Царица Смуты Мария Фёдоровна Нагая
Татьяна Валентиновна Шаповалова

В этой истории нет положительных и отрицательных персонажей,

как может показаться. Это люди из эпохи Великой Смуты, и именно они, творившие эту самую Смуту, стали жертвами собственной жадности, властолюбия, короткого ума и безжалостного времени, которое им досталось.

© Татьяна Валентиновна Шаповалова, 2024

ISBN 978-5-0062-5113-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Ой, молодость, молодость, девичья красота…

Чем мне тебя, молодость, при старости вспомянуть?

Вспомяну тебя, молодость, тоской-кручиною,

Тоской-кручиною, печалью великою.

Народная песня из собрания П.В.Киреевского¹

Что остаётся от человека по прошествии 400 лет? Мария Фёдоровна Нагая – странный и даже загадочный персонаж, вызывающий любопытство и одновременно отталкивающий. Кто она была? Женщина, прожившая страшную и тяжелую судьбу, самая известная жена жестокого царя, мать, неоднократно похоронившая своего единственного сына, предавшая его, постоянно лжесвидетельствовавшая его именем, притесняемая монахиня, политическая авантюристка… – нет конца многочисленным граням её личности.

Традиционно представляется, что в средние века женщина в политике абсолютно невозможное явление. Она глубоко вторична и существует только как отражение окружающих её мужчин. Во многом так и было, но не во всем и не всегда. Смутное время вовлекло в политическую борьбу и даже войну множество женщин, которые, конечно же, были женами, матерями, сестрами и т.д., но и действовали сами очень явно и активно. И Мария Нагая была именно такой. Жестокой, лживой, мстительной, злопамятной, обожающей богатство и роскошь, очень энергичной, иногда неосторожной, а иногда бескомпромиссной стяжательницей. Нельзя сказать, что она была уникумом-волком среди набожных миролюбивых овец. Нет, она жила в своем, исключительно жестоком, мире, вращавшемся вокруг высшей власти, и была в нем как рыба в воде. С другой стороны, Нагую уважали. Народ в ней видел последнее отражение власти сильного царя Ивана Грозного и надеялся на спасение страны царицыным «тщанием». Свидетели из высших кругов, посвященные в детали её гигантской аферы с Лжедмитрием I, тоже испытывали к ней уважение: не каждый сможет организовать и довести до конца «проект» такого масштаба. Да, она не смогла удержать власть, но это никак не повредило авторитету царицы и имиджу страдалицы от неправедных рук. И тот факт, что семейство Романовых хранило семейную память о Марии Фёдоровне и её сыне еще столетие спустя, это подтверждает.

Нагая была, как и все, очень традиционна и набожна, но и одновременно открыта новым веяниям из-за границы. По сути, то, что современники расценили как национальное предательство с её стороны, просто на 150 лет опережало свое время, потому что в послепетровские времена иностранец на русском троне уже перестал восприниматься, как что-то абсолютно недопустимое и преступное.

Редкий исторический деятель был так, как Мария Фёдоровна, оболган, а биография так запутана и затерта из памяти. Вещи, которые принадлежали ей или были как-то с ней связаны, пропали или были уничтожены. У неё нет до сих пор устоявшихся дат рождения и смерти – хотя это последняя и, пожалуй, самая известная жена великого Ивана Грозного. Разные источники указывают 1608, 1609, 1610 и, наконец, 1612 годы. На надгробной плите дата совершенно противоречит массе историко-краеведческих изысканий: 28 июня 1611 года. Официальная версия судьбы Нагой схематична и полна противоречий. Царе-Угличский летописец гласит, что инокиня Марфа, одержимая подвижническим подвигом – узрев «сына своего священное тело нетленно» – «прочее время в тишине и немятежно, даже и до кончины живота своего, препроводи мирно, и в старости благоцветущих лет 60 и 9 почи о Господе». Мария, конечно, была вовсе не так стара, как хотелось бы лгунам от официоза, – ее возраст летописец для убедительности кончины от естественных причин «подправил» в сторону увеличения на 20 лет. Да и «мирное времяпрепровождение» совершенно не похоже на реальную Марию. Заложница польского короля умерла в Кремле от яда, разделив судьбу большинства предшественниц, причастных к царским семьям. «Благочестивую старицу» поторопили с уходом по очень веской причине. Её присутствие в большой политике стало катастрофически опасным, иначе как объяснить такую странную поспешность, ведь прежде Нагой удавалось выходить сухой из воды в весьма неоднозначных ситуациях.

Так или иначе, исходные данные о Марии Фёдоровне Нагой были отрывочны, запутаны и невнятны, поэтому для восстановления хоть части истины начнем историю с самого начала.

Отчий дом

Род Нагих к середине XVI века особым богатством или даже достатком не обладал, их вклады в монастыри записывались вторым разрядом, как не особенно значительные, и на самом деле, они редко превышали 10 рублей, что было доступно даже крестьянину. Мужчины довольствовались скупыми пожалованиями царя за службу, зато девушек старались выдать замуж за самых родовитых и состоятельных женихов – благодаря этому род, формально угасший к середине 1600-х годов, продолжается в большинстве российских титулованных фамилий. Такая «женская экспансия» в высшие слои аристократии была вполне оправданной тактикой для бывшей удельной знати Твери, не имевшей никаких служебных привилегии при московском дворе.

Высшей наградой в этом соревновании был титул царицы московской, и обширный клан неуклонно стремился к заветной цели. Но штурм сияющих высот трона долго приносил одни разочарования. В 1550 году двоюродный брат царя Ивана Грозного князь Владимир Андреевич Старицкий сочетался браком с девицей Евдокией Александровной Нагой. У них появилась дочь, но дело кончилось плохо – последовал развод (дело совершенно необычайное по тем временам) и остаток своей жизни – а это было ни много ни мало 47 лет – бывшая супруга провела в монастыре. В 1572 году эта заветная награда уже была почти в руках – 28 октября царь Иван Васильевич Грозный сочетался законным браком с девицей Марфой Васильевной (Богдановной) Собакиной (пятиюродной сестрой Ф.Ф.Нагого – по тем временам близкой родственницей). Но странная и скорая смерть юной царицы свела все радужные надежды многочисленной родни на нет. 13 ноября 1572 года Марфа Васильевна скоропостижно умерла в царской резиденции в Александровской слободе. Ходили слухи об отравлении, в которые верил и царь, распорядившийся о розыске, закончившимся казнями и ссылками. Неудачное «царствование» Марфы Васильевны печально отозвалось и на её ближайшей родне: царь по каким-то причинам заподозрил их в неверности – сослал в монастырь дядей и даже казнил родного брата царицы Каллиста Васильевича в 1574 году.

Будущая царица Мария Фёдоровна родилась в 1562 году, ближе к концу лета – предположительно 28 июля (7 августа нового стиля)² – так как именины приходились на праздник иконы Смоленской Богоматери. Глава семейства Фёдор «Федец» Фёдорович Нагой вместе с братьями Семёном и Афанасием находился на царевой службе и вошел в Тысячную книгу от Переславля-Залесского. Кто была её мать – установить пока не удалось. Известно только имя её деда по матери – Игнатий. В 1574 году отец вернулся в Москву с повторного черниговского воеводства, находился при дворе и в дальние, длительные походы более не выезжал. Жену и детей «Федец» Нагой, как большинство невеликих придворных чинов, предпочитал держать в деревне – на безопасном расстоянии от непредсказуемого Кремля, частых городских бунтов и эпидемий – но где именно провела свое детство Мария Нагая?

Поиски сначала привели в вотчину деда Марии Фёдоровны – Фёдора «Немого» Михайловича Нагого, которая находилась в 12 километрах от современного города Кольчугино Владимирской области в деревне Тимошкино «Тихотина стана» – ныне почти заброшенной. У Фёдора «Немого» было девять сыновей: Пётр, Семён, Фёдор, Афанасий, Андрей, Юрий, Иван, Григорий Большой Шандал и Григорий Меньшой³. Шестеро из них – Пётр, Иван, Юрий, Андрей и два Григория – прожили недолго, не оставив по себе значительных следов, а остальные братья «теснились» долями на крохотной земельной собственности, доставшейся от отца, и собственных скудных пожалованиях из казны.

Но нет, к семье будущей царицы этот «адрес» отношения не имел. По смерти Фёдора Михайловича в 1555—56 гг. «наследная» вотчина в деревне Тимошкино Тихотина стана Юрьевского уезда (на которую много лет по ошибке претендовал Троицко-Сергиевский монастырь⁴), а так же доля в подмосковном селе Наумово на реке Всходне, перешли во владение его старшего сына – окольничего Семёна Фёдоровича⁵. Как и полагалось в те времена, в семье соблюдался наследственный майорат.

У всех остальных братьев в Подмосковье была небольшая земельная собственность, приобретенная разными путями. Один из младших сыновей – Юрий Фёдорович – вместе со старшими братьями Семёном и Афанасием имел несколько деревень в Подмосковье по речке Всходне, но умер рано, и уже к 1576 году его небогатые земли (7 пустошей) вошли в разряд «порожние», то есть выморочные⁶. Пётр Фёдорович, Андрей Фёдорович и Иван Фёдорович Нагие были некоторое время на царевой службе, но рано умерли, и документов об их имениях найти не удалось. Два брата Григория тоже, по всей видимости, рано умерли, не оставив по себе значительного следа.

Афанасий Фёдорович, сделавший самую головокружительную карьеру из всех братьев, в начале своей службы при дворе Ивана Грозного особыми земельными поощрениями удостоен не был и делил права собственности на подмосковное Наумово с Семёном Фёдоровичем. У «богатого» же опричного воеводы, а позже окольничего, входившего в «ближний царев двор», Фёдора Фёдоровича поблизости от Москвы ни вотчинных (отцовских) наделов, ни царских земельных пожалований также не было, кроме доставшегося в качестве приданого (около 1531 года) половины села Никольского-Фунькова (Фуникова) и пяти деревень в Городском стане Звенигородского уезда⁷. Там, скорее всего, и росла будущая царица. Село было большим, людным, с рыбным прудом, и поделено на две части – по разным владельцам – так что сельчане даже ходили в разные церкви: «княж Васильевы» (князя Василия Семёновича Фуникова) в церковь Николы Чудотворца, а «Федца Нагова» – в теплую церковь Параскевы Пятницы.

Дочери, как ни странно, зачастую устраивались в жизни гораздо лучше братьев. Все Нагие-отцы обширных семейств неуклонно следовали уже давно заведенной стратегии выдавать дочерей за титулованных и состоятельных женихов и вполне в этом деле преуспевали: Екатерину Фёдоровну выдали за князя Ивана Александровича Стригина-Оболенского, Аграфену Семёновну (дочь Семёна Фёдоровича Нагого) – за состоятельного Богдана Ивановича Шапкина, дочь Ивана Фёдоровича Нагого была за Никитой Ивановичем Шереметевым, Мария Фёдоровна (дочь Фёдора Фёдоровича Нагого) исполнила давнюю мечту всего рода и стала женой (незаконной, конечно) царя Ивана Васильевича Грозного. Следующее поколение дочерей тоже были поводом для гордости: Прасковья Ивановна (дочь Ивана Семёновича Нагого) вышла за князя Федора Ивановича Мстиславского, её родная сестра Анна Ивановна – за князя Василия Яншеевича Сулешева, Евлампия Михайловна (дочь Михаила Фёдоровича Нагого) – за князя Алексея Михайловича Львова. Праправнучки же Фёдора Немого породнились с царскими родами: Анастасия (Арина) Васильевна Нагая (дочь Василия (Кондратия) Ивановича Нагого) вышла за царевича Петра Алексеевича Сибирского, а её сестра Анна Васильевна за князя Петра Эльмурзича Черкасского.

Жизнь в селе Фунькове в боярской усадьбе Нагих шла своим чередом и там же для подросшей дочери⁸ подыскали жениха – боярского сына, к которому Мария была не безразлична. Семейства уже готовились породниться, когда отец Марии Нагой в конце лета 1580 года получил неожиданный приказ явиться к Ивану Грозному. В семейную жизнь вмешалась большая политика.

Царь Иван Васильевич Грозный был правителем с чрезвычайно широким горизонтом притязаний. Он вполне серьезно считал себя одним из наивысших представителей всех царствующих династий Европы. Таким же особым статусом в его глазах обладали только династии Габсбургов и Тюдоров, с которыми Грозный стремился поддерживать отношения и заключать эксклюзивные союзы. Другой вопрос, что самого царя Ивана в Европе воспринимали как опасную экзотику, способную лишь удивлять и разочаровывать, так как жители России по определению «дики и злобны»⁹, а их правитель, соответственно, тиран. Грозный такое отношение к себе если и видел, то не принимал всерьез, надеясь рано или поздно «войти в европейскую семью» – как сказали бы сегодня.

«Входить в семью» он собирался в самом буквальном смысле этого слова. Объектом притязаний российского царя стала английская «королева-девственница» Елизавета I Тюдор, «и хотя он (Иван Грозный) имел причины сомневаться в успехе, так как две его жены были ещё живы, а кроме того, королева отказывала в сватовстве многим королям и великим князьям, однако он не терял надежды, считая себя выше других государей по личным качествам, мудрости, богатству и величию»¹⁰. В 1569—1571гг. между странами курсировали взаимные посольства с торговыми, военными и, конечно, матримониальными заданиями. Собственно, династический брак, по его замыслу, объединил бы сухопутную мощь России и морское доминирование Англии, что сделало бы новое, объединенное одной короной «антитурецкое» государство европейской супердержавой на севере в противовес турецкой османской супердержаве на юге. Первым шагом к такому объединению в глазах Грозного послужил бы военно-политический союз с королевой, в котором предусматривались бы взаимные обязательства по защите друг друга от нападений третьих стран и предоставление убежища монархам, в случае угрозы их жизни. Королева Елизавета таким проектом не вдохновилась и зараз отвергла сватовство царя Ивана. Трудно сказать, на что мог рассчитывать в этом браке Грозный, если бы он вдруг состоялся. Царь явно тешил себя иллюзиями, так как второстепенная роль принца-консорта ему была бы не по вкусу. Грозный был чрезвычайно оскорблен отказом и даже грубо прервал отношения и переписку с королевой, но идея такого брака все же не потеряла для него своей привлекательности.

К началу 1580 года царь Иван, уже десять лет обдумывавший этот необычный политический шаг, окончательно решил жениться хотя бы на родственнице королевы и перебираться в Англию, а царство оставить на старшего сына – царевича Ивана Ивановича, для которого даже «сколотил» вторую государственную казну взамен той, что собирался забрать с собой. Для этого на специально созванном 15 января 1580 года церковном соборе Грозный обвинил духовную власть во всех возможных грехах и предложил простую альтернативу: либо духовенство упраздняется как сословие вовсе, либо предоставляет полный инвентарный список всего накопленного движимого и недвижимого имущества. Духовенство заволновалось и стало совещаться, колеблясь между мятежом и капитуляцией. Дав достаточное время «на раздумия», 28 мая 1580 года Грозный публично казнил в назидание 7 «наиболее значительных и назойливых духовных особ»¹¹. Предложенная царем альтернатива была продемонстрирована вполне доступно для понимания. Конечно, из двух зол выбирают меньшее, и церковники сдались: «Своими стараниями духовенство избежало уничтожения своего сословия, но не могло повлиять на непоколебимое требование царя отдать ему 300 тысяч марок стерлингов, которыми он, таким образом, овладел. Кроме того, он получил многие земли, города, деревни, угодья и доходы, пожалованиями которых усмирил недовольство своих бояр; многих из них царь возвысил, поэтому большинство его доверенных лиц, военачальников, слуг лучше исполняли все его намерения и планы… Вот таким образом было приобретено основательное богатство для его сына без уменьшения его собственного, однако царь не оставлял своего намерения относительно Англии»¹².

Удачное посредничество представителя Московской компании Д. Горсея и существенная военная помощь, полученная из Англии в 1580 году, также вдохновили Грозного на вторую попытку сватовства, но в дело вмешался уже взрослый сын Иван, воспринявший отцовские проекты крайне отрицательно. Царь, получив серьезные осложнения в семье, решил не перегибать палку, а «тайное» сватовство спустить на тормозах. Чтобы продемонстрировать свою незаинтересованность в заграничных невестах, Грозный задумал ещё раз жениться дома.

Нежданное сватовство произошло в конце лета 1580 года, по утверждениям современников, по инициативе дяди Марии – Афанасия Фёдоровича Нагого, бывшего опричника и доверенного лица Грозного, посвященного в матримониальные и политические планы царя. Афанасий Нагой принимал участие во множестве посольств, был опытным царедворцем и понимал толк во дворцовых интригах. И в тот момент, когда царю нужно было срочно вести под венец какую-нибудь русскую невесту, чтобы успокоить своё окружение, заподозрившее его в тайном намерении жениться на иностранке, как по волшебству, появляется провинциальная красавица Мария, о существовании которой до того момента царский двор и слыхом не слыхивал. Девушка была миниатюрной – ростом всего 156 сантиметров, с продолговатым лицом, большим носом почти без переносицы, очень узкоплечая, темноглазая и темноволосая, смуглокожая – именно такие «карманные женщины» и нравились Грозному. Царь невесту горячо одобрил, и дело мгновенно сладилось.

Горько…

Ох вы горы, горы крутыя!

Ох вы, головы златыя православных церквей!

Ох, косящаты окошки царских теремов!

Как во тереме живет православный царь,

Православный царь Иван Васильевич:

Он грозен, батюшка, и милостив,

Он за правду милует, за неправду вешает.

Смерть Ивана Грозного, народная песня из собрания П.В.Киреевского¹³

Свадьба Ивана Грозного и Марии Нагой состоялась в Александровской слободе 6 сентября 1581 года¹⁴. Венчал их в Троицком соборе протопоп Никита, бывший опричник, назначенный в церковный сан царём и «освящавший» уже не первый незаконный государев брак. Так «обыденно» началась история самого знаменитого брака царя Ивана Грозного.

Домовая церковь Троицы царя Ивана, стоявшая недалеко от крепостной стены, была местом очень мрачным, если не сказать странным для своего времени. Как и вся Александровская слобода, маленький собор был самой настоящей квинтэсенцией взаимоисключающих, казалось бы, идей: беспокойного и разрушительного духа опричнины для установления абсолютной власти монарха и философии безмолвного затворничества исихаста – для достижения личного общения с Богом ещё на этом свете.

Интерьер церкви был сделан по указанию и даже по собственноручным рисункам Грозного, очень увлекавшегося новой западной философией, с которой его познакомил Сергий Радонежский. Её внешнее и внутреннее убранство и особенно роспись стен должно было оказывать на современников неизгладимое впечатление: доминирующими цветами фресок были… черный, различные оттенки красного и немного серебра и золота. Порталы небольшого помещения затворялись изнутри двойными тяжелыми дверями, которые закладывались снаружи (!) огромными, размером с бревно, засовами, изолируя молящегося царя от внешнего мира.

Праотеческие ряды на шатре Троицкой церкви, выполненные по эскизу Ивана Грозного. Фото автора

Свет проникал только из световых барабанов под куполом и в основании шатра, освещая подкупольный лик Вседержителя – «ярое око» и сурово взиравшие вниз с граней шатра ряды великих «праотцов» Грозного, начиная с Адама и Евы и заканчивая святыми Борисом и Глебом. Маленькое оконце над центральным порталом узким лучом освещало мрачную черно-красную фигуру Христа в алтаре, но и оно могло быть затворено, и тогда церковное внутреннее пространство становилось имитацией почти полного мрака «печеры» – тайного подземного храма первых христианских общин. Снаружи церковь также выглядела необычно для русского глаза, но привлекательно: «Камни ее расписаны разными красками так, что один черный, другой – белый и посеребренный, третий – желтый и позолоченный; на каждом нарисован крест. Все это представляет красивый вид для проезжающих дорожных людей». Венчал храм черный купол на черном шатре¹⁵.

