Оливье Гэй
Assassin’s Creed. Фрагменты. Клинок Айдзу

Olivier Gay

Assassin’s Creed: Fragments. La lame d’Aizu

© 2021, 404 editions

© 2021 Ubisoft Entertainment. Tous droits reserves. Assassin’s Creed, Ubisoft et le logo Ubisoft sont des marques d’Ubisoft Entertainment aux Etats-Unis et/ou dans les autres pays.

© Яковлева К. В., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Глава 1

Два клинка столкнулись с глухим звуком, и Ацуко сделала шаг назад, вынужденная отступить. Она предугадала следующее движение, развернулась на правой ноге и нанесла цуки[1] – низкий длинный удар, который должен был попасть ее брату в горло, но не сумел пробить защиту.

– Уж в этот-то раз я… – начала было она.

Но не успела договорить, как он замахнулся мечом – куда быстрее, чем она ожидала, и ей пришлось отпрыгнуть, чтобы избежать удара. Ацуко упала на бок, перекатилась и вскочила на ноги, как раз вовремя, чтобы отвести боккэн[2] в сторону и не оказаться пронзенной насквозь.

Однако тут ее плечи ударились о стену додзё[3], и девушка поняла, что ее обвели вокруг пальца. Клинок брата стремительно летел ей в голову, Ацуко зажмурилась… и почувствовала легкий щелчок по лбу.

– Много болтаешь, – улыбнулся Ибука и опустил меч.

Ацуко откинула в сторону прядь волос, которая выпала из пучка и теперь лезла в глаза, и показала брату язык.

– Ненавижу тебя.

– Не ври, ты меня обожаешь.

– Одно другому не мешает. У меня не то что победить тебя не получается, я даже не могу нанести хотя бы один удар. Я такая неумеха!

Ацуко угрюмо сползла по стенке вниз и уселась на пол. Брат на секунду замешкался, а затем последовал ее примеру. Проказливая улыбка исчезла, уступив место вдумчивому выражению, которое смотрелось неуместно на лице семнадцатилетнего юноши.

– Не говори так. Ты самая одаренная девушка из всех, кого я знаю.

– Вот именно. Девушка, – пробормотала она.

– Ладно-ладно. Ты самая одаренная личность шестнадцати лет из всех, кого я знаю. Хм, ну или в крайнем случае ты на втором месте. Хоши тоже очень хорош.

– Но чтобы тебя победить, этого мало.

Ибука прислонился спиной к стене, лениво потянулся, словно большой кот, и заложил руки за голову.

– Все потому, что я гений, сестренка. Все так говорят. Должно быть, так оно и есть. Дело не в том, что ты одарена недостаточно, это я слишком уж талантлив.

– Ох, ну какой же ты противный, – буркнула Ацуко и ткнула брата в бок.

Хуже всего, конечно, то, что он был совершенно прав. Ее драгоценный братец любимчик всех самураев[4] Айдзу: те не стеснялись утверждать, что перед ними не иначе как реинкарнация кого-то из легендарных воинов прошлого – то ли Миямото Мусаси, то ли Сасаки Кодзиро. Ибука, казалось, делает все шутя – и тем не менее его удары всегда были точны, его уклонения – доведены до совершенства, его защиты – безупречны. Он был наделен неслыханным проворством, поразительной скоростью реакции, впечатляющей ловкостью и едва ли не сверхъестественным чутьем.

Словом, он был невыносим.

– Однажды я тебя побью, – вполголоса пообещала Ацуко брату. – Однажды ты сделаешь ошибку, и я пробьюсь через твою защиту.

– Однажды, но не сегодня, сестренка, – засмеялся Ибука и взъерошил ей волосы. – И все же я не шутил, когда сказал, что ты одарена. Уж если кто меня однажды и победит, так это ты. Сегодня ты почти сумела до меня добраться.

– Правда? – воскликнула Ацуко. Голос ее был полон надежды.

– Ну не совсем, но я подумал, что тебе было бы приятно это услышать.

Девушка закатила глаза. Но долго злиться на брата ей было сложно. Он был такой лучезарный, все время в прекрасном расположении духа. И к тому же он всегда столько для нее делал!

В конце концов, именно благодаря поддержке Ибуки ей, девочке, разрешили обучаться воинскому искусству. Когда мальчику было шесть, он заметил, что сестра пробирается в додзё подсматривать за его занятиями – и принялся умолять отца, чтобы тот позволил ей присоединиться к урокам. Так у Ацуко появилась возможность вместе с братом обучиться кэндзюцу[5], а также кюдзюцу[6], бадзюцу[7] и джиу-джитсу[8] под руководством самых выдающихся мастеров Айдзу. Девушка была бесконечно благодарна отцу за такую наполненную любимыми занятиями юность.

Стоило Ацуко подумать о нем, и вот уже плотный силуэт Сибы Таномо вырисовался в дверях додзё. Был он кряжистым ровно настолько же, насколько дети его были тонкими и стройными, с предплечьями, широкими, будто окорока, и ладонями, напоминающими медвежьи лапы. Однако, несмотря на свой устрашающий вид, везде, кроме поля битвы, это был добрейший из мужчин и нежнейший из отцов.

– Ну как, кто победил?

– Ты и сам прекрасно знаешь, отец, – надулась Ацуко.

– Однако ей удалось поставить меня в затруднительное положение, – тут же вступился за нее брат. – У нее настоящий дар.

– Конечно у нее дар, как же иначе? Ведь она моя дочь! – широко улыбнулся Таномо. – Я так вами горжусь. Я уверен, Ибука, ты станешь великим воином. Истории о твоих подвигах зазвучат по всей Японии и, несомненно, дойдут даже до ушей императора в Эдо.

Несмотря на искреннюю похвалу, Ацуко помрачнела. Отец не случайно промолчал о ее будущем. Пускай она мастерски владеет катаной[9] – похуже, конечно, чем брат, но кому дано его превзойти? – ей никогда не стать самураем.

Таномо уже показал невероятную широту взглядов, когда позволил ей обучаться воинскому искусству наравне с сыном. Ведь ему, без сомнения, пришлось с улыбкой сносить ядовитые замечания товарищей и сравнения Ацуко с их дочерьми.

Она знала, что большинство отцов ожидали от своих девочек одного: что те вырастут жеманными, улыбчивыми, покорными и готовыми к выгодному браку – если повезет, с кем-нибудь из рода влиятельных придворных. Пускай каста воинов все еще пользовалась уважением, но теперь настала эпоха купцов: звезда самураев клонилась к закату, а богатства их стремительно таяли. Мещане все больше и больше пользовались доверием императора, а влияние воителей в мирное время было ничтожным. Отсюда и многочисленные союзы между простолюдинами, ищущими положения в обществе, и обедневшими самураями.

Мало того, Ацуко прекрасно понимала, что и подруг у нее почти не было. Ровесницы не разделяли ее увлечений, а лишь бесконечно болтали о мальчиках. Да, Ацуко старалась войти в их круг, но только все напрасно. Она даже заставила себя подобрать волосы и натянуть фурисодэ[10] на последнее празднование Сэцубуна[11], подобно всем остальным незамужним девушкам в квартале. Однако Ацуко ждала жестокая неудача. Ясухимэ насмехалась над шрамом на ее левом виске, что служил напоминанием о неудачном увороте за две недели до праздника. Томоэ обидно передразнивала деревянную походку Ацуко под одобрительный смех остальных девчонок. А если Мунэми и выказала ей больше понимания, чем остальные, так это только затем, чтобы потом с самым беззаботным видом спросить, не видится ли сейчас с кем-нибудь ее брат.

Да, отец у Ацуко был мировой; но даже он не мог пойти против обычаев. Когда-то давным-давно женщины-самураи не просто существовали, но и пользовались особым уважением. Их называли онна-бугэйся, и никто и никогда не осмеливался над ними смеяться. Да только вот их времена давно канули в прошлое.

И это, говорила себе Ацуко в приступах бессильного гнева, попросту нечестно.

– Но ты ведь пришел сюда не просто осыпать нас похвалами, – заметил Ибука, заглядывая отцу в глаза. – Тогда зачем?

Таномо разразился звучным смехом, таким же могучим, как его плечи, таким же крепким, как его объятья.

– Вот так, значит, ничего уже от вас не утаишь? Ну хорошо. Через неделю мы приглашены на прием к Мацудайре Катамори. Он наслышан о твоей удали, Ибука, и желает увидеться с тобой лично. Не хочу давать тебе ложных надежд, но, возможно, он ищет новых хатамото[12].

Ибука одним прыжком вскочил на ноги и от волнения уронил боккэн – тот упал прямо на голые пальцы его ног.

– Ай! – вскричал он и тут же покраснел до корней волос.

– Именно такого поведения и стоит избегать во время приема, – хохотнул Таномо. – Наш даймё[13] ожидает встретить юношу из легенд, нового Мусаси, а не мальчишку-переростка, неспособного владеть собой.

Несмотря на непринужденный тон, Ацуко услышала в словах отца подспудную тревогу. Таномо чувствовал себя в высшем обществе Айдзу не в своей тарелке. Конечно, от приглашения самого даймё отказаться было нельзя, но, вероятно, отцу предстояло всю неделю размышлять, перебирая в уме всевозможные неприятности и прочее, что могло бы навлечь на его семью бесчестье. Таномо был бесстрашным воином: на это указывали бесчисленные шрамы на его груди – «И ни одного на спине!» – всегда уточнял он с гордостью в голосе. Но он прекрасно знал, что его медвежьи манеры не к месту на чопорных церемониях и званых обедах. И вот у его сына появилась возможность произвести хорошее впечатление. Возможно, другой такой не будет.

– Я сделаю все возможное, чтобы не заставить тебя краснеть, отец, – выдохнул Ибука, потирая большой палец на ноге.

– Я в тебе не сомневаюсь. Ацуко, ты, конечно, тоже приглашена.

Девушка уставилась на отца с раскрытым от удивления ртом. Уж не снится ли ей это? Быть может, она с самого начала ошибалась насчет его намерений? Быть может, он готов выступить против обычаев? Неужели ее тоже, как и брата, могут выбрать в телохранители даймё? В конце концов, если бы кто-то и решился включить женщину в число своей личной охраны, это мог бы быть только Мацудайра Катамори. Его решения не смел оспаривать никто.

– Правда? – наконец сумела пробормотать она.

– Конечно, – подтвердил отец и нежно улыбнулся ей. – Вот тебе и повод вновь надеть то чудное фурисодэ, которое было на тебе на прошлом празднике. Только представь, сколько любезностей тебе наговорят при дворе! Что бы ты там ни думала, ты очень привлекательная девушка. Стоит только уделить внешности чуточку внимания.

Ацуко почувствовала, как разбивается ее сердце. Ей вдруг стало сложно дышать.

– Что это значит? – выдохнула она.

– Отец, ну что же ты такое говоришь? – возразил Ибука. – Ацуко прекрасна, даже если ничуть не уделяет внимания своей внешности.

– Да-да, что это я? Прости, дочка, ты же меня знаешь, я никогда не умел подбирать слова, – извинился Таномо и вновь разразился смехом. – Я просто хотел сказать, что в этом наряде ты была чудо как хороша! Я уверен, что ты, как и твой брат, сможешь как следует впечатлить публику на приеме у даймё.

