Лиза Лосева
Красный парфюмер
Новое дело Егора Лисицы

В ночи, под снежной пеленой,
Им суждено – дышать весной
И умереть к весне.

«Ландыш», К. Льдов, 1908 г.

© Лосева Л., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Благодарности

Михаилу Клецкому, ученому, кандидату химических наук, за замысел романа и потрясающие детали из истории русской парфюмерии.

Даниле Мальцеву, эксперту-криминалисту, за профессиональные консультации и подсказки.

1. Хлеб насущный

Осенью 1930 года по Москве прокатилась серия ограблений, смешно сказать, булочных. Пустяк, фыркнет обыватель, переживший революцию и гражданскую, сражающийся с чистками на службе и уплотниловкой. Но сотрудникам угрозыска было не до смеха. Хлеб, голова всему, приносил неплохую выручку, но не в социалистическую кассу, а бандитам. К тому же вооруженные грабители действовали жестоко, уже случились и раненые. Брали не только кассы булочных, пострадали и пара галантерейных магазинов на окраинах, и даже одно ателье.

Свежую газету с заметкой об очередном налете налепили на доску у высоких дверей магазина. Бумага влажная с потеками клея, «пузырь» вылез как раз на подробностях. Пробежав заметку, я отвлекся от дел земных на интереснейшую статью об испытательных полетах «Сталь‐2», советского пассажирского самолета новой конструкции. Ее теснила широкая, в полосу, статья о развернутом строительстве метро, по образцу лондонского, но с несказанно большим размахом. Из-под шелухи старых газет еле читались затертые строки об очередной годовщине самоубийства поэта, трубача революции: «Мы осуждаем его за дезертирство из жизни»…

В те годы были крайне редки дерзкие налеты, такие как выходки Сабана, который, узнав, что его будут брать, застрелил 16 постовых, или нападения банды Кошелька, короля ночной Москвы, знаменитого тем, что остановил машину Ленина и, не узнав того, отпустил, отобрав автомобиль [1]. Но и спокойной обстановку назвать было нельзя. То тут, то там вспыхивали грабежи, хулиганье шастало по улицам, да и крупные дела – убийства, нападения на кассиров, перевозящих мешки с выручкой, – никуда не делись.

Но все же Москва, как и вся страна, возвращалась к мирной жизни. Склеивались сломанные позвонки столетий, жизнь в новом веке в молодом государстве кипела. По плану первых пятилеток строились и модернизировались заводы. Силами заключенных трудовых лагерей в рекордные сроки возводился Беломорканал. Китобойные флотилии шли из Ленинграда во Владивосток – добывать огромное количество рыбьего жира для здоровья каждого гражданина. Человек стремился все дальше, он был готов прыгнуть в большое «ничто» – космос. И советские писатели уже планировали заселение Венеры [2].

На московском же перекрестке регулировщик в белоснежном тропическом шлеме и таких же перчатках парадно гудел в свисток. Привычные ко всему извозчичьи лошади не пугались, а послушно разворачивались в нужную сторону. Трамваи ходили по расписанию и даже в вечернее время. Шумели центральные улицы. Сверкали витрины магазинов, хотя некоторые продукты до сих пор отпускали по карточкам. Летом скверы, бульвары и дворики заполоняла оголтелая счастливая детвора. В театрах давали премьеры. Заговорил синематограф – на экраны вышли первые советские звуковые фильмы.

Грабежи булочных на этом масштабном фоне смотрелись неказисто. Но меня криминальная хроника все же интересовала больше, чем достижения промышленности. Этот новый для страны этап знаменовался и моими, не масштабными на фоне столетия, но все же важными личными переменами. Уже больше месяца я – слушатель курсов повышения квалификации для криминалистов (судмедэкспертов) в столице СССР. Тут, кстати, все поголовно говорят, а некоторые и грабят – «булоШные». А не булочные, как на юге. Смягчающая шипящие, оглушающая звонкие согласные и немного акающая речь москвичей поначалу казалась многим слушателям курсов непривычной, с акцентом, как у иностранцев…

Курсы в Москве созданы при Центральном институте усовершенствования врачей. Обучают здесь судебных медиков из всех советских республик. Курсы для нас стали чем-то вроде премии за содействие в возвращении скифского клада [3]. Для нас, потому что вместе со мной направили и Васю Репина. О кладе взахлеб писали районные и краевые газеты. Да что там краевые, даже из «Ленинградской правды» приезжал товарищ.

Знаменитую прозектуру, где проходили наши лекции, возглавлял не менее известный, хотя и в узких кругах, профессор Симаков. Своим моргом он хвалился, как хозяин гостеприимным домом, утверждая, что «к нам везут любопытные случаи со всей Москвы!».

Профессор-светило заведовал кафедрой судебной медицины еще до 17-го года. Он успевал вести исследования по мумификации трупов, преподавать на рабфаке и читать курсы нам, докторам из провинции. В студенчестве я изучил его докторскую «О волосах в судебно-медицинском отношении». В ней встречались парадоксальные цитаты, типа «большинство безбородых воры, бродяги и убийцы», но в остальном это была совершенно необходимая для судебного эксперта научная работа, иллюстрированная превосходно выполненным атласом волос. Кстати, уже на лекциях я убедился, что у самого профессора Симакова вполне ухоженная красивая борода.

Профессор чаще всего был беспросветно занят. Но если его удавалось поймать! Он блистательно давал практикум, сыпал резкими репликами, не удивлялся часто беспомощным вопросам слушателей курсов и лишь однажды презрительно хмыкнул, когда труп на столе внезапно сел из-за спазма воздуха, скопившегося в гортани, и Вася Репин, ошалев, выскочил «подышать».

Бывало, поздним вечером неутомимый и бодрый профессор Симаков ловко, как на вскрытии, управляясь щипцами, раскалывал на кусочки сахар, макал его в чашку с горячим чаем и рассуждал о красоте чисто сделанного среза фрагмента кожи. Или, загасив сигарету на блюдечке, принимался обсуждать смерть того самого поэта, трубача революции. Вскрытие делали в присутствии товарищей с Лубянки, но профессор успел осмотреть череп поэта и вписать его в свою теорию об особой анатомии самоубийц. Мимоходом он делился ценнейшими рекомендациями. Я записывал их на ходу на каких-то обрывках, в этих своих дневниках и вообще где придется.

Слушатели курсов, «молодые» специалисты, все были разного возраста, в основном далекие от студенческой скамьи. Они должны были знать особенности обследования трупов при различных видах смерти. Уметь провести осмотр тела на месте, определить разницу между прижизненными и посмертными повреждениями. И много чего еще. Заняты мы были сутками, возвращались в свое общежитие за полночь, а нередко и ночевали в институте. Так же, как и в провинции, в столице душегубы и бандиты не отличались изобретательностью. Нашей рутиной была поножовщина, бессмысленные тупые и зверские убийства из-за семейных или соседских склок, ради мелких сумм и просто в пылу пьяных потасовок. Львиная доля «часов» отводилась на дежурства с бригадой «неотложки». От этих обязанностей я не отлынивал. Признаюсь, серьезным резоном поначалу была и смешливая сестричка. Но некстати у барышни обнаружился мрачноватый жених с рабочей окраины…

Санитарная машина выезжала на все несчастные случаи, на фабрики и заводы, улицы. Вызывали ее и рядовые граждане, и постовые милиционеры. Зачастую прибывала она на место происшествия одновременно с сотрудниками МУРа. За один вечер, сливающийся с ночью, мы, бывало, свидетельствовали труп в Москве-реке, «ловили» с допившимся до горячки товарищем чертей и кошек, чтобы убедить его миром пройти в санмашину. Осматривали и утешали жену, покалеченную мужем. Обсуждали поразительного гражданина с железным гвоздем в темечке, который, ничуть не обеспокоенный этим фактом, с аппетитом закусывал яичницей и отказывался ехать в хирургию. А раз как-то и мы, и потрепанная на тряских рессорах «полуторка» санпомощи отчаянно пропахли парфюмерией! Служащий одной из фабрик, видно, от духоты, потерял сознание и неудачно упал в чан с мылом, захлебнувшись насмерть. Словом, практики я набрал, а заодно знакомился с Москвой, ее переулками и улицами.

2. О пользе криминалистов на местах преступлений

Очередной налет на булочную случился ранним вечером. В учреждении рядом с местом происшествия был телефон. Услышав на улице выстрелы и крик, оттуда позвонили в милицию и «Скорую».

