возле окна и ушел в астрал.

На улице стемнело, в стеклянных витринах дома напротив мелкие слезинки дождя размывали отображения одиноких прохожих.

Отвлёк меня старик в потёртом пиджачке, с пышной, местами седеющей шевелюрой. Заметил его я ещё на улице. Он шел, сильно ссутулившись под тяжестью большой кожаной сумки, совсем не обращая внимания на прохожих, что попадались ему на пути. Он шёл, опустив взгляд под ноги, будто с интересом рассматривал мысы своих стареньких башмаков. Какого же было моё удивление, когда старик вошёл в кафе, жутко шаркая ногами и что-то бубня под нос.

– Сегодня никому книги не нужны, – прокряхтел он, присаживаясь ко мне за столик.

– Вот смотрите, – выкладывая на стол несколько потрепанных экземпляров, продолжал он. – Академика Колмогорова уже на помойку несут, а на днях Карамзина и Киреевских спас. Вы, молодой человек, надеюсь, понимаете насколько это ценные труды. Да, всё перевернулось с ног на голову. Э-э-э, м- да, вот третий том Брэма, да вот, увы, только третий. Издательство академия, надо сказать, наиценнейшее издание. Да разве ему место на помойке?

Смотрю ему в глаза и думаю: «Что тебе надо, старик? Твой расплющенный, рыхлый нос только смешит меня». Смотрю на него и так хочется сказать: «Боже, как ты меня достал! Даже и посидеть нормальному человеку не дают». Я посмотрел в чашку – густая мутноватая жидкость уже остыла, а он, седой безумец, смотрел на меня своими детскими наивными глазами и продолжал что-то бубнить, перекладывая книги.

– М-да, вот у меня сегодня праздник, – достав из внутреннего кармана пиджака маленькую потрёпанную книгу, сказал старик.

– Вот смотрите – томик Баратынского, м-да, это моя слабость. Знаете, иногда поэзия – единственное лекарство от ипохондрии.

Мой дар убог, и голос мой негромок,

Но я живу, и на земле моё

Кому-нибудь любезно бытиё…

Мечтательно процитировал старик.

– Я поражаюсь, как вы можете пить эту бурду, – неожиданно сделав недовольный вид, старик указал на мой кофе. – У Ванессы Карловны никогда, со времен открытия этой забегаловки, не было достойных напитков. Бросьте, бросьте пить эту бурду. Если бы вы были столь любезны и помогли поднять книги ко мне домой, а я живу совсем недалеко, был бы вам премного благодарен. Уверяю, непременно напою вас настоящим китайским чаем. Не откажите старику, составьте мне компанию.

– Блин, ну ты дед даёшь, – возмутился я. – Ничего себе, набрал макулатуры, а самому до дома донести, чё не катит? Слушай, дед, я тут с тобой перетирать темы не хочу. Мне по барабану твои проблемы, а ты не лезь в мои, ясно.

Дед внезапно побледнел и как-то неожиданно осел, словно старый воздушный шарик. Потом, выдавливая из себя с трудом слова, сказал:

– Во-первых, я не дед, а позвольте представиться, профессор физико-математического факультета Московского областного педагогического университета – Александр Ильич Покровский.

Далее дед приобрел прежнее состояние и уже в повышенном тоне, не скрывая эмоций, дал волю чувствам.

– Да, молодой человек, с лексикой у вас беда: что ни слово, то огрызки какой-то похабщины. Ваше поколение в момент довело бы Ожегова и Даля до инфаркта. Порой мне кажется, что по улицам ходят разноцветные крикливые попугаи, которые без всякой ложной скромности кричат всему миру: блин, перетирать, а некоторые и того хлеще – консенсус, креативный, сэндвичи, брэнд, перфоманс. Расфуфыренные иностранцы только смеются над вами. Вот только больно, больно мне старику, что смеются над вами, подразумевая, что и я такой, потому как большинство вас. Потому как от имени народа выступают ваши избранники и с экрана телевизора на весь мир несут эту же чушь.