Да только вот совсем в другом смысле, горько подумала Ацуко. Намерения у ее отца были самые лучшие, но ему было невдомек, насколько сильно ее ранили эти слова. Чудесным временам настал конец. Пускай она и училась всему тому же, что и ее брат, их дорогам вот-вот предстояло разойтись. Он станет самураем, а она выйдет замуж за какого-нибудь канцелярского крыса при императорском дворе, у которого достанет вкуса заметить, как она хороша в кимоно.

Настало время поговорить с отцом – сейчас же, немедленно. Только здесь, в додзё, где она провела столько времени, она могла набраться смелости и сказать все начистоту. Она снова подобрала прядку, которая падала ей на глаза, глубоко вдохнула и начала:

– Отец… Я хочу тебя попросить…

Он обернулся к ней, такой высокий, такой мощный, и в его нежном взгляде читалась непоколебимая вера в своих детей.

– Ну конечно, – перебил он ее в порыве щедрости. – Если хочешь новый наряд, я попробую это устроить. Ты ведь знаешь, мы уже не так богаты, как раньше, но для дочери мне ничего не жалко. Можем навестить завтра утром старушку Ханаэ, ну, что скажешь? Кажется, ей доставляют ткани из самой столицы.

Ацуко тайком смахнула слезы рукавом тренировочной курточки. Девушка из хорошей семьи не должна плакать на людях.

– Чудесно, – выдохнула она. – Я буду просто счастлива.

Глава 2

Порой лето в Эдо выдавалось удушающе жарким. Вот и теперь дождя не было уже два месяца, и город медленно сгорал под палящим солнцем. Члены семей даймё могли укрыться от него под деревьями в своих больших садах, окружавших дворец, но простолюдинам такая роскошь была недоступна. Вишневые деревья, высаженные вдоль дороги, что вела к императорскому дворцу, из-за засухи склоняли ветви к земле, а продавцы перенесли свои прилавки в тень буддистских храмов. При любом удобном случае горожане бежали освежиться на берега реки Сумиды и временами забывали, что не умеют плавать. Коварные воды поглотили множество неосторожных.

В такой убийственный зной ссоры разгорались быстро и, несмотря на все усилия стражи, преступлений совершалось как никогда много. Перепалки в тавернах зачастую заканчивались смертями и ранениями, а в глухих проулках находили брошенных грабителями жертв.

Эдо был столицей Империи, культурным, политическим и экономическим центром Японии. Однако судьбоносным событиям суждено было произойти не здесь, а в куда более скромном городе под названием Нагасаки, что находился на другом конце архипелага. Это было одно из немногих мест в Японии, куда допускались иностранцы и где разрешалось приставать их кораблям.

Тем вечером двое британских моряков отправились в центр, чтобы развлечься в квартале удовольствий. Они провели много месяцев в море, а в карманах у них было достаточно монет, чтобы в полной мере насладиться предстоящей ночью.

Следующим утром их обоих нашли мертвыми на улице.

И судьба Японии изменилась навсегда.

– Вы не можете этого так просто оставить. Если вы промолчите, все повторится снова и Британская империя станет посмешищем для всего мира! – шипел Уильям Ллойд.

Он одним махом опустошил чашку, которую поднес ему слуга. Ллойд любил чай, как и любой истинный британец, но так и не сумел привыкнуть ко всем церемониям, которые разводили вокруг него японцы. Он предпочитал получать и пить свой напиток побыстрее – так у него оставалось больше времени на важные дела.

А сегодня дело было особенно важное.

Гарри Паркс, сидевший напротив Ллойда, опустил глаза, неспособный выдержать его лихорадочного взгляда. Британский консул был мужчина сведущий и опытный, но ему недоставало смелости принимать сложные решения. Он придерживался мнения, что худой мир лучше доброй ссоры и что самые действенные изменения вызревают медленно, благодаря взаимному сотрудничеству.

Словом, он был неисправимый идеалист.

Вот почему Орден Тамплиеров на протяжении многих месяцев вел тайную работу, стремясь назначить правой рукой консула одного из своих. На этой престижной должности Ллойд мог пристально наблюдать за политическими отношениями Британской империи и архипелага.

И иногда влиять на события – с согласия консула или же без него.

– Успокойся, я не собираюсь бездействовать, – наконец проворчал Паркс. – Я уже попросил аудиенции у императора, чтобы высказать ему недовольство от своего лица и от лица всего Содружества наций. Я рассчитываю провести в Нагасаки тщательное расследование и потребовать назначить в городе комендантский час до тех пор, пока мы не разыщем виновника или виновников. И когда они попадут нам в руки, правосудие наше будет суровым. Местные должны понять, что мы неприкосновенны.

Паркс явно ожидал похвалы – в конце концов, его ответ на происшествие был в достаточной мере твердым, но Ллойд лишь пренебрежительно фыркнул.

– Расследование? Каково! Великолепно, у убийц душа уйдет в пятки. Поиски так ничем и не закончатся, ну или в крайнем случае найдут какого-нибудь несчастного козла отпущения и отправят под клинок палача, лишь бы нас утихомирить. С таким же успехом можно плюнуть нам в лицо. Молодые люди погибли, Гарри. Они были британскими подданными, мы поклялись их защищать. Им было всего по двадцать три года, вся жизнь впереди, а их убили безо всякой жалости. Что подумают остальные моряки, когда узнают, что мы и пальцем толком не пошевелили? За кого нас примут? Это трусость, которая…

Консул нахмурил брови, и Ллойд прервал тираду на полуслове, понимая, что зашел слишком далеко. С точки зрения дипломатии Паркс был превосходным консулом, признанным во всем мире, и задевать его достоинство было не в интересах Уильяма.

Однако, вместо того чтобы сделать Ллойду выговор, консул упал в кресло и повесил голову.

– Я знаю, – вздохнул он. – Но мои руки связаны. Сёгун[14] Токугава обладает слишком большим могуществом и при этом совершенно не намерен облегчать нам задачу. Заметь, как быстро он принял помощь французов, когда те предложили модернизировать его армию. Он ясно дал понять, что уже выбрал сторону – и это не наша сторона. Если мы осмелимся в открытую бросить ему вызов, то вряд ли выйдем победителями.

Ллойд налил себе еще чашку чаю и попытался скрыть недовольную гримасу, быстро глотая напиток. Паркс был не так уж и неправ. Императору Муцухито было всего пятнадцать лет, и его роль в политической жизни страны ограничивалась участием в церемониях. Настоящая власть принадлежала самураям, даймё и главному представителю воинского сословия – сёгуну Токугаве. Он жил во дворце в Эдо, управлял страной как истинный монарх, и никто не смел пойти против него. А союз с Францией только укреплял его позиции.

Тамплиеры в Лондоне ясно дали понять Ллойду, в чем состоит его задача. Следовало восстановить уважение к властям и влияние императора, дабы центральное правительство способствовало внедрению Ордена на архипелаге.

И Токугава был серьезным препятствием.

Ллойд машинально погладил рукоятку катаны, которая висела у него на поясе. Он был одним из немногих чужеземцев, кому было позволено носить изогнутый меч. Клинок создал самый знаменитый из кузнецов, служивших при императорском дворе, в знак признания исключительного таланта Ллойда. С тех пор, как двенадцать лет назад Уильям поселился в Эдо, он отказался европейского оружия и встал на путь будо[15], по которому с тех пор шел с той же пугающей целеустремленностью, с которой принимался за любое дело. Он принял участие в несчетном количестве дуэлей, а придворные шептались у него за спиной о том, будто он и не человек вовсе: якобы он стал таким грозным воином из-за того, что заключил контракт с о́ни[16].

Ах, если бы только политика оказалась такой же легкой! Ах, если бы только он мог победить сёгуна в схватке один на один! Но это все были мечты.

– Более благоприятного положения нам не дождаться, – снова завел Ллойд рассудительным тоном. – Японцы виноваты. Они должны были защищать наших людей после того, как те вышли на берег. Это часть договора, который мы с ними подписали. У нас есть право требовать возмещения нанесенного нам ущерба. Поскольку в Нагасаки правит клан Токугава, это поставит его в неудобное положение перед императором.

– И что это даст?

– Может, и ничего. А может, что-нибудь и даст. Уж во всяком случае это будет лучше, чем бездействовать. Если нам удастся рассорить императора с сёгуном, мы сможем воспользоваться этим в дальнейшем.

– Императору всего пятнадцать лет, – вздохнул Паркс. – Он ни за что не посмеет выступить против сёгуна.

– Сейчас – нет, – подтвердил Ллойд. – Но он вырастет. Не знаю, помнишь ли ты свою юность, Гарри, но в это время человек не терпит границ, приказов, притеснений и ограничений. Быть может, Муцухито начнет осознавать, что он не более чем опереточный император. Быть может, в конце концов он спросит себя, не слишком ли сильно сёгун его стесняет.

– И что? Допустим, так оно и будет. Что он сможет в одиночку противопоставить могуществу Токугавы?

На губах Ллойда заиграла зловещая улыбка.

– В одиночку? О, он не будет один. В Японии немало кланов, которым не по нраву всемогущество сёгуната и которые окажутся готовы последовать за императором. К тому же я уверен, что и Ее Величество королева Виктория поддержит того, кто занимает трон, в борьбе с узурпатором.

– Ты же не предлагаешь… – выдохнул консул.

Ллойд отмел прочь его беспокойства небрежным взмахом руки.

– Нет, конечно нет. До настоящей войны дело не дойдет. Если это случится, победителей в ней не будет, за исключением, возможно, проклятых французов. Но само понимание того, что такое может случиться, заставит задуматься даже такого гордого безумца, как Токугава. Он знает, что не защитил наших людей, и потому неправ. Если он будет думать, что мы готовы на прямое столкновение, лишь бы получить свое, он, без сомнения, попытается достойно искупить вину.

– А если нет?

– В таком случае королева будет точно знать, кто является союзником Содружества наций, а кто – нет.

В дверь постучали. Токугава прекратил мерить шагами комнату. Чуть раньше он потребовал, чтобы его не беспокоили, и уже одно то, что слуги пропустили незваного гостя, свидетельствовало о важности его персоны. Токугава спешно пригладил складки своего кимоно, а вот разглаживать беспокойные складки на лбу пришлось чуть дольше. Затем, наконец удовлетворенный собственным видом, сёгун приказал посетителю войти.

Мужчина, который вошел в комнату, двигался с изяществом воина – и это несмотря на то, что ему уже минуло пятьдесят. Его форма была тяжелой из-за множества медалей, и все же он каким-то образом ловко избегал их бряцанья друг о друга и передвигался бесшумно, как тень.

«Пожалуй, он мог бы преподать урок кое-кому из наших синоби»[17], – холодно отметил Токугава и отвернулся посмотреть в окно.

– Капитан Брюне. Я ожидал вас раньше. Сейчас уже поздновато для визитов.

– Я явился, как только смог, – ответил мужчина. – Когда ваш посыльный добрался до меня, я находился в другом конце Эдо с вашими войсками. Если пожелаете, я уйду и вернусь завтра.

– Нет, раз уж пришли, оставайтесь. Предполагаю, вы уже знаете, в каком мы положении.

Капитан кивнул. Он уже почти двадцать лет жил в Эдо. Еще Наполеон III назначил его главой миссии, призванной помочь модернизировать японскую армию. И хотя французского императора уже давно свергли, Брюне оставался на своем посту. Он знал Эдо как свои пять пальцев и редкий слух ускользал от его внимания.

– Два британских моряка убиты в Нагасаки. Англичане в ярости: они считают, что защищать их – ваша ответственность. Они требуют репарации.