Рядом, в скверике, уже собрались любопытные. Нянька, а может мать, строго окликая, уводила от ограды на бульвар двух мальчишек. Сама булочная помещалась прямо на углу четырехэтажного серого дома. Простенок у дверей украшали рисунки сдобы в корзинах и громадных кренделей. Ниже выписанной на фасаде вывески, на которой плохо, обрывками старой орфографии, читалась фамилия бывшего владельца, была установлена новая: «Булочная № 502». Сбоку закреплен прейскурант на крендели, калачи, сушки и сайки. Дверь нараспашку, подперта ящиком.

Милиционер у входа, приметив нашу машину, кивнул:

– Тут не поможешь, братик. Вон он, клиент, забирайте. – Он ткнул большим пальцем в сторону и продолжил расспрашивать кассиршу.

Та, немолодая и грузная, с усиками над верхней губой, тяжело всхлипывала, повторяя:

– Не помню я, сколько их было! Натерпелась страху на всю жизнь. Ох, – она потянулась к авоське, запахло валерианой.

Бандиты действовали по уже знакомой схеме. В булочную ворвались аккурат к закрытию. Кассирша, каясь и сетуя на забывчивость, рассказала, что, притворив дверь, забыла ее запереть. Только накинула крючок. День выдался суетный, расчеты никак не сходились, вот и запамятовала. Выходило, что налетчики с револьверами, выбив дверь (крючок хлипкий, не выдержал), ворвались, когда она готовилась считать кассу. Сразу дали выстрел в потолок. Еще одна пуля угодила прямо рядом с кассиршей. Тут она, вспомнив, судорожно всхлипнула, мотнула головой, закрылась руками. Застрелили в упор сторожа, он выбежал из подсобки. Услышав крики и свистки, в булочную заглянул поздний прохожий. К нему тут же подскочил один из бандитов, ударил рукоятью револьвера по голове, и смелый гражданин повалился за ящики.

– Я думала, и его… этого… тоже насмерть! – говорила кассирша, комкая в мокрых ладонях платок.

Ее саму бандиты связали и толкнули на пол.

– Сколько они взяли?

– Ох, – она назвала сумму – ну, с копейками. Все подчистую выгребли!

Тот самый смельчак, что прибежал на помощь, живой, сидел тут же, на низком подоконнике, держась за голову. Около него суетилась сестра санмашины.

– Как это вы рискнули? – спрашивала сестра.

Он поморщился, приподнимая плечи.

– Я на гражданской был. Что уж. Шел домой. Живу тут же, прямо в этом доме. Услышал крики, свистки, ну и… Забежал, а они, подлецы, бедолагу этого уже кончили.

Я прислушался. По его словам выходило, что сторож успел выскочить на улицу, засвистел. Бандиты застрелили его, затащили тело внутрь.

Присев на корточки, я осмотрел одежду на трупе, осторожно разрезал косоворотку. Следов пороха нет, отсутствует отпечаток дульного среза на теле, гражданин прав, стреляли не в упор. Пуля прошла навылет. На грязном закопченном потолке мало что можно было рассмотреть, но у слепого окошка над прилавком выщерблины светлее – та самая пуля, которую дали в потолок. Cыскарь следил за мной краем глаза с неодобрением. Заглянув за прилавок, я нашел еще гильзу, от пули, которая пробила мешок с мукой и застряла в стене, над непроданными калачами. Это та, что до истерики напугала кассиршу, угодив рядом. Поискал тщательнее, но третьей, смертельной для сторожа, не нашел. Картина не совсем сходилась с показаниями. Впрочем, к этому не привыкать. Свидетели крайне редко толково описывали происходящее. Уж сколько раз я тоскливо вспоминал зорких очевидцев из полицейских романов. А все-таки… Мои размышления прервал милиционер. На ходу он черкал что-то в блокнотике:

– Чего тянешь-то?

Я обернулся.

– Наблюдаю.

Он развеселился:

– И какие ж у тебя наблюдения?

– Не сходится кое-что. Я судебный медик, криминалист. Здесь на курсах, вот – дежурю с машиной. Могу помочь.

Но он смотрел с сомнением, не спешил доверять. Я прибавил подробностей, назвал своего московского профессора и начальника УГРО в Ростове. Вряд ли сыскарь о них слышал, но вроде поверил.

– Выходит, что из наших, – помедлил и прибавил: – Ну, попробуй, выскажи, что тут не сходится?

– Сторож застрелен в спину, с дальнего расстояния. Не в упор. И, скорее всего, на улице.

– Уверен?

– Да. – Я коротко обрисовал ему доводы.

– Эх! – Он досадливо вздохнул. – Гражданочка свидетельница, известное дело, тетка! В полной прострации. Одни слезы.

– Судя по всему, здесь было всего два выстрела. Один в потолок, тут все верно. И один по прилавку.

Смелый гражданин тем временем засуетился. Он выдал еще несколько любопытных деталей. Описал одного из бандитов: «Верста коломенская! Он мне и врезал!» Удар в самом деле был нанесен сверху, почти по теменной части. А еще припомнил, как за мешками с мукой и ящиками мелькнули коричневые остроносые туфли «джимми». Шикарная деталь для уголовника. Но, главное, возглас, с которым тот затребовал кассу: «Праааашу».

– Знаете, как швейцар, голосом этак: «прааашу».

– Проверим. Швейцаров, допустим, теперь наперечет. – Милиционер сделал пометку в листке с записями, обернулся ко мне: – На других налетах подобное было! Вроде как их визитная карточка.

– А в газетах не печатали, – я вспомнил заметку о нападениях.

– Ты наизусть учил, что ли? – Он усмехнулся. – Однако верно мы сделали внушение товарищу из газеты. Чтобы придержали обстоятельства.

Кассирша слов гражданина подтвердить не могла. Муровец добился лишь вздохов и всхлипов: «не помню, не помню». Налетчик, мол, говорил грубым хриплым голосом, и только.

– Гражданку еще раз опросить нужно. Обязательно. Капли дам, чтобы пришла в себя. Что-то ее рассказ не совпадает. Даже вот, готовилась считать выручку, а сумму, которую взяли бандиты, назвала до копейки. И крючок, смотрите, – я подвел сыскаря к двери, стараясь говорить потише, – цел! Действительно хлипкий, а гвоздик не выпал. Его, скорее всего, и не накидывали.

– А тип этот? Который вроде случайно вмешался.

– С его словами, напротив, все сходится.

Пострадавшего увели к автомобилю «неотложки». А за кассиршу взялись всерьез.

Позже уже всплыло, что она вела счетные книги в другой булочной, которую бандиты обчистили одной из первых. А дальше застопорилось, гражданка молчала как рыба. Напирала на то, что сама пострадала, помнит все смутно. Жаловалась на сердце, наконец и вовсе слегла с приступом в больницу. Проверили, в самом деле – ишемия сердца. Налетчиков же пока найти не удавалось. Зато на другой день к нам, прямо на занятия, зашел уже знакомый муровец и, спросив «который тут практикант с юга?», позвал на выезд меня и, поколебавшись, Репина. Вася, который слушал подробности моего дежурства, вздыхая от зависти, собрался мигом. Московский уголовный розыск – МУР – был легендой.

3. Фабрика «Красный парфюмер»

Даром что столица советского государства Москва усажена церквями и церковками. Колокола их молчат. Звон под запретом. Вместо него звенят первые трамваи. Галдят ранним утром черные галки. Загрохотал-зазвенел тележкой дворник, и тучей они поднялись в воздух, но невысоко, лениво, птицы городские, к уличному шуму привычные. Сквозь утреннюю дымку в высоких кирпичных стенах четким кованым силуэтом выступили ворота. Стена, как крепостная, красная, не видно, где заканчивается. Рядом с воротами отворили дверь. У нее притормозил грузовичок, кузов крыт брезентом. На место происшествия прибыли советские милиционеры. Вызваны на фабрику, бывшую «Трокаръ». Теперь «Красный парфюмер».

С ними и мы с Репой. После случая с ограблением булочной нас нередко привлекали, когда не хватало рук. Сторож у ворот объяснил нам, куда идти. И вроде толково, но сразу стало понятно, что заблудиться легко.

Репин осмотрелся, отряхивая сапоги, – рано утром был дождь. Всюду блестели лужи.

– Ты смотри, товарищ Лисица, как у них налажено!

Фабрика за стеной – город! Просторные улицы, трубы. Невысокие, но широкие, как ангары, здания производств. Склады. Конторские помещения. Через перспективу улиц даже видны деревья, сквер – в центре фонтан с пустым постаментом. Мимо, шурша шинами, прокатило авто.

– Сторож, поганка, мог ведь и нашу машину запустить, – в сердцах крякнул Репа.