Высказавшись, дед стал нервно запихивать книги обратно в сумку, но маленький томик Баратынского неожиданно выскользнул из рук и упал прямо под стол. Опустившись на колени, старик поднял дрожащими руками книгу и, уже не скрывая своего волнения, попытался убрать книгу в сумку, но руки не слушались его, и Баратынский вновь оказался на полу. Подошла буфетчица и, с укором посмотрев мне в глаза, сказала:

– Что же вы, молодой человек, святого человека обидели? – Подняв книгу с пола и усадив старика на стул, Ванесса Карловна смахнула тряпкой крошки со стола, взяла мою чашку, как бы давая понять – всё, хватит, а то ишь ты, засиделся тут.

«Святой человек» действительно жил недалеко. В дверях нас встретила пожилая женщина невысокого роста. Как я позже узнал, это была Изабелла Львовна, супруга профессора. Кривые ноги Изабеллы Львовны были причиной толкования и сплетен в университете, где она работала вместе с мужем. От того, или в силу своего характера, она была малообщительна и в то же время безгранично дерзкая в своих рассуждениях. Поэтому студенты побаивались её, а весь преподавательский состав всегда из последних сил терпел её выходки, негласно отдавая дань таланту первоклассного педагога.

Сегодня Изабелла Львовна слыла среди домочадцев выжившей из ума старухой. Говорили, что она продолжала готовить себе еду на примусе, гладила белье, разогревая чугунный утюг на открытом огне, и на стене в её комнате между двумя книжными шкафами висел репродуктор еще с далёких времён Великой Отечественной. Так или не так это было, но Александр Ильич никогда не распространялся по этому поводу, считая, что в жизни есть более серьёзные темы для дискуссии.

– Иза, я подарочек тебе принёс – Молль Флендерс. Надеюсь, что ты будешь довольна. Самое что ни на есть твоё произведение. Помню, помню, что ты просила господина Чейза, но увы, сегодня тебе не повезло.

Комната профессора была заставлена книгами. Как только мы вошли в неё, Александр Ильич, показывая мне на книжные полки, сказал:

– Это друзья мои – книги.

Пачка свежих поступлений лежала на полу прямо около двери. Возле кровати стоял письменный стол с резными ножками, рядом большое кожаное кресло, а в углу комнаты, приютившись на маленькой тумбочке, пылился древний катушечный магнитофон. За ним стоял, заваленный книгами телевизор. Над всем этим хаосом возвышался абажур, обтянутый бежевой тканью, местами потёртый и выцветший от времени. И только небольшие ходики равномерным тиканьем нарушали тишину комнаты.

– Это вот тоже мой друг – положив руку на магнитофон, сказал профессор. – Как только у меня отказала рука, знаете, инсульт пренеприятная штука, так я стал наговаривать тексты своих лекций на плёнку. Да уж, перо за мыслями не успевает. Отредактировав текст, потом я печатаю материал на компьютере. Только вот беда какая-то случилась: появились посторонние шумы, да порой такие, что даже свой голос не узнаю. Я, посмотрев на магнитофон и на микрофон, лежащий на столе, не сдержался: « Что же вы хотите, у вас на столе грязь и даже плесень». Отряхнув микрофон и сильно дунув на него, я сказал:

«Техника требует за собой уход профессор. – Это что? – спросил я у старика, показывая на нечто подобное книгам, сырые обложки которых покоробились, а страницы покрылись зеленоватым налетом плесени. – Зачем вам это?»

Профессор, посмотрев на стол, стал как бы оправдываться:

– Что вы, что вы, я только вчера нашёл эти два тома Брокгауза и Ефрона. Несмотря на очень страшное состояние, не смог пройти мимо. Да, на них много плесени, но эти книги сегодня такая редкость! Вот я и положил их на стол, чтобы они просохли.

– Знаете, Александр Ильич, я совсем не понимаю и даже представить себе не могу, как профессор университета ходит по помойкам. Неужели вам не хватает профессорского оклада, для того чтобы купить в магазине то, что вам надо?!

– Заблуждаетесь, молодой человек. Я предвидел ваше недоумение. Вот, посмотрите.

И с этими словами профессор достал несколько книжечек с полки и, разложив передо мной на столе, сказал:

– Вы посмотрите титульные листы этих книг, посмотрите, посмотрите. И не дожидаясь, пока я осмелюсь притронуться к ним, открыл близлежащую ко мне книгу.