– Совершенно верно. Консул Паркс встретился со мной сегодня днем. Он потребовал – потребовал! – отправить губернатора Нагасаки в отставку и послать пять сотен полицейских охранять квартал чужеземцев. А любой отказ воспринимал почти как объявление войны.

Капитан нахмурился. Он хорошо знал Паркса – любезного и обходительного дипломата, у которого, конечно же, были совсем не те цели, что у Брюне, но который при этом всегда умел показать себя человеком разумным и старался всеми силами увеличить влияние Британских островов на архипелаг. Подобная демонстрация силы была совершенно не в его духе; ведь Япония до сих пор не оправилась от страшного унижения, которое потерпела во время бомбардировки Симоносеки.

– Не уступайте, – посоветовал Брюне. – Братство, как всегда, втайне поддержит вас.

– Братство, да, – без особой надежды повторил Токугава. – Западная организация, которая не имеет никакой власти на этом архипелаге. Какое ей вообще дело до того, что здесь происходит?

Улыбка Брюне стала шире.

– Не обманывайтесь, наше влияние куда больше, чем вы можете вообразить… И мы здесь, чтобы вам помочь.

– Но зачем это вам, в конце концов? Не говорите только, что из чистого человеколюбия.

– Предположим, затем, что вы мне нравитесь, – проговорил Брюне. – Этого недостаточно? Что ж, скажем тогда, что положение Японии сейчас до крайности шаткое. Вашему императору стало тесно в костюме для церемоний, остались считаные месяцы, прежде чем он захочет прибрать всю власть к своим рукам. Его больше не устраивает феодализм, он считает даймё и вас, сёгуна, пережитками прошлого. Мы не согласны. Мы считаем, что власть принадлежит народу, крестьянам, самураям, землевладельцам… а не императору, который станет править страной из далекого дворца, окруженного высокими стенами.

Токугава задумался над словами собеседника. Не так давно он читал об ассасинах – как и каждый военачальник, он желал знать своих союзников, – но полученные им сведения вряд ли можно было назвать достаточными. Он понял только, что Братство сыграло некую роль в истории Европы во времена крестовых походов или Французской революции.

Без сомнения, могущественные союзники, но можно ли им доверять?

– Это еще не все, – процедил сёгун сквозь зубы. – Англичанам мало было постучать в мою дверь, они обратились напрямую к императору. И, конечно же, в разговоре с ним они изложили собственное видение недавних событий. Муцухито теперь убежден, что я неправ, что я неспособен обеспечить гостям защиту на наших землях. Он принялся давить на меня, чтобы я принял условия британцев и прилюдно принес им извинения.

На этот раз Брюне задумался. Пока он сам налаживал связи с сёгунатом, британцы понемногу завоевали доверие императора. А это значило, что любые разногласия между двумя странами ослабляли Японию. Так чего же добивалась Англия?

– Что вы собираетесь делать?

– А вы как думаете? Я не могу одним махом испортить отношения и с императором, и с британцами, тем более что у них и правда есть причина винить меня. Я собираюсь принять условия консула и поклянусь сделать все, что в моих силах, чтобы найти убийцу двух английских моряков.

– А вы не боитесь того, что скажут ваши даймё? Кое-кто может принять такое решение за слабость. Подумать, что вы без колебаний пожертвовали губернатором Нагасаки, чтобы защитить себя.

Токугава сжал кулаки и пошел на капитана. Жюль Брюне был очень высоким, и японец едва доставал ему до плеча, однако это ничуть не мешало сёгуну кидать в него убийственные взгляды.

– Мои даймё подчиняются мне. Более того, они знают, что такое честь. Они поймут англичан, которые требуют справедливого возмездия за своих убитых.

– Справедливого возмездия, да, – тихо проговорил Брюне. – Только вот слепая месть к ней никакого отношения не…

Француз замолчал, не договорив, и замер на месте. Токугава открыл было рот, чтобы что-то сказать, но капитан поднес к губам палец, жестом призывая его к молчанию. Неожиданно он прыгнул к огромному окну замка, которое выходило прямо на Бухту Эдо, и рванул плотную портьеру.

Растущая луна была еще только в первой четверти и едва освещала стены, но в мерцающем свете свечей сёгуну померещился темный силуэт, свернувшийся на перилах балкона, словно омерзительная горгулья.

Брюне отпустил портьеру, и его рука скользнула под военный камзол, многократно отработанным движением извлекая из-под него кинжал. Лезвие описало в воздухе полукруг и готово было уже пронзить незваного гостя, но один прыжок – и тот исчез в пустоте. Кинжал просвистел в волоске от цели. Капитан выглянул из окна, но ему оставалось лишь в бессильной злобе слушать скрежет стальных когтей о стены замка. Он был не настолько глуп, чтобы поверить, будто бы неизвестный и впрямь прыгнул навстречу своей смерти. Синоби были способны на чудеса ловкости и умели удержаться даже на почти гладких стенах. Для них поросший мхом песчаник, из которого была сложена резиденция Токугавы, был все равно что удобная лестница.

– Что это было? – прошептал сёгун, который до сих пор от удивления не пошевелил даже пальцем. – Или скорее кто это был? Убийца?

– Лазутчик, – просто ответил Брюне, возвращая свой кинжал в ножны с таким видом, будто бы и не произошло ничего особенного. – Кому-то было совершенно необходимо узнать, что мы с вами обсуждаем и каким будет ваше решение касательно дела двух моряков.

– Если бы он хотел меня убить, ему бы это удалось, – заметил Токугава, перегнувшись через перила балкона и глядя сверху вниз на двор. Здесь несколько дюжин стражников, и среди них – ни одного, способного спасти меня от этой угрозы.

– Я бы защитил вас, повелитель, – с легким поклоном проговорил капитан. – Франция не может позволить себе потерять одного из самых могущественных союзников. И к тому же, надо полагать, вы мне действительно очень нравитесь.

Все еще потрясенный, сёгун позволил себе слабо улыбнуться. В эту минуту он походил не на самого могущественного человека в стране, а скорее на ребенка, который боится темноты и гадает, правда ли под его кроватью живут чудовища. Уже не первый раз Брюне указывал ему на неоспоримую истину: Токугава был умнейшим человеком, тонким политиком, но он не был воином. Он не испытывал ни малейшей тяги ни к сражениям, ни к жестокости, что ставило его в очень затруднительное положение, ведь он должен был управлять лучшими воинами страны.

– Я вынужден буду с вами попрощаться, – проговорил Брюне. – Желаете ли вы, чтобы я приказал нескольким стражникам явиться охранять ваши покои?

– Да, – сказал сёгун и тут же нахмурился. – Нет. Я не могу позволить себе показать ни намека на слабость. Не сейчас. Я обойдусь единственным телохранителем и в кои-то веки пойду спать в покои супруги. Это определенно ее обрадует.

– Не сомневаюсь, повелитель, – учтиво кивнул Брюне.

– Но все-таки: кто же подослал ко мне лазутчика?

– А вы как думаете? Я не хочу никого обвинять голословно, но мне представляется, что британцам было бы крайне любопытно выяснить, как вы отзоветесь на их давление.

– Они бы ни за что на это не осмелились. Если бы лазутчика поймали и он бы их выдал, это могло бы привести к войне!

Капитан пожал плечами.

– Может быть именно этого они в конечном счете и добиваются. Как вы уже сказали, они сейчас ведут себя особенно вызывающе. На этом, повелитель, я вас покину. Доброй ночи. Я и так уже отнял у вас слишком много времени.

Брюне вышел из комнаты и перед тем, как закрыть за собой дверь, добавил:

– И, разумеется, если дело дойдет до худшего, знайте: Третья Республика будет на вашей стороне – ну или по меньшей мере те французские силы, что уже находятся на архипелаге.

– Это, конечно, очень обнадеживает, – пробормотал Токугава.

Но его взгляд оставался прикован к разорванной портьере, лежавшей на полу, и к непроглядной ночи, что грозила его поглотить.

Глава 3

Ацуко была очень далека от придворных интриг и борьбы за власть между ассасинами и тамплиерами. Она не могла перестать вновь и вновь возвращаться мыслями к беседе с отцом и к тому, как ей без обиняков указали на ее место – место девушки. Будто и не было всех этих лет. Ей предстояло лишиться того особого отношения, к которому она привыкла, стать такой же, как все, и точка. Хуже всего было то, что она не чувствовала себя вправе сердиться на отца, который по крайней мере подарил ей счастливую юность. Она была уверена: все что он делал, он делал для ее же блага.

Но от этого смириться со своим положением ей было ничуть не легче.

– Эй, не спи! – возмутился Ибука. – Я тебя уже минут двадцать жду! Дорога займет два часа, а мне хотелось бы быть дома до захода солнца. Не говоря уже о том, что у меня нет ни малейшего желания тащиться в горы… чем раньше выйдем, тем быстрее вернемся.

Оторвавшись от мрачных мыслей, Ацуко попыталась изобразить бодрую улыбку. Брат был прав, она попусту тратила время на хандру, пренебрегая своими обязанностями. В конце концов, Ибука был не виноват в ее горестях. Он не просил родиться мальчиком, точно так же, как и она не выбирала рождаться девочкой.

– Иду! – бросила она, быстро собирая волосы в скромный пучок.

Их отец купил жирного быка у скотовода по имени Кокан, который жил по ту сторону холмов. Его хозяйство находилось далековато, зато цены были справедливые. К тому же он никогда не пытался обмануть покупателей насчет качества своего товара, чего нельзя было сказать о других скотоводах Айдзу. Однако скот от него приходилось доставлять самостоятельно, и Таномо попросил сына с дочерью взять эту обязанность на себя, а значит, им предстоял долгий путь по каменистым тропам. Дорога туда была довольно приятной, потому что солнце, столь немилосердно палящее в Эдо, здесь было куда ласковей. А вот обратный путь с быком, которого предстояло тянуть на поводу, сулил обернуться настоящим испытанием.

– Сердиться на отца нет смысла, – вздохнул Ибука. – Он твердо решил устроить для всего дома праздничный ужин по случаю приглашения даймё. Но если тебе интересно мое мнение, он делит шкуру неубитого медведя, то есть в данном случае быка. Ведь я пока не хатамото, а ты не замужем.

– И правда, пока нет, – ответила Ацуко. В голосе девушки слышалось больше яда, чем ей хотелось бы. – Но хочет он именно этого, и мы его не подведем. Если он желает быка, значит, мы приведем ему быка.

Ибука бросил на сестру удивленный взгляд; она всегда считала его очень чутким мальчиком, но в последнее время он проявлял поразительное равнодушие к ее чувствам. Быть может, он всегда знал то, что она поняла только сейчас: что все ее уроки фехтования были не более чем безобидной забавой, а вовсе не подготовкой к жизни воительницы.

Нет, она пообещала себе больше об этом не думать. Погода была хорошая – вместо переживаний стоило насладиться прогулкой.

Подростки бодро зашагали по дороге, которая поднималась к холмам. Оба они были в прекрасной форме и шли быстрым шагом, однако Ибука вскоре заскучал и предложил развлечение:

– Давай наперегонки до вершины второго холма? Кто придет первым, получит… хм… лучший кусок говядины.

– Но ведь кому достанется какой кусок решает отец, – возразила Ацуко.

– А мы ему расскажем о нашем состязании. Только не говори, что боишься проиграть!

– Да нет же, просто я считаю это ребячеством и…

Не договорив, девушка рванула вперед – и тем самым выиграла по меньшей мере три секунды, прежде чем брат опомнился.

– Эй, так нечестно! – вскричал Ибука и бросился вдогонку.