Я махнул рукой. Автомобиль притормозил. Извинившись, уточнил, не знают ли третий корпус. Шофер (женщина!) мельком переглянулась с пассажиром, которого не было видно на заднем сиденье. Оказалось, что мы совсем рядом. Тут же подошел Репа со скороговоркой: «Спасибо, граждане, поезжайте, нечего тут – здесь, между прочим, место происшествия». Шоферка ткнулась что-то возразить, но пассажир остановил ее, буркнув неразборчиво и коротко. Авто уехало. Довольно скоро мы разыскали нужное здание. У входа нас встречал полноватый лощеный тип с усиками, в спортивных бриджах на широких подтяжках. Замахал руками.

– Товарищи, вам сюда! Провожу вас.

Он сунул ладонь, мягкую и немного скользкую и влажную, отчего возникало чувство, что держишь рыбу.

– Демин, Сергей Петрович. Завсбытом. Погрузка и отправка товара – все на мне. Правая, можно сказать, рука нашего директора, – тут он завздыхал, засморкался.

Что же, есть от чего переживать: тот самый директор, которого он правая рука, Кулагин Н. М., сегодня утром найден в своем кабинете на фабрике мертвым.

Быстрым шагом мы прошли широким и длинным коридором вдоль высоких дверей. Демин по дороге говорил, что все, весь ассортимЭнт – он приналег на «э» – делают здесь, от товара до коробок и этикетки.

– Как при прежних хозяевах. – Демин немного сбился, но продолжил: – В том смысле, что восстановили все в полном объеме. Наладили, к примеру, отдел мельниц для пудр. Конечно, на иностранном пока оборудовании, временно! Сугубо временно!

Вестибюль фабричной конторы напоминал аптеку, черно-белые ромбы плитки на полу, молочный свет ламп.

– Кто нашел тело, вы?

Услышав «тело», Демин замахал руками, как мельница для пудр, обдав меня резким цветочным запахом одеколона, и затрещал:

– Нет, не я. Я был на складе. С утра. С раннего самого утра.

Мы поднялись по одной из железных лестниц на галерею. Она опоясывала зал с длинными столами. Высокие окна, в переплетах стекло чистое. У каждого стола – ящики с брусками мыла. Пахнет земляникой и дегтем. Несколько дверей кабинетов, очевидно, руководства фабрики, выходили на галерею, так, чтобы в любую минуту начальство могло присмотреть за работниками, не филонят ли. По другой лестнице, напротив, загрохотали сапоги, подоспели наши товарищи из милиции.

– А директор покойный, он ведь вчера попросил машину, – оглянувшись на них, продолжал завсбытом. – Шофер сказал мне, что так его и не дождался. Стало быть, это он вечером еще скончался? – Демин с полувопросительной интонацией повернулся ко мне.

– Это следствие установит, пока судить рано. А скажите, отчего же шофер уехал, не забрал его?

– Заведено, что если не вышел, то шофер может ехать. Вот, собственно, место… в смысле, его кабинет.

Дверь по центру галереи распахнута, у перил столпился народ. Женщины в платках, работники в кепках на затылках. Любопытные блестящие глаза, гул голосов. Одна из женщин держалась в стороне. Ловко, едва не под мышкой, она придерживала карапуза, мусолившего огрызок баранки. Демин пошел на толпу, маша руками: «идите, идите!»

– Товарищи работники, расходитесь! – повысив голос, крикнул я и придержал Демина. – Так кто же обнаружил тело?

– Секретарь, Зиночка. Она ждет. – Он свесился через перила галереи, махнул рукой.

Внизу, у стола, одна из женщин подняла голову. Уложенные набок короткие светлые волосы сверкнули под лампой, черты лица не рассмотреть.

– Это вот она, Зина! Зинаида Лапина, – пояснил завсбыта.

Замок на двери цел, не вскрыт. По словам Демина, директор не запирался, если нужно, просил не беспокоить, и все. Сам кабинет директора на фоне громадных размеров фабрики оказался совсем небольшим, стеклянная перегородка отделяла его от галереи. В комнате резко, пряно пахло одеколоном или духами, немного спиртом. В углу на вешалке пиджак. На стенах несколько свежих портретов вождей и светлые прямоугольники на месте старых, снятых. Окно выходит на Мытную улицу. На широких подоконниках, как на полках, наставлены коробки, навалены стопками бумаги, каталоги. Почти все пространство кабинета занято столом. Мертвец, покойный директор, за ним, лбом в столешницу, руки раскинуты, как для объятий.

Фотограф, закончив работу, протиснулся мимо меня. Я аккуратно повернул голову покойника. Пятно чернил у линии роста волос, смазанное. Очевидно, его все же трогали. Смерть наступила, скорее всего, накануне, поздним вечером, я бы поставил на промежуток с 22:00 до часу ночи. На первый взгляд – признаки отравления. Не мышьяк – нет следов рвоты и – я проверил ладони – сыпи тоже нет. И не стрихнин – лицо искажено в гримасе, но отсутствует спазм челюсти лицевых мышц. С другой стороны, я перевернул одну из коробок на столе (пудра «Имша»), на ней мелко был напечатан состав: соли ртути, бертолетова соль, анилиновые красители. Яды здесь, на фабрике, под рукой.

Осмотрел стол. Телефонный аппарат, по нему, я уже знал, дважды вызывали гараж. Чернильный прибор перевернут. На самом краю блюдце с окурком. В пепельнице смятая фольга от конфет «Трюфель», рядом бутылка темного стекла, стакан. Он тяжелый, старого хрусталя, внутри – я принюхался – коньяк. Второй такой же закатился за ножку стола. Разбит, уцелело только дно. А чуть дальше, у подошвы правого ботинка трупа, совсем мелкая стеклянная пыль. Ее я собрал в бумажный фунт, так осторожно, как сумел. Стаканы, бутылку и все, что осталось от конфет, упаковал для анализа. В ведерке для бумаг лежала кучка пепла.

Сунулся Репа, но грамотно – ни к чему не прикасаясь, наклонился над столом.

– Несет одеколоном. Аж свербит от морилки этой.

– Крикните секретаря.

4. Секретарь Зиночка (Зина) (Дознание)

У двери голоса стали громче. Блондинка, которую я уже видел, осторожно вошла в комнату. Брови в ниточку заломлены. На плечах чей-то пиджак. Все поверхности уже обработали порошком, я предупредил:

– Аккуратнее, не подходите ближе, не нужно. Ведь вы его нашли?

Всхлип.

– Утром. На сегодня уборщицу не вызывали. А я, я пришла как обычно. Дверь к нему была закрыта. Подумала, не хочет, чтобы беспокоили. Но он… чай не просил… и я, я зашла. И он! Тут!

– Зина, вы успокойтесь, пожалуйста. Всего один вопрос. Вы его трогали? Не пытались привести в чувство?

– Я думала, приступ. А он холодный, – голос чуть дрожащий, но твердый, – больше ничего… ничего не стала. Я сразу побежала, позвала. – Она всхлипнула, шагнула к двери, флаконы в открытом шкафчике зазвенели. Хрустнул осколок стекла в толстом ворсе ковра.

– Посмотрите, пожалуйста, как вам кажется – все на месте?

– Все вроде бы… Николай Михайлович важные бумаги держал в несгораемом шкафу, не на столе.

– Может, что-то все же пропало? Ценные вещи, личные. Вы ведь обстановку хорошо знаете. Все на местах?

Неожиданно цепким взглядом она окинула стол. Подоконник. Наклонилась что-то подобрать.

– Не трогайте!

– Тут осколки… Простите. Все, все на месте.

– Вы говорите, несгораемый шкаф. А можете открыть его, показать нам содержимое?

– Не могу, – прижала руки к груди, – Николай Михайлович ни разу не поручал мне.

– Кто может открыть сейф?

– Никто. Я не знаю. Он мог сам. Только он.

– Вы выпейте воды, присядьте там, в зале. Но не уходите домой пока, хорошо?

Демин, маячащий у двери, приобнял ее за плечи и вывел.

Вскрыть сейф – несгораемый шкаф – не проблема. Нужен только специалист. Я озвучил идею, и муровец, бормотнув «сами с усами», вышел.

От тяжелого запаха уже немного мутило. Я вдохнул поглубже, густые, цветочные ноты, и еще вроде бы что-то, слабее. Осторожно, обернув руку платком, рассмотрел флаконы в шкафчике. На вид все целы. Пузырьки и коробки были в кабинете повсюду. И на столе, на чайном подносе, стояло штук пять разных размеров и форм. Круглые с пудрой. Картонные футляры-тубусы и квадратные плоские – духи. В глаза бросилась красная с золотом коробка с кистями, изображением стилизованных треугольников. Дверь в кабинет распахнулась с резким коротким стуком. Секретарша из угла вскинулась, но отступила. На пороге возникла блестящая гражданка, вся хром и звук – сапоги, куртка, стрижка, вся как облита черным лаком. Вот это встреча! Та самая шоферка!