Вообще, сохранившиеся постройки Александровой слободы говорят о том, что их оформление подчинялось единому художественному замыслу: фундаменты были окрашены в черный цвет, что совершенно необычно для Замосковья, порталы были оформлены в той же мрачноватой цветовой гамме с доминированием черного, но включали красные, белые (посеребрёные?) и зелёные вкрапления. Специфический вкус средневекового «дизайна» царской резиденции Василия III позже развитого Иваном IV Грозным мог иметь своим первоначальным источником… итальянские образцы соборов Генуи, очень тяготевших к черно-белой гамме, особенно в оформлении внутренних интерьеров и порталов. Даже 400 лет спустя, сильно поврежденная перестройками, Покровская (тогда Троицкая) церковь вызывает у зрителей удивление и растерянность, в своем же первоначальном виде она, несомненно, оставляла неизгладимое, но давящее и страшное, по сути, впечатление.

Впрочем, обряд проходил вполне достойно, и зрители остались довольны, хотя первые бракосочетания в неискусном исполнении «священника» -дилетанта вызывали критику – «окрутил вокруг ракитина куста». «Молодожён» Грозный с женой долго не задержался и вскоре покинул Александрову Слободу, оставив её на попечение семьи.

Троицкий собор в Александровской слободе. Фото автора

Начало казалось обнадёживающим, и Фёдор Фёдорович Нагой, чувствуя поддержку брата Афанасия, попытался занять собственную активную позицию в семейной жизни царственного зятя, но ему не хватало такта и осторожности, а отчасти и обычного здравого смысла. Самонадеянность и недомыслие подтолкнули «Федца» вскоре после замужества дочери «поучаствовать» в последствиях ссоры царя с царевичем Иваном, когда царь бросился избивать сына, а Борис Годунов заступился за царевича. Годунов сразу же поплатился за такую неслыханную дерзость и был зверски избит Грозным. После этого инцидента Борис исчез из виду и не показывался во дворце. Активно вмешивавшийся во все дворцовые интриги царский тесть решил наговорить на него, якобы тот притворяется больным и поэтому не является ко двору. Царь, самолично избивший Годунова посохом, не поверил Нагому и неожиданно нанес визит болящему. Тот продемонстрировал царю свои раны и заволоки¹⁶, сделанные ему лекарем. По возвращении Иван приказал сделать заволоки на руках и груди самому Нагому – царь Иван имел специфическую особенность нрава: он методично наказывал всех тех, кто его пытался предать или обмануть. Наказание могло быть отложено на время, но «урок» давался «по чину» и не без черного юмора. Фёдор Фёдорович не был казнён, но эти родственные «недоразумения» не могли не сказаться на отношениях супругов.

Проблемы внутри «семьи» продолжали накапливаться: молодая супруга сочла себя полновластной хозяйкой и стала резко конфликтовать с жёнами царевичей Ивана и Фёдора. Со свойственным юности максимализмом, она требовала к себе уважения и особых прав как старшая – формально она приходилась царевичам мачехой – и восстановила против себя всю женскую, а потом и мужскую «половины» царской семьи. Видимо, она стремилась выжать из ситуации все возможные дивиденды, но не обладала необходимыми навыками политической и психологической борьбы. Вскоре все «старожилы» царского двора её, мягко говоря, сильно недолюбливали, и это касалось не только жён царевичей, но даже жена Бориса Годунова – Мария Григорьевна Скуратова-Бельская совершенно искренне Нагую ненавидела.

Ситуация была весьма неоднозначной. Ближайшие родственники и свойственники царя Ивана прекрасно понимали всю иллюзорность и непрочность очередных «брачных уз» сюзерена, Нагая не была в глазах современников женой законной – их брак не был одобрен патриархией, да и не мог таковым быть, так как даже царь мог венчаться только трижды. Для такого рода гражданских сожительств существовал даже особый термин: Нагая была не «жена» (что означало законный церковный союз), а «женище». Конечно, в глаза такие вещи не говорились, но семейная фронда против новоиспечённой «мачехи» основывалась на примерно таких соображениях. Сама юная царица была явно не в восторге от своего брака с самого начала, памятуя о судьбах предыдущих цариц – своей родни Марфы Собакиной в том числе. Мария Фёдоровна постоянно плакала, опасаясь за свою жизнь, но, и в самом деле, у неё не было никаких оснований полагать, что с ней обойдутся как-то иначе.

Гибель наследника престола царевича Ивана Ивановича 19 ноября 1581 года, предположительно умершего от воспалительного процесса на фоне хронического отравления ртутью и мышьяком, произвела глубочайшее впечатление на всю Россию. Царь Иван едва пережил горе и в смятении и смертной тоске пешком ушел из Александровской слободы в Москву за гробом царевича, навсегда покинув когда-то любимую вотчину.

Александровская слобода¹⁷

С переездом в Москву жизнь при дворе резко изменилась: жену покойного царевича Ивана Елену Шереметеву отправили в монастырь в Суздаль и постригли под именем старицы Леониды, престолонаследником стал Фёдор, а сам царь Иван озаботился созданием регентского совета для поддержки будущего монарха-«пономаря». Едва выйдя из траура по старшему сыну, в феврале 1582 года царь Иван созвал Боярскую думу и в третий раз в своей жизни отрёкся от престола, но уже от лица сына Фёдора, который – как всем было очевидно – был не способен к управлению царством. Грозный предложил боярам подумать и предложить своих кандидатов на престол, вместо «простого умом» Фёдора. Предложить кого-то другого было равносильно самоубийству, поэтому никаких иных претендентов не нашлось, и Боярская дума была вынуждена официально просить на престол простоватого царевича.

В первый же день по окончании траура по царевичу Ивану Ивановичу Грозный отправился к молодой жене, которую очень «желал». Но чувства быстро иссякли, и царь стал Нагую избегать, хотя скоро стало известно, что у царицы будет ребенок. Вместе с угасшим влечением изменились и личные планы царственного «мужа».

Парсуна царя Фёдора Ивановича¹⁸

Грозный заторопился и удвоил свои усилия по дипломатической части сватовства, так как надеялся, по всей видимости, ещё самостоятельно оставить «настоящего» наследника престола в новом браке. Теперь, после смерти царевича Ивана Ивановича, семейная оппозиция сильно ослабела, а мнение царевича Фёдора или родственников его жены Грозного нисколько не волновало. «Теперь царь более чем когда-либо был озабочен отправкой в Англию посольства для переговоров о давно задуманном браке. Оно было поручено Фёдору Писемскому – благородному, умному и верному ему дворянину, который должен был совещаться с королевой и просить у неё руки леди Мэри Гастингс, дочери лорда Генри, пэра Гантингтона. Царь слышал об этой леди, что она доводится родственницей королеве и, как он выразился, принадлежит к королевской крови»¹⁹.

Под влиянием хронического отравления и наследственных факторов обмен веществ в организме Ивана Грозного был очень сильно нарушен, что вызвало необычайно сильные отложения солей кальция на костях скелета, и в том числе на позвоночнике. Царь постепенно терял свободу движения, испытывал сильные боли и уже за два года до смерти передвигался только на носилках. Терявший силы Грозный готовился к уходу и не стеснялся об этом говорить во всеуслышание: «Вот прекрасный коралл и прекрасная бирюза, которые вы видите, возьмите их в руку, их природный цвет ярок; а теперь положите их на мою руку. Я отравлен болезнью, вы видите, они показывают свое свойство изменением цвета из чистого в тусклый, они предсказывают мою смерть²⁰». Чувствуя приближение конца, царь Иван тщательно устранял любые возможности для претендентов на трон помешать воцарению Фёдора. В конце 1582 года подозрения Грозного пали на князя Василия Шуйского, и он был арестован. Освободили его, только взяв в заложники четырёх остальных братьев. Доверенное лицо царя Ивана – А. Ф. Нагой именно из-за его близости через родственные связи к трону не был включен в опекунский совет царевича Фёдора. Ему не следовало иметь возможности влиять на престолонаследие, в частности и из-за того, что вскоре – так некстати – родился царевич Дмитрий.

Атмосфера в Кремле накалялась. Тем не менее, Нагим улыбнулась удача, и 19 октября 1582 года в Москве царица благополучно родила сына Уара (Дмитрия). Крестным отцом мальчика стал боярин и опричник Богдан Яковлевич Бельский – племянник Малюты Скуратова и двоюродный брат жен Бориса Годунова и князя Дмитрия Шуйского. Летописи не оставили описания внешности последнего сына Ивана Грозного, но память о нем сохранила мерная икона (т.е. повторявшая размеры новорожденного) святого Димитрия Солунского – младенец имел рост 48 сантиметров и ширину плеч 16,2. Традиция писать на рождение ребенка специальную икону «личного» святого появилась в семье Ивана Грозного только после рождения царевича Ивана в 1554 году, так как даже для первенца – царевича Дмитрия (1552—1553 гг.) – такой иконы еще не делали. Родовая икона должна была сопровождать человека всю жизнь и продолжала освящать его предстояние перед богом и после смерти, уже находясь в надгробном иконостасе, куда входили также личные молельные иконы из домашней церкви и посмертные, где умерший изображался в паре с его небесным патроном-ангелом.

Трагедия заключалась в том, что новорожденный был болен эпилепсией. Болезнь проявилась очень рано и была поводом для постоянного страха Нагой за его жизнь и, соответственно, свою. Царица предпринимала энергичные меры для спасения сына: постоянно отслуживала молебны, к младенцу были приставлены лекарки-иностранки, она тайно прибегала к услугам ведунов и юродивых и даже возлагала ребенка на «женский» камень в церкви святого Уара у Боровицких ворот: «При подножии иконы Св. Мученика Уара лежал крепкого качества четырехгранный, известковой породы, камень, длиною почти в аршин, служивший ступенью возвышения для прикладывающихся к святой иконе. На етот камень, во время молебна, матери клали спелёнанных младенцев, а иные и двухгодовалых детей»²¹. Он, по московским повериям, давал здоровье младенцам и кормящим матерям. Считалось, что если ребенок лежит на камне тихо, то выздоровеет, а если начинает судорожно вытягиваться, то новорожденный – не жилец.

Мерная икона великомученика Димитрия Солунского, 1582²²

Рождение нежеланного сына царь Иван Васильевич всё же отметил необычным, особым подарком: в Кремле в честь святого Уара переосвятили придел в церкви Иоанна Предтечи, что у Боровицких ворот. Это был не просто самый древний храм Кремля, но и всей Москвы – заложенное чуть позже первых оборонительных укреплений на Боровицком холме, здание росло, строилось, перестраивалось и украшалось всеми московскими князьями со времен удельного княжества. Подарок царевичу Дмитрию был сделан царем Иваном в начале 1583 года и имел особый семейный смысл.

Положение незаконной «женищи» было незавидным: путь Нагой лежал в монастырь в любом случае. Царь Иван первое время после свадьбы очень желавший молодую, вскоре её возненавидел и прогнал с глаз долой. После смерти царевича Ивана необходимость в брачном «прикрытии» отпала, и сама Нагая явно царю наскучила. Грозный и сам не скрывал своего пренебрежения к «браку», заключённому с одной стороны из соображений конспирации, а с другой, конечно, просто из сиюминутного влечения, которое даже его самого не осчастливило. Суть этого сожительства так преподносилась английской королеве Елизавете I, с которой царь возобновил официальную переписку в 1582 году после длительного перерыва: «Государь взял за себя в своём государстве боярскую дочь, а не по себе, а будет королевина племянница дородна и того великого дела (брака с царем) достойна и государь наш… свою оставя, зговорит за королевину племянницу»²³.

Сватовство официально шло, когда уже родился царевич Дмитрий. Елизавета I, узнав о рождении ребенка, поинтересовалась этим обстоятельством у царского посла Фёдора Писемского – не противоречит ли его сватовская миссия самому факту появления очередного наследника: «Что де Фёдор (Писемский) добиваетца у королевны племянницы смотрити? А как вы поехали, и у государя был один сын, а ныне у него другой сын родился»²⁴. Посол яростно отрицал рождение Дмитрия и обвинял в клевете «лихих людей», старавшихся рассорить царя «с сестрой нашей любительной Елизавет-королевной» —».. чтоб королевна ссорным речам не верила; лихие люди ссаривают, не хотя промеж государя и королевны доброво дела видети; а верила б королевна государской верющей грамоте, да мне, послу его…»²⁵. Жизнь младенца в тот момент висела на волоске. Если бы у сватовства появились хоть малейшие положительные перспективы, то Дмитрий был бы убит, а Мария немедленно пострижена. Нагая проводила время почти в заточении и постоянно плакала, опасаясь за свою жизнь, которая, действительно, стоила тогда немного. Надо уточнить, что при царском дворе всем дипломатическим процессом сватовства к Марии Гастингс – племяннице английской королевы²⁶ ведали всё те же люди, что и выдавали замуж Марию Фёдоровну: дядя Афанасий Нагой и крёстный Богдан Бельский.

Ответный визит английской стороны по вопросу высочайшего бракосочетания осуществился удивительно неудачной присылкой в Москву в конце 1583 года сэра Джерома Бауса – человека органично несимпатичного и нетерпимого во всех смыслах. Состоялось несколько официальных и неофициальных встреч с царем, Грозный демонстрировал свое расположение и заинтересованность, шел на всяческие уступки, но королевский посол был всем недоволен и постоянно раздражен. Он всё время слал жалобы и высказывал бесконечные обиды и требования, за которые доставалось немало побоев и унижений от царя всем приказным чинам от мала до велика.

Церковь святого Уара у Боровицких ворот Кремля. XII век.

Отстроена в камне в 1461 г., снесена в 1847 г. по указанию Николая I. Считался первым московским храмом, изначально был освящен в честь Рождества Иоанна Предтечи. Был освящен заново (или только придел – по разным источникам) в честь святого мученика Уара после рождения царевича Дмитрия (младшего) в 1583 г. В ней под иконой св. Уара с частицами его мощей находился «женский» камень.²⁷

Англичанин же только увеличивал натиск и не понимал, с кем имеет дело, и что так долго продолжаться не может. Внезапная смерть Грозного повлекла за собой немедленный арест спесивого королевского посланца, «так надоевшего царю и правительству, как никто другой из послов»²⁸. Даже вполне лояльный английской короне Горсей с досадой заметил на счет его особого скудоумия: «Если бы сэр Джером Баус знал меру и умел воспользоваться моментом, король (Иван Грозный), захваченный сильным стремлением к своей цели, пошел бы навстречу всему, что бы ни было предложено, даже обещал, если эта его женитьба с родственницей королевы устроится, закрепить за её потомством наследование короны. Князья и бояре, особенно ближайшее окружение жены царевича – семья Годуновых, были сильно обижены и оскорблены этим, изыскивали секретные средства и устраивали заговоры с целью уничтожить эти намерения и опровергнуть все подписанные соглашения»²⁹. Характерно, что Горсей не упомянул среди недовольных семейство Нагих, хотя был близко с ними знаком – А.Ф.Нагой был одним из немногих персонажей, которого англичанин в своих мемуарах уважительно величал по имени-отчеству. В них он даже называл род Нагих «знатным и великим», но очевидно, что в тот момент они даже не рассматривались в качестве потенциальных претендентов на трон, и вопросы престолонаследия их как бы не касались.

Угличская ссылка

Начало 1584 года было страшным для Марии Фёдоровны. Царь вполне серьезно собирался обзавестись царицей-иностранкой и одними переговорами с Баусом дело не ограничивалось. В Вологде был отстроен целый флот из 20 кораблей – так потенциальный жених вполне серьезно рассматривал вариант эмиграции в туманный Альбион – вместе с государственной казной, конечно³⁰. По свидетельству самого Джерома Бауса, царь предполагал лично ехать в Англию и там жениться на одной из родственниц королевы, если Елизавета I не пришлет ему со следующим посольством (в 1584—85 гг.) подходящую невесту. Решимость Грозного связать свою жизнь с английской династией и его готовность пожертвовать собственным престолом ради этого желания предопределили и ускорили его кончину. Подписанные с Баусом соглашения стали смертным приговором для царя.

Дело решилось «неожиданно» открывшейся болезнью царя Ивана. Он буквально гнил заживо, распухая от водянки и распространяя вокруг себя далеко не райские ароматы. Через 400 лет диагноз будет поставлен: отравлен. Остро встал вопрос о престолонаследии и завещании. Образовались «партии» двух наследников – Фёдора и Дмитрия. Их возглавили самые «заинтересованные лица», как и предполагал царь Иван: первую – Годунов, вторую – Нагие.

Грозный боялся смерти, он чувствовал её приближение и пытался любыми средствами отсрочить страшное мгновение. Во дворцовых застенках был собран целый «консилиум» ведунов, колдунов и прочих знатоков потусторонних сил, которым предписывалось предсказывать судьбу умирающего царя. Сам Грозный визитов волхвам старался не наносить, а перепоручил «сбор информации» Богдану Яковлевичу Бельскому, который весьма на этом поприще преуспел – царь был им запуган окончательно страшными предсказаниями, которые непременно делались достоянием широкой общественности. Предполагаемая дата смерти царя обсуждалась всем дворцом и становилась в представлении обывателей чем-то вроде неизбежной «божьей воли», что позволяло заговорщикам-отравителям беспрепятственно готовить покушение.

В смертной тоске Грозный, за несколько дней до своей «анонсированной» гибели, пишет очень личное и полное отчаяния письмо в Кирилло-Белозерский монастырь: «В великую и пречистую обитель… святым и преподобным иноком тоя обители, священником, и дьяконом, и старцом соборным, и служебником, и крылошаном, и лежнем, и по кельям, и всему еже о христе братству, преподобью ног ваших касаясь, князь великий иван васильевич челом бьет, и молясь и припадая преподобью вашему, чтоб есте пожаловали о моем окаянстве соборне и по кельям молили господа бога и пречистую богородицу, и великого чюдотворца кирилла, чтоб господь бог и пречистая богоматерь и великий чюдотворец кирилл, ваших ради святых молитв, моему окаянству отпущенье грехов даровал, и от настоящия смертныя болезни свободил, и здравье дал; а мы в чем перед вам будет виновати, и вы б нас пожаловали простили, а вы в чем будет перед нами виновати, и вас во всем бог простит; а к нам бы есте прислали со святою водою священника; а милостины есми послал к вам, игумену и братьям по гривне, и того двадцать рублев, да на корм десять рублев, да за ворота нищим десять же рублев, да сто рублев на масло; а сю есми грамоту запечатал своим перснем»³¹. Гонец привез письмо монастырской братии, когда было уже слишком поздно – на следующий день после похорон царя Ивана Васильевича.