Юноша бежал изо всех сил; его ноги легко преодолевали подъемы и спуски. Ацуко прыгала с камня на камень, быстрая, словно горная козочка, – нет, даже не козочка, а величественная лань. В додзё она не могла превзойти брата ни в силе, ни в даре фехтовальщика. Но в быстроте она ему не уступала и к тому же здесь была свободна. Сердце ее бешено билось в груди, легкие горели огнем, но и речи не могло быть о том, чтобы остановиться или хотя бы замедлить шаг.

Катана больно била ее по бокам, а пару раз девушка чуть было о нее не споткнулась. Отец настаивал на том, чтобы Ибука и Ацуко всегда носили собой мечи, особенно за пределами города. Он объяснял детям, что в округе бывает опасно и что временами там бесчинствуют разбойники. Но истинная причина его требований была куда более обыденной: оружие было неотъемлемой частью самурая, и потому к его весу следовало привыкнуть точно так же, как к одежде. Обычно катана никак ей не мешала, и Ацуко порой даже забывала, что носит с собой острый клинок в деревянных ножнах. Но сейчас все было иначе: верный меч то и дело ставил ей предательские подножки.

Ацуко почувствовала, что в боку начинает колоть, и просто смирилась с болью, не замедляя шага. Позади слышалось прерывистое дыхание брата, и этот звук подстегивал ее, окрылял, заставлял превзойти саму себя. Она бежала так быстро, что глаза у нее начали слезиться, как от ветра, и сквозь слезы она наконец увидела вершину. Шумное дыхание у нее за спиной стало угрожающе близким, но неожиданная вспышка гнева и упрямства позволила девушке открыть второе дыхание – и она тоже прибавила шагу.

Ацуко первой взлетела на вершину холма и упала на землю, раскинув руки, еле переводя дух. Она принялась считать про себя: раз, два, три, четыре, пять, шесть – и только тогда Ибука наконец появился на вершине, обессиленный, на ватных ногах. Он камнем рухнул рядом с ней, со свистом втягивая воздух. Несколько долгих мгновений оба не говорили ни слова, не отрывали взглядов от неба и просто ждали, когда сердца перестанут выпрыгивать у них из груди.

– Шесть секунд, – наконец проговорила Ацуко.

– А?

– Я сжульничала и побежала первой, из-за этого ты потерял немного времени. Но пришел ты на целых шесть секунд позже меня. Я победила. Правда победила.

– Бесспорно, – с улыбкой признал юноша. – Если честно, я думал, что под конец сумею тебя догнать, но тут у тебя открылось второе дыхание. Лихо! Я впечатлен.

Ацуко почувствовала, что заливается краской, как дурочка. Она гордилась собой куда сильнее, чем стоило бы, ведь речь шла всего-то о беге наперегонки. И все же она сумела преодолеть себя. Сумела победить брата.

Она перевернулась на бок и с усилием поднялась на ноги. Слишком поздно она поняла, что все это время лежала на ножнах и они крепко отпечатались у нее на спине.

До самого хозяйства Кокана она шла с легким сердцем, будто сумела доказать что-то самой себе.

– Ну наконец-то! – заворчал скотовод, завидев брата с сестрой. – Я вас уже больше часу дожидаюсь!

– Нам очень жаль, досточтимый Кокан, – проговорил Ибука с легким поклоном. – Мы спешили как могли, немалую часть пути даже бежали.

– Главное не как быстро вы шли, а когда вышли. Если бы отправились в путь на рассвете, сейчас бы уже давно были дома. Ну да ладно. Ваш отец прислал условленную сумму?

Ацуко достала доверенный ей отцом кошелек и передала его торговцу, который тщательно пересчитал содержимое, пошмыгал носом, а затем подвел их к быку, шкура которого так и лоснилась здоровьем.

– Этот у меня один из лучших, – заметил он. – Если хочешь, походи по стойлам, погляди сама. Не забудь передать это Таномо: пусть знает, что Кокан всегда держит слово.

– Зачем же проверять? – поспешно выпалил Ибука. – Всем и так известно, что вы человек безупречной честности. Будь это не так, мы ни за что бы не отправились к вам через холмы.

– Хм. И все же не забудьте передать мои слова отцу. Я перед ним в долгу, и бык – только начало оплаты этого долга. Он поймет, что я имею в виду.

Брат с сестрой с изумлением поглядели на мужчину. Таномо никогда не упоминал никакого долга, но в этом как раз не было ничего удивительного. Он очень редко говорил о себе и еще реже – о своем прошлом.

– Не могли бы вы рассказать, чем вам помог наш отец? – осмелилась спросить Ацуко.

– Он сам вам расскажет, если захочет, – угрюмо ответил Кокан. – Главное, что вы уйдете домой с моим лучшим быком. Берегите его. Мясо у него будет отменное.

Ибука схватился за уздечку и шлепнул быка по боку. Тот покорно сдвинулся с места. Скотовод проводил их таким тоскливым взглядом, будто от него уходил целый пир, а затем вернулся в дом.

– Как думаешь, что отец для него сделал? – спросила Ацуко. Ее снедало любопытство. – Может, спас ему жизнь во время какой-нибудь войны?

– Какой еще войны? – возразил брат. – В этих краях уже много лет царит спокойствие.

– Уже много лет, ты прав, но и Кокан отнюдь не молод. Может, ему было лет двадцать, а отец был тогда юным самураем…

– Сложновато представить его юным, – повеселел Ибука. – Думаю, у него и тогда уже были плечи шире, чем у нас двоих вместе взятых.

– И ладони размером с наши головы, – хихикнула девушка. – Хорошо, что мы с тобой пошли в маму.

– А вот я был бы не против унаследовать немного его силы. Кажется, в молодости он мог гнуть подковы голыми руками.

– Ты что же, собираешься верить всем слухам, которые о нем ходят? Он силач, это правда, но ведь никто не способен…

– Что за великолепный бык! Только смотрю на него – а уже слюнки текут! Скажите-ка, юная парочка, неужто вас никто не предупреждал, что на этой дороге бывает опасно?

Ацуко развернулась и оказалась нос к носу с парнем лет двадцати, который сидел на ветви росшего у обочины дороги дерева. Он был долговязый и очень худой, а через плечо перекинул катану с обнаженным клинком, небрежно, будто крестьянин свою мотыгу. И пускай Ацуко всю жизнь прожила в уединении и никогда раньше не сталкивалась с серьезными угрозами, на этот раз в ней проснулось чутье, ее внутренний голос словно бы кричал во все горло: этот человек опасен!

Ибука встал между ними и положил руку на рукоятку собственной катаны – идеал спокойствия и уверенности. Ацуко почувствовала, как успокаивается ее дыхание. Конечно. И чего она испугалась? С братом ей было ничего не страшно.

– Спасибо, что предупредили. К счастью, мы прекрасно умеем себя защитить ото всех опасностей, что могут встретиться в дороге. Однако, – решил уточнить он, – мы не пара, а брат и сестра.

– Еще лучше, – обрадовался незнакомец. – Брат, сестра, бык… Вот это оргию вы решили устроить. Теперь я понимаю, почему вы решили уйти в холмы – это чтобы жить вдали от тех, кто вас осудит…

Тут его улыбка, в которой недоставало нескольких зубов, исчезла, взгляд стал жестким.

– Довольно любезностей. Давайте, выходите.

По его приказу из зарослей появились четверо мужчин. Все они были одеты так же бедно, как и первый. Один из них был в латах, которые, видимо, раздобыл на каком-то поле боя и которые были явно ему велики, но попытался исправить ситуацию, подвязав их кожаными ремешками. Двое из разбойников вооружились топорами, третий размахивал копьем с тупым острием, а четвертый угрожающе крутил в руках нагинату[18].

Ацуко почувствовала, как кровь прилила к голове. Не говоря ни слова, она вынула катану из ножен и встала спиной к спине с братом, чтобы никто из разбойников не сумел подобраться к ним сзади. Отец предупреждал их, что на окраинах города орудуют шайки, которые нападают на путников.

– Вы только поглядите, они хотят подраться! – ухмыльнулся главарь.

Он провел большим пальцем по лезвию своей катаны, проверяя, насколько она острая, и на подушечке тут же выступила капля крови. Он сунул палец в рот, не сводя глаз со своих жертв.

– Как-то глупо это – резать себя вот так, просто чтобы покрасоваться, – заметила Ацуко. – Ранка ведь может и загноиться.

– Когда мне понадобится урок травничества, я тебя спрошу, замарашка, – насмешливо пообещал ей главарь. – Ну что. У вас есть выбор. Вы, похоже, ребята храбрые, у обоих на поясе катаны. Уверен, что как минимум мальчишка даже умеет с ней обращаться. Стало быть, вы можете решить вступить с нами в схватку. Но я вас предупреждаю – закончится все очень плохо. Нас больше, и у нас больше опыта. Настоящие битвы, ребятки, совсем не такие, как в додзё, а катана – это вам не боккен. Если вас достану, кровь будет хлестать как из свиней и визжать вы будете точно так же. Ну, что думаешь, сопляк? Может, я отрублю тебе руки по плечи и оставлю в живых. Хочется тебе всю жизнь провести калекой? А может быть, я тебя убью, медленно, буду отрезать от тебя по кусочку. Не знаю пока. Посмотрим.

– Мы вас не боимся! – прорычала Ацуко, хоть голос у нее и дрожал.

– Правда? А стоило бы! Нас пятеро, а вас всего двое. За последние два года я убил двадцать семь человек. А вы? Думаете, сравняетесь со мной? Особенно это тебя касается, девчонка. Раз уж тебя так волнует, что ранка может загноиться.

Ладони у Ацуко стали влажными – еще ни на одной тренировке она так сильно не потела. Девушка перехватила катану поудобнее и пододвинулась поближе к брату. Неожиданно ей стало тяжело дышать, а мочевой пузырь почему-то горел огнем.

– Ну а если это вам не по душе, вы всегда можете оставить нам этого жирного быка и отправиться домой целыми и невредимыми. Мы ведь, в конце концов, не такие уж жестокие, для развлечения не убиваем, только по необходимости. Я – щедрый человек. Если отдадите нам быка, мы даже не станем вас обыскивать. Можете оставить себе свои кошельки и катаны. Если учесть стоимость клинков, сделка выгодная. А тебя, девчонка, я, пожалуй, даже поленюсь насиловать. Что-то не хочется. В общем, можно сказать, вы оба выйдете сухими из воды.

– Эй, а как насчет нас? – возмутился разбойник с нагинатой.

– Точно, а может, нам хочется? – напирал тот, у которого было копье.

– За свою девственность она будет драться куда отчаянней, чем за быка, – вздохнул главарь. – Будем же благоразумны. Думаю, потерять такого красивого быка им будет уже достаточно тяжело.

У Ацуко гудело в ушах. Вдруг девушка осознала, что за последние несколько минут ее брат не проронил ни единого слова. Что-то тут было не так. Ибука был не из тех, кто позволяет противнику выбить его из колеи, каким бы тяжелым ни было положение. Его самоуверенность граничила с высокомерием, и какими бы ни были обстоятельства, за словом он в карман не лез. К тому же он прекрасно владел катаной – Ацуко не сомневалась, что он способен в одиночку расправиться с пятерыми разбойниками. Тогда почему же он молчал? Почему не ответил им едкой шуткой? Почему не успокоил сестру, когда главарь говорил о разбое, об изнасиловании и она чувствовала, как ее охватывает ужас?

