Александр Наумов
Спецзона для бывших

© Наумов А. В., 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

Вместо пролога

Старенький компьютер в редакции районной газеты небольшого сибирского городка достался мне в наследство от предшественника – журналиста «со стажем», которого не так давно проводили на заслуженный отдых. Человек он был, что называется, вполне заурядный, писавший немного и, кажется, весьма бестолково, как отзывались теперь о нем его же бывшие коллеги. Да и сам он, похоже, не питал на свой счет иллюзий, поскольку на рабочем столе в его компьютере была заведена всего одна папка с творческими материалами, да и те не отличались разнообразием – в папке были одни интервью. К тому же мой предшественник был искушенным педантом, поскольку все его материалы были озаглавлены не иначе как «Интервью-5», «Интервью-6» или «Интервью-7». И таких интервью в папке оказалось сорок два! Заканчивалась папка еще более оригинальным файлом «Послесловие автора», что меня, безусловно, заинтриговало. Поспешно открыв файл, я прочитал следующее: «Итак, все интервью закончены, обработаны, собраны в один текст, и я отчетливо теперь понимаю, что они никогда не будут опубликованы. Никогда. Потому что герои этой рукописи на самом деле антигерои. Они преступники, негодяи, злодеи, получившие по заслугам. Они отбывают длительные срока за особо тяжкие преступления в колонии строгого режима для бывших сотрудников силовых структур. Этих людей нельзя назвать обычными осужденными. В своей прошлой жизни они достигли определенного положения, социального статуса, достатка. И вдруг – зона. Нары в два яруса. Бирка на груди. И одинаковая для всех пайка в столовой. По этапу в спецзону прибывают заключенные со всей России. Ни в одной другой стране мира подобной колонии не существует. Таких заключенных везде содержат на общих основаниях с другими заключенными. И только в России за ними прочно закрепился статус: б/с – бывший сотрудник, или просто – бывший. А в средствах массовой информации к ним прочно прилипло еще одно определение: «оборотни в погонах». С конца 90-х годов тема таких «оборотней» в буквальном смысле будоражит российское общество. О них пишут в газетах, говорят по радио, снимают сюжеты на телеканалах. Проблему исследуют аналитики, приводятся различные точки зрения, кроме… точки зрения самих обвиняемых. Моя рукопись восполняет этот пробел. Впрочем, сомневаюсь, что нынешнее общество готово слушать осужденных… Так зачем же я писал эту книгу? Зачем лелеял мечту о массовых тиражах? И о рецензиях в прессе? Хотя, конечно, куда же без рецензий-то… И без массовых тиражей… Но теперь я уже не знаю, зачем вводил себя в заблуждение. Зачем лгал самому себе. Зачем писал «на корзину», в стол, про запас. Стоп! Возможно, я действительно писал в стол, для будущих поколений читателей. В таком случае, мне обязательно нужно пояснить им, далеким потомкам, при каких же обстоятельства родилась эта странная (для нашего времени) рукопись. Итак, начну обо всем по-порядку.

Все началось с обычного редакционного задания. Главный редактор поручил мне 4 сентября 20… года написать репортаж из местной колонии. Через КПП зоны я прошел 5 сентября под присмотром сопровождающего сотрудника. Когда мы вышли на плац, и я с оправданным любопытством начал оглядываться по сторонам, неожиданно громко раздался пронзительный вой сирены. Словно по команде, с разных сторон залаяли собаки. Мимо нас пробежали несколько сотрудников. Лица их были слегка озадачены, как бывают озадаченными лица людей, столкнувшихся с неизвестностью. Да и мой добровольный гид тоже заметно занервничал и быстро направился к одному из зданий. Я поспешил за ним. По крутой металлической лестнице, похожей на пожарный спуск, мы поднялись на второй этаж. Сотрудник толкнул дверь с кривой табличкой «Нарядная». И мы оказались в тесном и душном помещении.

Нарядчиком был здоровый и краснолицый зэк по фамилии Мурашов, о чем сообщала бирка на его груди. Сотрудник сказал ему:

– Значит так, Ефрем, проведи журналиста по зоне. Заведи в отряды. Если возникнут вопросы, то расскажи, поясни, короче, сам сообразишь, что можно говорить и чего нельзя. Кстати, можешь рассказать и свою историю. Потом прочитаешь про себя в местной газете. Ну, что, ты все понял?

Краснолицый кивнул. Сотрудник вышел. Сирена перестала выть. За окном нарядной кто-то громко и гнусаво захохотал. Опять послышался топот ног, потом глухой удар и чье-то невнятное бормотание. Наконец, все стихло.

– Так-так, значит, вы журналист, – неприятно осклабился Мурашов. – Семь лет сижу в этой зоне, и за семь лет – вы первый журналист в колонии. Как вы сюда попали?