– Это автограф Михаила Исаковского, это Рождественского, Кибрика. А вот это Сергея Павловича Королёва. Таких у меня более сорока раритетов. Зимой и летом я хожу и спасаю их от людского забвения. Великий конферансье Смирнов – Сокольский спасал автографы Пушкина, Гоголя, Грибоедова. Вот в чём я вижу своё назначение или вернее сказать, посильный вклад в сохранение исторических артефактов.

Несмотря на вроде бы серьёзные доводы, старик удивлял своей наивностью. За всем этим он и не заметил, как превратился в обычного барахольщика. Его древняя пещера с результатами многолетней работы наводила на меня тоску и ужас. Было огромное желание поскорее убежать отсюда, из этого старого клоповника. Но тут в дверях показалась Изабелла Львовна с большим алюминиевым чайником.

– Я не буду вам мешать, мужчины, но если понадобится помощь, я у себя.

С этими словами Изабелла Львовна, поставив чайник на томик Салтыкова Щедрина, что лежал на краю стола, удалилась из комнаты. Как только дверь за ней закрылась, возмущённый старик подскочил к чайнику и вытащил из-под него книгу. Осмотрел её, и поглаживая ладонью по переплёту, словно жалея маленького ребёнка, поставил книгу на полку.

– Знаете, мы уже живем вместе более сорока лет, но мне так и не удалось объяснить Изабелле, что книга – это не подставка для чайника, что книга – это живое существо, которое дышит, живёт и ощущает боль от нашего человеческого невежества.

Тяжело вздохнув, профессор засуетился, и на столе появились стаканы в больших мельхиоровых подстаканниках и ароматный, насыщенного цвета китайский чай.

На третий день после пасхи, неожиданно для самого себя, я опять оказался на Солдатской улице. А проходя мимо кафе, вдруг вспомнил про знакомство здесь с чудаковатым стариком. То ли от внутренней пустоты, то ли от нежелания идти домой, я зашёл в эту забегаловку.

Зал был пуст, Ванесса Карловна скучала за стойкой, читая книжку Донцовой. Взглянув на меня, она как-то вяло выдавила из себя:

– А, это вы? Александр Ильич спрашивал про вас. Позвоните старику, – протягивая мне, листок с номером телефона, сказала Ванесса Карловна. Уж очень он волновался.

Заказав кофе, я уселся на своё место возле окна. Кофе у Ванессы Карловны и впрямь, как говорил профессор, было «бурдой», но в данном случае оно для меня не напиток, а лишь повод немного прийти в себя, посидеть наедине со своими мыслями.

Очнулся от того, что с улицы широко открытыми глазами на меня смотрела взъерошенная голова с расплющенным носом. Когда наши глаза встретились, существо радостно завизжало и рванулось к входу в кафе. Это был профессор.

– М-да, ну и где вы пропадали всё это время? Вы не представляете, Сергей, сколько интересных событий произошло! Ну что же вы право сидите здесь, пойдёмте, пойдемте со мной. Я покажу вам такое, что вы сразу поймёте, какое грандиозное открытие мы совершили. Ну, нельзя же право исчезать так надолго. Всё могу понять, дело молодое. Но вы, вы Сергей так внезапно исчезли, что я уже и не надеялся увидеть вас снова.

Дальше старик, не церемонясь, схватил меня за руку и потащил к выходу.

Дома у профессора всё было, как и в прошлый раз.

– Вы оживили меня, Сергей. Нет, не умер ещё профессор Покровский. Мы еще поработаем, – в дверях начал убеждать меня Александр Ильич.

– Какой же я был недалёкий человек! Ведь если бы раньше я серьёзно подошёл к работам Тиндаля, Доплера и Фурье, возможно уже давно бы сделал это открытие. Знаете, молодой человек, вы были правы. Причина посторонних шумов оказалась не в микрофоне, а совсем неожиданно для меня в плесени. Это очень заинтересовало меня. Проделав несколько опытов, посмотрите, что я получил. Профессор включил магнитофон. Мы долго сидели в полной тишине, по комнате разносилось мягкое шуршание магнитофонной плёнки, мерным тиканьем вторили ходики. Вдруг послышался какой-то шорох, потом ясный и чёткий стук в окно. На минуту всё затихло, но потом с новой силой раздался стук. Послышались шаги, кто-то открыл окно, и вдруг в нашу тишину ворвался звук улицы, ветер, вдали кто-то рубил дрова. И вдруг голоса, детские голоса….