Ацуко украдкой бросила на брата взгляд, и ее сердце пропустило удар. Ибука был бледен как полотно. Руки, сжимавшие катану, дрожали, и клинок поник вперед – как далеко это жалкое зрелище было от идеальной низкой стойки, которую обычно принимал ее брат! На лбу у него выступила испарина, взгляд был опущен, будто он уже проиграл. На штанах расплывалось пятно мочи.

– Ибука, что ты стоишь? – вскричала Ацуко, не успев подумать. – Мы можем с ними сразиться!

– Похоже, брат с тобой не согласен, – усмехнулся главарь, раскручивая свою катану. – На самом деле, он, похоже, с минуты на минуту потеряет сознание. Определенно, мы живем в интереснейшее время: у женщин нынче храбрости больше, чем у мужчин, но куда меньше ума. Давайте же, оставьте быка нам и бегите себе прочь, поджав хвосты, в третий раз предлагать не станем.

– Возможно… возможно, нам надо сделать, как они говорят, – пробормотал Ибука, не смея взглянуть сестре в глаза. – В конце концов, это же просто бык.

– Просто бык… – повторила Ацуко, не в силах поверить своим ушам. – Да не в нем же дело! Нельзя этого так оставлять! Что бы сказал отец?

Главарь бандитов, стоящий перед ней, с многозначительным видом потер промежность.

– Я передумал. Этот твой колючий нрав будоражит мне кровь. Раз уж ты отказываешься слушать голос разума, мы сделаем тебя женщиной.

– Точно! Чур я – первый! – вскричал разбойник в подвязанных латах.

– Почему это ты всегда первый?! – встрял тот, у которого в руках была нагината.

– Потому что иначе я тебе все кости переломаю.

Ацуко снова поглядела на брата. Он ведь обязательно поможет ей. Обязательно. Это же ее брат. Реинкарнация Миямото Мусаси. Самый многообещающий фехтовальщик в Айдзу. Но он так и остался стоять на месте, без единого движения, и по щекам у него текли слезы.

Девушка почувствовала, как ее поглощает волна отвращения и, неожиданно для нее самой, – гнева. Всепоглощающего гнева. Мир был несправедлив. Ничто в нем не имело смысла. Она не потерпит того, чтобы ей навязали мужа на обеде в доме даймё. Она не потерпит, чтобы ее изнасиловали на горной дороге. Она не потерпит попытки отобрать у нее катану. Она не потерпит вида брата, который лишь вздыхает да переминается с ноги на ногу.

Прежде чем Ацуко успела подумать о чем-то еще или хотя бы спросить себя, насколько это вообще дельная мысль, годы тренировок взяли свое – и она бросилась вперед. Без лишних размышлений она нанесла цуки в горло главарю разбойников и была поражена тем, что тот не уклонился и даже не попытался парировать удар. Скорость реакции парня была далека от той, что проявлял на тренировках Ибука – он даже не успел заметить удара, который оборвал его жизнь. Кровь брызнула ключом, красная-красная, и было ее много, очень много. За какую-то долю секунды Ацуко перепачкалась и вымокла с головы до ног. Ее рот все еще был открыт в яростном воинственном крике, и она почувствовала на языке острый металлический привкус.

– Эй! – подал голос изумленный разбойник в латах.

Сказать ничего другого он не успел. Ацуко бросилась к нему, на ходу меняя защиту, подняла клинок высоко над головой и выполнила безупречный мен-учи[19]. Латы, которыми он так гордился, не сумели его защитить: голова разбойника раскололась будто перезрелый арбуз.

– Тварь! – зарычал грабитель с копьем.

Он кинулся на Ацуко, стараясь пронзить насквозь, но и он двигался куда медленнее, чем Ибука. Девушка развернулась, отбила древко в сторону плоской стороной клинка, а затем нанесла боковой удар – на уроке фехтования ее бы за такой не похвалили, и все же клинок врезался глубоко в плечо врага. Разбойник издал пронзительный заячий визг и непроизвольно выпустил оружие из рук, пытаясь защитить лицо руками. Напрасно – катана снесла ему голову, оставив после себя ровный опрятный срез.

Ацуко развернулась к остальным, но те уже неслись вниз по холму, не смея обернуться, словно за ними гнались демоны. Она смотрела, как они бегут, и в растерянности спрашивала себя, не стоит ли ей броситься за ними вдогонку, чтобы они не смогли и дальше нападать на путников. А потом неожиданно поняла, что вся в крови. Девушка пошатнулась, споткнулась обо что-то, повернулась и увидела оскалившуюся голову своей третьей жертвы, которая уставилась на нее с земли. Она закричала, упала на колени, попыталась отбросить катану в сторону, но из-за пота и крови рукоять намертво прилипла к ее ладоням. Ацуко опустилась на четвереньки. Ее вырвало. Потом вырвало снова, и так пока в желудке совсем ничего не осталось.

Девушка еще долго простояла в этой позе: голова наклонена вперед, пучок растрепался, длинные волосы перепачканы кровью и рвотой. Наконец, она нашла в себе силы подняться.

Ее брат так и не сдвинулся с места. Он продолжал стоять, все такой же сгорбленный, не способный оторвать безумного взгляда от мертвых тел, лежащих на земле, будто не в силах осознать, что же произошло.

– Ибука, – тихо произнесла Ацуко.

Юноша вздрогнул, но ничего не ответил. Она положила руку ему на плечо и почувствовала, как напряжены его мышцы, будто готовы вот-вот разорваться.

– Ибука, – повторила она тем же тоном.

Он повернулся к ней, словно наконец вышел из оцепенения. Катана выпала из его обессиленных рук и рухнула на землю с глухим стуком.

– Что тут произошло? – выдохнул он, пораженный. – Что тут произошло?

Сестра подняла оружие с земли и протянула ему. Затем подняла свою катану, помахала ею в воздухе, чтобы очистить от крови, и вернула в ножны отработанным на тренировках жестом.

– А случилось, дорогой братец, то, что ты, возможно, и впрямь самый одаренный фехтовальщик, но кроме того – еще и трус, – ответила она ледяным голосом. – Бери быка и пошли, иначе опоздаем домой.

Она кинула последний взгляд на три мертвых тела, которые лежали перед ней, усилием воли обуздала дрожь, развернулась и отправилась в сторону дома. И даже не стала оборачиваться, чтобы проверить, следует ли за ней брат.

Глава 4

В богатых кварталах Эдо катана была признаком влияния и достатка. Самураи из самых могущественных кланов дрались за возможность воспользоваться услугами знаменитых кузнецов и тратили целые состояния, чтобы заполучить рукояти с выгравированными на них золотыми или серебряными узорами и ножны не из простого дерева, а бронзовые, инкрустированные самоцветами.

А вот клинок Мацуо поражал своим редким уродством. Он носил одну и ту же катану уже пятнадцать лет, побывал вместе с ней на множестве полей боя по всей Японии и в конце концов затупил ее острие о доспехи своих противников. Вместо того, чтобы заменить меч, он отнес его кузнецу и попросил перековать. Когда рукоять разбилась на куски из-за бокового удара топором, он собрал все осколки до единого и нашел мастера, который согласился снова собрать их в одно целое – правда, справа так и осталась трещина. Глядя на результат его работы, любой придворный скрыл бы презрение за улыбкой.

С другой стороны, любой придворный содрогнулся бы, если бы увидел, куда направляется Мацуо.

Он быстрым шагом продвигался по грязным улочкам на севере города, его рука лежала на рукояти меча, а на губах играла улыбка. Здесь жили буракумины, отверженные, а в темных переулках таились головорезы. Одинокий человек, пускай даже и самурай, был соблазнительной добычей – и по крышам быстро разнесся слух, что на дне реки вскоре обнаружат труп очередного недоумка.

И тем не менее, Мацуо и его безобразная катана спокойно продолжали свой путь. Поговаривали, будто он убил каждого, кто когда-либо осмелился устроить против него засаду – и что на протяжении всей схватки он смеялся, не умолкая.

Но от нападения на Мацуо буракуминов удерживал не страх. Нет, то было уважение.

Мацуо не смотрел на них свысока, не поучал их, не задирал нос при встрече. Он был ронин, самурай без господина, и вел себя как человек из народа. Он всегда был готов разделить с ними бутылку рисового вина – скверно перебродившего, излишне крепкого, но пил он его, словно воду. А кроме того, он относился к маленькому императору на троне с тем же недоверием, что и простой люд.

– Говорю вам, он настолько бессилен в политической жизни, что это дает о себе знать даже в спальне. Со свадьбы уже сколько времени прошло, а его жена все не дождется, когда ему удастся поднять свой меч. Дело, как всегда, кончится тем, что сёгуну придется самому делать всю грязную работу.

Подобного рода шутки очень нравились баракуминам, особенно после нескольких глотков рисового вина.

Но этим вечером Мацуо пришел сюда не для того, чтобы расслабляться в приятной компании. Он шел вперед торопливыми шагами, а лицо его оставалось непроницаемым. Он завернул за угол на улице Живодеров и постучал в дверь какой-то облупленной лачуги. Один короткий удар, один длинный, два коротких.

Ответом ему был скрип засова и дверь распахнулась. Человек, одетый с ног до головы в черное и с закрытым повязкой лицом, растворился во тьме, уступая ему дорогу.

Когда Мацуо впервые встретил Иссу, он потешался над нелепым нарядом синоби. Как можно оставаться незамеченным в подобном одеянии? Любой прохожий ни за что не забудет такой встречи, да и смешаться с толпой будет совершенно невозможно.

Однако с тех пор его мнение изменилось. Мацуо не верил в магию сюгендзя[20], но вынужден был признать, что мастерство Иссы граничило со сверхъестественным. Он был способен слиться с тенью, которую отбрасывала простая свеча, взбираться на здания с совершенно гладкими стенами или освобождаться из цепей, выворачивая суставы с ловкостью змеи. И это была лишь та малая часть его умений, которую Мацуо довелось увидеть своими глазами.

К счастью, эти двое были на одной стороне.

– Положение наше самое что ни на есть бедственное, – перешел прямо к делу Исса.

– Да, бедственное, – подтвердил Мацуо, падая на единственный в доме стул. – Что за игру ведет Токугава?

– У него нет выбора. На него надавили император и британский консул.

– И что? Речь идет о Токугаве. Он вполне мог бы не считаться с ними обоими.

Глаза Иссы светились в темноте, будто кошачьи.

– Мог бы, конечно, но в открытую выступить против императора означало бы ускорить начало гражданской войны, а он этого совсем не хочет.

– И что теперь, он молча позволит втоптать себя в грязь? Ты хоть понимаешь, что он натворил? Он сложил с себя полномочия сёгуна!

В комнате снова воцарилась тишина. Мацуо и Исса обдумывали, чем обернется то, что они узнали накануне. Оба они состояли в Братстве Ассасинов, которое гордилось тем, что является одной из крупнейших в мире информационных сетей. И тем не менее, вчерашняя новость застигла их врасплох.

Токугава начал с того, что без всяких условий согласился на требования императора. Он отстранил от должности губернатора Нагасаки, что вызвало недовольство среди его войска. И в конце концов он подал императору прошение об отставке.

– Во времена его отца ничего подобного просто не могло бы произойти, – бубнил Исса. – Да, у Нариаки были свои недостатки, он ненавидел чужеземцев, но он по крайней мере никогда не подавал в отставку. Хуже всего то, что это ничего не изменит. Британцы не дадут Ёсинобу тихо уйти на покой. Даже если он покинет двор императора, его клан слишком влиятелен, чтобы не обращать на него внимания. Впрочем, может быть, этого сёгун и добивается? Хочет покинуть змеиное гнездо, объединить силы с союзниками и устроить государственный переворот.