– Кто здесь главный? Пройдемте. Нужно дать картину происшествия!

Мы с Репиным переглянулись.

– Кто приглашает? – Репа отложил в сторону стопку бумаг, которые листал.

Барышня, не ответив, обвела глазами нас с Васей, кабинет, мертвеца за столом.

– Времени ждать нет. Определите кто, и – за мной! Я провожу.

Я отряхнул колени, кинул Репе «предупреди, пришлось уйти» и шагнул за барышней:

– Пойдемте.

– Главный?

– Нет. Но сумею рассказать о результате осмотра тела.

– Хорошо.

Шли по длинным коридорам молча. Рассматривая свой «конвой», я задумался, не заметил, как пришли. У двери с табличкой «железная барышня» поймала мой взгляд в стекле, усмехнулась.

– Пройди, товарищ! – Дернула дверь, отступила.

5. Товарищ Жемчужная

В кабинете из-за стола поднялась женщина, даже дама! Крупные черты. Тонковатые губы, затейливо уложенные волосы. Сухощавая, прямая, строгий английский костюм, галстук.

Протянула руку – маникюр, нежная ладонь, а пожатие уверенное.

– Полина Жемчужная [4]. Я руковожу трестом «Главпарфюм». И за эту фабрику отвечаю тоже я.

Я знал, кто она, из газет. Освещался среди прочего ее визит в Америку. В мехах, элегантная, Полина Жемчужная не слишком походила на супругу Председателя Совета народных комиссаров СССР. Но именно ею она и была.

Усаживаясь за стол, всмотрелась:

– Мы с вами виделись утром. Вы спрашивали дорогу. – Энергично продолжила: – Дайте мне объяснения того, что произошло. Несчастный случай? Или приступ – сердце?

– Ни то ни другое. Причина смерти – яд.

Она промолчала, и я почувствовал невольное уважение – не стала переспрашивать, сомневаться.

– Значит, отравлен.

Случайность смерти не обсуждалась. А незаданный вопрос повис в воздухе – не сам ли? Последние годы держалась «мода» на самоубийства среди партийных работников и руководителей красных предприятий. Я заговорил:

– Определенно не самоубийство – картина не типичная. Никакой записки, ни на столе, ни в ящиках не нашли. Мы успели опросить персонал, и если коротко, то на весь день у директора были назначены планы. После обеда он говорил по телефону с гаражом. Едва ли стал бы заказывать машину, если решил кончить с жизнью. Да и яд не принял бы, скорее воспользовался револьвером, оружие у него имелось. К тому же два стакана указывают на то, что вечером, возможно, у него был посетитель.

Я перечислил всех, кого еще нужно опросить, что предстоит проверить. Полина слушала внимательно, но явно торопилась спросить. Наконец прервала меня:

– Из его бумаг было что-то взято?

– Опросили секретаршу, по ее словам, все на месте.

– Говорите вы хорошо. Мне симпатичны ваша четкость и горячность к делу. Хочу узнать вашу биографию, только коротко.

Что-то было в ее энергичной уверенности убеждающее, что она имеет право знать, эта прямота не коробила. А кроме того, все же дама. Ответил, что следователь, криминалист, недавно раскрыл громкое дело. Приехал в начале осени с юга в Москву. И вот – работаю с московским розыском.

– Мне кажется, вы толковый специалист. Молодые кадры, в том числе и из провинции, сейчас нужны повсюду. Свежий взгляд! Я устрою так, чтобы вы разобрались в этой смерти, наравне с сотрудниками милиции.

Что же, и отлично. Дело на фабрике мне было интересно. А если и выяснится, что я по сути на птичьих правах, – ну тогда уж и объяснюсь.

Она поднялась, махнула – сидите. Прошлась. Лакированные каблуки четко простучали по паркету. Остановилась у шкафа – за стеклянными дверцами коробки, флаконы.

– Я вам расскажу о том, с чем можно столкнуться. После ликвидации частной собственности важнейшая задача по руководству такими вот громадами, – посмотрела за окно, – легла на государство. А я дело знаю с азов, – она улыбнулась, открыв ровные мелкие зубы, глядя прямо в глаза, – с тринадцати лет забивала табак в папиросы на фабрике вроде этой.

Поправила локон.

– А сегодня мы, – она прищелкнула пальцами, – поставляем на прилавки СССР тридцать миллионов коробок пудры. Больше десяти миллионов тюбиков крема. «Главпарфюм» имеет магазины в Москве, Ленинграде и не только. И верьте мне, это роскошные магазины. Молодые коммунистки приобретают нашу продукцию в залах с интерьерами из мрамора!

Ожидала реакции, я уважительно выдохнул.

– Может показаться, что духи, пудра – это вздор. Обуза для нашего нового быта. Слышны отдельные голоса, что это дело мещанское или, еще хуже, буржуазное.

Кончиками пальцев подпихнула по столу журнал «Работница», я посмотрел дату – старый. На скомканной странице красовался призыв: «Девушки-голубушки, вы не мажьте рожи, лучше мы запишемся в союз молодежи!» В статье говорилось, что комсомолка не красится, она проста и скромна. Девушки то ли из стройтреста, то ли из кооператива пищевиков на собрании приняли решение не пудриться и не краситься. А вместо этого повышать культурный уровень. Припомнив слова Полины о миллионах коробочек и тюбиков, я не слишком им верил.

– Мы эти голоса отметаем решительно! Взято движение за ликвидацию бескультурья в области личной гигиены. – Качнула головой к окну. – Фабрике доверяют госзаказы к значимым датам, ее продукция представляет страну за границей, – продолжила Полина. – Мы как раз готовимся к крупной выставке. Покажем Европе, Германии, Франции, чего стоит государство рабочих и крестьян. Что наша промышленность не отстает от западной, а превосходит ее!

Товарищ Жемчужная села за стол. Сняла трубку телефона с рычажков.

– То, что я скажу, вы никому передавать не должны. И вы, и ваши товарищи будут обязаны не раскрывать обстоятельства дела.

6. Лилиаль (lilial)

– На любом производстве свои секреты и свои победы. Наши работники больше года бились вот над чем, – она выдвинула ящик. Достала флакон без надписей, протянула. Я снял пробку – отчетливый, знакомый запах.

– Это ландыш. Он не поддается дистилляции. В отличие от розы или жасмина, из него невозможно извлечь эфирное масло. Парфюмеры собирают его аромат из других веществ. Нужна формула. И у нас получилось! Мы обошли капиталистов! Соединение синтетических и натуральных веществ назвали лилиаль [5]. Удивительно, что, в зависимости от вариаций, он дает не только аромат цветущего ландыша, но и сирени, и других! Новейшее и важнейшее достижение нашей промышленности! Сейчас на фабрике создают новый аромат. Абсолютно новаторский. Во всем! Центром композиции мы сделаем лилиаль.

Она поправила телефонную трубку. Достала из ящика коробку-пенал, передала мне. Такие были в кабинете Кулагина. Красный картон, геометрические линии.

– Даже упаковка несет идеологическую функцию. Мы отходим от старых принципов оформления. Смотрите, – она открыла пенал, вынула квадратный флакон, – работа художников-авангардистов. Экспрессия! Сама эпоха. Стремительная. Вот увидите, все советские женщины будут пользоваться только им.

Дверь приоткрылась, заглянула «железная барышня», но Полина покачала головой – «не сейчас» – и продолжила:

– Товарищ Кулагин непосредственно контролировал весь процесс создания лилиаль. И, конечно, духов на его основе. Огласки работе вне фабрики мы не давали. В контексте этого открытия может быть что угодно. Саботаж. Шпионаж в пользу иностранных государств.

Шпионов искали повсюду. Затеяв грандиозные стройки плюс электрификацию всей страны, власти поняли, что им нужны грамотные специалисты. Но своих «правильного происхождения» не было. В СССР поехали иностранцы. Однако доверять этим классовым врагам никто не собирался. От них ждали подлянок самого разного сорта. От отравленной воды в колодце до подстрекательств и заговоров. Поэт Маяковский прогремел строчками насчет того, что на территорию нашу спущена свора шпионов и, кажется, даже бандитов и убийц. Под этот грохот ОГПУ арестовал за «шпионаж и вредительство» шестерых британских инженеров-электриков компании «Метрополитэн-Викерс», приглашенных работать в СССР. Что ж, в шпиона, крадущегося по деревне, чтобы отравить воду в колодце, я верил слабо. А вот в старый как мир финансовый мотив – вполне. Если, допустим, формула способна сделать производство дешевле, значит, она действительно ценный товар.