– Мишка, Мишка, бегём жмурика смотреть. Васька сказал, что сегодня покойника на катафалке привезли. Людей ужасть много и все важные такие.

– А не врёшь, Петька?

– Вот те крест, лошади с сетчатыми попонами. Красивые!

Вот, вот, слышишь, уже и колокол бьёт. Ну, побежали!

Говорят, какого-то Сука хоронят, ну и фамилия у него. Знаешь такого?

– Не-а, Петька, не знаю. Меня наказали, видишь, на горохе стою. Батя ботинки забрал, чтобы я не убежал.

– Да ну тебя, Михалыч, я побёг.

– Стой Петька, я дедовы сапоги возьму.

Потом раздалось шуршание и вновь детский голос.

– Ребята сказывают, народу много собралось. Ну, давай догоняй!

Потом стук оконной рамы и вновь тишина, только шуршание магнитофонной плёнки, словно морской прибой врезалось в уши. Я взглянул на профессора.

– Выдерут паренька, как вы думаете, Александр Ильич?

– Выдерут, выдерут, – не поднимая головы, ответил профессор.

– А знаете, Сергей, я выяснил, что был такой дирижер – Вацлав Иванович Сук, а умер он 12 января 1933 года. Вот так то. А мы с вами что? Правильно, слышали хруст снега. Сергей, мы сейчас с вами побывали в 1933 году. Как это ни парадоксально, но это так. Дальше для меня всё было просто. Всему в этой жизни есть весьма сухое математическое объяснение. Даже вероятность чихов, исходя из личных индивидуальных особенностей человека, можно рассчитать. А уж движение звука, света в пространстве давно уже просчитано. Я понял, что звуковые волны распространяются по мере высыхания плесени. Звук – это колебания воздуха. Как образуются колебания, это дело биологов, а вот найти пропорциональность времени высыхания грибка к дате источника воспроизводимых им частот мне не составило труда.

Если наша теория верна, знайте, когда вы идёте по улице, дома, что находятся вокруг вас, впитывают в себя как губка, все слова, все звуки, что произносите вы. Находясь далеко в лесу, вас подслушивают невидимые растения, и любой ваш чих пронизывает время и пространство, оставаясь на вечно в истории планеты. И всё потому, что везде, где бы вы не были, существует плесень. Поверьте, даже в самом современном небоскрёбе она находит себе место. Через сотню, тысячу лет после нас, наши потомки смогут услышать, сколько глупостей наговорили их предки.

Как только я это понял, побежал, слышите молодой человек, побежал в храм и стал молиться Господу, чтобы он простил меня за грехи мои. Побежал, ибо не знаю, что могу еще сделать, чтобы загладить вину. Мне становится стыдно, как только начинаю вспоминать, сколько глупости и пошлости наговорил за всю свою жизнь. Мне кажется, что чёрное, невидимое облако сквернословия, похабщины окутало нашу планету и это страшно, страшно. Непременно сходите в церковь. Слышите – непременно.

На удивление, в своем порыве профессор говорил быстро и четко без своих – м-да. И настолько убедительно, что невольно заразил меня своей энергией.

– Всё это время я искал вас, – продолжал профессор. – Потому как думаю, что именно мы, слышите мы должны доказать всем, сколько пошлости мы оставляем своим детям, внукам и правнукам с подобного рода информацией. Но и это еще не всё. Вы только представьте, сколько полезной информации для себя мы найдём, заглянув в прошлое. Мы сможем услышать голос Пушкина и Достоевского. Мы сможем узнать, как на самом деле развивались исторические события, опираясь на факты, а не на домыслы наших и зарубежных историков. Это настолько глобальная тема, что, увы, понимаю, что ввиду возраста мне одному не осилить все необходимые изыскания. И вот поэтому вы нужны мне. Вы, как соавтор данного открытия, поможете мне. А если проще, м-да, мне нужны здоровые руки, крепкая спина и дополнительно еще пара зорких глаз. Чтобы получить хороший результат, нам придётся с вами немного углубиться в жизнь подземной Москвы. М – да, не удивляйтесь. А иначе, где мы с вами найдём незапятнанную, первосортную плесень? Вы должны помочь мне, молодой человек. Поэтому коллега, мы с вами сейчас попьём чаю и обсудим наши действия.

