Татьяна Немшанова
Полуночный танец

Полуночный танец

Хмарь и тьма пришли одновременно. Тьма скрашивала, сравнивала, складывала воедино очертания всего, на что оседала: деревья, землю, небо, горы. В сотый раз вышла из лесного жилья в надежде отыскать хоть призрак перспективы на солнечную ясность в последующие дни. Нащупав пальцами кнопку, трижды нажав до упора, включила налобник. Фонарик норовил со лба сползти на глаза, неприятно стукал по носу. Придерживая рукой, закрепила неудобу на голове и посмотрела вверх, туда, где должно располагаться небо с огоньками мерцающих звёзд.

Не обнаружив небесный свод, повернула голову в сторону затихшего ручья. До боли напрягая зрение, попыталась разглядеть очертания таёжного лога. И ничего не увидела: необычно густой туман поглотил лес. Деревья тонули в непроницаемом мареве, словно во вселенском котле. В уплотнённом воздухе мысли, и те, теряли ясность. Глухота и тьма туманной ночи обескураживали. Окружающий мир приобрёл ирреальный облик, озадачивающий противоречием устоявшемуся мировосприятию. В новом, фантастическом окружении, ветви ольховой и сосновой поросли парили в воздухе, будто воткнутые во всёпоглощающий снег. Безвершинные деревья висели, не касаясь земли, словно в космической пустоте. Вдыхаемый воздух ощущался тяжёлой прохладой, напоминающей крупянистую манку с необычным привкусом осени. Отсутствовали привычные лесные звуки: не шелестела листва, не шумел ветер, не перекликались птицы. В световом луче фонарика летали, плясали лишь бесчисленные крохотные точки – частицы тумана.

В кромешной тишине чудной ночи мысли текли по странным руслам. Они, будто бы обрели самостоятельное тело, в чём-то сравнимое с дымкой, стелящейся вдоль русла заснувшей реки. Мысли сделались плоскими, расплывчатыми, не имеющими границ и временных барьеров. Они отрицали человека, как центральную фигуру мира, точно подтверждая нереальность бытия человеческого тела. Слышалось биение собственного сердца и шум работы миллионов человеческих клеток – звуки, в обыденности глушимые тысячами прочих.

Частицы тумана, похожие на крошечных бабочек, порхали. Движения мельчайших частиц напоминали диковинный танец с неизвестным значением. Они напоминали живых существ в белом оперении, или детей, резвящихся на лужайке, – пушистых, весёлых и… – разумных! Глядя на странных созданий, захотелось поверить в одухотворённость обычной воды, к родству с которой туманные создания имели прямое отношение. Казалось, – белые точки беззаботно летали, бегали и прыгали в воздухе, – то вверх, то вниз, то в стороны, а догнав друг друга, – разбегались, смеялись, радовались беззаботности жизни; кружились счастливым хороводом. Будто лёгкокрылые мотыльки в свете уличного фонаря тёплой июльской ночью, они не ведали бед, тревог, страха и не думали об опасности. В полуночной черноте таёжного ненастья непривычная человеческому разумению форма бытия предстала взору сказочным миражом.

Казалось, сказке нет конца. Как вдруг, ворвавшись в луч света фонарика, ночную гармонию пронзили прерывистые острые штрихи. Сверкая, точно лезвия отточенных клинков, косо… – сверху вниз, узкие линии врезались в хоровод танцующего тумана с какой-то, лишь им ведомой целью. – Жестокие, сильные, не признающие жалости, они лишь на мгновение появлялись в пучке света… – устрашающе радужных переливов, ледяные и неотвратимо гибельные, – промелькнув, тут же исчезали. Так варварское нашествие, кромсая, ожесточённо уничтожало туман.

Не сразу дошла до осознания суть представшей взору трагедии. Не видели беды и резвящиеся туманинки. Не осознав смертельной опасности, они лишь на миг остановились. Однако, не разглядев угрозы, легкокрылые создания безмятежно пустились вдогонку собратьев, уже агонизирующих от смертельных ран. Через секунду, потеряв своих друзей, запоздало почувствовав неладное, – замерли; растерявшись, заметались, ища спасение и, поверженные, – падали, падали и падали вниз безжизненными ледяными каплями! А воинство осеннего дождя безжалостно сбивало эфирных танцоров, превращая их в неподвижную воду. Красота ночного тумана в минуты померкла. За короткими вражескими стрелами холода на него накинулся осенний ливень. Леденящим хладом, увесисто стуча по неприкрытым плечам, дождь победоносно оттеснил меня в таёжное жилище.