Днём, в начале третьего часа, 18³² марта 1584 года Мария Фёдоровна освободилась от ненавистного мужа, но на этом череда её злоключений только продолжилась. Политическая схватка за трон пошла не на жизнь, а насмерть. В борьбе за власть победила «партия» старшего наследника Фёдора Ивановича. Годунов проявил свои организаторские таланты в полную силу: «Митрополиты, епископы и другая знать стекались в Кремль, отмечая как бы дату своего освобождения. Это были те, кто первыми на святом писании и на кресте хотели принять присягу и поклясться в верности новому царю, Фёдору Ивановичу. Удивительно много успели сделать за шесть или семь часов: казна была вся опечатана и новые чиновники прибавились к тем, кто уже служил этой семье. Двенадцать тысяч стрельцов и военачальников образовали отряд для охраны стен великого города Москвы…»³³. Английский посол Джером Баус был арестован и ждал скорой и жестокой смерти. Той же ночью с 18 на 19 марта 1584 года Марию с сыном и родней «посадили за пристава», т.е. арестовали, а сторонников «партии» Дмитрия схватили и по разным городам заточили в тюрьмы, предварительно разграбив всё имущество арестованных. 19 марта царь Иван Васильевич Грозный был погребён в Архангельском соборе Кремля: «Он был пышно захоронен в церкви архангела Михаила; охраняемый там днем и ночью, он все время оставался столь ужасным воспоминанием, что, проходя мимо или упомянув его имя, люди крестились и молились, чтобы он вновь не воскрес…»³⁴

Виновниками смерти Ивана Грозного и его отравителями современники называли Бориса Годунова и Богдана Бельского. Были ли оба или нет организаторами «тихого переворота», но действовали быстро и решительно – очевидно, что они были готовы к нему, в отличие от Нагих, оказавшихся застигнутыми врасплох и потому быстро арестованными и устраненными от борьбы за престол. Даже если они были союзниками в борьбе против «английского царя», то вскоре их интересы диаметрально разошлись: регент Годунов организовал безболезненный для страны переход власти от отца к сыну; Бельский же, не вошедший в круг регентов царя Фёдора, видел свою задачу иначе – попытаться добиться от «царя-пономаря» выполнения собственных условий, шантажируя переворотом в пользу малолетнего царевича Дмитрия.

Он неожиданно захватил Кремль и удерживал в нем престолонаследника, пытаясь склонить его к восстановлению опричного порядка и устранению других членов опекунского совета, назначенного Грозным, особенно князя Ивана Петровича Шуйского. Возможность стать единоличным правителем при слабоумном царе, легко поддающемся на уговоры, была вполне реальной. Бельскому на её осуществление просто не хватило времени. Двое других регентов – И. Ф. Мстиславский и Н. Р. Юрьев, узнав о произошедшем, поспешили в Кремль, но попали в ловушку, так как их вооружённую охрану оставили за воротами. Князь Василий Шуйский с братьями подняли городское восстание, которое имело, тем не менее, главной своей целью ставило устранение Годуновых, как идейных наследников царя Ивана Грозного. Тот факт, что на поверхность всплыло имя Годунова вместе с Бельским, говорит о том, что этот политический «тандем» уже давно сформировался и был вполне устойчив. Попытка «реанимации» опричнины провалилась, дело обошлось малой кровью – из кремлёвских пушек побили насмерть человек 20, штурмовавших Фроловские ворота, на том бояре «помирились» и отправили «изменника» Бельского в почётную ссылку в Нижний Новгород на воеводство, но вотчины всё же конфисковали и записали на имя молодого царя Фёдора Ивановича. Богдан Яковлевич потерпел в тот раз неудачу, но идея самому сесть на престол с тех пор его не покидала. Годунов же в этой истории остался в тени, но впоследствии именно он воплотил этот замысел в жизнь и стал фактическим правителем России при номинальном монархе Фёдоре, а позже и первым выборным царём. Если принять на веру причастность Годунова к отравлению Ивана Грозного, то в тот момент он этим фактически спас российский престол от притязаний английской короны и, тем самым, сохранил жизнь молодому царю-«пономарю».

После срочной высылки крёстного Богдана Бельского дело дошло и до крестника: 24 мая 1584, не дожидаясь интронизации Фёдора Ивановича, состоявшейся 31 мая, все семейство Нагих прямо из-под ареста отправили в ссылку. Переезд ссыльной «мачехи» из Москвы в удельный Углич царь Фёдор организовал достойным образом: с обозом, охраной, – все приличия были соблюдены. Содержание вдове выделили так же «по чину», и первое время между московским и угличским Кремлями были внешне вполне сносные отношения, сопровождавшиеся обменами поздравлениями и подарками по праздникам.

В удел Нагие прибыли «…в тринадесятый день того же месяца маия, то есть на память преподобного отца нашего Исаакия Далматского…»³⁵. Угличская летопись просто фонтанировала восторгом, описывая «пришествие его (царевича Дмитрия с семьей)» в город: «…изыди бо тогда весь град Оуглич, тако же с литиеносием со кресты честные, во священнолепном священных мужей одеянии, и с епископом града Ростова…, тако же и со игумены, и иноческими лики, и со иереи, и со всего причта церковнаго, и всего града людми, мужии и жены, и до малых отрочат, с пении и песнми ликосвященными во врата града исхождаху. И пред царевым сыном вхождение псалмопесненно в радости великой восклицаху, видяще царского сына с колесницы сошедша пред враты града, на нейже везом бысть от царствующаго града и с рождшею его царицею и пестуны его царева двора, имущи на главе своей царский венец, блистающий златом и сребром, и камении многоценными и драгими жемчюги унизан»³⁶. Царевич был так мал и нетвёрдо ходил, что Нагая его не отпускала от себя, поддерживала и вела за ручку.

Это был незабываемый, великий день для Углича: после обязательного целования креста и икон у городских ворот процессия проследовала в Преображенский собор, где вновь целовали иконы и мощи «сродника своего» – местного святого князя Романа, а после стояли молебен. Вселение в «царский» двор сопровождалось приветственным пиром для высших властей духовных, «а прочия причетники церковныя и гражданы на траве повеле посадити». «Брашны и питии», т.е. едой и питьем, были все глубоко удовлетворены – «и пироваху весь день той». Вечером пора было расходиться, «и по ликовании того дня кождо разыдошася вси людие во своя домы, радующеся и веселящеся о государе своем. Тогда же и нищих лики, великую милостыню приимши, возвращахуся от двора царева в радости, и священницы, и причетницы церковнии, и власти духовнии, и епископы, и вси иноцы одарены быша, кождо по достоянию своему, и отпущени восвояси»³⁷.

Углич имел особое значение в византийских хитросплетениях Кремлевской политики. Этот город – последняя в российской истории столица удельного княжества. При Иване Грозном он входил в опричнину, а ранее был в уделе бездетного младшего брата царя – Георгия (Юрия) Васильевича Угличского³⁸ и в 1563 году, по его кончине, отошел старшему брату. Надо сказать, что Тверь, Углич и Вологда по завещанию Грозного должны были отойти потенциальному наследнику престола³⁹, если его сын Фёдор умрёт бездетным. Крупные земельные владения – великокняжеские уделы, выделяемые «на прожитие», состояли из многочисленных (до 15) крупных городов в разных частях Руси с посадами, отдельно выделялись промысловые села в Подмосковье и участки рек для рыбной ловли. Углич, доставшийся царевичу Дмитрию в качестве прожиточного имущества, был ущербным осколком прежнего удела его покойного дяди Юрия Углического (Углич, Бежецкий Верх, Калуга, Кременск, Малоярославец, Медынь, Мезецк) – он получил один-единственный город, хотя и со «всем, что к нему потягло», а «потягло» немало: Молога, Устюжна Железопольская и Романов. Сама Нагая, как незаконная жена не могла претендовать на великокняжеский удел, поэтому царевич не являлся, строго говоря, даже удельным князем, так как управление осуществлялось не его матерью-опекуншей, а дьяками и приказными царя Фёдора Ивановича.

Довольно быстро «мирное сосуществование» московских властей и угличского ссыльного семейства подошло к концу. Суть проблемы изначально состояла в злоупотреблении денежными ресурсами удела и, по всей видимости, все возраставших имущественных, а позже и властных, претензий Нагих к Москве. В ответ за ссыльными был усилен тайный и явный надзор⁴⁰, а с приездом московской администрации финансовая вольница в уделе закончилась. Собственно, уже летом 1586 года положение Нагих в углическом кремле стало немногим лучше постоянного надзора в московском Кремле, из-за их очевидного участия в заговорах против царя Фёдора. Права на административное управление, а также сбор налогов Москва поставила под свой контроль, для чего в Углич в начале 1590 года был отправлен дьяк Разрядного приказа Михайло Битяговский с полагающимся скромным штатом. Нагие сочли такое внимание к себе возмутительным, и конфликт был неизбежен, что позже нашло отражение в следственном деле. Помимо контроля над финансами, семейство продолжало жить, фактически, под домашним арестом: в начале декабря 1590 года в Угличе умер отец царицы Марии – Фёдор Фёдорович⁴¹. Его хоронили в Троице-Сергиевой лавре, но на похоронах трое его детей (Михаил, Григорий и Мария) и внук Дмитрий не присутствовали. По всей видимости, они не получили разрешения из Москвы покинуть место ссылки. Им не доверяли и считали опасными.

Конфликт с московской администрацией был напряженным и длительным – «…многажды с ним (Михаилом Нагим) бранивался (М.И.Битяговский) про осударево дело…»: свидетельские показания по угличскому делу 1591 года определенно указывали на откровенное и дерзкое неповиновение Нагих указаниям из Москвы. Так, в канун гибели царевича, вся страна была взбудоражена известием о готовящемся набеге крымского хана Кази-Гирея II, срочно мобилизовывались все ресурсы, в том числе и «стройбат» средневековья – «посоха». От угличского двора требовалось выставить 50 человек в ополчение на строительство передвижного укрепления, которое называлось «гуляй-город». Михаил Нагой категорически отказал Битяговскому и тот ничего не мог с этим поделать. Однако, с вооруженной дворней Нагих дьяку предстояло столкнуться, буквально через несколько часов после брани со старшим братом царицы.

⠀

Царь Фёдор и «европейский выбор» боярской аристократии

Страх перед Грозным был так силен, что в его смерть долго не могли поверить. «Вспоминая лютость гнева его, они (подданные) содрогались, так как боялись поверить, что он умер, а думали, что это приснилось им во сне. И когда, как бы пробудившись от сна и придя в себя, поняли, что это не во сне, а действительно случилось, чрез малое время многие из первых благородных вельмож, чьи пути были сомнительны, помазав благоухающим миром свои седины, с гордостью оделись великолепно и, как молодые, начали поступать по своей воле. Как орлы, они с этим обновлением и временной переменой вновь переживали свою юность и, пренебрегая оставшимся после царя сыном Феодором, считали, как будто и нет его…,а вскоре все эти „силентиары“ (вельможи), побеждённые тем же рабом – Борисом, один за другим все погибли…»⁴²

Коронация Фёдора открыла новые перспективы перед разгромленной его отцом удельной знатью: по последовавшей после интронизации амнистии все «поражённые в правах» вновь обрели свои земельную, имущественную и прочую собственность, а самые знатные – как князья Шуйские – увеличили и расширили её до невиданных ранее размеров. Как свидетельствуют источники, Шуйские получили гигантские земельные пожалования на западной границе, вплотную примыкавшие к владениям польской короны, что позже сыграло роковую роль не только в их судьбе, но и в истории России.

Новый царь смущал и раздражал своих подданных: тих, покладист, вежлив, очень впечатлителен и раним, как ребёнок, – разительная разница с его отцом. Фёдор мог заплакать прилюдно, оскорбленный чьим-то грубым замечанием в свой адрес, но обидчика не наказывал; он терпеть не мог государственной рутины, но не был трусом и сам возглавлял войска в военных походах; царь казался безвольной марионеткой, которой легко манипулировать любому желающему власти, но в страшных и смертельно опасных жизненных ситуациях Фёдор Иванович никогда никого не предавал и не шел на компромиссы со своей совестью. От рождения царевич не был интеллектуалом – в чем не его вина – но в глубине души он был глубоко порядочным человеком, которого не соблазняли властные амбиции и жажда бесконечного обогащения. В «мирской», а тем более дворцовой жизни такие качества были явно не в чести, как малопригодные к употреблению. В обыденном понимании это была прерогатива лиц монашеского звания, посвятивших себя только богу, но никак не главы государства на троне.

Внешность и характер у молодого царя-«пономаря» были тоже самые неподходящие: маленького роста, неизящно сложен, неловок, бесхитростен в разговоре, очень прямодушен и порядочен в делах. Он, и в самом деле, выглядел странно для привыкших к безудержной жестокости, произволу и цинизму подданных. Кажущаяся слабость нового самодержца бросалась в глаза и служила дополнительным соблазном к попыткам быстро и легко сменить власть – за глаза подданные крестили царя «дураком», а иностранцев поражало его вечно улыбающееся лицо⁴³. Так Баркулабовская летопись даже уверяла, что именно царевича Фёдора, а не Ивана отец ударил посохом по голове, и в силу этого происшествия ум его повредился – «Великий князь Иван Василевич первей сына своего Фёдора посохом пробил, а потом сам и сын его старший умерли»⁴⁴.

Фёдор очень старался оставить престолонаследника. Его жена – Ирина Годунова – постоянно рожала, но из-за неправильного строения костей таза дети появлялись на свет мёртвыми. Выжила только одна девочка – Феодосия. По совету Годунова царь даже готовил специальный указ, разрешающий наследовать престол дочерям, но малышка к великому горю родителей вскоре умерла. Годунов понимал, что проблема в здоровье сестры и даже попытался в 1585 году привезти ей опытную повитуху из Англии. Но кремлёвские оппозиционные ревнители православного благочестия завернули средневековую акушерку, добравшуюся уже до Вологды, обратно в Англию под благовидным предлогом, так что даже «всесильный» брат царицы ничего не мог поделать.

Собственно, именно в тот момент в российской правящей элите стала четко оформляться и набирать силу и привлекательность идея о передаче трона иностранцу и присоединения России к какому-либо европейскому государству. Разногласия были только в личных предпочтениях: Борис Годунов искал опоры у австрийских Габсбургов, продолжая линию Ивана Грозного, а «партия» Шуйских отдавала свои симпатии Речи Посполитой. Польские порядки очень импонировали «бОльшему» боярству из-за давних традиций «свободы», т.е. ограниченной монархии. Сенат обладал большими «вольностями» и даже избирал монархов, что было в глазах российских «принцев крови» огромным преимуществом перед отечественным обычаем земских соборов. Обе группировки вели тайные переговоры с австрийским императором и польским королем и активно обвиняли друг друга в «измене», когда всплывали какие-то подробности их деятельности.

Долгое время ситуация складывалась так, что ближе к успеху была многочисленная и потому более сильная «партия» Шуйских, возглавляемая царским регентом князем Иваном Петровичем. Ослабить позиции Бориса Годунова ей помог случай: в 1585 году царь Фёдор сильно заболел и, казалось, был на волосок от смерти. Борис, не теряя времени и пытаясь любой ценой сохранить престол за сестрой, начал срочные переговоры о её браке с представителем австрийского императорского дома. Царь выздоровел, а факт сватовства с помощью Шуйских был обнародован и предан огласке на заседании Боярской думы. Ситуация обострилась до такой степени, что осенью 1585 года Годунов обратился к английской королеве с просьбой о предоставлении политического убежища – ему и всей его семье. Вологодский флот Ивана Грозного был приведен в полную готовность и поползли слухи о том, что часть государственной казны уже вывезена на Соловки и приготовлена для бегства правителя из России.

Вопрос о престолонаследии вставал все более остро, и проницательный и осторожный Годунов начал «собирать камни», т.е. претендентов на престол, в своих руках, и первым делом он отправил гонца с тайным поручением в Ригу. «Мое путешествие началось из Москвы 20 августа 1585 года, вначале я прибыл во Псков в 600 милях от Москвы, затем в Дерпт в Ливонии, Пернов, Венден, Либаву и проч., затем в Ригу, столицу провинции, в которой я имел дело к королеве Магнуса, ближайшей наследнице московского престола; она жила в замке Риги в большой нужде, существуя на маленькое жалованье, выдаваемое ей из польской казны»⁴⁵– так описал свой визит Джером Горсей к Марии Владимировне Старицкой. Племянница Грозного, находящаяся на содержании у польского короля Стефана Батория, могла превратиться в опасное политическое оружие, особенно в свете готовящейся войны против России. Бедной (в прямом смысле) женщине и её дочери было обещано достойное происхождению содержание и свобода, то есть гарантии от заточения в монастырь – «я знаю обычаи Московии, у меня мало надежды, что со мною будут обращаться иначе, чем они обращаются с вдовами-королевами, закрывая их в адовы монастыри, этому я предпочту лучше смерть»⁴⁶. Королева всё же согласилась вернуться, и по приезду, действительно, была достойно принята. Племяннице Ивана Грозного оказывали полное уважение, но «неправильной» веры у её дочери не допустили и перекрестили девочку в Новодевичьем монастыре. Выполнила это государственное поручение старица Леонида Шереметева – вдова царевича Ивана Ивановича. «Чтобы кончить эту историю, скажу, что по моем возвращении из Англии (летом 1586 года) я нашел королеву в большом поместье, она имела свою охрану, земли и слуг согласно своему положению, но вскоре она и её дочь были помещены в женский монастырь, среди других королев, где она проклинала то время, когда поверила мне и была предана, но ни она не видела меня, ни я её. Я очень угодил этой услугой (Годунову), но сильно раскаиваюсь в содеянном»⁴⁷ – так вспоминал об этом сам Джером Горсей.

Царствование тихого и порядочного Фёдора Ивановича вовсе не было приятным и спокойным времяпрепровождением. Он и его семья находились в постоянной смертельной опасности от собственных бояр, с увлечением юнцов игравших во власть. 1586 год начался очень бурно: было раскрыто сразу два заговора – против самого Годунова и семьи царя Фёдора, который не решился на открытое расследование дела и только усилил личную охрану, опасаясь покушения; и дело об отравлении царевича Дмитрия и его семьи в Угличе. Джером Горсей упоминает даже некий розыск по делу об отравлении семейства Нагих в Угличе: «Был раскрыт заговор с целью отравить и убрать молодого князя, третьего сына прежнего царя, Дмитрия, его мать и всех родственников, приверженцев и друзей, содержавшихся под строгим присмотром в отдаленном месте у Углича»⁴⁸. Томас Смит упоминает, что жертвой покушения стала мамка царевича, погибшая от яда⁴⁹. Заговоры против семьи царя и царевича, по всей видимости, следует отнести к февралю-марту 1586 года по современному летоисчислению⁵⁰. Горсей не упомянул инициаторов заказных убийств, но заинтересованные лица вскоре сами начали совершенно открытую борьбу за власть.

В апреле 1586 года умер от инсульта пожилой Никита Романович Юрьев, один из регентов царя Федора, популярный в Москве боярин, поддерживавший Бориса Годунова, поручив его заботам своих детей. Воспользовавшись ослаблением противника, князья Шуйские и Ф. И. Мстиславский пошли в «наступление» и подняли в столице бунт, пытаясь скинуть, наконец, ненавистного временщика. Толпа бесчинствующих сторонников Шуйских ворвалась в Кремль и потребовала выдать им Годунова на расправу. Сообщение с внешним миром было прервано, и царь оказался в буквальном смысле заложником ситуации, в которой повел себя безукоризненно: он не выдал погромщикам Бориса Годунова. В конце концов, князю Ивану Петровичу Шуйскому пришлось собственноручно усмирять своих разбушевавшихся «сочувственников», так как нужного результата от царя он так и не добился, а поддерживать буйствующую чернь слишком долго было уже рискованно для самих князей. Толпу вывели из крепости, но Кремль, «затворившись», сел в мае в самую настоящую военную осаду.

Уже с первых месяцев царствования Фёдора Ивановича семейство Нагих активно участвует в мятежах и заговорах, почувствовав, что страх со смертью Грозного ушел, и наступило время перемен. Джером Горсей записал свои впечатления от приватной беседы с Борисом Годуновым летом 1586 года, когда тот вернулся из Англии: «Я был огорчён, услышав о заговорах родственников царицы, матери царевича Дмитрия и отдельных князей, объединённых с ним (Борисом Годуновым) в регентстве по воле старого царя, которых он, зная теперь свою силу и власть, не мог признавать как соперников»⁵¹. Соперниками на престол для царя Фёдора Ивановича могли реально быть князья Шуйские и Ф. И. Мстиславский, чьи права на тот момент выглядели куда более весомыми, чем у худородных Нагих, потому им приходилось входить в «политические альянсы» с теми или другими дворцовыми группировками.