Пожав плечами, я пробормотал:

– Через КПП.

Нарядчик опять осклабился.

– И о чем же собираетесь писать?

– О жизни в колонии.

Из горла нарядчика вдруг вырвался неприятный короткий смешок. В углу нарядной стояла ширма, за которой все время что-то двигалось. После смеха нарядчика ширма опять зашевелилась. Взмахнув руками, нарядчик вдруг резко ткнул пальцем в какую-то книгу на своем рабочем столе:

– Вот здесь уже давно все написано.

Указанное издание оказалось словарем уголовной лексики с подписью на внутренней стороне обложки: «Ефрему Леонидовичу для расширения и без того широкого кругозора в этой области».

– В свое время эту занятную книжку мне подарил прокурор области, – пояснил нарядчик. – Разве мог я тогда предположить, что уголовный жаргон придется изучать не по книге. А на строгом режиме. Сменив костюм на робу с биркой.

Как оказалось, Мурашов занимал должность помощника прокурора в одной из районных прокуратур в Забайкалье. Однажды к нему пришли «лица в штатском» и предложили поехать вместе с ними.

– Они показали мне свои красные корочки, проводили в машину и отвезли в следственный изолятор.

Неделю его держали в одиночке, а когда решили перевести в общую камеру, приготовили «сюрприз».

– В камере находилось двадцать два человека. Среди них замечаю несколько знакомых лиц, начинаю перебирать в памяти, где же раньше встречал их… Как вдруг – гром среди ясного неба! – отчетливо сознаю, что троих заключенных в свое время я сам отправил в тюрьму, – сказав это, Ефрем морщится, словно от зубной боли. – Все трое – бывшие милиционеры, которых я самолично арестовывал. Ситуация?! Ну, думаю, двум смертям не бывать…

Первое, что он услышал, было:

– Раздевайся!

Замешкавшись, он стал блуждать взглядом по сокамерникам. Пытаясь разглядеть в их лицах серьезность намерений. Как вдруг услышал новый приказ:

– Трусы тоже не забудь снять!

Потом один из заключенных подбежал к нему и стал внимательно оглядывать с головы до ног.

– Все чисто, вшей нет, – подытожил осматривавший.

Новичку разрешили одеться.

…Скомкав мысли, Ефрем смотрит в окно, за которым – гнетущий пейзаж колонии. Серые стены, подпирающие такие же серые крыши. Полоска асфальта вдоль выбеленного забора.

– Кто знает, как поступит в той или иной ситуации, – медленно произносит он, отворачиваясь от окна. – Вон Леха в первый день чуть драться не полез… Алексей! Расскажи журналисту про свой первый тюремный день.

За ширмой опять началось движение. А потом раздался приглушенный голос:

– Чего рассказать-то?

– Да ты выйди сюда, Алеша, – позвал Мурашов.

У бывшего спецназовца Алексея есть орден Мужества, привезенный с чеченской войны. Сообщив об этом факте, Мурашов счел нужным пояснить:

– Судья сказала ему на суде: «Ты привык убивать на войне! Ты стал убивать и потом, вернувшись домой!» Верно, Алексей, привык ты убивать-то? – последние слова Мурашов произнес с особенной интонацией, очевидно, намекавшей на какой-то прежний разговор.

– Но это же не так, – из-за ширмы выглядывает высокий и скуластый парень, подходит к столу, и в подтверждение слов припечатывает к столу тяжелый кулак. – Не так все было…

– У всех не так, – миролюбиво поддакивает Ефрем.

Его напарнику сидеть в зоне двадцать лет. Отвлекая от мыслей, клином осевших в мозгах, Ефрем переводит разговор на другую тему.

– Ты лучше вспомни, как тебя встретили в СИЗО. Вшей искали?

– Искали.

– Ну?

– Чего «ну»?

– Как искали?

– Да никак.

Мурашов уже начал выходить из терпения.

– Ты не темни, Алексей, ты же мне рассказывал. Значит, когда тебя втолкнули в камеру и закрыли за тобой дверь, ты услышал разговор двух зеков. Верно? О чем они говорили?

– Один сказал другому: «Пробей новичка!»

– Камера была большая?

– Нары в три ряда…

– Что было дальше? – не унимается Мурашов.

– От стены отошел какой-то человек. И пошел на меня.

– Ну а ты что?

– Я подумал, что сейчас будут насиловать. И принял боксерскую стойку.

– Во как! – Ефрем с неподдельным восхищением посмотрел на бывшего спецназовца, потом повернулся в мою сторону. – Ну откуда же ему было знать, что на блатном жаргоне слово «пробить» означает «проверить»?

– На меня тут же закричали: «Ты чего, мужик?», – пояснил Алексей. – Понятное дело, что драться со мной никто не собирался.