– Еще вот. – Полина передала мне бумагу.

Я прочел. В докладной записке просили назначить ночных сторожей в помощь работникам. В последнее время складские рабочие видели незнакомых людей у ворот.

– Вам надо проявить себя, вы из провинции, – продолжала она. – Я вам даю эту возможность. Мне будете отчитываться напрямую.

Заметила сомнение.

– Не беспокойтесь. Я хоть и не имею отношения к органам, но сумею устроить. Нам важно пресечь и разобраться в этом деле досконально.

Полина встала. Прощаясь, протянула руку.

– По своей линии мы проверим тех, кто в коллективе знал о работе.

7. Сейф в кабинете Кулагина

По пути обратно я наткнулся на группку рабочих, они тайком курили, приоткрыв дверь на улицу. Увидев меня, замолчали, затоптали папиросы, несколько быстро вышли. Я остановился, похлопал по карманам, сказал, что заблудился и не пойму, как выйти к кабинету директора на галерею. Один, постарше, с седыми бачками, верно расценив мой жест, протянул папиросу. Тыкая пальцем в нужную сторону, объяснил, как пройти. Подсел рядом со мной, на ступеньку.

– Ты с папиросой-то лучше на улицу ступай. Мы, есть грех, нарушаем. Но ради случая только. Так ни-ни, строго!

Указал вверх, на плакат «Товарищ, брось папиросу!»

– Я – врач, привычку эту сам не жалую. Да, честно сказать, замаялся просто. – Я спрятал папиросу, облокотился на перила. – С утра ведь на ногах, как сюда пригнали. Посидеть захотелось.

Услышав, что врач, не милиционер, переглянулись, стали держаться свободнее. Кто-то обронил, что врач Кулагину не пригодится. Снова заговорил тот, что постарше, речь правильная – из старой породы московских рабочих.

– По костюму видим, что не из милиции, – кивнул на мой гражданский пиджак. – А зачем же вас вызвали? Видать, анатомическое вскрытие сделать?

– Помер-то товарищ Кулагин, это все уж знают, а от чего? – прибавил один из рабочих, негромко.

Из-за лестницы еще один, в голос:

– Сердце небось? Он как начнет распекать, красный весь. Глядишь, лопнет.

– Как быстро тут все известно, – заметил я.

– Фабрика вроде деревни, вся жизнь на виду у общества, – отозвался пожилой рабочий, тот, с бачками.

– А любили здесь директора, как он был – простой? Или строгий?

– Ну как. Персона!

О Кулагине рабочие говорили уклончиво. На простых вопросах – был женат, сын – явно мялись. Мелькнуло и важное. Все они были уверены, что покойный вовсе не должен был накануне задержаться на фабрике допоздна. По вторникам Кулагин всегда уезжал рано. А вот по средам, наоборот, задерживался и устраивал «нагоняй-день, разносочный». После, видимо, лечил нервы коньяком. И тогда уж сидел до темноты. Однако в этот раз, приехав во вторник, тоже, кстати, раньше обычного, он сразу принялся запрашивать сводки и дела. Устроил головомойку нескольким рабочим склада. На фабрике шутили, что среда на вторник переехала, директор «лютует» не по графику.

Пока я был у товарища Жемчужной, привезли медвежатника. Личность знаменитую. Товарищи из милиции упомянули даже с уважением, что поимкой его руководил в оное время лично начальник МУРа. О «специалисте» такого рода я и просил. Отсидев положенное, «специалист» вышел на свободу пару лет назад и обосновался в Москве, у старого знакомого – слесаря, который еще в пору осуждаемой уголовным кодексом жизни изготовлял для него первоклассный инструмент. К делу «специалист» приступил без лишних разговоров. Не прошло и пяти минут, как лязгнула дверца, и он отступил в сторону, потирая пальцы.

– Принимай работу. В таком, я извиняюсь, говне совестно бумаги-то держать, солидная ж контора!

Сейф, хоть и обруганный «специалистом», однако, содержал в полном порядке и бумаги, и револьвер покойного Кулагина, это подтвердили, посмотрев внимательно, секретарь Зина и Демин. Кроме того, там хранилась небольшая сумма бумажных денег. Отдельно я расспросил о недавних записях.

– Вот, – Демин показал на желтую папку с завязками, – здесь все разработки к выставке. Новая работа.

Я полистал бумаги карандашом.

– Да, да, они! – закивала Зина. – Но все ли в целости, не скажу. Я не разбираюсь. Нужно Носа спросить, он знает.

Заканчивая с кабинетом, я думал снова крикнуть Зину, чтобы пригласила шофера. Она упоминала, что с гаражом из кабинета связывались дважды. Но Вася Репин, который пыхтел над записями в углу, бросил:

– Я уж сказал ей. – Он помолчал и продолжал небрежно: – Я поговорил с рабочими, с кем успел. Записал.

– Есть важное?

– Кое-что есть. Там листок, все фамилии. Ну и адреса. Я позже спишу себе один адрес. – Он скосил глаз от бумаг. – Была там толковая девушка, Ковалева Алевтина.

– И? Что с этой Ковалевой? – Под ножкой директорского стула осталось еще немного стеклянной пыли. Я поискал лист бумаги, собрать.

– Интересно бы с ней встретиться.

Так на юге обозначался интерес, сугубо личный.

– Симпатичная?

– Не в том дело. – Вася застрочил быстрее, уши у него покраснели. – Ковалева эта давно здесь работает. В тот вечер, допустим, конторщицы и девушки из цеха были на лекции «Пролеткульта». Но ведь Ковалева может об обстановке рассуждать в целом и общем.

Эх, Вася! У Васи не ладилось с девушками. Во-первых, не станешь же знакомиться на облаве, к примеру. А во‐вторых и, пожалуй, в главных, девушкам, которые нравились Васе, не нравились милиция и милиционеры. Им нравились летчики, военные, поэты, в крайнем случае – передовики или участники жилищных кооперативов. Рассказывать о нашей работе в романтическом ключе Вася не умел, он вообще был ненужно честен. Тощий, высоченный и нескладный, стеснялся своего выбитого в Гражданскую глаза. И, ко всему прочему, жил в Ростове в комнате, тесной, как карман, которую делил с двумя постовыми.

– Конечно, Вася, расспросите девушку. Мысль дельная. – Я ссыпал осколки к остальным. – Дайте и мне лист с адресами, пригодится.

8. Два звонка

Шофер Заботкин говорил вежливо и негромко, описал вечер сжато и исчерпывающе. В прошлом он не крутил баранку по работе, а водил собственный автомобиль. Но, конечно, шоферская книжка есть. Авто системы «Опель». Лишь раз московская полиция оштрафовала за езду «левой стороной» на 15 рублей. Он косвенно подтвердил время смерти директора. По его словам, тот телефонировал в гараж, просил подготовить авто к определенному времени. Заботкин машину подал, но Кулагин не вышел.

– Сколько вы его ждали?

– Засек, полчаса.

– А что же не зашли узнать, почему директор не спустился? Разве не волновались, вдруг что приключилось.

– Так бывало раньше. Не часто, правда. Зря он машину поздним вечером не держал. Если вдруг планы менялись, вызывал на фабрику таксомотор. И я знал, раз не вышел, ну, значит, задержится. А беспокоить не стоит.

Странное выходило дело. Машина казенная, а погибший, судя по всему, вовсе не был мягким руководителем.

– Позвольте уточнить. Разве не могло быть форс-мажора на фабрике, допустим? Директор, предположим, вышел, а машины нет. Ему пришлось бы таксомотор брать. Да и в целом неудобство. Это вам выговор.

Водитель не занервничал, ответил спокойно:

– Я могу вам сказать только, что эти случаи всегда бывали поздним вечером. Да и нечасто. Лучше вам секретаря расспросить, Зинаиду. А мне было сказано, как поступить, я, разумеется, не спорил.

– Ладно. А второй звонок в гараж из кабинета?

Тут Заботкин явно удивился.

– Его не было. Либо я к тому времени уже выехал.

– Хорошо. Утром…

– Утром, как обычно, подал машину к подъезду. Поднялся. Помощница их по хозяйству сказала, что Николая Михайловича нет дома. Я поехал на фабрику.