В этом году противостояние Годунова и Шуйских достигло апогея – большая часть думы, выступавшая на стороне князей Шуйских, затеяла бракоразводный процесс царя Фёдора с царицей Ириной под предлогом бездетности брака. Был созван Земский собор во главе с митрополитом Дионисием, по итогам которого был написан «приговор», доставленный земцами царю. В нём рекомендовалось отпустить царицу в монастырь и «принять» второй брак, «чадородия ради». В невесты ему подобрали самую родовитую во всем государстве девицу – Ирину Ивановну Мстиславскую – родную сестру боярина Фёдора Ивановича. Но царь Фёдор неожиданно для всех проявил характер и категорически отказался разводиться, тем самым развязав руки Годунову, немедленно начавшего процесс против «изменщиков» -руководителей Земского собора: в сентябре были осуждены, а 13 октября 1586 года лишены сана и отправлены в ссылку митрополит Дионисий и его «собеседники», организовавшие этот земско-церковный собор. Неудавшуюся невесту срочно выдали замуж, но Шуйские и не думали сдаваться. Боярская оппозиция снова ответила беспорядками в Москве, начиная с сентября, столица опять бунтовала и осаждала Кремль.

Все эти бесконечные бунты и заговоры имели своей конечной целью передать управление Россией польской короне относительно мирным путем. В конце ноября глава заговора – князь Андрей Шуйский – был замечен на литовской границе, где под видом охоты вел тайные переговоры с польской стороной. А декабрь 1586 года стал переломным моментом в их борьбе с Годуновым за обладание московским троном. Летописи и донесения польских шпионов отмечают крупные волнения и беспорядки в Москве, зачинщиком которых единогласно назывался князь Андрей Иванович Шуйский. Этот заговор имел своей целью уже не просто устранение Годунова или насильственное пострижение царицы Ирины в монастырь, а свержение самого царя Фёдора в пользу малолетнего царевича Дмитрия, так как впервые в числе заговорщиков были прямо упомянуты царица Мария Нагая и её родственники. Шуйские решились на переворот еще и под угрозой неизбежной, как казалось, войны с Речью Посполитой, так как уже было известно о прошедшем тогда же в декабре заседании польского Сейма, обсуждавшего исключительно технические подробности нападения на Россию. Заговор был подавлен, и в конце декабря на Пожаре отрубили головы шести московским купцам.

Позже, в 1589 году, Годунов в разговоре с австрийским посланником Николаем Варкочем сказал про эту ситуацию: «…душеприказчики (Ивана Грозного) … стремились соединить Москву с Польским государством…»⁵². Таким образом, «измена» боярства, собственно, заключалась даже не в демарше с разводом, который послужил хорошим поводом для расправы над оппозицией царю, а в тайных переговорах Шуйских с польским королем Стефаном Баторием, готовившемся к войне с Россией. В них обсуждались все варианты мирного присоединения России к Речи Посполитой: смена одного царя на другого, полная замена династии, брак царицы Ирины (вдруг и кстати овдовевшей бы) с самим Баторием, переход бояр под власть польской короны добровольно и т. д. Все действия клана Шуйских были направлены на соблюдение в целости и сохранности своих новоприобретенных «землиц» на западной границе, которую и собиралась нарушить Речь Посполитая. Любые военные действия против Московии неизбежно разорили бы эти богатейшие торговые города и привели к уничтожению и насильственному перемещению населения на польскую территорию, что через 20 лет во время Смуты и произошло. Но в тот момент корыстные интересы Шуйских случайно совпали с государственным интересом в сохранении мира на западных границах. Уберегли от войны и разорения, впрочем, не кремлёвские «оппозиционеры», а опять же случай – 12 декабря 1586 года польский король Стефан Баторий внезапно умер. В Польше наступило междуцарствие, и царь Фёдор Иванович из «легкой добычи» для рыцарства Речи Посполитой вдруг превратился в одного из трех реальных претендентов на польскую корону.

Избрание короля было делом весьма непростым, так как положение главы Речи Посполитой только обязывало и ничего, кроме постоянных проблем с сеймом и вечно отсутствующими государственными финансами, не сулило: пример «беглого» польского короля – француза Генриха Валуа, бросившего королевство и тайно сбежавшего во Францию в 1574 году, даже не потрудившегося официально отречься от польского престола, – был еще свеж в памяти. К тому же, ни для кого не было секретом, что польский трон отходил к претенденту, сумевшему больше заплатить, поэтому «аукцион» проводился среди персон как родовитых, так, желательно, и состоятельных – русского царя Фёдора Ивановича, шведского принца Сигизмунда и австрийского эрцгерцога Максимилиана. По каким-то своим причинам Годунов не счёл присоединение Речи Посполитой к России делом стоящим серьезного внимания, и русские послы прибыли на заседание польского сейма… с пустыми руками. Так же обескуражили поляков и требования царя: столицей объединённого государства остаётся Москва, на гербе польскую корону поместят ниже шапки Мономаха и царь всегда будет православным. Естественно, не подкреплённые обильными финансами, эти «кондиции» были малопривлекательны, и, в конечном итоге, на польский престол взошел швед Сигизмунд.

В Москве же 1587 год начался розысками, казнями и ссылками заговорщиков, посягнувших уже на жизнь царя. Мягкий Фёдор Иванович не мог казнить знатную родню, и в январе потенциальный цареубийца князь Андрей Шуйский был выслан… в деревню. К лету уже все князья Шуйские были сосланы в «малую» ссылку – в свои имения – за участие в заговоре. Но даже «опала» никак не повлияла на их маниакальное стремление сместить царя Фёдора с престола. Однако, в стане противников царя не было согласия – по всей видимости, Шуйские начали конфликтовать с кланом Нагих, тем более это противоречие усилилось тем, что в Россию вернулись еще две женщины, которые оказались ближе всех к престолу – «королева Магнусова» с дочерью. Ситуация стала очень напоминать известную аллегорию о пауках в одной банке. Весной того же года находящийся в ссылке в своем селе Лопатниче регент князь Иван Петрович Шуйский, вступил в тайные переговоры со вдовой царевича Ивана Ивановича Еленой Шереметевой – «старицей» Леонидой Покровского монастыря в Суздале. Постриженная царевна даже покидала монастырь и наносила ему ответный визит. «Князь Иван Васильевич (Петрович) Шуйский, первый князь царской крови, пользовавшийся большим уважением, властью и силой, был главным соперником (Бориса) в правительстве, его недовольство и величие пугали»⁵³. Годунов немедленно учинил розыск, в результате которого Шуйского отправили в Кирилло-Белозерский монастырь, где немедленно постригли под именем Иова. А через 4 дня – 16 ноября 1588 г.– он «преставился», будучи удушен едким дымом. Видимо, он пытался осуществить некий план, в котором бывшие жены из царской семьи могли создать немалые проблемы. Скорее всего, именно в 1587 году у князя Ивана Петровича впервые появилась идея о создании «тайного» наследника или наследницы престола от легитимной ветви династии, которую позже подхватил и воплотил в жизнь Гришка Отрепьев. Встреча со вдовой царевича Ивана Ивановича говорила о том, что «наследник» должен был по замыслу «происходить» от законной старшей ветви Рюриковичей (от какого-то сына от первых трех церковных браков царя Ивана Васильевича Грозного в отличие от его «союза» с Нагой). В другом подобном заговоре против царя Фёдора вновь принимало участие семейство Нагих, по всей видимости, находившихся в курсе, что Шуйские задумали создать конкурента-«племянника» царевичу Дмитрию, и потому резко активизировавшихся.

Углические «сидельцы» внимательно следили за новостями из столицы, где у них были свои глаза и уши, а также, как позже выяснится, вполне деятельные руки. Они ждали своего звёздного часа и растили мстителя за свои обиды – царевич Дмитрий уже весьма ловко управлялся с сабелькой, крови не боялся и знал на память поименно люстрационные списки врагов, в которые Шуйские, что не удивительно, не входили. Единственным недостатком было слабое здоровье – даже современники отмечали, что ребенок страдал падучей (тяжёлой формой эпилепсии). Для современного ребёнка эпилепсия – это уже не приговор. 400 лет назад болезнь медленно, но верно вела к специфическому слабоумию. И, надо сказать, гораздо более злокачественному, чем у безвредного старшего брата Фёдора. С чем были связаны такие патологии – вопрос будущих исследований. Представляются наиболее вероятными две версии: тяжёлые семейные генетические нарушения в семье Ивана Грозного (слабоумный дядя Глинский, глухонемой и «простой умом» младший брат Грозного Юрий Углический, слабоумие сына Фёдора, эпилепсия сына Дмитрия); последствия хронического отравления ядами членов царской семьи в нескольких поколениях (трудно даже сказать, кто не был отравлен).

Борьба за трон продолжалась, набирая обороты, стороны постоянно обменивались ударами: в 1588—89 годах угличские Нагие активно распускали «непотребные» слухи о скандалах и неурядицах в семье царя-дурака и попытках «окормить зельем» царевича Дмитрия. Слухи о попытке отравления не кажутся безосновательными. Естественно, «приоритетным» заинтересованным лицом всегда считался Борис Годунов, систематически «обезвреживавший» всех потенциальных претендентов на престол, даже женского пола. Можно даже предположить, что, узнав суть замысла И. П. Шуйского, Годунов начал охоту за всеми, кто был в ближайшем родстве с Грозным, но в этом случае кажется маловероятным проведения официального расследования московским «правителем» против самого себя. А поскольку Горсей утверждает, что розыск все же состоялся и имел какие-то результаты, то нельзя упускать из виду возможности «недобросовестной конкуренции» между потенциальными наследниками первой и второй очереди. Любопытно в этом свете, что Мария Владимировна Старицкая – двоюродная племянница Ивана Грозного – выданная им замуж за датского принца Магнуса, уже три года благополучно жившая в собственном имении, подаренном ей царём Фёдором Ивановичем, была внезапно пострижена с дочерью в Подсосенский монастырь в конце 1588 – начале 89 гг. Дочь вскоре умерла в монастыре (17 или 18 марта 1589 г.). По всей видимости, пострижение Старицкой и её дочери было связано с тем же делом⁵⁴, в котором была замешана и одна из ветвей Нагих. Так Афанасий Фёдорович Нагой был арестован одновременно с заточением женщин в монастырь, а его сын Пётр был отправлен в известный тогда своей строгостью Антониев-Сийский монастырь под особый надзор, где и умер 21 декабря 1588 года.

К этому же периоду относятся слухи о попытках «окормить» царевича Дмитрия и его семью зельем – не исключено, что в этом случае могла быть прямая заинтересованность в его ликвидации руками подкупленных близких родственников именно Марией Старицкой, если не в свою пользу, то в пользу собственной дочери. Не избежала преследований и семья князя Василия Ивановича Шуйского, как потенциального наследника престола второй очереди. Его первая жена была насильно пострижена в монастырь вместе со старшей дочерью, а сам Василий Иванович получил прямой запрет на женитьбу⁵⁵. По всей видимости, Василий Иванович знал об охоте на детей-престолонаследников. В монастыре его дочь умерла и была похоронена, но современные раскопки показали, что захоронение было ложным. Она выросла и вышла замуж, и уже ее сын и внук (внук и правнук князя Василия Шуйского) создали немало политических проблем царю Алексею Михайловичу Тишайшему, так как были более легитимными претендентами на престол. В том же 1588 году всё семейство Шуйских было арестовано и отправлено в настоящую «большую» ссылку по обвинению в заговоре против царя.

В чём была суть этого заговора можно понять из ответных мер: на оппозицию Нагих Кремль ответил официальным запретом в 1589 году поминать царевича в церковных богослужениях как незаконнорожденного в шестом браке (законными признавались только три). Так царевич Дмитрий был выведен из числа наследников престола. Все остальные дети-престолонаследники были уже к тому времени мертвы. Самый активный из оставшихся в живых заговорщиков князь Андрей Шуйский был казнён в тюрьме 8 июня того же года. Атака регентов-оппозиционеров на престол была отбита, ситуация начала затихать. Через год какой-то политический компромисс был найден, и в 1590 году Годунов возвратил князя Василия Шуйского с братьями из ссылок и тюрем, вернул конфискованное имущество и восстановил в чинах и в Боярской думе. К 1591 году в Кремле между «партиями» Годунова и Шуйских установилось более-менее прочное равновесие сил. Но ситуация складывалась явно в пользу царевича Дмитрия: царь Фёдор наследника так и не имел, здоровьем был весьма слаб и долго не протянул бы в любом случае. Дорога к престолу, после пострижения Марии Старицкой и смерти её дочери, была почти открыта.

Дворовая потеха

Все рухнуло в одночасье… Из материалов следственного дела о смерти царевича становится известно, что за неделю до гибели у него была целая череда сильных, почти непрекращающихся приступов. Естественно, он был сильно физически истощён. Накануне трагедии ему стало легче, и на следующий же день мать лично повела Дмитрия в церковь стоять обедню – мягко говоря, странный метод реабилитации – но родители всегда лучше знают, что полезно их детям…

15 мая 1591 года стояла настоящая летняя жара⁵⁶ и после воздаяния Богу богова, утомлённая Нагая из церкви пошла сразу в палаты отдыхать и обедать, Дмитрия же отправили не на отдых, а гулять во двор. Там, в компании четырёх дворовых мальчишек и не сильно усердствовавшей в догляде мамки, царевич затеял играть в тычку в кольцо. На этой простонародной и давно забытой русской потехе нам придется остановиться отдельно.

Современному человеку «тычка» или «свайка» как игра почти неизвестна, поэтому в инциденте с царевичем ходовой стала более понятная «версия-лайт» – игра в ножички. Но в этой версии есть существенный недостаток – едва ли можно себе представить способ падения горлом на лезвие ножа, к тому же, каким-то волшебным образом, долго остающимся неподвижным и вертикально стоящим.

Попытаемся выяснить, что это за орудие: «Свайка – заострённый железный стержень длиной около 12 см. Вес свайки мог быть различным: для детей изготавливали уменьшенные свайки весом до 800 г, для взрослых – более тяжёлые – до 2 кг» – любезно сообщает любому желающему Википедия. Солидная длина и вес оказались не единственным достоинством – у свайки была весьма интересная форма. На остро заточенных стержнях красовались массивнейшие гранёные головки с большой и плоской верхней гранью. Основной вес свайки приходился как раз на них. Неудачный бросок или отскок стержня от земли мог легко поставить его вертикально, на эту плоскость. И острие стержня неизбежно, подчиняясь законам физики, смотрело бы вверх.

Игра «тычка в кольцо» выглядела следующим образом: толстое железное кольцо с отверстием в центре около вершка в поперечнике (~4—5 см) клалось плашмя на землю, и играющие устанавливали между собой очередь для игры. Игрок брал свайку за острый конец и с некоторой высоты (по договорённости) три раза бросал её так, чтобы она, перевернувшись в воздухе, ушла в землю до головки через кольцо. Затем играющий брал свайку за головку и три раза снова бросал её, чтобы она ушла в землю до головки.

Свайка. Художник Ю. А. Токмакова.

Следующий по очереди подавал свайку предыдущему игроку, и это продолжалось до тех пор, пока играющий не проделает все оговорённые фигуры или до его промаха. По окончании игры один из выигравших брал свайку и с силой бросал её в землю так, что она почти вся входила в неё. Проигравшие по очереди вынимали свайку из земли. Так могло ли это быть опасной игрой? Некоторые варианты сваек имели четко различимые гранёные стороны стержня. Это оказалось отдельной темой, потому что было связано с… холодным оружием. Русская армия почти до первой мировой войны пользовалась игольчатыми штыками, сначала трёхгранными, а с 1870 года четырёхгранными. Эти штыки принесли русскому солдату славу непобедимого в рукопашном бою, потому что раны от таких штыков почти всегда очень тяжелы или смертельны, так как вызывают обширные внутренние кровотечения. По этой причине, кстати, трёхгранный штык был запрещён Венской конвенцией, как негуманное оружие.

Если свайку хорошо заточили (а для игры она должна была быть остро заточена), то она становилась уже вполне рабочим прототипом штыка, способного нанести смертельное ранение. При несильном или неточном броске свайка становилась острием вверх на тяжёлую и плоскую головку. Мог ли царевич избежать трагического исхода – как-то сгруппироваться во время падения, оттолкнуть свайку или чем-то смягчить падение? Или во время приступа он был обречён? Видимо, проявления болезни были различны по тяжести – в более лёгких случаях Дмитрий не терял сознания, но грыз и кусал окружающих за руки и вообще за что попало, когда они пытались его удержать, или предметы в пределах досягаемого. Но 15 мая 1591 года припадок был генерализованный, и мальчик упал, потому что потерял сознание. В руках была свайка… Куда попало острие свайки по следственному делу не ясно, ни один из свидетелей не уточняет, видимо, не считая это либо нужным, либо важным.

Игра в свайку или тычку⁵⁷

Но была ли его рана причиной гибели? По всей видимости, нет. В Угличе вам с большим удовольствием продемонстрируют «ковчежец» co сгустком крови из смертельной раны на шее царевича, который хранится в церкви св. Димитрия «что в поле». Повреждение магистральных сосудов шеи таким крупным предметом, как свайка, должно было привести к тотальному кровотечению с очень быстрой остановкой сердца. Обескровленный царевич умер бы в течение 2—3 минут. Крови тоже должно было быть очень много, что неизбежно произвело бы впечатление на дворовых «робяток», но никаких упоминаний о сильном кровотечении нет. Ни один из свидетелей не говорит, что царевич истек кровью, только вполне безобидное – «покололся ножичком», «покололся свайкой». Точно так же свидетели характеризуют небольшие колотые раны от свайки, нанесенные царевичем во время припадков другим людям. Зато все единодушно утверждают: «бился долго» в падучей. Смерть не от кровотечения, а от приступа эпилепсии косвенно подтвердил и Григорий Фёдорович Нагой в своих «расспросных речах»: «…а как они (Григорий и Михаил Нагие) пришли, а Царевич ещо жив был и при них преставился»⁵⁸. Следовательно, ранение могло ускорить смерть, но не было её причиной. Царевич мог скончаться от удушья или от остановки сердца. Единственным утешающим фактом может служить только понимание того, что эта смерть была безболезненной. Он просто не пришел в сознание. Прибежавшая на крики детей мамка схватила на руки царевича, и тот, не приходя в себя, умер.

Угличская резня

⠀

Далее события понеслись вскачь, прокручивая первый – пока крошечный – круг кровавой российской трагедии наступавшего исподволь смутного времени. Нагая, по описаниям очевидцев, ведёт себя крайне агрессивно и очень мало заботится о погибшем сыне.

Странное поведение царицы после гибели Дмитрия исследовали Л. В. Столярова и П. В. Белоусов⁵⁹. Они выдвинули следующее предположение: «Положение нелюбимой и едва ли не отвергнутой жены должно было сформировать у нее заниженную самооценку. Эта молодая и красивая женщина, скорее всего, была унылой и дисфоричной. Вероятно, постоянная борьба за существование и сознание зависимости от своего единственного, маленького и очень больного ребенка, плюс честолюбивые планы её родственников Нагих – все это способствовало формированию устойчиво-стереотипного поведения. Она неизменно приспосабливала свою жизнь к новым обстоятельствам, принимая их как веление судьбы».

Попробуем сопоставить фактический рисунок деятельности Нагой с предполагаемой депрессивной доминантой в её характере и абсолютной вторичности личности перед внешними обстоятельствами. Другими словами: выясним, была ли Нагая самостоятельна и активна?