Мацуо с сомнением нахмурил брови.

– На такое у него никогда недостанет смелости. К тому же после всех его уверток доверие к нему значительно подорвано. Некоторые кланы решили встать на сторону императора. Если он вдруг попытается перейти к решительным действиям, гражданская война неизбежна.

– Если только мы не уберем из уравнения лишний элемент, – тихо предложил Исса.

– Что ты хочешь этим сказать?

Синоби взмахнул руками и, как по волшебству, на его ладонях возникли два танто[21]. Они исчезли так же быстро, как появились, но Мацуо успел заметить на их остриях зеленоватые блики. Яд.

– Токугава не может одновременно противостоять императору, недовольным даймё и козням Британской империи. Даже Братство не рискнет тронуть императора, у одних только даймё недостаточно влияния, чтобы переломить ситуацию. А вот что касается англичан… Их консул в последнее время стал слишком уж напорист. Если с ним что-нибудь случится, это станет уроком всем тем, кто стоит на пути клана Токугава.

Мацуо покачал головой. Речи Иссы его совсем не убедили.

– Так мы добьемся обратного. Все сочтут, что в происшествии виноват Токугава, и он окажется в еще более уязвимом положении. Посмотри, что устроили англичане из-за потери двух матросов. Что же они сделают, если будет убит их консул?

– Вот именно, – ухмыльнулся Исса. – Токугава больше не сёгун. Он покинул императорский дворец. Теперь ответственность за безопасность гостей лежит не на нем, а на императоре. Если британцы станут искать виновников, пускай ищут среди дворцовой охраны. Не говоря уже о том, что с новым консулом нам может повезти больше. Если каждого, кто займет эту должность, будут убивать, британцы, без сомнения, потеряют охоту вмешиваться в наши дела.

– Ну или начнут защищать себя достаточно хорошо, чтобы избежать покушения.

Исса отступил в сторону от стоявшей на столе свечи и неожиданно исчез в темноте. Только что он был здесь, а в следующее мгновение в комнате остался один лишь Мацуо.

– Эти мелочи можешь оставить мне. Незаметное проникновение – моя забота. Тебе Братство уготовило не менее важную роль.

В замке все знали: Гарри Парксу было достаточно всего четырех часов сна за ночь. Остаток времени он проводил в своем кабинете за работой или чтением.

По крайней мере, такие слухи старался распространять сам консул. В действительности же он постоянно испытывал усталость и хотел бы спать дольше, но страдал от жестокой бессонницы. Английские врачи так и не сумели его вылечить, а средства на основе трав, которые предлагали ему служившие при замке Эдо знахари, уже не действовали.

Паркс несколько часов напрасно проворочался с боку на бок в постели и в конце концов бросил все попытки уснуть. Его стенные часы показывали два ночи – час тигра. Паркс встал, потянулся и медленно побрел в библиотеку. По дороге он поприветствовал охранников, дежуривших в коридоре. То были надежные, крепкие парни, славные англичане, безупречно вымуштрованные, с холеными усами, все до одного вооруженные ружьями и саблями. После того, как император показал свою силу, а Токугава Ёсинобу покинул дворец, обстановка накалилась, и патрули было решено усилить.

Паркс ни о чем не волновался: кто бы осмелился напасть на консула самой могущественной империи в мире? Он зевнул, потер глаза, пытаясь прогнать сон, а затем тяжело осел в кресло, стоявшее за письменным столом. Ему оставалось написать еще три письма, а в углу стола его ждали два доклада. Ее Величество королева Виктория ждать не станет.

Он бросил раздраженный взгляд на двух британских солдат, сидевших на скамейках в дальнем конце помещения. Даже здесь он не имел права оставаться в одиночестве. Единственное место, куда он мог отправиться без сопровождения, были туалеты, и то лишь потому, что в них не было окон, которые вели бы наружу.

– Ну что же вы сидите сложа руки? – проворчал Паркс. – Раз уж вам так необходимо составить мне компанию, так хотя бы заварите мне чаю. Вы уже достаточно давно со мной знакомы, так что знаете, какой мне нравится.

Стражники не ответили, и консул нахмурился. Неужели заснули прямо на посту? Если так, их ждало суровое наказание – особенно суровое, размышлял Паркс, потому что самому ему не удалось сомкнуть глаз даже на пять минут. Он раздраженно повысил голос:

– Черт возьми, мне что же, придется взяться за хлыст, чтобы выбить из вас хоть какой-то ответ?! А ну поднимайтесь!

Стражники снова промолчали, и в голову консула начало закрадываться беспокойство. Он открыл нижний левый ящик письменного стола и достал кольт модели Navy 1861, который всегда там держал. Вес металла в руке принес ему немедленное облегчение. Самураи могли сколько угодно играться со своими катанами и воображать себя несравненными воинами, но лишь огнестрельное оружие давало настоящую силу. Хотел бы он посмотреть, как их герои вроде знаменитого Миямото Мусаси попытались бы воевать против старого доброго револьвера.

Он проверил, заряжено ли оружие, затем выкрикнул несколько более тонким голосом, чем рассчитывал:

– Кто-нибудь! Эй! Кто-нибудь!

Ответ он получил почти сразу же, но совсем не тот, на который рассчитывал. Вместо кого-то из охранников на его крик отозвался Уильям Ллойд – он ворвался в комнату с обнаженным мечом, его волосы были растрепаны от бега.

– Ваше Сиятельство! В укрытие!

– Что все это зна…

Договорить Паркс не успел. Ллойд кинулся на него и всем весом прижал к полу позади письменного стола – в то же мгновение в его сторону полетело лезвие. Консул, рухнувший вниз с высоты собственного роста, задыхался, не в силах оторвать взгляда от дротика, вонзившегося в стол рядом с ним. По красивым узорам, вырезанным на черном дереве, стекала зеленая жидкость.

– Вы в опасности! – уточнил тамплиер, хотя все и так было очевидно.

От удара о пол консул выпустил из рук кольт. Он протянул руку под стол, пытаясь нащупать его, и чуть было не лишился двух пальцев, когда на пол в нескольких сантиметрах от его ладони обрушилось лезвие. Консул совершенно неподобающе взвизгнул и отдернул руку.

– Оставайтесь на месте! – приказал Ллойд и сделал шаг вперед.

Он взмахнул мечом и приготовился к бою. Поначалу Паркс не мог разглядеть своего противника и гадал, уж не сходит ли он с ума. Затем его глаза привыкли к полутьме, и он начал различать размытый, почти неотличимый от сгустка тумана силуэт, будто бы колыхавшийся в тени посреди комнаты.

– Уильям Ллойд, – произнес Исса. – Я тебя знаю. Я не хочу с тобой драться.

– Со мной никто не хочет драться, – усмехнулся тамплиер. – Но выбора у тебя нет. Этой ночью я – твоя смерть.

– У меня есть для тебя предложение, – заявил Исса.

Ллойд на секунду задумался и его меч чуть опустился. Это было незаметное, едва уловимое движение, но синоби воспользовался им, взмахнул руками и метнул два танто. Клинки полетели точно в цель, быстрые, смертоносные, пропитанные ядом.

Ллойд описал катаной круг и ее лезвие попало сначала по одному, а затем и по второму кинжалу, отбросив их оба к стенке. Англичанин невозмутимо вернулся к прежней боевой стойке.

– Твое предложение оказалось не слишком интересным.

– А ты посмотри на свою ногу, – подсказал синоби.

Его лицо закрывала черная повязка, но глаза светились мрачным весельем. Танто были не более чем уловкой. Настоящая опасность крылась во рту ассасина – отравленная игла: он плюнул ею в противника, и она пробила штанину, вонзившись в плоть.

Яд на ней был не такой насыщенный, как на обычных клинках, и его было недостаточно, чтобы убить или хотя бы парализовать человека такого телосложения. Однако он был вполне способен поразить нервную систему, замедлить реакцию и притупить чувства. И действительно, ногу легендарного фехтовальщика уже сотрясала дрожь, нарушая его равновесие.

– Этот яд снизит твою скорость реакции в десять раз, – любезно объяснил Исса и отступил на шаг, чтобы дать жидкости время подействовать.

– О, – только и смог сказать Ллойд.

Тем временем под столом Паркс затаил дыхание, опасаясь, что его выдаст любой неосторожный вздох. Миллиметр за миллиметром его рука тянулась к лежавшему на полу револьверу. Все, казалось, забыли о его существовании, но если ему удастся взять незваного гостя на мушку, то уже никакая сила ниндзя его не спасет. Консул был неплохим стрелком, а кроме того, никто бы не выжил после выстрела в голову с такого расстояния. Нет, он не станет рисковать, выбирая сложную мишень, и просто прицелится в грудь – этого будет вполне достаточно.

Ну же, еще двадцать дюймов… пятнадцать… десять…

Исса сжался в комок, словно кот, а металлическая пластина, которую он носил на левой руке, отражала свет свечи и перенаправляла его в глаза противнику. Многие были убеждены, что он обладает сверхъестественными силами, однако все его способности были не более чем результатом тренировок. Тренировки эти были безжалостными, болезненными и начались еще в раннем детстве, но теперь благодаря им он был способен вынимать кости из суставов, задерживать дыхание на несколько минут или использовать малейшую возможность, чтобы раствориться в тени.

Ллойд зажмурился, на мгновение ослепленный, сбитый с толку, замедленный ядом. Исса воспользовался его замешательством, чтобы нанести удар. В его руках появился новый танто, и он бросился вперед, целясь в яремную вену.

Однако меч британца с невероятной скоростью преградил ему путь, и кинжал отлетел в сторону вместе с отрубленной рукой Иссы. Синоби вытаращил глаза под маской, но катана качнулась назад, подобно маятнику, и выпустила ему кишки с такой легкостью, будто брюшные мышцы, которые он так старательно тренировал на протяжении долгих лет, не существовали вовсе.

– Ты – великолепный ассасин, а вот фехтовальщик из тебя никакой, – выплюнул Ллойд, еле дыша под действием яда. – Даже одной десятой моей скорости оказалось достаточно против такого, как ты.

Пытаясь собрать свои внутренности одной рукой, Исса издал нервный смешок. На губах вздулся и лопнул кровавый пузырь. Из-за повязки ему вдруг стало трудно дышать.

Он не смог убить консула, да и пережить эту ночь ему было не суждено; прискорбно, но ни одна миссия не застрахована от непредвиденных обстоятельств. Оставалась второстепенная задача – как бы Ллойд ни бахвалился, а яд на него все же подействовал. Сейчас, уверенный в своей победе, англичанин был как никогда уязвим.

Исса повалился на пол спиной вперед и закатил глаза, так, чтобы стали видны белки. По его телу прошла судорога, затем он резко замер, задержал дыхание и перестал двигаться.

Во время последнего рывка он сумел перехватить левой рукой иглу и теперь терпеливо ждал приближения противника. Одна царапина – и полученная Ллойдом доза яда увеличится вдвое. В этот раз паралич распространится на органы и повлечет за собой неминуемую смерть.

– Ваше Сиятельство, вы в порядке? – задыхаясь, спросил Ллойд.

– Он мертв? – послышался голос консула.

– Судя по всему, да.

– Этого недостаточно, – настаивал Паркс. – Я всякое слышал про синоби. Говорят, у них несколько жизней, говорят, они способны восставать из пепла. – Не приближайся к нему и отсеки ему голову.