Свои показания шофер внимательно прочел, насвистывая шлягер про авто «Фиат» «Летит машина – веселый зверь». Подписал. И ушел, твердо заверив, что никакого второго звонка он не слышал.

Секретарша Зина ждала нас в соседней с директорским кабинетом комнатке. Тесно, обстановка скудная – конторский шкаф, примус и столик с чашками. Я рассмотрел ее поближе: молодая, самоуверенная, с платиновой завивкой. Хорошенькая, на мой вкус, даже слишком. Густой сладкий аромат, светлое шелковое платье подчеркивает фигуру, острые ноготки выкрашены лаком. Она уже полностью пришла в себя. Глаза покрасневшие, но краска на ресницах свежая. Движения ловкие, хлопнула дверью перед случайным посетителем, кем-то из рабочих. Поправила, глянув в окно, воротничок на платье. Сразу решительно заговорила:

– Вот, товарищ, вы просили внимательно – я посмотрела, не хватает его вещи! Булавки для галстука.

– Только это? Может, просто забыл надеть?

– Нет, именно пропала. Он носил ее всегда с этим костюмом. К тому же она парная, к кольцу! Печатка. Кольцо на месте.

– А вы его личные вещи так хорошо знаете? – Я вспомнил намеки рабочих.

Она поджала губы.

– Что за вопросы?

– Обычные вопросы. Хорошо ли вы знаете его вещи? Настолько, чтобы быть уверенной?

Усмехнулась, сложила на груди руки.

– Ясно, значит, напели вам.

– Почему же напели. Граждане дают показания, – туманно выразился я, кивнув на дверь, из которой недавно вышел шофер.

– А вы и рады, – огрызнулась, – служащие советских органов, а сплетни собираете, как…

– Гражданка!

– Раз вам показывают, то их и расспрашивайте. Одно только. Запишите там себе, запишите, запишите! Булавка для галстука отсутствует. Вещь не из дешевых. Навершие в виде павлиньего глаза, с турмалином. Мало ли кто с места прихватил! На фабрике-то у нас не бывает этого. Ничего не пропадало, пока вы…

– Значит, так. – Я подвинул стул ближе, она отшатнулась. – Директор фабрики Кулагин по первоначальной версии – отравлен. Прямо здесь, в своем кабинете. Доступ и в кабинет, и к бутылкам с коньяком и всему остальному был у вас. Ваша задача сейчас рассказывать все правдиво и подробно. Иначе у меня появится повод вас задержать.

– Отравили? – удивление ее казалось вполне искренним. Губы искривились, задрожали, обозначилась сеточка морщинок у рта – немного смазана помада. – Зачем мне, зачем я стану?!

– А вот вы мне и скажите, – я продолжил вполне мирно: – Согласитесь, уж лучше вы, а не фабричные сплетники, расскажете все как есть.

Поджала губы. Но ведь не дурочка, понимает, что шило из мешка выскочило.

– Мы с Николаем… Товарищем Кулагиным состояли в отношениях. Планировали в скором времени записаться и проживать совместно.

Я помолчал, надеясь, что мне удалось изобразить сочувствие.

– Понимаю. А как давно ваши отношения длятся?

Она немного расслабилась.

– Разве это имеет значение для чувства…

– Имеет для следствия. Так что же? Месяца три?

Заботкин обмолвился, что задерживаться поздними вечерами Кулагин начал где-то с марта.

– Да. Мы объяснились на товарищеской вечеринке по случаю выпуска новой партии мыла. Это было в марте, на праздник Международного женского дня.

Продолжала она очень бойко, выходила канцелярская сказка о Золушке, где правда мешалась с выдумкой.

– Я ни о чем и не думала, когда пришла работать! Клянусь! Образование я не успела получить, но за счет того, что окружение мое так сложилось, попала на это место. – Она украдкой взглянула на свои ноги в блестящих чулках, чуть поправила платье. – Николай Михайлович был настоящий мужчина. Сразу вник, помог с некоторыми… темными пятнами моей жизни. Я, конечно, благодарна. Его не ценили в семье! С женой у него были разногласия. Сын вырос пустым, легковесным человеком.

– Что же, у вас все было гладко? И никаких споров, ссор?

– Конечно!

Зина говорила уж слишком убедительно, я перебил:

– Мне говорили иное.

– Николай Михайлович – мужчина авторитетный. Если кому-то могло показаться… Не их дело! – и прибавила мстительно: – Вы лучше спросите Носа, о чем они тут кричали друг на друга. Едва не постоянно. Я, само собой, не подслушиваю, но – должна же я знать? К тому же не услышать невозможно!

Опять какой-то «Нос», я пометил себе разобраться.

– Спросим. А что вы слышали?

– Слов не разобрать толком, – с сожалением, – что-то о делах фабрики. Про какие-то поездки. Еще говорил, что примет меры. Николай Михайлович после этих разговоров был взвинчен.

Ценный кадр эта Зина. Что не говорят, и то услышит.

– С ним он должен был встретиться накануне вечером? – Я кивнул на пепельницу и окурок, изъятые из кабинета.

Ответила поколебавшись, почти с сожалением:

– Это его папиросы, он всегда такие курил. А Нос не курит, куда там. Все просит меня окно открыть, если чует табак.

– А с кем еще были ссоры? Может, кто-то неизвестный заходил?

– Нет, – она подумала, – не было.

– Я попрошу вас найти мне список работников, которых приняли на фабрику недавно. Хорошо?

Кивнула.

– Кто из рабочих и сторонних посетителей был у него в тот день?

– Вот, – ткнула в бумаги на столе, – там моя книжка.

Я достал блокнот в коленкоровом переплете. Она пролистала его. Передала с загнутой страницей.

– Тут все записано. Директор не любил случайных посетителей. Все знали, что он сам вызывает, если кто нужен. Видите, после обеда уже чисто.

– Раз на столе коньяк – значит, разговор не рабочий?

Зина пожала плечами.

– Он мог пригубить вечером. При его работе иначе сложно.

– Но ведь по вторникам он не засиживался? А тут и приехал накануне раньше обычного.

Она упрямо поджала губки.

– Вы уж помогите следствию разобраться, – продолжал я. – Сами понимаете, как это важно.

– Последнее время… много работы. Подготовка к выставке за границей. А кроме того, он снова повздорил с сыном! Перед уходом на службу. Некоторые люди не умеют ценить, что для них делают. Я ему говорила, говорила! Нужно было устроить парня на фабрику, хоть и рабочим! Но он, – она немного запнулась, – «не желаю, чтобы как я, из низов, пусть выучится, станет специалистом, человеком!». Вот, поссорились. Николай Михайлович и позавтракать толком не мог, а у него пищеварение было…

Зина всхлипнула, прижала пальцы к носу.

– Где вы сами были вечером?

– Я ушла пораньше. Он отпустил. Нужно было отвезти бумаги в трест.

– На чем же вы поехали? Шофер был здесь.

– Какая… в общем, у меня были и свои дела.

– Какие?

Едва не полчаса я угробил, убеждая и даже запугивая. Но она твердила как пластинка:

– Я же сказала, была в канцелярии! Не помню!

Под конец Зинаида пустилась в злые слезы и все же выдала свою тайну.

– Ну хорошо! Вы мужчина, вам этого не понять. Я не натуральная блондинка, ясно? А Николай был эстетик, не любил, когда женщина за собой не следит. Даже в мелочи. Вот я и задержалась с обеда. У мастера. Красила волосы.

– Ерунда какая-то. Снова ведь говорите неправду.

– Правду! Я дам адрес, там подтвердят. Он гордился, – поправила волосы, – ему все нравилась одна там актриса, фильмовая. Блондинка. Говорил, я очень на нее похожа!

Она еще бормотала про удаление порошком волос на теле, пока я записывал адрес ее «мастерицы». Пришлось повозиться и с адресами работников. Меня интересовал в общем только один – хотелось проверить догадку. Но и тут Зина поначалу заартачилась.

– Ладно. Последнее скажите, какие у вас духи? – Наконец я выудил у нее и записал нужный адрес, поднялся.

– Духи… – Она немного нервно потянулась к сумочке, достала квадратный флакон, с красным бантом у крышки. – А зачем… ну вот. Это новые, их нет в продаже. Вышла только пробная партия. Николай Михайлович подарил мне.

Я открыл флакон: густой, пряный запах, тот самый, из кабинета.

Из комнатки после разговора с Зиной я вывалился встрепанный и злой. Глупость и упрямство всегда выводят из себя. А тут их в избытке. Меня догнал Вася Репин.

– Вася! Не хватало вас. Вашего таланта слышать фальшивые ноты.

