Травокосень
Игорь Столяров

Дизайнер обложки Маргарита Пальшина

© Игорь Столяров, 2024

© Маргарита Пальшина, дизайн обложки, 2024

ISBN 978-5-0062-4995-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступительное слово

С поэзией Игоря Столярова я знаком более десяти лет. Каждое его стихотворение радовало лёгкостью звучания и лиризмом, за которыми чувствовалась напряжённость мысли. Сегодня мне представилась возможность увидеть не подборки его стихов, а целую книгу. Новую. Ещё не изданную. Называется она «Травокосень» – вот такой жизнеспособный авторский неологизм! Впрочем, удачных неологизмов в книге немало, а «травокосень» – это и лето, и судьба, и жизнь.

Попробую сформулировать главное впечатление от прочитанного. Во-первых, хорошие стихи почти всегда метафоричны и афористичны. Многие стихи Игоря представляют собой развёрнутую метафору с афористическим финалом. Вот образцы Столяровских фирменных афоризмов: «Провертимся в России / У остряка на языке»; «Встретить бы хоть кого-то, / Чтоб самому найтись».

Во-вторых, в его стихах тесно словам, трудно что-то убавить или прибавить. Чаще всего лирический герой Столярова говорит о себе, но всегда помнит, что его судьба – отражение русских судеб.

«Пустые глаза, толоконные лбы / Кабак – и опять дорога. / Потерянных лет верстовые столбы.

/ Полслова – и тень острога».

А вот ещё о школе жизни: «Уйду и сгину – значит, бесполезен; / Вернусь учиться – значит, исцелён».

В-третьих, Игорь не демонстрирует читателю намеренно свою начитанность и большую общекультурную подготовку – она прорывается в строчках спонтанно, например, в неожиданных цитатах из Ветхого Завета, в аллюзиях, связанных с поэзией и музыкой, русской и зарубежной; при этом большая смысловая нагрузка не делает его стихи рассудочными и холодными. Строки живые, горячие. За ними стоит мудрый, страдающий, добрый, ироничный человек.

Ирония проскальзывает даже в печальных строках: «Ты – Реальность, я – беглец», или «Где Марк Шагал по стенам прошагал», или «А в сердце прежних ценностей шкатулка / Молчит, закрыта… на переучёт». А вот эти строки – о моём застрявшем в 80-х – 90-х годах поколении: «Всё никак не допью „Агдам“ / С музыкантами в переходе / От товарищей к господам». Удивительно, что это почувствовал человек, который значительно моложе меня.

Особенно трогают в его стихах строки, в которых искренняя простота и красота звучания выглядят классическими. Кажется, короче не сказать о счастье и юности: «Помнишь, и лето было? / Помнишь, и ты была…»

Я желаю книге Игоря доброго пути, а ему – мужества, творческих полётов и сил.

Василий Рысенков,

поэт, член Союза писателей России

I. Как тёмен светлый двадцать первый…

Светопреставление

Видать, с резьбы сошла планета —

Фортуна нынче холодна:

Не стало в доме Интернета

И электричеству хана.

А я в пустой антинирване,

Не при делах и ни при чём,

Лежу без книги на диване,

Его холмы давлю плечом.

Но, обретя слова и нервы,

Вдруг начинаю понимать,

Как тёмен светлый двадцать первый —

Век технологий… наномать!

Набросок

Меня зовёт невнятный отголосок

В строку и ввысь! Но слог – «от сих до сих»,

И на листе – лишь творческий набросок,

Увы, не претендующий на стих…

Вот так пройдёшь, негромок и небросок,

И льдом дохнёт газетная статья:

Мол, след его – лишь творческий набросок,

Окалина взамен стихолитья.

А белый свет бунтует, как подросток,

Хотя давно решил его Творец,

Что этот мир – лишь творческий набросок,

Сырец.

О лексиконе

Едва блеснёт луна с балкона

И в сон склонится голова,

В моей кладовке лексикона,

Как брага, шепчутся слова:

– На свете много мест красивых

В далёком чудном далеке!

– Когда бы мы раскрепостились,

Летя на ветренном легке,

Вот нас бы там проголосили

Под ноты Верди и Россини!

– А так провертимся в России

У остряка на языке…

О нестерпевшей

Я строчил про в небе тучку

Да мечту, что вдаль вела.

Я кусал губу и ручку,

Грыз Пегас мой удила.

Строчка, с виду не кривая,

Шла пунктиром по стишку,

Словно заново сшивая

Всё, что прожил, по стежку.

Утомился, прошивая.

Только вижу, дрянь дела:

Мне казалось, не зеваю —

Проникаюсь, проживаю,

Душу настежь открываю —

А бумага… умерла.

Капитанское

С кровати – на мостик-лоджию,

Забрать полотенце-знамя.

Прохлада размыта по небу

Радужными слезами.

Ну где же вы, непродрогшие

Соседи – Дик Сэнды, Крюки?

На смену дождусь кого-нибудь —

И умываю руки.