Знаете, Сергей, я ничего не говорю Изе, потому как она непременно начнёт меня переубеждать или, что большего всего боюсь, захочет принять участие в нашей операции. Я вообще склонен думать, что пока, чем меньше людей знают об этом, тем лучше.

Совсем недалеко от нас арендует помещение мой бывший ученик Голшевский. Вы наверное видели на Солдатской улице обувной магазин, так вот – у него в этом доме офис. До революции это был магазин колониальных товаров Мухина и, если не изменяет память, то примерно 1909—1910 года постройки. Поверьте, это очень интересный для нас вариант. Там превосходные подвалы и, надеюсь, шикарная плесень. Сейчас позвоню ему.

Николай Павлович Голшевский, как никто другой, был человек просвещенный и начитанный. Эмоциональные всплески характера периодически заставляли окружающих его людей думать о нём дурно. Но в целом человек он был незаурядный. Цитируя Кафку и Монтеня, он мог вставить цитаты отечественных классиков, но считал их малосущественными доказательствами своей образованности. На днях он приехал из Женевы и был крайне удивлён отсутствием у наших предпринимателей и депутатов мажордомов и лакеев в достаточном количестве. Он тут же на эмоциях написал статью в газету «Вестник». Но в печать её не пустили. Редактор объяснил это неактуальностью и не своевременностью данного материала. Зато на следующее утро в газете была размещена статья депутата Сойкина – «О своеобразии легитимности консенсуса в лозунгах коломенских рабочих начала 21 века». Николай Павлович был возмущён недальновидностью редактора. Раскрасневшись от негодования, он махал руками и кидал случайным прохожим фразы типа – шельмецы, они не знают, с кем имеют дело, я покажу им, где раки зимуют. Вот в это самое время Александр Ильич и позвонил своему ученику. Я видел, как прижав трубку к уху, профессор неожиданно покраснел, схватился за сердце и медленно осел в кресло. Я понял лишь одно: нам придётся рассчитывать только на свои силы. Как только не пытался, но разговорить профессора мне не удалось. Старик, держа телефонную трубку в руках, постоянно смотрел куда-то поверх меня, нервно причмокивая губами, как бы говоря своё излюбленное – м-да, м-да. Старику было так плохо, что пришлось задержаться у него.

Я успел выпить чашку чая с бергамотом и прочитать рубрику спортивных новостей в Известиях, когда, наконец, Александр Ильич пришёл в себя.

– Знаете, Серёжа, я никогда не думал, что человек, которому ты на протяжении пяти лет отдавал все свои знания, может быть настолько неблагодарной сволочью. М-да, сколько лет живу, а не перестаю удивляться на людей. Но вы-то, вы, Серёжа, надеюсь не оставите старика в трудную минуту. Ведь впереди у нас большие открытия, и уже останавливаться, мы просто с вами не имеем права. Надеюсь, вы чётко понимаете, что если не мы, то возможно, в ближайшее время у человечества не будет возможности услышать прошлое.

Наша с вами задача сделать открытия на просторах исторических артефактов. Возможно, это сильно звучит, но поверьте, это соответствует действительности. Знаете, мне кажется, что мы с вами справимся. Не нужен нам никакой Голшевский.

Через полчаса мы уже подходили к Московскому педагогическому университету.

Ступая по мраморным полам учебного заведения, профессор преобразился. Это уже был не тот сумасшедший старик, которого я встретил в кафе. Сутулая спина его выпрямилась. Глаза уже не смотрели под ноги, а свысока, с чувством достоинства осматривали родные стены Alma mater. Только, потёртые башмаки выдавали старика-книгочея. Они безжалостно скребли своей подошвой мраморные полы университета, спотыкались о пересохший паркет аудиторий и издавали противный шаркающий звук.

– Вот здесь у нас лаборатории, сюда мы обязательно потом зайдём. А вот здесь будем делать свои открытия, – подходя к массивной дубовой двери, сказал Александр Ильич. Здесь находится подвал нашего института. Когда мы спустились по ступенькам, я осмотрелся. Местами, штукатурка со стен подвала осыпалась, и на каменном основании сводов проступила сырость.

– Идите за мной, здесь нам делать нечего. Здесь достаточно сухая часть подвала, а нам это неинтересно, – шёпотом сказал профессор.