Прыжком дикой кошки заскочила в палатку. Тонкая ткань футболки успела промокнуть насквозь и неприятно липла к телу. Прикрыв дверь, спешно протянула озябшие руки к печи: «Как хорошо, когда есть крыша над головой и горит спасительный очаг! Каково сейчас тем, кто, застигнут ненастьем в пути?!..». Стало жаль живность, что сейчас прячется от ночи и ненастья. Вспомнилось, как одиноко чувствовала себя в промозглой тьме, не имея возможности обогреться и высушить одежду. А в палатке – тепло и уютно! Защищая от непогоды, умиротворяя, в железной печи потрескивают смолистые дрова. Дождевая вода ручьями бежит по крыше с листа жести; затекая в щели, с боевым воплем прыгает на раскалённую печь, но поверженная силой огня, взрываясь горячим паром, зловеще шипит в последнем вздохе злобного бессилия.

Ища спасение, заметалось из стороны в сторону, напуганное вторжением сырого воздуха пламя свечи. Успокоившись, – затихло, блаженно замурлыкало, освещая лесной дом и человека, задумчиво смотревшего на капли, упавшие на печь. – Капли, шумно вскипали, пузырились, уменьшались в размере и исчезали, испарившись. А на их место падали новые и новые. Тонкие струйки водяного эфира устремлялись сквозь просветы жести печи в ночное небо, где их уже дожидались безжалостные холод и дождь.

Под нарами тихо вздохнула разбуженная лайка. Не открывая умных глаз, пошевелилась, удобнее устроила чуткий нос на пушистой шерсти хвоста. А дождь уже кувалдами колотил по крыше, беспощадно добивая беззащитный туман. Он неодолимой силой утверждал закон извечного круговорота воды в земной природе – закон превращения водяного пара в жидкую воду, а воды – в пар, только теперь не страшил. Укрывшись одеялом, я задула свечу и через секунду крепко уснула под убаюкивающую музыку разошедшегося сентябрьского ливня. Сон на невидимых крыльях унёс в великолепный зал прошлого и будущего, закружил в блаженном вальсе счастья. Дрова в печи потрескивали, весело смеясь над ненастьем. Оранжевые блики пламени радостно плясали по одеялу, по столу. Сквозь зубы глухо подлаивала собака, в охотничьем сне, выследившая лося.

На краю бесконечности

Сегодня решили с Бимом устроить выходной: накопилась уйма домашних дел и усталость. И вот… – валяемся оба на постелях и непривычно пропускаем рассвет; никуда с утра не спешим, никуда не бежим. Бима громко сопит и печально вздыхает во сне о чём-то о своём, а я, лёжа на спальнике, мечтаю и невольно душою уплываю в воспоминания. Непроизвольно представилось зримо прошлое и будущее. Пригрезилось, (или вспомнилось?..) как иду по улице родного уральского города в красивом красном платье, в изящных модных туфлях на высоченных каблучках, голова – вся красуется в кудряшках –завитушках; умыта- причёсана, золотые кольца на пальцах, золотые серёжки с александритом в ушах, цветные бусики из уральских камешков на шее, духи «Шанель» – настоящие, не подделка! А народ оборачивается, глядит – изумляется и восхищается моей стати, да красоте, радуется моей улыбке и счастью. – Иду, жадно вдыхаю незабытый ещё аромат цветущей сирени, южноуральских гор, родных – каменных, цветущих разнотравьем дорог. И свечусь счастьем, будто впереди ждёт меня только красота жизни. И оттого сейчас не хочется вставать, откидывать тёплое одеяло, отрываться от воспоминаний, одевать на босые ноги холодные калоши, растапливать печь.