В телеречах опять усталость

В телеречах опять усталость —

Итог недрёманных недель:

Евромодель не состоялась —

Несите новую модель!

И, лаву мнений извергая,

Уже не замечаем мы,

Как за окном, совсем нагая,

Дрожит модель еврозимы…

Оптимистическое апокалиптическое

однажды ночью апокалипсис

исторгнет лавы из глубин

и будет чёрный от печали птиц

небесный пух неголубин

но волны пеной убелённые

отмоют пепел поутру

и снова выживут влюблённые

и значит я один

из них

Закат миллиардов лет

Закат миллиардов лет. Подведём итог:

Когда нас не станет, нас будет читать сам Бог.

Внимать, пересматривать плёнки,

хранить слова

И видеть людей, а не авторские права.

Расставит портреты да записи по местам:

Джон Леннон, Есенин, Марк Болан,

де Мопассан… —

И будет их так же любить, вспоминая всех,

Кто не был успешен, и тех, кто имел успех;

Жалеть гордецов в безрассудности их идей…

…Отец никогда не забудет своих детей.

Лжепророкам

Я ментально здоров.

Не грузите пространство паникой!

Я «Герни́ку» пока что не путаю

с Гай Германикой,

Фармазонки – не файные феюшки

с ферромонами,

А мормоны не пляшут с гармонями

и с гормонами…

Для чего говорю? – ах, позвольте

немного ясности.

Мне кнутом по спине подсказал

холодок опасности:

Лучше до тридцати потрудиться

обычным плотником,

Чем с понтами понтифика

впутаться в ваш паноптикум.

Ночной скорый

Извини.

Накипело, взвело до щелчка, обрыдло.

Мне б счастливым прохожим,

пускай изгрубевшим в быдло —

Только б не пассажиром в пустом

полуночном скором,

Где друзей имена – полустанки в окне укором.

Что мне проку свивать эти тонкие светотоки

И ловить эти смыслы, скуласто сжимая строки?

Мне б с мечтами-надеждами, в радости,

на просторе.

Да, конечно. Маршрут. Предначертано.

Чао.

Сорри.

Безоружное

Волки целы да сыты,

да кровью умыты Пилаты.

Надо мной безмятежность

небесной воды голубой.

На усталой душе не залатаны битые латы,

И любая стрела – погруженье

в глубокую боль.

А вверху – благодать:

ни страданий, ни горя, ни рока,

И теряется клин за скалистой грядой облаков.

Я устал наблюдать,

как друзей призывают до срока

В этот самый бессрочный

среди безоружных полков.

Нешутовское

…Пустые глаза, толоконные лбы,

Кабак – и опять дорога,

Потерянных лет верстовые столбы,

Полслова – и тень острога.

Упрямо звучит неприглаженный стих,

На сердце легко ли, груз ли.

Покуда мой голос не слаб и не тих —

Звенеть, бубенцы и гусли!

Пока не указ ни дворцы, ни дворы,

Ни сладкие басни-сказки —

Хвала из забытой царями дыры

Надёжней монаршей ласки.

Всевышнего дар унеся в бесприют,

Я трачу Его щедроты:

Скитаюсь, как лабух, как загнанный шут,

От низшей до высшей ноты.

Срывается голос, устала рука,

Но жажда неутолима —

На память оставить наказ дурака:

«Ни взгляда, ни слова мимо!»

Sancho Panza Blues

Сижу один, как старый Санчо Панса,

В моей бездонкихотовой глуши.

Стихи пропахли пылью декаданса,

Им всё равно – пиши их, не пиши.

Кому-то слышен голос Провиденья,

А надо мной безжалостный игрун

Лабает блюз про слёзы и паденья,

Пережимая нервы вместо струн.

О, этот блюз, – он ветра солонее!

Его певуче-мельничный мотив

Неясен, словно образ Дульсинеи,

И то смятён, то нежен, то строптив…

Идальго пал, и мир стал странно тесен,

Уподоблён пустому шалашу…

Я изорву страницы многих песен,

Но долгий блюз однажды допишу.

Вниз. Вверх

Сталью реки распорот,

кашей снегов раскис,

смотрит весенний город

вниз.

Не сохранив ни слова,

в прежнее рвётся нить —

падаю с неба снова

жить.

Над суетой земною

солнца лучится взвесь.

Знаю, что Ты со мною

здесь

с первым же детским горем

молча заговоришь.

Вижу: над пенным морем

крыш

чьей-то души безвестной

бьётся усталый стерх,

падая прямо в бездну —

вверх.

Уездный призрак N

«– …А вы откуда будете?

– Да мы местные…»

(«Город Зеро»)

Этот медленный серый восход,

Что крадётся и солнце крадёт,

Точно так же неспешно придёт

Завтра.

Малый город – забытый герой,

Поглощённый зеровой дырой,

Где с дождём подаётся сырой

Правда.

Он простыл и остался таков

В мягкой хватке болотных тисков,

Где творится густых облаков

Творог.