Воздух был спёртым, и дышать по мере удаления от входа становилось все сложнее и сложнее. Земляные полы были под наклоном и вели вглубь подземелья. Впереди шел профессор и освещал коридор, а за ним, стараясь не отставать, следовал я, неся портфель профессора.

Мы продвигались почти в темноте. Фонари освещали путь только на два шага вперед. Каждый раз, ныряя под очередную арку проёма, профессор рассматривал стены подвала, но то, что он там видел, его не устраивало.

– Даже трудно представить себе, откуда это здесь, – поднимая с земли чугунный утюг, сказал вдруг профессор. – Но меня это радует, даже очень. Хотя я и не вижу пока то, что мы ищем, но внутренний голос говорит что мы на верном пути.

– А что же мы ищем, профессор? Пока кроме мусора я здесь ничего не увидел. А если, как вы говорили, мы ищем плесень, то стены и полы абсолютно чисты. Её нет здесь, профессор.

– Заблуждаетесь, молодой человек. То, что нам нужно, это совсем невидимый человеческому глазу мицелий плесени, то есть по-русски сказать, грибница. Чаще всего мы видим чёрный налёт на предметах гниения, но вот грибница и есть предмет наших поисков.

Она существует буквально везде, но здесь она обосновалась довольно давно и можно сказать, практически в идеальных условиях, тем она нам и интересна.

Наконец мы уперлись в большую кованую решетку, с трудом отворив которую оказались в небольшом помещении, ничем впрочем, не отличающимся от всего подвала. Та же грязь, что и везде, тяжелые куполообразные своды потолка и арки дверного проема. Профессор подошел и тихо, с непонятной радостью, сказал:

– Это то, что нам надо. Только не шуметь, не шуметь. Умоляю вас.

Было интересно наблюдать за стариком. Он как ищейка наклонился и, освещая пол, стал внимательно что-то рассматривать у себя под ногами.

– Да, вот-вот, посмотрите-ка, вот то, ради чего мы забрели в этот подвал. Пожалуй, это то, что нам надо. Помогите-ка мне. Скорее давайте портфель, там есть пакеты. Подойдя ближе, я увидел, как профессор пытается что-то вытащить из земляного пола.

– Смотрите, какой великолепный экземпляр. Из-под мусора показались остатки большого деревянного ящика. Смотрите, Сергей, ящик весь сгнил, а вот то, ради чего мы и забрели сюда. Будьте уверены, мицелий плесени пронизывает это дерево. В лабораторию, скорее в лабораторию, мой друг.

Разложив остатки гнилой древесины по целлофановым пакетам, мы направились к выходу.

В лаборатории профессор закрыл за собой дверь на ключ и полушёпотом сказал:

– Услышать звук было довольно непросто. То, что мешало работать дома, это была просто неисправность микрофона. Она создала для меня проблемы, а ваши слова по поводу плесени и грязи заставили задуматься. Сначала я изолировал грибок от внешних факторов в камере. Подключил преобразователь и стал фиксировать вибрацию. Она была настолько мала, что человеческое ухо не воспринимало её. Однако я видел, как стрелки приборов пришли в движение. Потом, увеличив частоту вибрации звука почти в тысячу раз и пропустив сигнал через декодер, который позволил откорректировать временные задержки, снизить посторонние шумы, я впервые услышал звук. Вы представляете, как я был удивлён и шокирован, когда среди шума, наконец, услышал голоса? С того самого момента я был в крайнем возбуждении. Мои мысли взбесились и, уже не давая покоя, стали подсказывать сферы использования нашего изобретения.

– Вот и сейчас, обратите внимание, не правда ли удивительно. Стрелки пока вроде молчат. Но вы посмотрите, что они будут вытворять через пять – десять минут. Вот, вот они пришли в движение, а это значит, что есть колебания. Видимо, это есть результат нашего присутствия в подвале. В прошлый раз, чтобы услышать события 1933 года мне пришлось прождать два часа. Вот и доказательства тому: смотрите, стрелка прибора успокоилась. Я думаю, этот перерыв надолго, потому как в подвале давно никого не было. Я хочу вам показать наглядно, что будет с сигналом.

И с этими словами профессор подошёл к окну и отломал кусок отшелушившейся краски с оконной рамы.