А жизнь… – такой бессовестный быстротечный миг! Её никак не растянуть в бесконечность. Её не хватает, чтобы насладиться бытиём, надышаться вволю. – Как хочется кружиться в танце! Очутиться сызнова в прекрасном огромном светлом зале среди танцующих вальс людей. И нужно оказаться на краю бесконечности света, за тысячи вёрст от юности и от детства, где явственно осознаёшь конечность нашего пребывания в мире грёз и безмерность вечности желания жить. Каждый из нас однажды встаёт на тот острый, режущий в кровь, край, за которым видится только неизвестность. А за окном таёжного зимовья застыла в рассветной красоте северная тайга Сибири! Крупными белыми хлопьями падает осенний снег…

Назвала пса Бимом

Говорят, какое имя дашь псу, таким по характеру он вырастет. -Так ли это?!.. – Вот и назвала своего щенка Бимом – Бим. Не думала над именем вовсе, – само собой имя пришло. – Бим, так Бим! – и не иначе. И что в итоге?!.. – Драчун и задира. Псу исполнилось целых четыре года! По собачьим меркам хвостатый давно перевалил возрастную черту лаечьего детства, отрочества и юности, пора б и остепениться. Только Бимуля всё скачет шилом, ровно кутёнок, подпрыгивает от радости, лишь учует запах пороха – патронов в моём рюкзаке на плечах.

Конечно же, – радость предстоящей охоты – это вовсе не критерий легкомысленности пса! – Да ведь скачет он смешно! – Будто малый щенок! – Подскакивая, по-детски забрасывает задние лапы выше собачьей головы, выше кончиков стоячих ушей! При том смешно неизменно говорит: «У-уууу!».

Действительно, – Бим, так Бим! И никак – не Тузик, не Джульбарс, и даже не Дружок! – «Бим пон-пон», – одним словом. «Бимпонпоном» он же сам, по-юности ещё, себя и назвал, когда на охоте облаял глухаря. Гавкал птичку тогда, совсем не как полагается охотничьей лайке: «Ав-ав-ав!», а: «Бим – пон-пон! Бим – пон-пон!». Тем самым говорил мне: «Бим поймал! Бим поймал птичку». – Так его со щенячьего детства хвалила за удачную работу по птице. Говорила, поощряя, радуясь работе юной лайки: «Бим поймал! Бимка поймал! – Хороший Бим! – поймал птичку, глухарика поймал!».

Вот пёс и переиначил на своё собачье наречие речь хозяйки – по-своему. Все слова-то мои не выговаривал собачьим языком, а придумал как сказать, чтоб я поняла его и срочно шла на подмогу: кралась, стреляла и т.д.. Когда впервые услышала Бимкины слова, не могла сдержать смеха. А смеяться нельзя! Собака – молодая! -работает по птице, зовёт! Нужно подкрадываться бесшумно к глухарику, – ползком, прячась за деревьями, бесшумно ступая по мху, да так, чтоб солнце не слепило, иначе добыча сойдёт, и косточками не похрустим вечером. А я смеялась! – не смогла удержаться, ведь Бимка чётко повторял мои слова, и изо всех щенячьих сил голосил, призывая хозяйку не мешкать: «Бим поймал! Бим поймал!». Только у кутьки получалось: «Бим – пон-пон! Бим – пон-пон». Своё имя – Бим, выговаривал явственно, а вот слово «поймал», переиначил в «пон-пон», только никак не в «ав-ав», «гав-гав», как все лайки на охоте говорят.

Так и получается: назвала Бимом, – Бим он и есть! – драчун, задира, смышлён и невероятный мечтатель, обманщик и, – с наивной детской хитрецой. Часто замечаю, как глубоко задумавшись, он сидит, не замечая моего приближения, мечтательно глядит вдаль на гладь реки, на закат, на льдину, плывущую после ледохода. Частенько сидит на склоне таёжного лога, густо заросшего ивняком, с едва поющим ручейком, – смешной, прикольный! Вот и сейчас, – хитрюга пробрался тайком в палатку, тихонько, будто незаметно, нырнул под нары. – Бимка! – поганец же ты этакий, – хитрющий!.. – строжусь и непроизвольно глажу по высунувшейся мордашке, – словно так и надо! А Дружок… – пусть спит на улице, под навесом из веток сосны…. – на то он и Дружка, Друг, а никак не Бим.