Поведение Нагой в первые часы после гибели сына во многом кажется странным. Она не подавлена и не разбита горем, а перевозбуждена, жаждет большой крови и очень деятельна. Действует она решительно и очень жестоко – Нагая, фактически, возглавила бунт. Не обращая внимания на труп сына, она бросается бить мамку. Бьёт только по голове, стараясь, по всей видимости, причинить смертельные увечья – по заявлению на следствии самой Волоховой, её голова была пробита в нескольких местах. Утомившись избивать поленом Василису Волохову, она перепоручает это подоспевшему брату Григорию, деловито уточнив, что бить следует теперь не по голове, а по бокам. От сбежавшейся на крик дворцовой челяди Нагая требует Василису обесчестить (т.е. не позволять ей одеть сорванный головной убор⁶⁰) и тут же твердо заявляет, что велит «убити Михаила Битяговского и Михаилова сына, и Микиту Качалова, и Данила Третьякова. А говорила, де, царица миру: то, де, душегубцы царевичю»⁶¹. Мария с братом Михаилом мечутся, организовывая вовсе не погребение, а как можно более кровавый бунт против московских властей. Именно они отдают приказ бить в набат пономарю Федоту Огурцу, чтобы быстро собрать как можно больше людей в кремль – набатный колокол тогда служил своеобразным оповещением о чрезвычайной ситуации и был сигналом к срочному и всеобщему сбору народа на центральной площади у кремля. Огурец выполнил поручение, но довольно своеобразно – он заперся на колокольне и не выполнил приказ государева дьяка М. Битяговского прекратить звон, а продолжал бить в набат уже во время начавшейся резни. Как становится понятным из дальнейших событий, этот сигнал набата был не совсем обычным, а специальным и для особых людей.

Все простые угличане побежали на набат, потому что «…они чаели, что загорелося»⁶², но это были только статисты в давно задуманном спектакле. Была особая часть «черни», которая сразу же явилась на условный сигнал не с пустыми руками: «…а посацкие люди многие на двор (в кремль) мечутца с рогатинами, и с топоры, и с саблями…»⁶³ – очень странный инвентарь для оказания помощи на пожаре. Дьяк М. Битяговский, прискакавший в кремль на звук набата, тут же заинтересовался ими, «…почал им розговаривати, для вы чево прибежали с топоры, и с саблями и с рогатинами?»⁶⁴ В ответ «народные мстители» сразу же погнались за ним. Возбуждённая и вооруженная толпа Марией и Михаилом Нагими была направлена на конкретную задачу: уничтожение «убивцев» – московских дьяков, московских боярских детей и городскую администрацию. Угличане с задором забивали и резали безоружных людей, находя это вполне занимательной забавой: «прохолкали что над зайцем»⁶⁵ – горько скажет потом Василиса Волохова о гибели своего сына Осипа. «…а Осипа Волохова привели к Царице вверх к церкве к Спасу, и тут ево пред Царицею убили до смерти…»⁶⁶ – юношу забили насмерть прямо в Преображенском соборе перед царицей и по её приказу, в нескольких шагах от тела царевича, которое уже через час после смерти было помещено в церковь, где Андрей Нагой неотлучно сторожил его – «а блюлись от государя опалы, чтоб хто царевича тела не украл»⁶⁷, не подпуская никого.

Даже если считать, что перед нами просто приступ ажитированной депрессии, то следует признать, что все действия Нагой далеко не хаотичны, не бессмысленны и вполне целенаправленны. Очевидно, существовал давно продуманный план государственного переворота, но, в силу обстоятельств, его пришлось осуществлять в не вполне выгодных внешних условиях. Если в первоначальном плане поводом для бунта должна была стать смерть царя Фёдора (о чем часто расспрашивались ведуны у царицы Марии), то в реальном стечении обстоятельств приходилось исходить из смерти царевича Дмитрия. Первая и самая простая идея была – выдать инцидент за преднамеренное убийство царевича и виноватыми назначить Годунова и его «подопечного» царя Фёдора. Ход был простым и привычным для того времени. Пока в Угличе возбуждённая криками Марии и Михаила Нагих вооруженная толпа рвала на куски «душегубцев» -московских дьяков и грабила их подворья, в Ярославль уже нёсся гонец с вестями к ссыльному дядюшке Афанасию Фёдоровичу Нагому. Ярославль в Москву тоже шлёт, не медля, весточку нужным людям, и через 4 дня, точно в день прибытия комиссии Шуйского в Углич, в Белом городе вспыхнул грандиозный пожар и «воры-мужики» пошли на штурм Кремля.

Внешне кажется, что Нагая просто одержима местью: за её жизненную катастрофу пришлось отдать жизнь ни в чем неповинным дьяку Михаиле Битяговскому с сыном, Осипу Волохову – сыну проштрафившейся мамки царевича, его приятелю Никите Качалову – всего же забили насмерть и зарезали 15 человек. Но за кажущейся бессмысленностью кровавых убийств скрывался чёткий план действий: есть «страстотерпец» – царевич Дмитрий; есть «душегубцы» – московская администрация; есть «заступники» – толпа угличан, совершившие массовые убийства, и есть запуганные свидетели-«послухи» – избитая до полусмерти Василиса Волохова, лишившаяся в резне ни в чем неповинного сына, и готовая теперь подтвердить любые показания или молчать. Кто или что было целью этого многоактного спектакля? Царь Фёдор и его шурин Борис Годунов. При удачном стечении обстоятельств, т.е. удачном восстании в Москве, именно они должны были стать самыми заинтересованными в гибели царевича лицами, а следовательно, и самыми виноватыми. Подтверждением их причастности было бы тело Дмитрия, которое именно по этой причине не собирались хоронить в Угличе, хотя по обычаю это должно было произойти в течение суток. Царевич, как несомненная «жертва» коварного заговора Годунова и своеобразное «знамя» восстанавливающего справедливость переворота (в конечном счете, в пользу польской короны, так как сами Нагие после смерти Дмитрия выпадали из игры и уже не имели никаких прав на трон), должен был быть похоронен в московском Кремле в Архангельском соборе рядом со своим отцом и братом.

Главное в тот момент было, чтобы весть о гибели царевича не достигла ушей Кремля раньше времени, пока московский Белый город ещё не готов к выступлению. Все дороги из Углича на следующий же день были перекрыты заставами, не пропускавшими никого и никуда, тут очень кстати пришлись лошади, «экспроприированные» в пользу царицы у дьяка М. Битяговского. В городе Нагие развязали настоящий террор против инакомыслящих – болтливые простолюдины-угличане поплатились жизнью по приказу Михаила Нагого, потому что ставили под сомнение вину московских дьяков и версию об убийстве, а через два дня после смерти Дмитрия по приказу Марии Нагой была убита юродивая, жившая на подворье у Михаила Битяговского. Она «…хаживала от Михаила к Ондрею Нагому, и сказали про неё Царице Марье, и Царица ей велела приходить для потехи…»⁶⁸, таким образом «жонка уродивая» часто бывала в покоях царицы и царевича. Убили её за то, что якобы она «портила» мальчика – хотя, на самом деле, была просто очень осведомлённой свидетельницей и могла наговорить лишнего. Дворы растерзанных «душегубцев» были тщательно разбиты и разграблены, а самое ценное имущество благородное царское семейство забрало себе: девять лошадей с подворья Михайлы Битяговского перекочевало в царицыны конюшни, а дорогую булатную саблю покойного дьяка в серебряных ножнах взял себе в качестве сувенира Григорий Нагой. В тот момент Нагим показалось, что непростую ситуацию можно выправить и скинуть Годунова, да и немощного царя Фёдора с престола, просто силой: в Угличе народ бушует против «убивцев», а в Москве свои люди тайно готовят восстание…

Но все пошло не так. 18 мая в Углич прибыл московский стрелецкий голова Темир Засецкий, и стало очевидно, что Москва обо всём уже знает и последствия не за горами. Странный посыльный провел в угличском кремле всю ночь с 18 на 19 мая в переговорах с Нагими. Уехал утром 19-го, а вечером того же дня в город уже въезжала комиссия из Москвы. Нагие начинают судорожно заметать следы государевой измены – «…как приехал Темир Засецкой, во вторник в вечеру, на Углеч, и Михайло Нагой учал говорити, чтоб ножи собрати, да положити на тех побитых людей…»⁶⁹ – была идея выдать жертв резни за казненных народным гневом «душегубцев» «для того, что де будтосе те люди Царевича Дмитрея зарезали»⁷⁰. В ход пошло все холодное оружие, которое удалось собрать «по сусекам». Для пущщего драматического эффекта зарезали курицу, и свежей куриной кровью измазали оружие и сами трупы, брошенные в ров угличского кремля и лежавшие там на жаре уже четвертые сутки. Царица даже вернула ворованных лошадей на разгромленное подворье Битяговского. Выглядели все эти «приготовления» глуповато, но у Нагих ещё оставалась надежда на московский бунт и переворот в Кремле.

Надеждам сбыться было не суждено, но Углич в тот момент парадоксальным образом соединил в себе все «ингридиенты» будущей смуты, подготовив её действующих лиц: Борис Годунов имел в Угличе свой собственный дом с усадьбой, за которым приглядывал его старый знакомый угличанин, сосед и вполне доверенный человек – Лев Отрепьев – родной дядя Юрия Богдановича (Григория) Отрепьева, будущего «царя Дмитрия Ивановича». Непосредственный наблюдатель попытки переворота в Угличе Лев Отрепьев был вхож и к царице Марии Нагой, куда его часто отправляли с поручениями из московского Кремля. Здесь же, в Угличе проживала и семья Марии Ивановны Отрепьевой (в замужестве Шестовой) – будущей тёщи Фёдора Никитича Романова (Филарета). Таким образом, в семьях Отрепьевых и Романовых обстоятельства смерти царевича и её последствия были известны фактически «из первых рук». Это удивительное стечение обстоятельств демонстрирует, что вся история состоит из крохотных и внешне малозначащих событий, которые в своей совокупности вполне могут иметь влияние на судьбы целой страны. Мелочи, от которых иногда многое зависит.

Кто отправил тайную весть в Кремль о смерти царевича и бунте в городе первым – неизвестно, это мог быть и Лев Отрепьев, и городовой приказчик Русин Раков, и ещё кто-то, чьё имя уже восстановить невозможно. Получив все же вовремя известие от каких-то своих людей, «дачник» Годунов мгновенно понял и оценил всю опасность положения. В Углич отправляется следственная комиссия, которая прибывает на место через 4 дня после происшествия⁷¹. Во главе следствия князь Василий Иванович Шуйский – опытный и осторожный царедворец, которого к тому же совсем недавно вернули из ссылки. Складывалась весьма неоднозначная ситуация: князь Василий вместе с «братьей» и видными представителями московского высшего духовенства интриговал против жены царя Фёдора – Ирины Годуновой ещё в 1586 году, а в 1588 попал уже в «большую» опалу и ссылку по обвинению в сговоре с Нагими. В тот момент он был сторонником «партии» Нагих, хотя и поневоле – свои шансы на престол Василий Иванович никогда не сбрасывал со счетов. Шуйские были «принцами крови» и шли вторыми после Рюриковичей в очереди престолонаследия. После гибели царевича Нагие не имели вообще никаких шансов на царский трон, и не исключено, что, начиная бунт в Белом городе, они рассчитывали на поддержку именно от братьев Шуйских, возглавлявших пропольскую партию при дворе. Но Годунов переиграл «партию Дмитрия» – вместо того, чтобы поддержать восстание Нагих в Москве и свергнуть недалекого и немощного царя Фёдора, Василий Иванович Шуйский был назначен главой комиссии и отправился в Углич расследовать дело своих бывших союзников и «подельников». Расчёт основывался на том, что князь Шуйский в своих же интересах постарается провести дело тихо и незаметно, а так же предпримет все усилия, чтобы максимально избавиться даже от воспоминаний о существовании царевича Дмитрия. Так князь Василий преодолевал ещё одну ступеньку на пути к российскому трону.

Борис Фёдорович Годунов (1552 – 13.04.1605) – родной брат

царицы Ирины Фёдоровны. Фрагмент портрета из альбома

Д. Ровинского «Материалы для русской иконографии», выпуск II, СПб, 1884. Материал отсканирован и обработан на компьютере автором.

Следственное дело об убиении царевича Димитрия

Годунов сделал правильный выбор в отношении князя Шуйского. Тот ожиданий не обманул и провел весьма интересное по содержанию предварительное расследование, которое, по большей части вовсе не интересовалось мёртвым царевичем Дмитрием, а было посвящено деталям организации антиправительственного бунта и выявлению других видов «противоправной» деятельности Нагих, за которые можно было примерно наказать. Кандидатура Василия Шуйского была идеальна в этой ситуации – опытный «крючкотвор» – он до опалы возглавлял много лет Судебный приказ.

Комиссия ехала в Углич не торопясь и вела следствие без суеты и даже с осторожностью. Но и обстоятельства дела были необычны: смерть царевича открывала возможности для семейств Шуйских, Мстиславских, Голицыных, бесчисленных князей Ростовских, за которыми шли более «худородные» Романовы, и так далее. Всему этому широкому кругу интересантов было необходимо как можно быстрее изъять из политической жизни незаконнорожденного сына Ивана Грозного, который был опасен и не нужен – ни живой, ни мертвый.

Многие исследователи упрекали Шуйского в «неправильном» расследовании дела, вызывали сомнения и методы, и сроки, и обстоятельность делопроизводства. Конечно, с точки зрения современного, даже неискушенного в юриспруденции читателя, показания кажутся маловнятными: слишком уж расплывчатыми или слишком краткими, безо всяких подробностей. Создавалось впечатление, что комиссия Шуйского специально что-то опускает или пытается выгородить одних за счет других. Но было бы корректней взглянуть на процесс в рамках средневекового представления о ведении расследования вообще. Князь Шуйский определённо не был дилетантом в этой области и имел большой опыт практической судебной и следовательской работы, поэтому упрекнуть его в «непрофессионализме» невозможно. Что же он делал в Угличе?

Собственно, расследование любого дела в XVI веке распадалось на две части: обыск (подготовительную часть, сбор материалов для следствия, первоначальное определение круга заинтересованных или замешанных лиц, определение предварительных обвинений) и розыск (собственно расследование). Велись эти «мероприятия» различными по своему характеру способами. Предварительное расследование—обыск велся методом расспроса (поэтому в «Угличском деле» фигурируют «расспросные речи») и по установленному порядку никогда не сопровождался пытками. Именно эта миссия и была возложена на комиссию Василия Шуйского. После сбора материала (устных сказок-заявлений и письменных челобитных, прошений и т.д.), его изучения и получения предварительного «приговора», дело передавалось на необходимый уровень власти для настоящего следствия—розыска, который включал в себя и очные ставки, и допросы с пристрастием, и повальные обыски, и пытки. Следует особо отметить, что аресты и заключение под стражу можно было применять только после получения предварительного приговора, заключавшего стадию обыска и начинавшего розыск. Заканчивался розыск окончательным приговором – решительным, т.е. со смертной казнью, или нерешительным, т.е. ссылкой, тюремным заключением и штрафами, – в соответствии с которым обвиняемые несли наказание.

Обыск Шуйского в Угличе должен был подготовить государственный процесс, так как речь явно шла о государственной измене, следовательно, дело должно было проходить через московский Судебный приказ. В «государевом розыске» обвинителем выступало само государство, и оно же изыскивало доказательства виновности обвиняемых с помощью допросов, пыток и очных ставок. Как представитель государства, Шуйский собирал показания на «лихих людей» – эта средневековая «статья» уголовного права была крайне жестокой. «Лихим» человек объявлялся исключительно на основании общественного мнения и по крестному целованию (клятве) 15—20 «добрых» крестьян или 10—15 «детей боярских» без приведения каких-либо доказательств. Облихование, т.е. процедура обвинения оговоренного, давало возможность не расследовать конкретные преступления, а казнить на основании этого общего мнения. Облихованный подлежал во время розыска обязательной пытке. Если обвиняемый сознавался, и его показания совпадали с повальным обыском, то его подвергали смертной казни. Если же пытаемый не признавался, то его подвергали пожизненному заключению с обязательным возмещением материального ущерба по иску.

Василий Иванович Шуйский (1552 – 12.08.1612). Портрет из «Царского титулярника» 1672 г.⁷²

19 мая началось дознание. Оно шло с размахом и вполне обстоятельно – было допрошено 140 человек, мирно и без насилия. Нагие лгали и изворачивались на допросах, пытаясь себя выгородить и обелить в деле о резне в Угличе, но запущенный маховик бунтов в Москве уже остановить было невозможно. И они прекрасно знали, что заказчики «банкета» рано или поздно будут раскрыты.

Расследование всё же имело ряд странностей: в следственном деле мы не находим самых главных показаний – самой Марии Нагой, хотя именно её и должны были в первую очередь допрашивать. Все братья Нагие были тщательно «испрошены» в отличие от сестры. Ссылка на то, что она была царицей и потому избежала дознания, не представляется весомой: она не считалась законной женой, её сын был официально исключён из царского поминовения, а вотчинные права были урезаны до минимума. Она не считалась также влиятельной или значимой персоной, и сам факт гибели царевича Дмитрия в русских летописях прошел без особого внимания, а в западноевропейских зачастую игнорировался вовсе. В тот исторический момент это происшествие не представляло никакого интереса.

Известно, что Нагая только присутствовала на двух очных ставках свидетелей. В чём же дело? Что помешало выяснить истину из первых рук? Очевидно, главным препятствием было её психическое и физическое нездоровье. По свидетельству Джерома Горсея, царица была в очень тяжелом состоянии и её родственники полагали, что она отравлена⁷³ и близка к смерти. То, что Нагая была просто не в состоянии давать показания подтверждает также хорошо информированный дьяк Иван Тимофеев, который утверждает, что «душа у державной (Марии Нагой) была безгласна, и, будучи вне себя, она казалась как бы бездушной (мёртвой)»⁷⁴. Такое временное «помрачение ума» могло быть вызвано сильными переживаниями: потрясением от смерти сына и неудачного окончания бунта. Вполне возможно, что «побочным продуктом» психического шока у царицы стал мутизм⁷⁵, так как в роду Нагих точно имелись проблемы с речью. Дед царицы – Фёдор Михайлович Нагой имел прозвище Немой, которое зафиксировано в документах той эпохи.

Впервые версию о реактивном психозе, наступившем у Марии Нагой под влиянием гибели ребёнка, выдвинули исследователи Л. В. Столярова и П. В. Белоусов в докладе «Материалы углического следственного дела о гибели царевича Дмитрия в 1591 г.: новый опыт исторической реконструкции»⁷⁶. Они сопоставили информацию о симптомах «отравления» царицы, которые описал её дядя Афанасий Федорович Нагой английскому коммерсанту Джерому Горсею спустя 6—8 часов после гибели царевича, и симптоматику реактивного психоза, сопровождающегося экземой. «…царица отравлена и при смерти, у неё вылезают волосы, ногти, слезает кожа»,⁷⁷– утверждал Афанасий Нагой. Авторы приводят богатую симптоматику нервной экземы: «Лицо, руки, ноги, все туловище покрывается пузырьками, которые вскрываются и оставляют после себя сочащуюся прозрачную жидкость. Заболевание начинается обычно с лица и кистей рук и постепенно распространяется по всему кожному покрову. Кожа непрерывно зудит, интенсивно краснеет, мокнет. Постепенно на ней образуются чешуйки и корочки. Она шелушится и кажется, что „слезает“. Больной непрерывно чешет зудящую кожу, от чего она „слезает“ еще сильнее, расчёсывает себя в кровь. Появляются трещины, кожа делается очень сухой. Течение этого заболевания может осложниться присоединением инфекции, и тогда на коже образуются пустулы (гнойные пузырьки) и гнойные корки. Зуд непрерывно усиливается, он невыносим, мешает спать, не даёт покоя. Невротическая реакция организма при этом только усиливается…. Кожные дериваты – ногти и волосы – в качестве реакции на психотравму „вылезают“ не сразу и начинают страдать по прошествии нескольких (обычно 1—2) дней»⁷⁸.