Вася утверждал, что слышит, «когда кто брешет». И черт его знает, может, и слышал. Слух у него был, во всяком случае, музыкальный, чисто пел.

– А что вы успели?

Вася, как оказалось, успел многое. Медлительный, как бычок, но такой же упрямый, он опросил едва ли не всю фабрику. Получалось, что на этаже, в галерее директора, накануне побывала прорва народа. Он также выяснил, что, хотя все на фабрике вроде шло по заведенному порядку, а все же пару вечеров подряд мимо складских ворот проезжал незнакомый грузовик. После он какое-то время торчал в переулке, не гася фары. Ни номер на борту, ни шофера никто не разглядел или не запомнил. Я попросил Репина еще узнать все, что получится, про Демина. К формуле тот имел прямое отношение, доступ в кабинет у него был, сомнительный тип. Тут к нам, немного смущаясь, подошел один из рабочих.

– Нос там, – приоткрыв дверь, уважительно, выделяя слова, сообщил он. – Уж ругается, все дожидается вас. Вы же из милиции?

– Я.

Тот самый «Нос»! Раз Полина дала мне возможности, я решил, что их упускать не стоит.

9. Нос

Заглянув в кабинет, я увидел у окна человека с носом самым обычным. Среднего роста, худой. Лицо в резких морщинах. Кудрявые плотные волосы седеют на висках.

– Август Ипполитович Багров. Главный парфюмер, – пояснил работник.

Поэтому Нос! Ясно.

– Так-то он из французов, на самом деле БакрО, но уж переиначили, – прибавил мой провожатый.

С порога, только я успел представиться, парфюмер рассерженно заговорил, что проторчал тут больше двух часов, что мог бы провести это время на производстве, упомянув то ли партию чего-то срочного, то ли важные пробы. Я, как мог, спокойно заметил, что мы обязаны всех опросить.

– Как вы несомненно знаете, на фабрике произошел…

– Несчастный случай? – Он перебил меня и замолчал выжидательно.

– Инцидент, – ответил я осторожно. – Почему думаете, что несчастный случай?

– Производство. Всякое может случиться.

Не разуверяя его, я перешел к стандартным вопросам. Нос, так я называл его про себя, для краткости, отвечал неохотно, стараясь выяснить, что именно произошло. Показался скрытным, высокомерным. Но лучше он, чем увертливая Зина. Все же он дал свой «портрет» убитого, очевидно предвзятый и скупой на детали.

– Что за человек, по-вашему, был Кулагин?

– Не могу вам сказать. – Нос отвечал преувеличенно любезно. – Я не знал его близко.

– Как так? Работали вместе. Он директор, вы – главный парфюмер.

– Товарища Кулагина создание ароматов, моя главная задача, интересовало в крайне малой степени.

– Не слишком верится…

– Ваше право.

– Его кабинет заставлен образцами продукции. В первую очередь духами. И в разработке нового аромата он принимал непосредственное участие.

– Насчет участия – возможно. Но только в части отчетов о победах, показателях. Ну, и конечно, он любил представлять нашу продукцию в кругах, скажем… светской большевистской Москвы, это верно.

– Вам он не нравился.

– Помилуйте, я просто отвечаю на ваш вопрос. С чего бы…

– Это вы мне скажите. Повздорили накануне, верно?

Пальцы его задвигались. Нос на манер слепого машинально касался то одного, то другого предмета на столе. Но голос оставался ровным:

– Не верно. Если я должен отчитываться…

Я молчал.

– Меня обвиняют? В чем именно? А если я, допустим, напишу жалобу…

Я начинал всерьез уставать от этих разговоров.

– Тогда, мы, допустим, задержим вас еще на несколько часов и опросим после остальных работников. Имеем право.

Он скривился, как от зубной боли, желчно бросил:

– О, это просто великолепно! Отрывать меня от дела именно сейчас!

– Странно рассуждаете, ведь причина не пустяковая. Человек умер, ваш коллега.

– Прискорбно, несомненно. Но я не Господь Бог, жизнью и смертью не распоряжаюсь. Для покойного Кулагина поделать уже ничего не могу, – он взял себя в руки и говорил спокойно. – А вот производство, которое под моей ответственностью, не останавливалось ни на день! Раньше, до того, как наступил всеобщий социализм.

– Кое-что вы сделать можете, согласитесь? Например, не запираться сейчас. Чем быстрее мы разберемся, тем лучше для всех. А вы уходите от ответов на рядовые вопросы. Заставляете меня думать, будто что-то утаиваете. Это играет против вас.

– Выбрали задушевный тон… Ладно. Я знаю, кто вам сказал о наших спорах. Но она, – Нос подчеркнул тоном «она», – преувеличивает. В них ничего особенного нет. – И продолжил спокойно: – Все наши споры касались работы. Нравился он мне или нет, не имело значения. В части производства мы находили компромисс. И доказательство тому то, что я – все еще на своей должности. Накануне же… Какое время вас интересует? – переспросил он.

– Ну, скажем…

Я обозначил временной промежуток максимально широко.

– Хорошо! Так вот, накануне я с ним не встречался и повздорить не мог. Я был в отъезде, в Петрограде.

– Вернулись вечерним поездом?

Он, показалось, замялся, но ответил быстро:

– На фабрику я пришел сегодня утром.

Увидев, что я делаю пометку в записях, прибавил:

– Мне были выписаны суточные. Поездка служебная. Можете проверить.

– Вернувшись домой, чем были заняты?

– Спал. У меня, знаете ли, престранная привычка спать по ночам! – Он говорил теперь уверенно, настойчиво. – Я отлично понимаю, что раз здесь товарищ Жемчужная – я видел из окна ее автомобиль, – то дело, очевидно, не только в смерти Кулагина. Все бумаги в его кабинете целы? Мне нужно их посмотреть. Я смогу понять, если что-то пропало.

– Несомненно. Я сам хотел просить вас о том же. Но пока расскажите мне об обстановке на фабрике в последние, скажем, несколько недель. Кулагин не упоминал о новых людях, предложениях, может, знакомствах? Изменилось что-то в его поведении, настроении?

Он пожал плечами.

– Я уже говорил, отношений, помимо рабочих, я с ним не поддерживал. Спросите Демина. А лучше Зину, – усмехнулся Нос. И вдруг поднялся. – Это все, что я могу сказать. Вы хотели познакомиться с производством? Я покажу.

10. Цех одеколонов

Нос молча зашагал по бесконечным коридорам. Я, чтобы запомнить дорогу, считал про себя повороты. Фабрика оказалась даже больше, чем я думал. Линии улиц. Широкие двери корпусов, часто соединенных между собой. Пожалуй, если бы сюда проникли чужие, то легко бы затерялись. Мы прошли через склады. Парфюмерные запахи здесь были совсем слабыми. Пахло пылью и краской. Нос часто останавливался, заговаривал с рабочими, которые обвязывали бечевой коробки. Миновав неясного назначения постройки, наконец вышли к корпусу мыловаренного завода – одноэтажному узкому зданию под треугольной крышей. Внутри, напротив высоких окон, выстроились чаны, встроенные в пол, широкие, с низкими бортами. В них изготавливают жидкое хозяйственное мыло и «мыло холщовое» для стирки, пояснил Нос на ходу. Здесь запахи были вязкими, густыми.

– Сколько работников на фабрике?

Он, вынырнув из раздумий, ответил:

– Мы нанимаем сезонных разнорабочих, но навскидку, может, человек пятьсот. Или больше. Хотите точную цифру? Ее даст Демин. Цифры – его мания, к тому же он из тех, кому надо знать все.

Он потянул на себя неприметную дверь.

– Давайте пройдем здесь, будет короче. Цех выделки коробок. До семнадцатого года на фабрике трудилось около двух тысяч рабочих и служащих. А сейчас, поскольку рабочих меньше, а мастеров и вовсе сложно сыскать, то, конечно, не все цеха и заводы действуют в полную силу. Полагаю, – он обернулся и произнес, сощурившись, – и вы пользуетесь нашей продукцией.

– Самым простым одеколоном, – отчего-то я принялся оправдываться. Но тут же отметил: – А вы энтузиаст своего дела.

Нос удовлетворенно кивнул и продолжил:

– Ведь буквально из каморки, едва ли не подвала, выросла такая фабричная глыба! Магазины на Никольской, на Китай-городе, на Биржевой площади… А потом уж крупнейшее предприятие не только в России… В Европе! Энергичнейший коммерсант был основатель фабрики!