Это было так глупо, что Исса чуть не расхохотался. В конце концов его погубила слава. Ниндзя не стеснялись преувеличивать, рассказывая о своих подвигах, чтобы их больше боялись, и вот теперь слухи сыграли с ним злую шутку. Из последних сил, несмотря на смертельную рану, он приготовился к прыжку. Исса открыл глаза, увидел перед собой цель и поднял левую руку, чтобы бросить иглу.

– Ну что я тебе говорил, – произнес Паркс ледяным тоном.

Он стоял в полный рост позади стола, и в руке у него был револьвер. Исса успел только разглядеть наставленный на него огромный ствол кольта, затем раздался оглушительный выстрел, и больше он не слышал уже ничего.

Глава 5

Обычно Ацуко радовалась осени. Летняя жара уступала место приятной прохладе, а пейзаж наполнялся оттенками бурого. Путешественники возвращались из столицы, крестьяне готовились к зиме, и на улицах Айдзу становилось спокойнее. Ее отец чаще бывал дома и больше занимался делами семьи.

Но у нынешней осени был горький привкус. Ацуко никак не могла забыть того злосчастного дня на горной дороге, и каждый раз, когда она смотрела на брата, ее передергивало от отвращения.

Хуже всего было то, как Ибука повел себя, когда они наконец оказались в предместьях города после двух часов дороги с быком на поводу.

– Ты… ты расскажешь всем, что там произошло? – спросил он, уставившись в землю.

– Не знаю, а ты как думаешь? – горько поинтересовалась Ацуко.

И тогда он упал перед ней на колени.

Он.

Ибука.

На колени.

Перед ней.

– Умоляю, не говори никому! Я не переживу такого позора. Какому сёгуну я буду нужен такой? В лучшем случае мне придется покинуть город, стать ронином. Отцу никогда не оправиться от удара. Он возлагал на меня такие надежды!

– И совершенно зря, – выплюнула Ацуко. – Давай, поднимайся, мне за тебя стыдно. Нет, правда, что там произошло? Как мог ты их испугаться?

– Не знаю, – с дрожью в голосе признался брат. – Честно, не знаю. Я увидел клинок катаны, и все вдруг показалось мне таким… таким настоящим. Знаешь, он ведь был прав, их главарь, мы с тобой всю жизнь обучались в додзё, но это ведь не игра. Одна ошибка, и ты на всю жизнь останешься калекой. Одно неверное движение, и твоя жизнь оборвалась. Ты к чему-то стремишься, мечтаешь, желаешь чего-то – а мгновение спустя уже валяешься на земле в луже крови и все твои стремления превратились в дым. Ни один из трех разбойников, которых ты убила, не думал, что все так обернется. Они все умерли с выражением страшного изумления на лице. А ведь у них наверняка были друзья, семьи… а сейчас у них нет ничего.

– И я ни о чем не жалею! – прошипела девушка. – Что ты пытаешься мне сказать? Что я не должна была защищаться?

– Нет, ты поступила правильно. А мне нет оправдания. Но это не причина рушить мою жизнь и жизнь отца.

Ацуко была в такой ярости, что готова была встать посреди рыночной площади Айдзу и во весь голос вопить о том, что случилось на горной дороге. Ее остановили лишь слова брата об отце – ей не хотелось причинять ему боль, слишком четко ей представилось его лицо в тот миг, когда все его надежды рассыплются в прах.

К тому же в каком-то смысле ей было жалко брата. Поэтому она молчала в надежде, что приняла правильное решение и рано или поздно сумеет перевернуть страницу.

Но теперь, два месяца спустя, все стало только хуже.

Каждый день Ацуко приходилось смотреть, как ее брат продолжает жить своей обычной жизнью, как все восхищаются его талантом мечника, в то время как на нее обращали внимание только из-за округлившихся форм, которые теперь стали заметны под кимоно. Она побывала на обеде у Мацудайры Катамори, где Ибука был в центре внимания и продемонстрировал блестящее владение боккеном под возгласы одобрения закаленных в боях самураев. Ей хотелось кричать во весь голос, что все обман, что ее брат никакой не герой, что он и пальцем не пошевелил, чтобы ее защитить, что при виде опасности он описался от страха.

Но нет, она вежливо улыбалась каждому придворному, который к ней обращался, смеялась, когда от нее этого ждали, изящно встряхивала волосами и всячески показывала себя идеальной дочерью идеального отца. По всеобщему мнению, вечер прошел как нельзя более удачно, и Ибуку приняли в число личных охранников даймё, что было большой честью в таком раннем возрасте. Что же касается Ацуко, она получила два предложения о замужестве и пообещала внимательно их рассмотреть, но в конце концов сумела уговорить отца отклонить их оба под предлогом того, что претенденты были недостаточно богаты и имели мало влияния при дворе.

Но девушка прекрасно знала, что просто оттягивает время. Теперь ее брата не было рядом, чтобы тренироваться вместе с ней и, если честно, возможность не видеть его целыми днями стала для нее большим облегчением. Время от времени она сталкивалась с ним на улице, когда он шел куда-нибудь в компании других охранников. Тогда он поспешно опускал глаза и старался увести остальных в противоположном направлении.

Именно тогда, когда Ацуко думала, что ее жизнь просто не может стать еще более несчастной, до Айдзу дошли слухи о войне.

Сиба Таномо почти всегда пребывал в хорошем настроении, и его вечная улыбка была известна всем не меньше, чем его широкие плечи и мощные руки. И потому, когда он ворвался в дом с лицом, на котором застыла маска гнева – зубы стиснуты, брови нахмурены, – Ацуко тут же поняла, что случилась беда.

– Все хорошо? – спросила она тоненьким голосом.

– Нет, – ответил отец. – Ничего не хорошо. Ибука в опасности…

Его голос надломился, и он замолчал на полуслове.

На мгновение девушка подумала: неужели ее брат наконец себя выдал? Неужели обнаружил свою трусость в какой-то стычке? Без сомнения, это он довел отца до такого состояния! С удивлением она почувствовала, как сердце ее сжалось, и поняла, что не желает такого горя ни брату, ни отцу.

– В какой опасности? – поспешно спросила она.

Ее отец сел на ковер, скрестив ноги, и какое-то время пытался справиться со сбившимся дыханием. Когда он поднял голову, на его лице все еще не было улыбки, но по крайней мере взгляд уже не метал молнии.

– Император нарушил все договоренности и напал на клан Токугава. А ведь сёгун согласился просто мирно уйти в отставку! Прикрываясь желанием сделать свое новое правительство сильным, Муцухито решил отнять всю власть у провинциальных даймё. Ты понимаешь, что это означает?

Ацуко оставалось только безмолвно открывать и закрывать рот, как рыбе, выброшенной на берег. Она никогда не увлекалась политикой, и к тому же, как ни крути, любые решения, которые принимались в Эдо, почти никак не влияли на жизнь в Айдзу. Здесь власть даймё была абсолютной и значила куда больше, чем указы, подписанные где-то в далекой столице.

Но ей не было нужды разбираться в военных стратегиях, чтобы сделать тот вывод, к которому подводил ее отец.

– Война, – пролепетала она. – Война.

– Да, – мрачно подтвердил Таномо. – И не просто война. Междоусобная война. Японцы против японцев, клан против клана. Кто бы ни вышел победителем, страна будет разрушена. Кто знает, сумеем ли мы вообще когда-нибудь оправиться от этого безумия.

– Но мы же так далеко от столицы, – с надеждой в голосе проговорила Ацуко. – Может быть, здесь боев и не будет? Может быть, Мацудайра Катамори решит сохранить нейтралитет?

Но ее отец уже качал головой.

– Катамори – человек чести. Он поклялся в верности клану Токугава и никогда не откажется от своих слов. Он выступит под его знаменами. А это значит, что с ним выступлю я. И Ибука.

Он пытался скрыть свои чувства, но голос его выдавал.

– Я надеялся, что успею удачно выдать тебя замуж до своего отъезда, но это невозможно. Что же с тобой будет, если я не вернусь и если твоего брата больше не будет рядом, чтобы тебя защитить?

Ацуко почувствовала, как в ней поднимается волна гнева и заглушает голос отца, но сжала зубы и проглотила вертевшиеся у нее на языке слова, будто подкатившую к горлу желчь.

– Когда вы уходите?

– Послезавтра, – почти шепотом ответил отец. – Мы встретимся с войсками кланов Дзёдзай и Нагаока, затем присоединимся к Токугаве и вместе двинемся в столицу.

Послезавтра. У Ацуко вдруг закружилась голова. Она сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться, и подождала, пока ее дыхание снова выровняется, прежде чем заговорить.

– Вы победите?

Многие отцы посмотрели бы своим детям в глаза и сказали бы: да, конечно же, в этом не может быть сомнений. Некоторые стали бы играть мускулами, хвастаться, заявили бы, что боги на их стороне. Но Таномо был из другого теста. Он был глубоко честный человек, и потому сначала задумался над вопросом, а затем дал самый точный ответ, на который только был способен:

– Я не знаю, милая. Император может рассчитывать на поддержку тех кланов, которые выступают против Токугавы, в особенности на Сацума и Тёсю. И, конечно же, на его стороне будут проклятые британцы. Нас больше, по крайней мере так оно на бумаге, но это будет трудная битва. Мы…

Он осекся, услышав шум шагов у входа. Ацуко поднялась как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ибука врывается в комнату, бледный, как полотно.

Высокомерие, в котором юноша сам себе не отдавал отчета, но с которым всегда держал себя на людях, исчезло без следа. Он двигался, слегка пошатываясь, словно старик, перебравший саке. Его лихорадочный взгляд метнулся сначала на сестру, потом на отца. Затем он как будто вдруг осознал, насколько неопрятно выглядит. Огромным усилием воли он выпрямился, расправил складки на верхней части кимоно и заставил себя вновь гордо улыбнуться.

– Отец, ты слышал новость?

– Нужно быть глухим, чтобы ее не услышать, – сквозь зубы выдавил Таномо. – Не думал я, что твоя первая война случится так скоро, но видно, так пожелали ками[22]. Будем же надеяться, что они защитят тебя в битвах, так же как защищали меня все эти годы.

Ибука проглотил слюну. Ему хорошо удавалось притворяться, и человек, плохо его знавший, не заметил бы ни малейшего признака страха в том, как он держит себя, но Ацуко было не провести. Ее брат был в двух шагах от того, чтобы снова напрудить в штаны.

– Если бы несколько месяцев назад ты не представил меня ко двору даймё, он ни за что не потребовал бы, чтобы я стал его хатамото, – заметил юноша слишком уж отстраненным голосом. – Я жил бы здесь, под твоей крышей, и у меня не было бы обязанности хранить верность Катамори.

– Верно, – заметил Таномо. – Тот вечер пришелся как нельзя более кстати. Ты самый юный из всех телохранителей даймё и притом – самый искусный воин. Эта война станет для тебя возможностью покрыть себя славой в том возрасте, в котором других юношей и вовсе не замечают. Мусаси было шестнадцать, когда он принял участие в битве при Сэкигахаре!

– Да, и оказался на стороне проигравших, и его бросили там умирать, – заметил Ибука, не в силах прикусить язык.