Нагая считалась настоящей русской красавицей, к тому же она была ещё очень молода, но болезнь не собиралась её щадить: «нередко на фоне аффективных расстройств происходит постепенное, а иногда и чрезвычайно быстрое обесцвечивание волос. Кроме того, волосы становятся тусклыми, безжизненными как старый парик, легко обламываются и секутся, свисают прямыми прядями. Возможно развитие диффузного, очагового и тотального облысения. Ногтевые пластинки становятся шероховатыми, бугристыми, исчерчиваются продольными и (чаще) поперечными полосами, отличаются повышенной ломкостью в продольном направлении. На ногтях образуются трещины, по ходу которых возможно расщепление, расслоение и отпадение кусочков ногтя. Патологический процесс развивается быстро, захватывает многие ногти, при этом дистрофические нарушения имеют одну и ту же степень развития»⁷⁹.

Особенности течения этой болезни дают некоторые возможности к рассмотрению причин тяжелого состояния царицы уже в день смерти царевича. По заявлению Афанасия Нагого на следующую ночь у Марии Фёдоровны была полная симптоматика психоза. Поскольку для ногтей и волос существует четкий временной предел проявления заболевания, то можно предположить, что триггерная ситуация наступила не в день смерти Дмитрия – в субботу 15 мая, а раньше, за день или два до этого. Эту версию подтверждают показания Василисы Волоховой: «…розболелся Царевич Дмитрей в середу… Маия 12 день, падучею болезнью, и в пятницу де-и ему маленько стало полехче, и Царица де Марья взяла с собою к обедне, и от обедни пришотчи, велела ему на дворе погулять; а на завтрее, в суботу, пришотчи от обедни, Царица велела Царевичу на двор итить гулять…»⁸⁰ Если психоз был связан с состоянием здоровья сына, то, вероятнее всего, царицу напугали чрезвычайно сильные и продолжительные эпилептические припадки, в которых мальчик был близок к смерти. Это может объяснить, почему Нагая ведёт едва оправившегося Дмитрия стоять обедню – это была благодарность Богу за сохранение жизни ребёнку. Психологически становится понятным, почему она так явно пыталась изувечить до смерти Василису Волохову, которая, по всей видимости, не выполнила какого-то предписания придворного медика и, с точки зрения царицы, не предотвратила гибель царевича. Реактивный психоз в виде экземы у Нагой наступил на фоне нарастающего нервного напряжения в ожидании смерти сына и неизбежности критически опасных политических шагов, которые следовало бы в этом случае предпринять, и об их последствиях, о которых она не могла не думать. Начало следствия, по всей видимости, нанесло последний удар по расшатанной психике, и царица даже на время онемела.

Нагой повезло, что следственную комиссию возглавлял осторожный Василий Иванович Шуйский. Царицу просто не трогали, потому что она на глазах превращалась в гниющий заживо труп. Видимо, мало у кого возникали сомнения, что Нагая долго не протянет, а это решало для Кремля много проблем сразу. После завершения расследования комиссии Шуйского в конце мая и на несколько месяцев до завершения розыска-расследования угличского дела Марию Фёдоровну, казалось, оставили в покое. Она оставалась в своем царском дворе в Угличе. Судя по всему, Москва просто выжидала: выживет опальная царица после «отравления» или сама освободит угличский удел в пользу государевой казны, если «волею Божией помре».

Еще одним косвенным доказательством версии о тяжелой болезни служит дата пострижения Марии Нагой в монахини. По обычаю того времени, вдова, потерявшая последнего ребёнка, должна была быть постриженной в монастырь самое дальнее на 40-й день после его похорон. Мать же царевича Дмитрия приняла «невольный» постриг по приказу Бориса Годунова в угличском Богоявленском монастыре (находился в юго-западной части⁸¹ угличского кремля) лишь 20 ноября 1591 года – более чем через полгода после смерти сына, когда стало ясно, что Нагая не собирается добровольно покидать бренный мир. Она выжила, но не выздоровела – «больную, отравленную царицу вскоре постригли в монахини, чтобы спасти её душу путем изоляции её от (светской) жизни, и она умерла для света, а все её приверженцы, братья, дядья, друзья, чиновники и слуги были разбросаны в опале по разным тайным темницам, дабы не увидели вновь божьего света»⁸².

В Угличе против Нагих улик было собрано более чем достаточно, чтобы обвинить их в государевой измене. Один из главных виновников убийств и организатор бунта Михаил Нагой осознаёт свое положение – на него готовится облихование – и не признаёт свою вину, упрямо утверждая, что царевича зарезали. В более легком положении оказались Григорий и Андрей Нагие, не принимавшие активного участия в мятеже, их показания уклончивы. Как повлияла болезнь на поведение Марии Нагой? Серьёзно больная царица продолжает держать ситуацию под собственным контролем и, не участвуя сама в допросах, манипулирует показаниями братьев. Видимо, в тот момент из Москвы пришли плохие вести, и показания Нагих на допросах вдруг резко меняются – они все (кроме Михаила, которому просто нельзя ни в чем сознаваться, чтобы не лишиться головы!) начинают виниться в учиненной резне. Мария проявляет неожиданную для убитой горем матери инициативу: обращается к митрополиту Геласию с просьбой заступиться за Михаила, Андрея и Григория Нагих – «…которого дни ехати мне с Углича к Москве, и царица Марья, призвав меня к себе, говорила мне с великим прошеньем, как Михаила Битяговского с сыном и жилцов побили, и то дело учинилось грешное, виноватое, чтоб мне челобитье её донести до государя царя и великого князя, чтоб государь тем бедным червем, Михаилу з братьею, в их вине милость показал»⁸³. Можно подумать, что это обычный для ажитированной депрессии бред вины, но царица предусмотрительно исключает собственную персону из числа «бедных червей» и так же осторожно опускает возможные причины «измен» и «виноватого дела». Дальнейшая биография царицы показывает, что этот вид политического жанра – публичные покаяния и покаянные письма «многострадальной матери» – она будет и в дальнейшем активно применять в критических ситуациях с большим или меньшим успехом.

⠀

Погребение царевича Дмитрия

Летописцы-современники событий уделили смерти и погребению царевича Дмитрия минимальное внимание, так как объект основного накала страстей и источник тревоги в тот момент находился совершенно не в Угличе, а на южных границах, от которых к столице стремительно приближались татарские орды. Не прошло и 20 лет после страшной битвы под Молодями (1572 г.), где полегло 110 000 татар и турок-янычар объединенной армии Дивлет Гирея, и снова Москва была в смертельной опасности.

Тем не менее, дошедшая до нас минимальная информация о погребении царевича, т.е. его обрядовой стороне, которая тогда тщательно соблюдалась, особенно в отношении царственных особ, так же даёт немало поводов к размышлению. Похороны были прямым отражением и подтверждением социального статуса умершего. Местный Царе-Углический летописец удивительно краток в описании этого, несомненно очень важного и во многом исключительного, события в истории города: «…погребоша его в церкви Преображения Господня во граде Оугличе, по царскому чину, со псалмопении многими и жалостными слезами, в печюре церковныя стены, в каменном гробе оу южных врат»⁸⁴. Летописец, составлявшийся много позже самого события, отражал уже не реальную картину, а её интерпретацию в русле политики новой царствующей династии. Похороны «по царскому чину» царевичу Дмитрию не полагались. Его должны были хоронить как удельного, но даже не великого князя.

Похороны проходили на восьмой день, что само по себе было событием по тому времени исключительным, так как тогда твёрдо соблюдался обычай хоронить в течение 24 часов после смерти. Даже Пискарёвский летописец также упоминает о странной задержке, хотя и оценивает её всего в три дня – якобы для назидания народу видом страшного убийства⁸⁵. Реально же задержать похороны могли только экстраординарные причины: так погребение среднего брата царевича Дмитрия – царя Фёдора Ивановича, умершего ночью 6 января 1598 года, было задержано на полутора суток из-за того, что его супруга слегла от горя и рыданий с горловым кровотечением и не могла присутствовать на отпевании в соборе. Состояние царицы Ирины Фёдоровны было так серьезно, что опасались за её жизнь, но через день, едва живая, она распорядилась отнести себя на носилках в Архангельский собор, чтобы важный обряд был завершён.

Отсрочка захоронения царевича Дмитрия, на первый взгляд, могла быть связана с работой следственной комиссии Василия Шуйского, но эта версия вряд ли может быть состоятельной, так как до 18 мая в Угличе не знали точно, что вести о гибели царевича достигли Москвы, ни о какой комиссии не догадывались, но и хоронить царевича не собирались. Тело, положенное в церкви, тщательно охраняли исключительно братья Нагие по прямому приказу царицы, не подпуская к нему даже духовных лиц для чтения полагающихся молитв, что вызывало подозрения. На следствии братьев спросили о таком неподобающем поведении, которое они мотивировали страхом за сохранность останков. Аргумент довольно необычный, но позволяющий предположить, что трупом собирались как-то воспользоваться в дальнейшем и не спешили предать его земле. Какие цели преследовали Нагие установить сейчас можно только предположительно, но, тем не менее, вековой обычай был нарушен, и это нарушение бросалось в глаза современникам. Случай был вопиющий, и он требовал каких-то объяснений.

Икона предстояния царевича Дмитрия Угличского⁸⁶

Любопытно, что в Угличе сохранились устные сказания, отчасти объясняющие задержку похорон. По этой версии внезапная смерть царевича привела всех в смятение, и долго не могли найти подходящий по росту каменный гроб. Видимо, у местных каменотесов в запасе не было подходящего изделия, а доставка глыбы известняка потребовала бы неоправданных затрат времени (в Угличском районе известняк залегает очень глубоко – на глубине 200 метров и естественных выходов породы на поверхность нет). Очевидно, пришлось искать на моровом кладбище. Когда же гроб был найден, то он оказался без крышки. После долгих поисков были найдены две крышки, но одна оказалась слишком мала, другая – чрезмерно велика. Пытались переделать старые плиты, но они волшебным образом все не подходили, и это вызвало ещё большую задержку похорон, так как пришлось всё-таки изготовить новую.

Может показаться странным, что царская семья испытывала трудности в погребальном инвентаре, но средневековые реалии были весьма циничны. Обычно каменный гроб готовился заранее, если приближение смерти не вызвало сомнений. Обыкновенно же «ростовая мера» снималась с только что умершего, и гроб вытесывался или доставлялся из специальных запасов, разумеется, вместе с крышкой. После доделывалась только надпись, если родственники покойного считали нужным удостоить ею.

Другая ситуация в случае внезапной смерти: иногда гроб приходилось… воровать. «Источником» каменных гробов для экстренных случаев были моровые кладбища, которых в ту эпоху было немало, особенно в городских поселениях. Их «преимуществом» было то, что вымиравшие или переселённые семьи не могли следить за могилами, и, по прошествие нескольких десятков лет, такие захоронения нещадно опустошались. Но гробокопатели зачастую неаккуратно вскрывали «примазанные» известковым раствором крышки, и те часто ломались. Судя по сказанию, в тот раз тоже не повезло, и крышка от подходящего гроба лопнула. Ещё время было потрачено на поиски и раскопки других могил, из которых и доставили две недостающие плиты. Обе оказались непригодны. Маленькая крышка исчезла, а большая хранилась в Угличе до середины XIX века, когда, наконец, была обследована. Разоренная могила принадлежала рыбинскому торговцу, умершему в 1521 году, во время страшной эпидемии оспы 1521—22 гг., свирепствовавшей на гигантской территории от Пскова до Москвы. Кладбища эти было настолько обширны, что «снабжали» гробами Углич и его окрестности до конца 1600 годов. Проблема с ломающимися крышками тоже решалась нестандартно, если у заказчика не было денег или времени: сломанную плиту укладывали на дно могилы, на неё клали труп, а сам гроб – подтёсанный у краев, чтобы не раздавить локти умершего – надевали сверху вверх ногами.

Конечно, поставить гроб царевича вверх ногами из-за разбитой надгробной плиты никто не осмелился бы, но к доставке «домовины» с морового кладбища современники относились спокойно и без брезгливости – средневековый человек в повседневности был исключительно прагматичен.

Каменный гроб, использованный вторично, с морового (оспенного) кладбища Углича 1521 года. Памятная надпись сделана на дне гроба. Музей «Веры и Труда», с. Учма, Мышкинский район,

Ярославская область. Фото автора.

Церемониал царских похорон XVI века достаточно сложен: учитывалось не только семейное положение и возраст, но и взаимоотношения внутри правящей семьи. Похоронный обряд мог подчеркивать величие и достоинство покойника, а подчас мог демонстрировать даже пренебрежение и оскорбительное отношение к умершему.

Был ли похоронен царевич Дмитрий «по царскому чину»? Определенно нет. Вспомним похороны его старшего брата царевича Ивана Ивановича, так же умершего не в Москве, а в Александровской слободе. Тело покойного, после совершения необходимых обрядов, было в деревянном гробе-колоде отправлено со специальным похоронным поездом (кортежем) в Москву, в царскую усыпальницу – Архангельский собор. Иван Грозный шёл вместе с похоронной процессией до Москвы пешком, сопровождая сына. Умершего же царевича Дмитрия даже не готовят к перевозке в Москву – напротив, старший брат царь Федор, страшно переживавший его смерть, поехал сам на похороны в Углич. Добравшись до Сергиева Посада, царский поезд срочно повернул вспять – пришли известия о начале большого посадского бунта в Белом городе. Годунов уговорил Фёдора вернуться, так как ехать прямиком в гнездо антиправительственного заговора было очень неразумно. Царь много плакал, но согласился. Похороны прошли без родни по отцу, что еще раз подчеркивало двусмысленность положения царевича Дмитрия. Как удельный князь он был удостоен только захоронения в усыпальнице углических князей – Спасо-Преображенском соборе.

Углический летописец, велеречиво описывавший въезд в город царицыного поезда и встречу угличанами своего удельного князя в мае 1584 года, исключительно скупо отозвался о похоронном обряде «по царскому чину» в мае 1591 года не случайно – похороны были очень скромными, если не сказать тайными. Пискарёвский летописец даже утверждает, что по приказу царя Фёдора Ивановича его брат был погребён в грязной, запачканной кровью одежде, в которой и умер⁸⁷. Это само по себе абсолютный нонсенс, невозможный в обряде похорон члена царской семьи. Царские погребальные шествия, поражавшие иностранцев своим богатством и размахом, были действительно гигантскими театрализованными действами: сотни плакальщиков, вынос тела на санях, прощание в церкви, целование икон и т. д. – эпохальные и многолюдные исторические события.

Обратимся снова к погребению среднего брата царевича – царя Фёдора Ивановича в 1598 году, чтобы выяснить, какова была организация обряда «по царскому чину». Царь умер в девятом часу ночи 6 января, оповещать население стали 7 января, как только чуть рассвело: «и егда убо светающе дню, изыде слух царьского преставления по всему царьствующему граду, бысть же непрестанный вопль и стенания велие и воздыхание в людех…⁸⁸». Похоронный обряд был гигантским коллективным, почти театральным, актом лояльности и личной преданности покойному государю – «…всюду воплеве и рыдания, всюду персем биение и сетование неумолчно, и ни един дом обретеся, идеже не бе плачющих⁸⁹». Затем следовало официальное объявление о смерти государя в соборах и церквях – средневековых СМИ – «Тогда же убо святейший патриарх повеле благовестити Пречистые Богородицы соборные церкви всенароднаго ради собрания, яко да известно будет всем царьское успение»⁹⁰. В результате Москву наводнили толпы людей, «вси со тщанием вскоре снидошася во граде, иереи и дьякони, и иноки и инокини, мужа и жены, даже и до сущих младенец, с воплемь многим плачющеся неутешно»⁹¹. Народ шел проводить своего правителя в последний путь, хотя над Фёдором Ивановичем при жизни потешались и мало уважали.

«Во дворце в это время «царьское тело, опрятовше, вложиша во гроб» – в домашних покоях покойника подготовили к торжественному выносу, который осуществляло высшее духовенство: «И егда же приспе время, тогда святейший патриарх и весь освященный собор, приемше честные и животворящие кресты, идоша по тело благочестиваго царя и, взем честныя мощи, понесоша от царьских его полат со псалми и песнми и кандилы благовонными⁹²…». На Соборной площади к процессии присоединялись миряне: «Боляре же и весь царьский синклит и всенародное множество, ови убо предидуще, ови же последствующе, друг друга утесняюще…» Наступал момент «плача великого»: «…и вси велегласно кричаще и слезами землю поливающе: «О великий государь нашь царь и великий князь Федор Иванович всеа Русии, похвала и красота руская! Камо отходиши, солнце светозарное, нас же, раб своих, сирых оставляеши? И свой царьский скифетр и превеликий престол самодержавного твоего царьствия по себе кому вручаеши?» И ина многа глаголюще, плачющеся неутешно⁹³».

Царь Фёдор Иванович (11.05.1557—07.01.1598).

Реконструкция М. Герасимова⁹⁴

Так как похороны Фёдора Ивановича были задержаны из-за болезни царицы Ирины Фёдоровны, то службы-«псаломское песнословие» над телом совершались до воскресенья 8 января без перерыва – денно и нощно. В воскресенье обряд был продолжен с прерванного суточной паузой «плача великого»: «Назаутрия жь, в день неделный, абие приходит патриарх и весь освященный собор в церковь архистратиха Михаила. По сем же и благочестивую царицу тамо приносят, занеже от великого скорбнаго сетования и непрестанного плача и самой быти ей исполусмертной. Таже боляре и всенародное множество на погребение благочестиваго царя собираются и глаголы жалостныя испущают и паки воплемъ многим воздух исполняют и слезы яко реки изливают⁹⁵».

При полном стечении народа началось само погребение: «Когда принесли благородное тело благочестивого царя в соборную церковь архангела Михаила, патриарх и весь освященный собор, отслужив надгробный молебен, поставили гроб с телом благочестивого царя в церкви архангела Михаила – в 7-й день января, в субботу. Весь этот день и всю ночь над телом благочестивого царя и великого князя всея Руси Федора Ивановича непрестанно читали Псалтирь. Назавтра же, в воскресенье, патриарх и весь освященный собор рано приходят в церковь архангела Михаила. Потом туда приносят и благочестивую царицу: от великой скорби, стенаний и непрестанных слез она и сама была полумертвой. Бояре и толпы простого народа также собираются на погребение благочестивого царя, издавая жалобные возгласы, наполняя воздух воплями, проливая реками слезы. К тому времени в церкви архангела Михаила уже выкопали могилу, – в приделе преподобного отца Иоанна Лествичника, там, где могилы государева отца, благоверного и христолюбивого царя и великого князя всея Руси Ивана Васильевича, и государева брата, царевича и князя всея Руси Ивана Ивановича.

Патриарх же и весь освященный собор облекшися во вся священная одежда и наченше погребалное божественное пение. Бе же тогда поистинне видети позор умилен и зело жалости достоин: вси убо архиереи и сановницы и весь освященный собор неумолчно плачющи и с велицем захлипанием непрестанно рыдающе, яко нижё божественного пения от слез по достоинству изправити могуще. Благочестивая же царица от великия печали и сама близ смерти пребывающе, изрядный же правитель прежереченный Борис Фёдорович сугубу печаль в сердце своемь имущи, ово о отшествии к Богу благочестиваго царя сетуя, ово же и о безмерной скорби благородныя сестры своея благоверныя царицы рыдая, ово же и земнаго правителства тишину и мир со опасением устрояя. Боляре же и всенародное множество вси о преставлении царьском неутешно плачющеся, не яко убо царя ко гробу провожающе, но яко чадолюбиваго отца с нужею разлучающеся; и погребше честно царьское тело со псалмы и пенми и песнми духовными, и плакастася намнозе⁹⁶…» Похоронили царя Фёдора Ивановича в земляной могиле рядом с отцом и братом.