Рекламу продукции фабрики тогда еще товарищества «Трокаръ и Ко» в бывшей империи знали все. В каждой аптеке на стенах красовались плакаты: барышня в тюле и розах. Ассортимент и новинки печатали на расписании трамваев. А сам основатель значился на рекламах как изобретатель цветочного о-де-колона. Этикетка гласила, что о-де-колон «можно получать во всех городах России!», а употреблять «как духи, туалетную воду и курения» [6]. Фонтан о-де-колона бил на выставке выше среднего роста человека, а заголовки газет гремели – эпатаж, шик, чудо из сказки о царе Салтане! Дорогой парфюм стоял на столиках у дам. Но были и простые духи, и глицериновое мыло, и пудра, на любой кошелек.

– А вы на фабрике с самого начала? – спросил я, обходя пирамиду коробок.

– С 1904 года. Пришел… точнее, попал, случайно. Я же сын мыловара, отец мой – француз, совершенно обрусевший, правда. Он и посоветовал набраться опыта в цехах Трокара. Бывший главный парфюмер, сейчас он за границей, работает для дома Шанель, в Париже, выделял меня. Считал, у меня талант. Он даже доверил мне создание духов «Букет» в честь юбилея императорского дома. Сейчас, конечно, это достижение сомнительное… Аромат получился! Ноты жасмина, ландыш, нероли… étonnant! – Нос глубоко ностальгически вздохнул… – Для рекламы парфюма создали изумительный, как живой, фарфоровый букет. И каждый цветок источал свой аромат!

– Он уехал. И другие. Что ж вы остались?

Он обернулся, взглянул, ответил после паузы:

– Это, позвольте спросить, вопрос по линии следствия или праздный интерес?

– Следствия. Сами понимаете.

– Что же… Остался я по сугубо личным причинам, к делу они отношения не имеют. К тому же моя работа на фабрике признана крайне полезной. Всеми.

Я передумал спрашивать, как он пересидел чистки. Нет смысла ломать забор, если есть калитка. Бакро вроде разговорился. А подноготную сумею узнать иначе.

– После семнадцатого года фабрику, конечно, изъяли у владельца, сиречь национализировали. – Он изобразил рукой легкий поклон в мою сторону. – Несколько зданий отдали под другие нужды по решению Совнаркома. Производство поначалу перенесли на территорию бывшей обойной фабрики. Но рабочие составили делегацию к руководителю партии большевиков. И он решил, что если не духи, то уж мыло рабочему классу точно необходимо! Отмыться от грязи гражданской войны.

Мы как раз проходили сушильни: сырое мыло в плитах, высокие в три человеческих роста шкафы, в них ярусами подносы с брусками. Один такой поднос ставили двое рабочих. Нос провел пальцем, покрутил брусок в руке, уложил на поднос. Следом шло оберточное отделение – широкий, длинный и светлый зал. Разделен он был квадратными колоннами и столами с высокими деревянными бортами. На столах бруски пирамидами, резаная бумага и обертки стопами. За столами – работницы.

– Пришлось потрудиться… Картонажный цех, к примеру, полностью отстроили сами, заново. Потом нас слили с трестом «Жиркость». Работу цехов наладили. Основной ассортимент выпускаем по-прежнему. Даже этикетка та же! Ее запасы очень велики… Ставим только аббревиатуру ТЭЖЭ. Не слишком изящно, конечно. Вот, – он поднял стопку листов с отпечатанными, но не разрезанными этикетками, – мыло «четырех тузов» – карточные дамы и кавалеры.

Шагая вперед, он говорил:

– В составе треста мы подчинены «Наркомпищепрому». Ведь для производства косметики нужны жиры. Или, допустим, наша пудра. Тона «рашель» окрашивают раствором жженого сахара в водке. Кстати сказать, оттуда, из пищевой промышленности, к нам и перевели Кулагина. Руководил «Главмясом». Впрочем, к делам фабрики внимательно отнесся.

– А вы к его назначению как отнеслись?

– Меня не спрашивали. – Нос не поддался, увел в сторону. – Там центральная лаборатория. И разливочная одеколонов.

Я удержал его.

– Постойте. Давайте немного постоим на улице. Подышим.

Мимо сновали люди. Нос рассеянно здоровался. Разглядывали нас с любопытством. И вдруг он заговорил, немного невпопад:

– Вот вы справлялись о рабочих. Между прочим, самый низкооплачиваемый работник прежде получал ежемесячно пятнадцать рублей. А пообедать на Москве можно было за, ну… копеек 10. Вдобавок рабочим выдавали и продукцию.

– Что же, и сейчас не хуже? Цеха, заводы, все работает.

Он, казалось, снова замкнулся, но я продолжил:

– Расскажите лучше подробнее, почему так важна эта формула, «лилиаль»? Я профан, разве есть разница? Положим, не выходит взять в аромат одно растение, так пусть будет другое.

Это его задело.

– Я объясню вам. Даже покажу!

11. Философия аромата

Мы прошли в разливочное отделение одеколонов. Пахло здесь иначе. Точнее, не было почти никаких запахов, что казалось странным. Запахи стояли запечатанными в узкие высокие бутыли темного стекла, все с крупными ярлыками – рядами и ярусами. Все сотрудники в халатах. Следом шел отдел изготовления духов. То же, что в одеколонах, но бутыли меньше, как на самогон или вино.

– С формулой все очень просто. Два резона – деньги и престиж. Primo [7], она на вес золота. Даст возможность производить большие объемы самых популярных ароматов значительно дешевле. Но второй резон, престиж, пожалуй, даже весомей. Удалось обставить загнивающий капитализм, как принято выражаться сегодня. «Лилиаль» – это прорыв! В дальнейшем, используя формулу, можно создавать те ароматы, которые в природе не встречаются.

– А в ближайшее время продукция на ее основе должна произвести фурор на выставке, – заметил я вскользь.

Нос немного, мне показалось, смутился.

– Да. Пока, правда, есть ряд сложностей. Все сырье, к примеру, мы получаем из-за границы. И никакая революция этого пока не в силах изменить. Своих полей нет, чтобы они появились, нужны десятки лет. – Решившись, он продолжал: – Кроме того, сама формула нуждается в доработке.

– Это убеждение было причиной ваших разногласий с Кулагиным?

Нос помедлил, остановился, жуя губами и задумчиво оглядываясь.

– Товарищ Кулагин мыслил как бухгалтер. Считал, что надо «давать план». И когда везло ухватить удачную наработку, то его подход был прост: жать ее прессом на всю катушку, до капли. Он вполне справлялся с регулярными поставками мыла. Но это – парфюмер обвел рукой зал – все же не «Главмясо». От, – он поискал слова, – философии, магии, души, если угодно, ароматов Кулагин был далек.

– Философия, говорите. Но все же это производство, материя твердая.

– Идите сюда, вот!

Он взял с ближайшего стола стеклянную, запечатанную бутыль.

– Наполеон на острове Святой Елены писал: «С закрытыми глазами я узнал бы мою Корсику по запаху». Обоняние расскажет вам о таких вещах, о которых не скажут другие чувства. Не читайте этикетку! – воскликнул он и прикрыл бумажку пальцами. – У вас есть не только глаза и уши. Используйте нос. Что? Что вы чувствуете?!

– Ну, положим, – я принюхался еще раз, – что-то терпкое… смола, хвоя?

– Ха! – Нос с триумфом повернул ко мне наклейку, четким почерком на этикетке выведена формула, химические элементы. – Мы, люди, создали этот аромат! Не природа. Мы, творцы, его подсмотрели, подслушали у нее. Но это простые альдегиды. Их используют давно, в самой разной продукции.

Рассказывая об ароматах взахлеб, он полностью преобразился. Глаза блестят, пальцы в воздухе как будто берут невидимую ноту на флейте. Говорит быстро, даже не увлеченно – одержимо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

По легенде, Ленина спасла безграмотность бандитов. Кошелек неверно прочел в документах вождя фамилию. Поэтому и оставил того в живых, заявив, что ему плевать на «какого-то там Левина!».

Вернуться

2

Отсылка к роману А. Беляева «Прыжок в ничто».

Вернуться

3

Отсылка к событиям книги Лизы Лосевой «Мертвый невод Егора Лисицы».

Вернуться

4

В дневниках героя изменены имена, некоторые даты. Реальная же персона Полина Жемчужина возглавляла ТэЖэ – Трест жировой промышленности Москвы. Позже арестована по обвинению в государственной измене.

Вернуться

5

Такой факт действительно имел место. Советские ученые получили соединение, которое назвали лилиальальдегидом.

Вернуться

6

Одеколон в то время предлагалось использовать как благовония.

Вернуться

7

Первое, лат.

Вернуться