– Тем не менее, это дело чести, – заключил отец. – Мы защищаем не просто нашего даймё, но весь феодальный строй. Если император выиграет войну, больше не будет ни каст, ни самураев. Много лет он мечтает лишить нас наших привилегий. Я даже слышал, что он хочет запретить ношение меча. – Тут Таномо покачал головой, будто не в силах поверить в подобную чепуху. – Нам повезло, сын мой: мы будем сражаться за то, во что верим всем сердцем. Не каждый самурай может похвастаться тем же. Я помню, как в молодые годы вынужден был участвовать в бессмысленных войнах: то из-за никому толком не нужного клочка земли, то из-за ссоры между двумя спесивыми даймё. Столько крови было пролито под надуманными предлогами! Но в этот раз мы сотворим историю.

Ибука кивнул, не смея возразить. Впервые за два месяца Ацуко почувствовала нечто похожее на нежность к брату. Он был загнан в угол, окончательно и бесповоротно, и она уже не чувствовала прежней зависти к его положению. Ему предстояло оказаться на передовой, и если он не сумеет совладать с собой, то в конце концов либо обесчестит себя на глазах у всех, либо будет убит более решительным противником.

– Даймё, должно быть, уже тебя предупредил, но мы отправляемся в путь через два дня, – подытожил Таномо. – Ты уже вырос, и не мое дело теперь давать тебе советы, но на твоем месте я бы проверил качество своего снаряжения, смазал бы доспех и взял бы с собой провизию. Армию всегда сопровождают торговцы, но цены у них непомерно завышены. Ах да, и постарайся проводить поменьше времени на празднествах с другими молодыми самураями клана. Перед уходом на войну кровь всегда бурлит, юношам хочется пить, ходить по кварталам развлечений и танцевать всю ночь напролет, но проснувшись наутро, они жалеют о том, что было накануне.

– Ты как всегда прав, отец, – угасающим голосом проговорил Ибука. – Я постараюсь не слишком усердно праздновать приход этой войны.

Сержанты-вербовщики разбили палатку в самом центре города, на том месте, где обычно стоял Микиноцуке, ювелир, продававший свои изделия по баснословным ценам, которому тем не менее удавалось удовлетворить запросы всех окрестных богачей. В этот раз, однако, обходительность и связи не помогли ему выторговать себе поблажку и бедняге пришлось в спешке покинуть привычное место, уступив его солдатам.

Самураи были лишь небольшой частью армии, элитными войсками, хорошо защищенными, хорошо обученными, хорошо вооруженными. Большинство солдат были обыкновенными крестьянами, асигару, у которых из снаряжения было только то, что они могли унести с собой. Их единственной защитой был шлем, а единственным оружием – копье, несмотря на то, что огнестрельное оружие использовалось уже достаточно широко. Они сражались на передовой, ничем не защищенные, без лат, и, как правило, несли огромные потери в каждой стычке. И тем не менее множество мальчиков боеспособного возраста шли добровольцами на военную службу. Одни принимали такое решение из идеализма, другие – потому что в армии они могли рассчитывать на регулярное горячее питание, третьи – ради славы. Большинству казалось, что провести жизнь в битвах – куда более захватывающе, чем гнуть спину ради урожая. Так или иначе, в желающих недостатка не было.

– Фамилия, имя, возраст? – уже в сотый раз промямлил сержант.

– Мори Тайсукэ, – объявила Ацуко, постаравшись сделать свой голос как можно ниже. – Я принес свое яри[23].

Она провела немало часов, отрабатывая маскировку. Прекрасные длинные волосы, которые так любил ее отец, упали на пол под щелчками ножниц, и она с невыразимым облегчением надела мальчишескую одежду, которую с таким простодушием носила последние несколько лет. Немного крема, и излишне бледное девичье лицо стало румяным, хотя с безволосыми щеками было, конечно, ничего не поделать. Ацуко туго обмотала грудь бинтами, лишь бы ее не выдала никакая выпуклость, и отработала почти карикатурную осанку: руки в карманах, спина согнута, как у крестьянина, привыкшего работать в поле, в руках – яри, которым она с гордостью размахивала перед собой. Наконец-то выступающие мускулы на предплечьях сработали в ее пользу. «Подружки» Томоэ и Ясухимэ находили ее излишне мужеподобной? Что ж, тем лучше!

При желании она могла бы обойтись и половиной этих уловок: сержант-вербовщик даже не взглянул ей в лицо. Он был сосредоточен лишь на своих бумагах, выводя кандзи с усердием человека, который лишь недавно их выучил и потому старался изо всех сил. Наконец он удовлетворенно кивнул и, по-прежнему не глядя на нее, жестом указал ей присоединиться к остальным:

– Очень хорошо, Тайсукэ. Если ты хочешь попрощаться с семьей, сейчас самое время. Мы отправляемся завтра на рассвете.

Ацуко поспешно последовала за остальными к лагерю, разбитому за пределами города, приняв скучающий вид той – или, скорее, того, – кто видывал еще и не такое.

Первым, что ее поразило, были бесчисленные лица внутри. Она знала, что Айдзу – большой город и что здесь живут десятки тысяч людей. Но даже во время празднеств все эти люди никогда не собирались в одном месте.

В лагере собралась почти тысяча солдат, которые копошились, будто насекомые, вокруг огромного палаточного городка. Тут и там равнина была усеяна кострами, на которых бурлили котелки с похлебкой или бульоном.

Вторым, что ее поразило, был шум. Все эти люди радостно перекрикивались, смеялись, шутили, знакомились друг с другом – и их голоса сливались в невыносимый гвалт. Солдаты знали, что они все в одной лодке и что на поле боя им придется полагаться друг на друга, и от этого им хотелось говорить, говорить, говорить – и очень громко!

Третьим, что ее поразило, был запах. Она всегда тщательно следила за чистотой своего тела и дома после каждой тренировки принимала ванну. Ничто не могло подготовить ее к вони тысячи тел людей, которые, в отличие от нее, не росли в богатых домах. Затхлый запах земли и животных смешивался тут с ароматом отхожего места.

На мгновение Ацуко задалась вопросом, что же она здесь делает. Если кто-нибудь догадается, что она девушка, будет беда: от такого позора не отмыться ни ей, ни ее семье. Сможет ли она сохранить свою тайну? Неужели она и правда настолько сильно хочет оказаться на поле боя?

– Да, – прошептала она про себя. – Тысячу раз да.

Что угодно, лишь бы не сидеть чинно дома и не ждать известий о битвах, лишь бы не смотреть на каждого приближающегося гонца, гадая, не явился ли он сообщить о смерти брата или отца. И даже если все обойдется и их армия победит, она просто потеряет целые месяцы жизни – и все ради того, чтобы вернуться в исходную точку, где ей снова придется готовиться к браку с состоятельным мужем, обладающим определенным влиянием при дворе.

– К тому же, – добавила она, не меняя тона, – я должна спасти Ибуку.

Ацуко приняла это решение, когда ее брат, не оглядываясь, тяжелыми шагами возвращался к своему даймё. Вся ее злость улетучилась, сменившись порывом нежности и невыразимой тоски. Он был просто ребенком, потерянным посреди войны, которая была слишком для него велика, ребенком, напуганным тем, что происходит вокруг. Да, смелости ему недоставало. И что с того? От этого он не становился ничуть не менее сердечным, остроумным, сообразительным и одаренным. Может быть, однажды ему удастся взять верх над своими страхами. А пока ему нужна младшая сестра – хотя бы для того, чтобы защитить его, если по дороге на него решат напасть еще какие-нибудь разбойники.

Кто бы ни попытался причинить вред ее старшему брату, будь это хоть сам император, она была готова встать между ними.

Глава 6

Мацуо сморщил нос, глядя на представшего перед ним связного. Он считал себя человеком широких взглядов, а время, проведенное среди ассасинов, побудило его принять самые передовые идеи Братства. В глубине души он знал, что ценность человека не сводится к его внешности, возрасту или полу и что важны лишь поступки. Именно поэтому он так непринужденно чувствовал себя в компании баракуминов.

И все же он никак не мог подумать, что представителем Братства в армии Айдзу будет женщина. Нет, не женщина. Девочка. Сколько ей было? Двадцать два года? Возможно, даже меньше.

– Ну как, закончили меня разглядывать? – спокойно спросила Накано Такэко.

Она стояла на коленях на татами и, судя по всему, чувствовала себя совершенно свободно в наряде, состоявшем из хакама[24] и хлопчатобумажного жилета, который никак не скрывал ее принадлежности к женскому полу. Все в лагере знали, кто она такая – единственная женщина, получившая право поступить на службу в армию, дочь высокопоставленного чиновника из провинции, преподавательница боевых искусств, с ранней юности известная своим мастерством во владении нагинатой.

И все же.

Двадцать лет? Девятнадцать?

Мацуо осознал, что продолжает пристально рассматривать собеседницу, так ничего ей и не ответив, и кашлянул, чтобы скрыть смущение.

– Прошу меня простить, я думал, что вы будете…

– …мужчиной?

– …другой. Но это совершенно неважно.

– Я тоже так считаю.

Мацуо встретил взгляд девушки и его ободрило то, что он в нем прочитал. У Такэко были глаза бойца, а разве не это ему в конечном счете и было нужно? Да, ей не удастся оставаться незамеченной, но Мацуо уже давно понял, что самый надежный способ спрятаться – это находиться у всех на виду. В конце концов, Исса в совершенстве освоил искусство скрытности синоби,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Атака на горло, призванная перерезать сонную артерию. – Здесь и далее прим. авт.

Вернуться

2

Японский деревянный меч, форма которого имитирует катану, используется для тренировок.

Вернуться

3

Зал для обучения боевым искусствам.

Вернуться

4

Представители военной касты, которая управляла Японией с начала периода Эдо.

Вернуться

5

Японское искусство владения мечом, практиковалось самураями.

Вернуться

6

Японское искусство владения луком, практиковалось самураями.

Вернуться

7

Японское искусство верховой езды.

Вернуться

8

Боевое искусство, объединяющее техники боя, разработанные самураями в период Эдо.

Вернуться

9

Меч длиной более 60 сантиметров, главное оружие самурая.

Вернуться

10

Самая торжественная разновидность японского кимоно.

Вернуться

11

Японский национальный праздник, знаменующий приход весны по древнему лунному календарю. В наши дни его отмечают третьего февраля.

Вернуться

12

Официальная стража даймё или сёгуна (полководца) в феодальной Японии. Хатамото часто использовали как элитные войска или быстрое подкрепление на службе у сёгуната Токугава.

Вернуться

13

Японский дворянский титул, который означает управляющего провинцией полководца, происходящего из военной касты, который в феодальной Японии подчинялся приказам сёгуна.

Вернуться

14

Военачальник, который имел в феодальной Японии реальную власть, тогда как роль императора была скорее данью традициям.

Вернуться

15

Комплекс японских боевых искусств, таких как карате, дзюдо и т. д.

Вернуться

16

Персонаж японского фольклора, злой дух, демон, сопоставимый с ёкаем.

Вернуться

17

Традиционное название ниндзя, японских лазутчиков и наемных убийц.

Вернуться

18

Холодное оружие с изогнутым лезвием и рукояткой длиной два метра. Использовалось на поле боя, чтобы повредить ноги лошадям противника.

Вернуться

19

Удар сверху вниз.

Вернуться

20

Люди, имеющие особую связь с миром духов и способные управлять ками.

Вернуться

21

Маленький японский кинжал слегка скругленной формы с односторонним клинком длиной менее тридцати сантиметров.

Вернуться

22

Божества или духи, почитаемые в синтоизме.

Вернуться

23

Японское копье длиной около 2,4 метра, излюбленное оружие самураев.

Вернуться

24

Широкие штаны в складку, которые в средневековой Японии носили аристократы, в том числе самураи.

Вернуться