Царица Ирина Фёдоровна Годунова (1557? – 29.10.1603) –

жена царя Фёдора Ивановича (11.05.1557—07.01.1598).

Реконструкция С. Никитина.⁹⁷

После окончания похорон патриарх молился на Соборной площади со ступеней Архангельского собора о преставившемся царе и о его осиротевшем народе вместе с заполнившей Кремль толпой: «Патриарх же и весь освященный собор, облекшись в священные ризы, начали погребальную службу. Тогда воистину можно было видеть умилительное зрелище, достойное сострадания: все архиереи и священники, весь освященный собор неумолчно и непрестанно плакали и рыдали со стенаниями, так что от слез и богослужение не могли вести должным образом. Благочестивая же царица от великой печали и сама была при смерти, а сердце искусного правителя упомянутого Бориса Федоровича снедаемо было сугубой печалью: он и сетовал об отшествии к Богу благочестивого царя, и рыдал о безмерной скорби благородной сестры своей, благоверной царицы, и опасался, что в управлении страной трудно будет сохранить покой и мир. Бояре же и простой народ безутешно оплакивали царскую кончину, как бы не царя провожая в могилу, а насильно разлучаясь с чадолюбивым отцом; и похоронили, как подобает, царское тело, с пением псалмов, молитв и духовных гимнов, и плакали долго, как плакал целомудренный Иосиф с братьями своими по Израилю, отцу их.

По сем же патриарх и всенародное множество христоименитого звания, руце на небо воздевше с воплем многим и со слезами к Богу молящуся, сице глаголюще: «О Владыко Человеколюбче Господи Исусе Христе, сыне Бога живаго, что ради лишил еси нас такова благочестиваго царя, и праведна и свята? Почто убо нас, незлобивый Владыко, оставил еси сиры и смиренны? На кого убо ныне упование возложим? Кто ли ныне толикий народ в мире упасет? Зриши ли, Владыко Человеколюбче, яко бехом днесь во мнозе скорби сетования нашего? Отъял еси от нас царя, но не отъими от нас милости своея и призри, Господи, на град и люди сия, яко пусти бехом, яко осиротехом и бехомъ, яко овца, не имуща пастыря; да не отрынеши ны, Владыко, от твоего человеколюбия. Сокрушил еси – исцели, росточил еси – паки собери, наказав – паки милуй!⁹⁸»

Миниатюра Лицевого свода. XVI век. Похороны царицы

Анастасии Захарьиной-Юрьевой.⁹⁹

В завершение обряда похорон царица-вдова в память мужа распорядилась «Потом же патриарх и все христоименитые люди, воздев руки к небесам и вознося Богу молитвы с плачем и со слезами, так возглашали: «О Владыка Человеколюбец, Господи Исусе Христе, сын Бога живого, чего ради лишил ты нас такого благочестивого царя, праведного и святого? Зачем, незлобивый Владыка, оставил ты нас сирыми и сокрушенными? На кого нам теперь возложить упования? Кто сумеет теперь мирно управлять таким многочисленным народом? Видел ли ты, Владыка Человеколюбец, сегодняшнюю нашу глубокую скорбь и сетование? Ты отнял от нас царя, но не отними от нас своей милости, окажи покровительство, Господи, городу и жителям его, ибо мы разорены и осиротели, мы словно овцы, не имеющие пастыря; не отними от нас, Господи, твоего человеколюбия. Ты сокрушил – исцели, ты рассыпал – снова собери, наказав – снова помилуй!»

Патриарху и всему освященному собору давати милостыню доволну. Такоже и нищих безчисленно множество собрав, насытив доволна и милостыню пространну подав. Вся же темница и узилища тогда отверзе и сущих в них повинных смерти всех на живот свобожая и в скудости потребных имъ всячески помогая¹⁰⁰». Это было своеобразное поминание души царя всеобщим помилованием заключенных и раздачей милостыни.

Ничего подобного в русских летописных сводах по поводу похорон царевича Дмитрия найти невозможно. Событие упоминается очень коротко и как-то вскользь. О пышных царских похоронах не упоминается вовсе – даже иностранные источники констатируют факт, что обряд прошел «безо всяких торжеств»¹⁰¹, относя этот казус на счет гипотезы о подложном ребёнке. Как провожали в последний путь царевича Дмитрия могут дать некоторое представление его жития, включённые в Четьи-Минеи. Самостоятельная литература о жизни младшего сына Ивана Грозного появилась только в 1606 – 1607 году. Естественно, что это событие было связано с его канонизацией, и появление нового святого требовало определённого закрепления свежего мифа в письменном виде. Эту работу взял на себя митрополит Филарет. Под его редакторским руководством было написано и даже проиллюстрировано житие царевича. Любопытная особенность миниатюр жития состоит в том, что они зачастую диаметрально противоречат тексту и делают понятнее некоторые темные места в повествовании о гибели Дмитрия.

На миниатюре из жития похороны царевича Дмитрия выглядят весьма аскетично: отсутствуют обязательные для царских обрядов толпы наёмных плакальщиков, сопровождающие покойного по пути в церковь, к прощанию с телом допущены только близкие родственники – мы видим их слева от одра Дмитрия – это царица Мария и её братья, а также члены следственной комиссии (они расположены справа) во главе с митрополитом Геласием. Ни приближённых бояр, ни служивых дворян, ни дворцовой челяди – нет даже намёка на шествие по городу с «плачем великим», изображённый углический кремль безлюден, и, видимо, просто «затворён». Умерший положен на одре, что больше соответствовало бы лицу духовному или даже простолюдину, но, поскольку житие писалось собственноручно Филаретом и иллюстрировалось после канонизации царевича, то такое изображение вещей объяснимо.

Совершенно парадоксально изображение лиц духовных – митрополита Крутицкого Геласия и, очевидно, настоятеля собора – справа от одра. Традиционно на миниатюрах похоронного обряда царской семьи рисовали каждение во время панихиды. Очевидно, что у тела царевича каждения не было, и только один из священников – митрополит Геласий (изображённый более высокой фигурой) читает молитву с поднятыми руками. Второй священник – возможно духовник царевича «Спаской соборной священник»¹⁰² поп Степан¹⁰³ – не повторяет жест митрополита. Все остальные присутствующие не имеют такой молитвенной позы, следовательно, участия в ней не принимают. Такое необычное «небрежение» обрядом могло диктоваться только очень серьезными причинами: одной из них могло быть убеждение, что царевич – самоубийца. Такой «статус» – проблема в православном миропонимании, так как никаких обрядов и никаких похорон, тем более по «царскому чину», быть просто не могло. Фактически, царевича невозможно было положить даже рядом с церковью. Единственным выходом в такой ситуации могли стать скрытые от чужих глаз похороны и скрытое захоронение, которое невозможно было бы легко найти.

Погребение «в печюре церковныя стены» -аркасолии также не являлось обычным для царской семьи. Никто из ближайших кровных родственников Дмитрия по отцу в нескольких поколениях не был похоронен таким образом. Но такой обряд был распространен в северо-западной Руси, где традиционно удельных князей хоронили в высоких церковных подклетах, которые в старом угличском соборе были, к тому же, двухэтажными. Аркасолий представлял собой нишу с закруглённым верхом в стене собора, обычный размер которой был примерно 2 х 0,6 м. Захоронение могло быть открытым – не замурованным в стене, полузакрытым – заложенным до половины высоты ниши или закрытым – полностью заложенным специальной стенкой снаружи и иногда залитым раствором.

Первым угличским князем, похороненным таким способом был, очевидно, Роман Владимирович, умерший 3 февраля 1285 года. В 1487 году его мощи были найдены во время перестройки собора «на основании соборныя великия каменныя Преображения Господня церкви в лето 6995 месяца октября в 1 день». Аркасолий Романа Владимировича был закрытым, так как летопись относит находку захоронения к случайностям, т.е. наличие могилы в стенке фундамента было на момент перестройки совершенно не очевидно. Останки были перемещены в каменный саркофаг и поставлены в новом соборе, из-за чего сильно пострадали в пожаре во время польского нашествия. Примечательно, что в связи с постройкой нового храма летопись не упоминает о находках захоронений других угличских князей, находившихся в подклетах старого собора. Видимо, они также были похоронены в закрытых нишах, и просто их могилы не были повреждены и таким образом найдены во время нового строительства. Любопытно, что и в процессе переноса и перестройки Преображенского собора уже в петровские времена не было ни одного упоминания о найденных древних захоронениях, хотя угличский княжеский некрополь даже к моменту гибели царевича Дмитрия уже существовал более 300 лет.

Похороны царевича в Угличе. Миниатюра из Жития страстотерпца царевича Димитрия из собрания П. М. Третьякова¹⁰⁴

Обряд подготовки тела ребёнка к захоронению в великокняжеских семьях специально не исследовался, но известно, что покойного обмывали водой близкие родственники и обряжали в соответствующие социальному статусу одежды. Детей старались одеть ярко и богато. Особенно ценилась красная или белая погребальная обувь, шитая из одного куска кожи без подметок. Саван обычно изготавливался из итальянской камки и закрывал всего покойника целиком, так, чтобы никакая часть тела не была видна. Часто умершего перевязывали специальными жгутами или веревками. Украшений и ювелирных изделий в XVI веке на покойниках не много, и даже могло не быть нательных крестиков (они появятся в захоронениях на 100 лет позже). Каких-либо игрушек или предметов обихода в гроб не клали. Царский некрополь Архангельского собора дает почти аскетическую картину погребального инвентаря – из всех мужских захоронений братьев и отца царевича Дмитрия извлекли только специальные сосуды. Их применяли после отпевания в церкви, когда тело крестообразно поливали елеем, а остатки масла в этих сосудах помещали в гроб покойного. Но для детских захоронений этот обряд был необязательным.

Особым обрядом похорон был «плач великий». Для демонстрации народного горя нанимались специальные люди – обычно этим промыслом занимались целыми деревнями – в обязанность которых входило кричать, рыдать, рвать на себе одежду, царапать себе лицо и тело до крови. В современном представлении эта «должность» вполне женская, но в средневековом городе наемными плакальщиками были в такой же степени и мужчины (эта традиция продержалась до конца XIX века и исчезла только с революцией). Работа считалась очень выгодной, и допускались к ней люди почти состоятельные – только те, кто имел свою обувь. Перед похоронами плакальщиков раздевали и выдавали им чистую черную или синюю одежду, а снятые пожитки везли на кладбище, где по окончании работы они сдавали «костюмы» и забирали обратно собственные вещи. Но обувь традиционно должна была быть своя. Количество нанятых зависело от знатности покойника, и на княжеских похоронах их могли быть десятки.

Умершего из царской семьи выносили из дома и несли до церкви в санях или специальных деревянных колодах (гробах, вытесанных из целикового ствола дерева), люд попроще – в деревянном сколоченном гробе или на одре (плоском прямоугольном щите из досок) под «плач великий». После отпевания в церкви, мертвому давали в руку бумагу с заупокойной молитвой и везли на кладбище «с жалостными слезами» – также в санях или деревянном гробе, там перекладывали в отдельностоящий каменный саркофаг или хоронили в подготовленном аркасолии в церковной стене, где замуровывали кирпичной кладкой и тогда саркофаг не требовался.

23 мая 1591 года царевич Дмитрий был похоронен в подклете Спасо-Преображенского собора. Летописец утверждает, что он сразу же был положен в аркасолии с южной стороны – самом почетном месте, но некоторые факты вызывают сомнения в том, что все происходило именно так.

На фотографии ниже – надгробный покров царевича, который был вышит и прислан в Углич из Николо-Выксинского монастыря его матерью к годовщине его смерти. Он должен был возлагаться на саркофаг или раку умершего во время ежегодных поминовений. Следовательно, каменный саркофаг не был замурован в стену подклета еще в 1592 году и стоял среди других княжеских захоронений открыто, и покров мог использоваться, как полагается – в качестве надгробного покрывала в дни памяти. Останки, вынув из каменного гроба, упрятали «в печюру» позже, видимо, по приказу царя Бориса Годунова или при Лжедмитрии I, желая спасти от уничтожения. Скорее всего, это произошло в 1605 году во время острого конфликта Отрепьева – «царя Дмитрия Ивановича» с Марией Фёдоровной из-за перезахоронения в Угличе подложного «поповского сына» на обычном кладбище. Именно она инструктировала комиссию митрополита Филарета о тайном месте захоронения настоящего царевича в «печюре», которое быстро нашли в отличие от нетленного «некрадомого сокровища», захороненного в другом месте. Характерно, что и в «Тетради Филарета» не говорится о разборке каменных стен или фундаментов Преображенского собора во время поисков, митрополит и его сподвижники выкопали гроб из земли, хотя никаких земляных могил в подклете не было обнаружено даже современными археологами.

Царица по преданию вышивала покров собственноручно и, следует полагать, стремилась к воссозданию правдивого облика своего ребёнка. Если внимательно приглядеться к изображению умершего, то становятся очевидными позднейшие легендарные «напластования»: знаменитое «старое ожерельицо» на шее царевича не вышито изначально, а просто прикреплено поверху к ткани. Это означает, что в 1592 году про историю с коварными убийцами и ожерельицем никто, в том числе и мать Дмитрия, ещё не был наслышан. В правую руку покойного царевича вложен свиток с молитвой, а левая осталась пуста – никаких орешков, ножей или платочков в ней нет. Вообще, трудно себе представить, чтобы в подлинное захоронение члена царской семьи посмели положить какую-либо еду или запачканные кровью вещи.

Тело изначально поместили в каменный гроб – если легенда права, то сам гроб был старый, а надгробная плита вытесана заново. Через несколько лет останки царевича, по всей видимости, тайно спрятали «в печуре» или в каком-то ином месте, «предав земле» – в закрытых аркасолиях обыкновенно хоронили без каких-либо гробов. На пол насыпали некоторое количество земли или строительного мусора, на него клали тело умершего и засыпали сверху землёй или глиной. Ниша была полностью замурована и, видимо, не расписана снаружи, как обычно полагалось, что делало захоронение достаточно незаметным.

Единственным указанием на место могилы тогда мог бы быть надгробный иконостас, в который входили как минимум три иконы – мерная, домашняя молельная и посмертная. Предположительно первый надгробный иконостас царевича включал в себя икону Троицы, так как угличская писцовая книга 1678 года зафиксировала её наличие в Преображенском соборе рядом с образом царевича Дмитрия «в молении» – очевидно, это имелась ввиду посмертная икона: «Да в церкви у правого столба образ живоначальныя Троицы, в молении благоверный царевич князь Димитрий с принесением в киоте»¹⁰⁵. Обе иконы имели непосредственное отношение к месту захоронения, так как были расположены именно в той стороне собора, где в тайной «печюре» находилось погребение. Троица могла быть домашней молельной иконой царевича, которая оставалась в Угличе или была возвращена вместе с ракой из Москвы с места перезахоронения, где осталась мерная икона. Из трёх указанных икон две сохранились до наших дней, конечно, в надгробном иконостасе их могло быть больше, но восстановить их реальное количество и содержание сейчас не представляется возможным.

Меньше чем через год – в марте 1592 года – по Угличу прошла вторая волна кровавой трагедии, освященной именем царевича Дмитрия. Город был залит кровью казнённых и опустошён. Уцелевшие в репрессиях ушли в Сибирь на вечное поселение¹⁰⁶. Углич заселили новыми, пришлыми людьми, и свидетелей событий 15 мая 1591 года в городе уже почти не осталось. Про царевича Дмитрия постепенно забыли. Видимо, надгробный иконостас не посмели разместить прямо над могилой и из подклета вынесли иконы просто в церковь. Из-за этого угличане забыли даже место захоронения злополучного последнего сына Ивана Грозного.

«Блаженный отрок»

Забвение было искусственным и потому почти полным. Современники Угличского дела были весьма немногословны и не любопытны по понятным причинам. А участники свершившейся драмы были не заинтересованы в реанимации прежних, опасных для жизни, воспоминаний. Через небольшой промежуток времени оказалось, что только Мария Нагая, т.е. инокиня Марфа, и ее братья могут что-то сказать о внешности царевича. Как же он выглядел?

Первые официальные иконописные изображения Дмитрия (см. посмертную икону с Дмитрием Солунским) были сделаны вскоре после его смерти, положив начало определённой традиции его изображения, которая продержалась почти без изменений до канонизации в 1605 году.

Разумеется, первые изображения делались под наблюдением, если не самостоятельно Марией Нагой, имевшей прекрасный художественный вкус, собственный авторский стиль и весьма искушенной в золотошвейном искусстве. Её мастерской, созданной в Горицком монастыре, принадлежал надгробный покров 1592 г., сделанный в ссылке к годовщине гибели сына и сохранившийся лишь на фотографии 1900 года знаменитого Прокудина-Горского. Фактически – это первый портрет самого царевича. Высокое качество фотографии позволяет изучить его в деталях при большом увеличении, но сам покров более исследованиям недоступен. Артефакт исчез из музея Углича в 20-х годах, когда коллекции распродавались за рубеж, с целью получения средств на мировую пролетарскую революцию.

Известно, что Марию Нагую неоднократно расспрашивали о внешности её покойного сына и также известно, что она представляла убедительные доказательства того, что люди, выдававшие себя за царевича, таковыми не являлись. Что же это были за уникальные особенности внешности у ребёнка, которые могли позволить идентифицировать его – уже взрослого – через десятилетия? Достаточно посмотреть собственные фотографии в 1—2 классе школы и почти каждый убедится, что сходство со взрослым 20-30-летним человеком у такого маленького ребенка весьма приблизительное, особенно у мужчин. В такой ситуации точно опознать можно только по резко индивидуальным чертам лица, которые не меняются с возрастом. И царевич такими особенностями внешности обладал.

Углич. Надгробный покров, изготовленный мастерской Марии Нагой к годовщине смерти царевича. 1592 г. Утрачен в 1920-х гг. Фото Прокудина-Горского 1900 г.¹⁰⁷

Из сохранившихся артефактов можно указать на два: посмертную икону царевича и крышку раки¹⁰⁸ 1630-х гг., – которые должны иметь некое портретное сходство с оригиналом и на которых лицо Дмитрия можно детально рассмотреть. Безусловно, рисунок иконы вполне схематичен, наполнен символами и не гарантировал сохранение реального облика человека, но, в то же время, даже в рамках довольно жёсткой ритуальной схемы индивидуальные черты царевича средневековый художник сумел передать.

Вернемся к портретным изображениям, обработанным компьютером: они оба – на иконе и рельеф раки – не противоречат портрету на покрове и представляют мальчика круглолицым с очень пухлыми щеками, полукруглыми бровями. У него вьющиеся волосы, низко посаженные уши, острый и, в то же время, «проваленный» назад подбородок и слегка отвисшая нижняя губа. Но специфическим лицо ребенка делают заметно выдающиеся вперед из орбит глаза, которые изобразили все без исключения художники-иконописцы и скульптор раки.

Очень выпуклые, широко открытые глаза на иконах всегда подчеркивались особыми складками снизу и сверху. Ранние иконы XVI – XVII вв., написанные под контролем его матери, всегда рисуют Дмитрия темноглазым, темноволосым и смуглолицым.