Он сложился из улиц-тире

И дворов, где тоска детворе,

Где струят иномарки в каре

Морок.

Он, укрыт от беды суетной,

Не прибился к толпе ни одной,

Невеликий уездный родной

Город.

Он – и светлая доля, и рок

В перекрестье разбитых доро́г, —

Мне, как пара растроганных строк,

До́рог.

Уличное

Вы улицы – редкий улей

В безлюдности Нью-Руси.

Излётной нестрашной пулей

Несите моё такси.

Заборных рядов не скальте —

Штампуйте дворов клише,

Где трещинки на асфальте

Бегут по моей душе

И призраком бродит сырость,

Туманя фонарный свет.

…Я был обречён на выброс,

Но вырос.

А город – нет.

Лекарство

Поторопись, мой любящий Провизор —

Порви рецепты от земных врачей:

В них только сон – пустой, как телевизор,

А мне бы правды – можно погорчей.

Она спасенье, если дух болезнен:

Кто вынес горечь, тот всегда силён.

Хоть каплю правды дай мне, будь любезен:

Уйду и сгину – значит, бесполезен;

Вернусь учиться – значит, исцелён.

Беспробудное

Отец, я слеп от тишины —

Она черна и безысходна.

Вчера сливается с сегодня,

А я смотрю немые сны.

В них ничего не изменить.

От них ни отдыха, ни толку.

Так дай мне шанс: во тьму-иголку

Вдень Ариадны светонить.

Напомни мне глотком вины,

Что есть любовь, боренье, гений…

Избавь меня от сонной брени —

От пустодушной тишины.

Я сегодня один

Я сегодня один, будто путник,

заброшенный Богом

И судьбою сюда,

где с утра в чём-то сером и строгом

Этот сумрачный город,

оглохший, не любящий слушать,

Непонятною болью

вползает в звенящую душу,

Чтоб свернуться и греться,

сродни подколодному змею…

Я читаю стихи,

потому что заплакать не смею.

Стрелонепробиваемое

Своя душа – потёмки? – ну и что же,

Зато давно не больно, чем ни рань:

На ней теперь драконовая кожа,

А может быть, кевларовая ткань.

Не бередит, не о́сенит, не просит,

А слабый ветер, долетев извне,

Ни позывных, ни криков не доносит

И умирает в тёмной тишине.

А рядом дремлет вечность, не страдая,

Себя накрыв до времени песком,

И не сулит ни ада и ни рая.

Дракон почил.

Да здравствует дракон!

Номер семь

Утро в больничной палате – цветок надежды.

Книги дочитаны. Солнце. Свобода – завтра.

Юный индус-практикант белозубо-вежлив.

Шум в коридоре: обход предвещает завтрак.

Свет золотистою рыбой плывёт вдоль стёкол,

Лодка судьбы – не разбитым ещё корытом.

Чайка в окне острокрыла, как вольный сокол…

…Мимо палаты кого-то везут.

Накрытым.

Путник

Путь мой – стальные вилы,

Век мой – года-вода.

Господи, дай мне силы

Не забрести туда,

Где поражений чёрных

Тянется глухорядь.

Я не считаю тёрны —

Тропы привык терять,

С неба не ждать известий.

Видя сюжет вчерне,

Злые глаза созвездий

Наворожили мне:

«В петлях и поворотах

Досыта навертись!».

Встретить бы хоть кого-то,

Чтоб самому найтись.

Предрассветное

Предрассветно, беспросветно,

Темнонебо и ни зги.

Уповать на лампы тщетно,

Фонари зазря не жги:

Где-то засветло доныне

Путь забыт, потерян след.

…В нечужбине и в судьбине

Задержался предрассвет.

Жа́ркое

Чисто, тепло в избушке,

Ласковы кирпичи —

Пламя неравнодушья

Просится из печи.

Бьётся светло, но ты не

Тянешь к нему ладонь.

Ты замечаешь иней

В тех, кто забыл огонь.

В синей январской тверди

Их ненасытных глаз

Выстыло сердце Герды,

В пепел упал Клаас…

Тучи трясут солонкой.

Руки твои грубы.

Старой стальной заслонкой

Не задвигай трубы,

Не торопись, родимый —

Небу оставь на треть.

В снежном солёном дыме

Трудно не угореть.

Теория neverоятности

Дом упакован до плеч в пифагорово кубище,

Город как будто в кисейную ткань обернули.

Сколько снежинок смахнуть

с обмерзающих губ ещё,

Чтобы февраль опроверг

теорему Бернулли¹?

Знаю, в узорном стекле, в отражении сказочном,

Разве что призрак любви остаётся нетленен.

Дева Зима только с виду заучкой не кажется —

Не сохранит волшебства.

Результат неизменен.

Февраль. Согретое

Муза медлит с пасами, не шепчет:

«Прими – ударь!»,

Целина на бумаге являет подобье снега.

Изумляя настенно-распластанный календарь,

Неустанный февраль

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

формула вероятности результата

Вернуться