Полуночная Луна

Жёлтая луна, пятном туманным, с неясными очертаниями, пробирается сквозь паутину хватающих её зубами облаков. Она, из всех неземных сил, стремится прорваться сквозь оцепление хмурых туч. Ей, то удаётся выглянуть в открывшийся от дуновения ветра просвет, то сверкающий лик вновь заволакивает мгла. Луна, будто сражается с тёмной силой ненастной северной ночи.

К полуночи затихли стоны таёжного леса, стихли вскрики лесных птиц, умолк шум раскачивающихся деревьев. Тишина сонной пеленою разлилась по застывшей тайге. А вместе с тишиной на снег легли длинные –предлинные тени дорожек лунных отражений стволов лесных исполинов – кедров. Ночное светило, наконец-то, вырвалась на свободу и засияло в красоте нарождающегося лунного месяца нового года!

…Когда мне говорят, что любят, я ощущаю покой и счастье. И у меня нарождаются силы, чтоб подобно ясному месяцу в полночь, ясно смотреть на всё и, несмотря на сокрушающие порывы жизненных ветров, на пелену угрюмых мыслетуч, каждый раз вырываться навстречу Солнцу и дню. И пусть вечно солнце сияет днями, а ночами искрятся звёзды и, светит Луна!

Я гляжу в покрытое ледяными узорами окно, лёжа под тёплым одеялом. В печи убаюкивающе потрескивают дрова. Тёплые оранжевые блики дорожками тянутся по полу, освещают стол. На коврике, свернувшись колечком посапывает лайка. Она иногда глухо подлаивает, загнав на маковку сосны во охотничьем сне соболя.

Два таёжных дня

8 октября 2006 года.

Две недели с Бимкой в тайге вдвоём. Скучать не приходится. С утра по небу плывут тучки. Погода переменно – облачная. С восьмого по десятое октября температура стоит стабильно минус три градуса по Цельсию. Луна начала убывать, однако почти ещё полнолуние. После восьми вечера на северо-востоке всходит её оранжевый диск и за ночь скатывается к востоку, а на рассвете висит низко над горизонтом.

Ходили сегодня вверх по реке. Там у нас стоял раньше балаган. – Это, что-то, типа избушки с печкой. Строится он из подручного материала: жердей, кусков брезента, толи и прочего, чем располагает охотник. Главное в нём – это крыша, печь, спальник, чайник. Осенью день резко сокращается, и не успеваешь порой сделать петлю, вернуться в зимовье. На то и предназначен балаган, чтобы поспать, обогреться, если застанет ночь в предгорьях Урала. А поздней осенью ночи непроглядны, часто и собственной руки не видать, не то, что скал, камней, болотных топей. Из-за темноты невозможно дойти до дома (до избы). А за зверем уйдёшь, – и сил не хватит топать обратно. Вот и ночуешь под крышей, главное, – не у костра под кедром.

Затемнала. Хотела до утра переночевать, а балаган совсем обрушился, – медведи разнесли. Телогрейки, что висели на гвоздях по стенам, – сгнили. Прикинула, – заночевать в этот раз не получится. Пришлось в ночь возвращаться в зимовье. Шла в сгущающейся темноте по гальке, пролазила по непроходимым буреломам. Вода в реке местами сильно поднялась и залила смороженные валуны аллювия каменистых берегов. Идти крайне сложно, – скользко и нудно. А спешить нельзя! – Можно травмироваться серьёзно, поскользнувшись. Иногда рисковала и в прижимах пробиралась в непроглядной темноте по речной воде, руками держась за брёвна завалов. – Верхом в этих участках немыслимо пройти из-за высоченных завалов поваленных огромных кедров.

Летят лебеди. Идут на юг высоко, клиньями. Летят преимущественно днём. По реке вверх поднимается сырок. Норка и выдра ловят вдосталь и жиреют на рыбе. А у норки отнимают добычу вОроны и ворОны. Их тут поналетело! Хищные птицы летают над рекой и сверху выслеживают рыбин, затёртых льдом, выбросившихся на лёд, вытащенных норками. Хищники заелись! – Сыты! Жируют! Они не съедают рыбину целиком, как в голод, а выедают самое вкусное: жирок, остальное бросают. Бимке везёт! Он отыскивает несъеденных сырков и успешно подкрепляется свежатинкой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.