Царевич Димитрий Иоаннович. Царский титулярник 1672 г.¹⁰⁹

Это позволяет предположить о наличии у него тяжелого аутоимунного заболевания – диффузного токсического зоба или базедовой болезни. Именно это заболевание вызывает увеличение глаз (экзофтальм) и общую отечность органов зрения. При токсическом зобе глаза широко раскрываются, становятся выпуклыми из-за постоянного отека окружающих тканей. В дополнение к этому тяжелая эпилепсия могла придать им свинцово-серый блеск. Как в последствии станет очевидно – заболевание было наследственным по линии матери: ранние иконы показывают цвет лица Дмитрия как очень темный – это может быть следствием именно продолжительного течения базедовой болезни, делающей кожу смуглой. Именно таким его описал со слов очевидцев аугсбургский торговец Георг Паэрле: «голландский аптекарь Аренд Клаузенд, бывший 40 лет при царских аптеках, свидетельствовал, что он видал истинного Дмитрия ещё младенцем, что младенец был так же смугл, как и мать его, Мария Фёдоровна… То же самое говорила благородная Лифляндка фон-Тизенгаузен, которая безотлучно находилась при царице-матери, видела Дмитрия мёртвым в Угличе и присутствовала на его погребении»¹¹⁰

Мальчик, скорее всего, несколько отставал в росте, был худощав, активен, подвижен и очень быстро утомлялся из-за одышки и сердцебиения. Базедова болезнь также могла вызывать беспричинную раздражительность, дрожание рук, расстройства сна и серьезные проблемы с пищеварением. Ему нельзя было испытывать стресс – психическое напряжение, физическое переутомление и даже просто солнечная и жаркая погода были категорически противопоказаны. Помимо этого у Дмитрия была врожденная эпилепсия…

Но царевич не страдал умственной отсталостью и был отдан «в учение книжное» в положенный срок, и делал большие успехи – «и в шестое лето начат от рождения своего русскую грамоту, еяже изучив такоже во едино лето. Потом же начинает грамматику, ейже и внимаше, и толико спешно учашася, убо яко и дивитися и учителем его, и якоже не бысть такова ученика николиже убо, глаголаша о нем»¹¹¹. Чем же так восхищались учителя? С современной точки зрения учить азбуку целый год – это весьма сомнительный успех, но в данном случае вопрос был не в неспособном ученике, а в архаичном византийском методе преподавания.

Страница Азбуки Ивана Федорова¹¹²

Обучение грамоте было действительно византийским в прямом смысле этого слова. В Россию метод попал из Греции и Болгарии, где несколько столетий отшлифовывался на славянской грамматике. Специальной литературы для детей не было, и обычно обучение шло по Псалтыри и Часослову, где на этот случай был предусмотрен раздел с азбукой. Оно было исключительно трудоемким и сложным, но Дмитрию, можно сказать, повезло, так как после Стоглавого собора 1551 года образование было поставлено на более-менее серьезную основу, появились первые регулярные училища и, соответственно, первая учебная литература для начального обучения детей. Судя по летописному описанию «книжного учения» царевича, оно проходило по самой передовой образовательной литературе того времени – букварю. Первый букварь был выпущен Иваном Федоровым в 1574 году во Львове и позже несколько раз переиздавался с дополнениями и изменениями, но суть обновленной методики XVI века оставалась неизменной.

Начальная подготовительная ступень, занимавшая год, была посвящена изучению азбуки, но изучалась она не только в прямом порядке (как сейчас учат наши дети), но и в обратном и столбцами. Помимо всего прочего, буквы имели цифровое значение, являясь исходным материалом для начальной арифметики. После освоения букв и получения навыка свободного манипулирования ими, ребенок начинал читать «по низам», т.е. по слогам. Буквосложение тоже было организовано весьма непросто: необходимо было заучивать наизусть сначала целые ряды двухбуквенных открытых (заканчивающихся на гласную) слогов – ба – ва – га – да, бе – ве – ге – де

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Собрание народных песен П.В.Киреевского, Тула, 1986, песня №25, стр. 29.

Вернуться

2

В XVI веке разница между календарями составляла 10 дней.

Вернуться

3

Конечно, были и дочери, но сохранилось имя только одной – Екатерины Фёдоровны. Она вышла замуж за Ивана Александровича Стригина-Оболенского и умерла в 1552 году.

Вернуться

4

Одноименное сельцо Тимошкино Звенигородского уезда было пожертвовано в Троицко-Сергиевский монастырь 8 марта 1532 года Огаревыми по своим родителям И.В.Плещееве, его жене и т. д.

Вернуться

5

Писцовые книги XVI века, издание Императорского Русского Географического общества под редакцией Н.В.Калачова, СПб, 1872, стр. 856.

Вернуться

6

Там же, стр. 47, 54.

Вернуться

7

Там же, стр. 667.

Вернуться

8

Обычным брачным возрастом считалось 15 лет. По достижении этого возраста опекуны и родители могли больше не содержать «заневестившуюся» девушку.

Вернуться

9

«По природе этот народ столь дик и злобен, что, если бы старый царь (Иван Грозный) не имел такую тяжелую руку и такое суровое управление, он не прожил бы так долго, поскольку постоянно раскрывались заговоры и измены против него» – Джером Горсей, Записки о России. XVI – начало XVI в. М., изд-во МГУ, 1990, Путешествия, стр. 48.

Вернуться

10

Джером Горсей, Записки о России. XVI – начало XVI в. М., изд-во МГУ, 1990, Путешествия, стр. 22—23.

Вернуться

11

Там же, стр.24.

Вернуться

12

Там же, стр. 25—26.

Вернуться

13

Собрание народных песен П.В.Киреевского, Тула, 1986, Смерть Ивана Грозного, песня №209, стр. 159.

Вернуться

14

Новый год начинался 1 сентября, потому сватовство проходило в 1580 году, а свадьба уже в 1581.

Вернуться

15

Черные купола и отделка шатров сохранилась до сих пор, изначально они были покрыты имитацией западноевропейского черного кровельного сланца, которая изготавливалась из местного белого известняка, покрашенного в черный цвет. Единая стилистика отделки оставила свои следы во всех храмах Александровой Слободы: белокаменные основания были окрашены также по европейской моде в черный цвет, а порталы поражали мрачной гаммой из чередования черного, красного, белого (посеребреного?), красного и зеленого цвета.

Вернуться

16

Заволока – узкая полоска ткани или веревка, продевавшаяся под кожу в специальные надрезы, чтобы вызвать сильное нагноение. Старинное отвлекающее средство, очень болезненное при применении.

Вернуться

17

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/f/f4/Aleksandrovskja-sloboda_v_16_century.jpg/220px-Aleksandrovskja-sloboda_v_16_century.jpg

Вернуться

18

https://clck.ru/3AP7FU

Вернуться

19

Джером Горсей, Записки о России. XVI – начало XVI в. М., изд-во МГУ, 1990, Путешествия, стр. 42.

Вернуться

20

Там же, стр. 50.

Вернуться

21

Мартынов А. А., Снегирев Н. М., Русская старина в памятниках церковного и гражданского зодчества, М., 1852, стр. 45.

Вернуться

22

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/2/20/Saint_Demetrius_%28Kremlin_museum%29.jpg

Вернуться

23

Скрынников Р. Великий государь Иоанн Васильевич Грозный, Смоленск, «Русич», 1998, стр. 537

Вернуться

24

Записки русских путешественников XVI – XVII вв., Москва, «Советская Россия» 1988, стр. 266.

Вернуться

25

Там же, стр. 267.

Вернуться

26

Джером Горсей свидетельствовал, что планы женитьбы на иностранке у Ивана Грозного существовали ещё до последнего брака. «…он подробно расспрашивал Элизиуса Бомелиуса – как указано выше, лживого колдуна, получившего звание доктора медицины в Англии, искусного математика, мага и проч., – о том, сколько лет королеве Елизавете, насколько успешно могло бы быть его сватовство к ней». Про эти намерения узнало ближнее окружение и царевич Иван в том числе. Идея вызвала всеобщее возмущение. Тогда, чтобы всех успокоить Иван Грозный женился на Марии Нагой.

Вернуться

27

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/5/5c/Москва._Кремль._Ц.Рождества_Иоанна_Предтечи_на_бору_%281508года%29_ru_101232.jpg

Вернуться

28

Записки русских путешественников XVI—XVII вв., Москва, «Советская Россия» 1988, стр. 47.

Вернуться

29

Там же, стр. 44.

Вернуться

30

Примечательно, что временным хранилищем для вывозимой казны был избран Соловецкий монастырь. Оттуда ее должны были забрать покидающие родные пределы монархи – эту идею Грозного точно таким же образом собирался осуществить Годунов. Он же и использовал флот Грозного, чтобы вывезти личные сокровища на Соловки, которые по преданию некоторое время там хранились.

Вернуться

31

Дополнения к актам историческим, собранныя и изданныя археографическою коммиссиею. Т.I, Спб, 1846, Богомольная грамота в Кириллов монастырь, стр. 185—186

Вернуться

32

Дата в соответствии с надписью на надгробной плите. По современной литературе – 19 марта.

Вернуться

33

Джером Горсей, Записки о России. XVI – начало XVI в. М., изд-во МГУ, 1990, Путешествия, стр. 44.

Вернуться

34

Там же, стр. 50.

Вернуться

35

Царе-Углический летописец, издание Угличского родословно-краеведческого общества им Ф.Х.Кисселя, 2013, стр. 95.

Вернуться

36

Там же, стр. 95

Вернуться

37

Там же, стр. 95.

Вернуться

38

По завещанию Василия III князь Юрий кроме Углича получал еще Бежецкий Верх, Калугу, Малый Ярославец, Кременск, Медынь и Мезецк. По старым обычаям, вдобавок к уделу было дано для дворового обихода несколько сел под Москвой и в Московском уезде.

Вернуться

39

Правда, престол, по мысли Грозного, должен был унаследовать после Федора один из членов династии Габсбургов.

Вернуться

40

Этому во многом способствовали теснейшие родственные и дружеские связи внутри правящих кланов. Так, дворецким у царицы Марии Фёдоровны Нагой в Угличе служил её родственник – Андрей Петрович Клешнин (его дочь Мария Андреевна была замужем за Григорием Фёдоровичем Нагим – родным братом царицы). Одновременно он был доверенным лицом Бориса Годунова и дядькой (личным слугой) царя Фёдора Ивановича. После следствия по делу царевича его обвиняли в заговоре и даже приписывали ему «убийство», хотя он всего лишь был командирован в составе следственной комиссии Василия Шуйского.

Вернуться

41

Обоснования датировки см. в Материалы углического следственного дела о гибели царевича Дмитрия в 1591 г.: новый опыт исторической реконструкции, 2013,http://www.worldhist.ru/News/384/9170/

Вернуться

42

Иван Тимофеев, Временник Ивана Тимофеева, М-Л, АН СССР, 1951, стр. 178

Вернуться

43

Это было следствием особого развития мимических мышц. У Грозного уголки рта были опущены, что придавало лицу брезгливое выражение. И наоборот, приподнятые уголки рта у Федора Ивановича делали его лицо «вечно смеющимся» лицом Гуинплена.

Вернуться

44

Полное собрание русских летописей. Т. 32. М., 1975. С. 174—192.

Вернуться

45

Джером Горсей, Записки о России. XVI – начало XVI в. М., изд-во МГУ, 1990, Путешествия, стр. 51.

Вернуться

46

Там же, стр. 52.

Вернуться

47

Там же, стр. 54.

Вернуться

48

Там же, стр.62.

Вернуться

49

Сэра Томаса Смита путешествие и пребывание в России. Спб. 1893, стр. 99. Томас Смайт принимал участие в английском посольстве в Россию в 1604—1605 гг.

Вернуться

50

Так как они упомянуты до болезни и смерти Н.Р.Юрьева, который скончался 17 апреля 1586 года.

Вернуться

51

Джером Горсей, Записки о России. XVI – начало XVI в. М., изд-во МГУ, 1990, Путешествия, стр. 56.

Вернуться

52

Николай Варкоч. Донесение австрийского посла о поездке в Москву в 1589 году// Вопросы истории, №6, 1987, стр. 109

Вернуться

53

Джером Горсей, Записки о России. XVI – начало XVI в. М., изд-во МГУ, 1990, Путешествия, стр. 67.

Вернуться

54

Одновременно в ссылку отправился Родион Петрович Биркин – видный деятель «особого двора» Ивана Грозного – зять дьяка Андрея Васильевича Шерефединова. По всей видимости, «старые кадры» готовили переворот в пользу «королевы Магнусовой».

Вернуться

55

Такие же меры предпринял Василий III по отношению к своим младшим братьям. Из-за запрета жениться бездетными умерли Дмитрий Жилка, Семен Калужский и Юрий Московский, а их уделы вошли в государев.

Вернуться

56

Борисенков Е. П., Пасецкий Е. М. Тысячелетняя летопись необычайных явлений природы, М., Мысль, 1988, стр. 321

Вернуться

57

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/b/b3/Svaika.jpg/300px-Svaika.jpg

Вернуться

58

Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел, Ч. II, М, 1819, стр. 104

Вернуться

59

Материалы углического следственного дела о гибели царевича Дмитрия в 1591 г.: новый опыт исторической реконструкции, 2013,http://www.worldhist.ru/News/384/9170/

Вернуться

60

Для мужчины бесчестием было вырвать бороду.

Вернуться

61

Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел, Ч. II, М, 1819, стр. 107

Вернуться

62

Там же, стр. 104

Вернуться

63

Там же, стр. 110

Вернуться

64

Там же, стр. 111

Вернуться

65

Там же, стр. 107

Вернуться

66

Там же, стр. 105

Вернуться

67

Клейн В. Угличское следственное дело о смерти царевича Димитрия 15-го мая 1591 года. М., 1913. С. 1—7

Вернуться

68

Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел, Ч. II, М, 1819, стр. 107

Вернуться

69

Там же, стр. 104

Вернуться

70

Там же, стр. 105

Вернуться

71

Комиссия явно не спешила с выездом. Горсей сообщает, что за три дня он сумел проделать путь от Москвы до Нейгауза на границе с Ливонией. Расстояние он оценивает в 600 миль, т.е. более 1000 км. Углич же находится на расстоянии всего 250 км от Москвы.

Вернуться

72

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/9/98/Vasily_shuysky.jpg/640px-Vasily_shuysky.jpg

Вернуться

73

Существует предположение, что в России XVI века не было понимания ядовитости некоторых соединений мышьяка и ртути, потому они широко применялись и считались безопасными. Пискарёвский летописец, напротив, утверждает следующее: «Лета 7104-го явился некий человек во граде Твери: перепускаше руду золотую и серебряную. И известиша царю и великому князю Феодору Ивановичу всея Русии. И послаша по него, и приведоша его на Москву. И сташа плавити. Едино сотвори добро и что злато. И некоим смотрением божиим не дашеся ему такая мудрость. И царь государь положи на него опалу, чая в нем воровства некоего, и велеша его пытати без милости и ученика его. И рече бояром: „Некое де смотрение божие: много де пытаюся по-прежнему да не умею. |л. 596 об.| Та же зелия кладу и водки да не имет разделение!“ И в той муке и преставися оба, опишась ртути». Таким образом, в ядовитости ртути сомнений не было, ей широко пользовались, как орудием убийства даже для непривелегированных сословий. См. ПСРЛ т. 34,М, 1978 стр. 198.

Вернуться

74

Иван Тимофеев, Временник Ивана Тимофеева, М-Л, АН СССР, 1951, стр.198

Вернуться

75

Невротическое нарушение речи, выражающееся в немоте, при котором способность понимать речь и говорить самому сохранена. Возникает после психических травм или повреждений головного мозга.

Вернуться

76

Материалы углического следственного дела о гибели царевича Дмитрия в 1591 г.: новый опыт исторической реконструкции, 2013,http://www.worldhist.ru/News/384/9170/

Вернуться

77

Джером Горсей, Записки о России. XVI – начало XVI в. М., изд-во МГУ, 1990, Путешествия, стр. 79.

Вернуться

78

Материалы углического следственного дела о гибели царевича Дмитрия в 1591 г.: новый опыт исторической реконструкции, 2013,http://www.worldhist.ru/News/384/9170/

Вернуться

79

Там же.

Вернуться

80

Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел, Ч. II, М, 1819, стр. 106—107

Вернуться

81

Лиуконен Е. А. Улицы старого Углича, часть III, Углич, 2012. – стр.8; по др. источникам в северо-западной части крепости – Игумения Измарагда, Угличский Богоявленский женский монастырь, Углич, 2014, стр.4.

Вернуться

82

Джером Горсей, Записки о России. XVI – начало XVI в. М., изд-во МГУ, 1990, Путешествия, стр. 25—26.

Вернуться

83

Клейн В. Угличское следственное дело о смерти царевича Димитрия 15-го мая 1591 года. М., 1913.стр. 19

Вернуться

84

Царе-Углический летописец, издание Угличского родословно-краеведческого общества им Ф.Х.Кисселя, 2013, стр. 100.

Вернуться

85

Пискарёвский летописец, ПСРЛ, т.34, М., 1978, стр. 197.

Вернуться

86

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/e/eb/St._Dimitry_%281606%29.jpg/75px-St._Dimitry_%281606%29.jpg

Вернуться

87

Там же.

Вернуться

88

Библиотека литературы Древней Руси / РАН. ИРЛИ; Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, Н. В. Понырко, СПб, Наука, 2006, Т. 14: Конец XVI – начало XVII века, Повесть о житии царя Федора Ивановича, стр.40—41

Вернуться

89

Там же.

Вернуться

90

Там же.

Вернуться

91

Там же.

Вернуться

92

Библиотека литературы Древней Руси / РАН. ИРЛИ; Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, Н. В. Понырко, СПб, Наука, 2006, Т. 14: Конец XVI – начало XVII века, Повесть о житии царя Федора Ивановича, стр.40—41.

Вернуться

93

Там же.

Вернуться

94

https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Fedor_ioannovich01_reconstruction.jpg

Вернуться

95

Библиотека литературы Древней Руси / РАН. ИРЛИ; Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, Н. В. Понырко, СПб, Наука, 2006, Т. 14: Конец XVI – начало XVII века, Повесть о житии царя Федора Ивановича, стр.40—41.

Вернуться

96

Там же.

Вернуться

97

https://commons.wikimedia.org/wiki/Category:Irina_Godunova#/media/File:Irina_godunova01_reconstruction.jpg

Вернуться

98

Библиотека литературы Древней Руси / РАН. ИРЛИ; Под ред. Д. С. Лихачева, Л. А. Дмитриева, Н. В. Понырко, СПб, Наука, 2006, Т. 14: Конец XVI – начало XVII века, Повесть о житии царя Федора Ивановича, стр.40—41.

Вернуться

99

https://clck.ru/3ARNDU

Вернуться

100

Там же.

Вернуться

101

Московская трагедия или рассказ о жизни и смерти Дмитрия, Спб, 1901, стр.16

Вернуться

102

Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел, Ч. II, М, 1819, стр. 106

Вернуться

103

Писцовая книга г. Углича XVII в., Труды Ярославской губернской ученой архивной комиссии, выпуск второй, М., 1892, стр. 51

Вернуться

104

http://pereformat.ru/2012/05/zhitie-dimitriya/

Вернуться

105

Писцовая книга г. Углича XVII в., Труды Ярославской губернской ученой архивной комиссии, выпуск второй, М., 1892, стр. 36

Вернуться

106

Угличан, которых отправили в Пелым, часто ошибочно называют основоположниками этого городка, что не соответствует действительности. Первое упоминание о Пелыме, как месте ссылки за ведовство, относится к 1571 году (см. Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссиею, т.I, 1334—1598, СПб,1841, стр.341), угличане же только отстроили городские укрепления в 1590-х гг.

Вернуться

107

http://www.prokudin-gorskiy.ru/library/pg/loc/2359b.jpg

Вернуться

108

Фрагмент изображения, https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/8/86/Dmitry_Uglitsky_kryshka_raki_1.jpg/167px-Dmitry_Uglitsky_kryshka_raki_1.jpg

Вернуться

109

https://lib.geraldika.ru/images/0/ttl/ada/28.jpg

Вернуться

110

Устрялов Н. Г., Сказания современников о Дмитрии Самозванце, изд. 3-е, СПб, 1859, Т.I, стр.387

Вернуться

111

Царе-Углический летописец, издание Угличского родословно-краеведческого общества им Ф.Х.Кисселя, 2013, стр. 95.

Вернуться

112

https://clck.ru/3ARPby

Вернуться