– Даже на этом маленьком кусочке краски, а вернее сказать, на её тыльной стороне есть артефакты, и мы сейчас их услышим.

Профессор положил кусок в соседний бокс и включил приборы. Не прошло и минуты, как раздался шорох, а потом и голоса…

– Лидия Семеновна, надеюсь, вы не будете назначать деканом Покровского. Это выживший из ума старик. Я думаю, его просто надо торжественно проводить на пенсию. Вы же знаете, у нас есть достойные кандидаты на это место, к примеру – Селезнев Павел Михайлович, Огарков Петр Васильевич или моя кандидатура.

– Да, вы далеко зашли, Евгений Александрович. Чем Александр Ильич перешёл вам дорогу? Я уж думала, что та история с Изабеллой Львовной наконец успокоила вас, и вы не будете теперь мешаться Покровским. Как вам живётся в квартире Покровского, а, Евгений Александрович? Как же я корю себя, что проявила малодушие и промолчала тогда, когда институт распределял жильё.

– Ну, так идите и расскажите всем, что ваш отец – подонок, доносчик. Что это именно он – автор того рокового доноса, из-за которого Покровский не стал деканом еще пятнадцать лет назад. Лидия Семеновна, неужели вы позабыли о том, что я сделал вам великое снисхождение и не рассказал никому о похождениях вашего батюшки?

– Я всё помню. Но как же это мерзко! Какое вы ничтожество!

– Давайте не будем оскорблять друг друга. Я не понимаю, почему вы сейчас так упрямы. Вы же понимаете, что стоит сегодня всё рассказать Покровскому, и, я думаю, вы уже не сможете работать в нашем университете.

Когда я понял, что речь идёт о моём напарнике, я посмотрел на него и увидел растерянного профессора, который смотрел на меня своими детскими наивными глазами и как бы спрашивал:

– Как же так, Серёжа, разве так можно?

Вместо этого он прошептал: «Ужасно, ужасно. А ведь это мой ученик, которого я рекомендовал и всегда продвигал по служебной лестнице. Боже, как я радовался, когда он получил квартиру. Помню, я тогда подарил ему шесть томиков Гейне.»

Неожиданно профессор покраснел, его глаза неестественно вылезли из орбит. Маленькие ладони сжались в кулачки и, сотрясая ими воздух, он выдавил из себя:

– Как же так, Серёженька? Друг мой, они же сгорят в аду. Поверьте, так оно и будет. Так оно и будет.

Взгляд профессора застыл, и, повторяя фразу всё громче и громче, обезумевший старик перешел на крик:

– Так и будет!

По переулкам и улицам старого Лефортово до сих пор ходит старик в потёртом пиджачке, в парусиновых башмаках и с надвинутой на большой лоб кепкой. Он ходит с жутко выпученными глазами и, постоянно разговаривает сам с собой. Его можно встретить в любое время суток. Рано поутру или поздно вечером он как часовой отмеряет маленькими шажками мостовую, и обращаясь к прохожим, одаривая их животворящим крестом, восклицает:

– Так и будет, так и будет!

……

Точно доказано, что мицелий умеет планировать, собирать и использовать информацию, понимает своё местоположение в пространстве и, что самое интересное, передает эту информацию своим потомкам – частям грибниц, отделившимся от материнской сети. Доказал это профессор Университета Хоккайдо Тосиюки Накагаки, который в 2008 году опубликовал в журнале Nature результаты своего исследования

Портрет Мефистофеля

1.

Помню, когда возвращался из издательства, день был невероятно солнечным. Размахивая папкой с рисунками, я бежал, нет, просто летел по улицам города, воодушевлённый свежими идеями, нескончаемой молодостью и каким-то юношеским безрассудством. Сегодня заключил договор с издательством на иллюстрации к «Фаусту» Гёте. Это так серьезно, глобально, что сначала перехватило дыхание. Отбросил в сторону планы, дела и ушел с головой в работу.

Я был уверен, если не буду изменять своему чувству, то обязательно сделаю нечто своё. Перечитывая «Фауста», представлял мимику и эмоции героев, движение рук, костюмы. Таким образом, продвигаясь к поставленной цели, к объединению всех моих ощущений в образы, пока еще не ожившие в сознании и потому для меня таинственные.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.