– Так это ты только сейчас понял? – с иронией переспросил Мурашов, и даже присвистнул. – Плохи твои дела, Леха, плохи. Для такого тормоза, как ты, время в колонии покажется вечностью.

– Угомонись, Леонидович…

– Я-то угомонился, а вот ты, – и Мурашов на мгновенье задумался, – сходи-ка, Леша, на свежий воздух, мне с человеком поговорить надо.

Перед тем, как пойти во двор колонии, Алексей счел нужным завершить свой немногословный рассказ:

– Тот человек, что приказал проверить меня, потом сказал: «Оставь его», то есть меня в покое приказал оставить. Вот и вся проверка.

– Но учтите, – повернувшись ко мне, пояснил Мурашов, – если в камере сомневаются, что новичок без вшей, его тут же стригут, кхе-кхе… с головы до пят.

Алексей вышел из помещения. В тот же момент на рабочем столе Ефрема зазвонил телефон.

– Нарядная. Нарядчик Мурашов.

Ефрем недолго слушает абонента, произносит «Сейчас, узнаю», перебирает бумаги на столе, опять откликается в телефонную трубку.

Закончив разговор, он поднимает голову и неожиданно спрашивает:

– Хотите, расскажу, за что меня посадили? У меня трое детей от первого брака, на них идут алименты. И я задумался: как жить? где брать средства? Как прокурорскому работнику, мне нельзя было подрабатывать, кроме преподавательской деятельности. И тогда я решил продавать свои мозги. Я стал обеспечивать правовую основу коммерческих фирм – составлять для них документы, имеющие юридическую силу. Этим самым я, возможно, нарушил служебную дисциплину, поскольку таким образом подрабатывал, но я не нарушал своими действиями Уголовный Кодекс. В суде мне говорили: «Ваши расходы превышают доходы». Я соглашался и отвечал, что готов объяснить, почему так происходит. И объяснял, но… Суды наши работают по принципу: «Покажи человека, и я подберу ему статью».

В очередной раз глянув в окно, мой собеседник сам себя прерывает:

– На обед пошли.

За окном тянется процессия осужденных. В общей колонне их робы сливаются в одну черную массу, двигающуюся живой рекой.

Я смотрю на часы.

– Не волнуйтесь, мне торопиться некуда. Я никуда не пойду, – говорит Мурашов. – Я обедаю здесь, в нарядной, мне разрешают. Сам готовлю, вот плитка. У меня, знаете ли, желудок… И что они там, в столовой, приготовят – это еще вопрос, гм… вопрос жизни и смерти, кхе-кхе… подсыплют чего-нибудь…

– Подсыплют? В самом деле?

– Да нет, это я так сказал.

– Слово не воробей…

– Согласен.

– Вас пытались отравить?

– Меня пытались убить. Здесь, в зоне. Специально этапом заслали сюда человека…

Сделав паузу, он продолжил:

– Вы знаете, на второй день, когда я попал в следственный изолятор, мне сообщили, кто из криминальных авторитетов контролирует СИЗО. И мне сказали: «Смотрящий за централом в курсе твоего дела». В том смысле, что криминальная среда не будет мне мстить как бывшему сотруднику правоохранительной системы. А мстить стали совсем другие структуры…

Живая река за окном потекла в обратном направлении – первые отобедавшие осужденные возвращались в свои отряды.

Глянув в окно, нарядчик воскликнул:

– Ну, что, пойдем. В десятый отряд. Если хотите.

Десятый отряд – простойный, или невыводной: обитателям десятого отряда не разрешают работать. Здесь сидят за особо тяжкие преступления, осужденные на большие сроки.

– Слушай, – обращается Мурашов к дневальному, – нужно кого-нибудь поразговорчивее… вот, журналисту показать – пусть побеседует, расскажет о своем деле…

Нарядчику можно ходить по территории всей зоны. Среди других осужденных, лишенных такой привилегии, он чувствует себя хозяином положения.

– Поразговорчивее? Сейчас найдем… кого-нибудь… найду, конечно, найду, – торопливо повторяет дневальный, – а вы пока проходите сюда, в помещение, проходите…

Мы заходим в тесный квадрат помещения для служебного пользования. Стол, табурет, лавка. На стенах – картинки с полуобнаженными красотками.

– Чай будете пить? – суетится дневальный.

Я отказываюсь, Мурашов неопределенно хмыкает.

– А? Нет? – продолжает дневальный. – Ну, тогда я вам другое предложу, погодите немножко…

Он скрывается в дверях, но уже через минуту опять появляется на пороге, в руках – две кружки.

– Угощайтесь, пожалуйста.

Мурашов молча берет кружку, я снова отказываюсь.

– Да это же сок! – восклицает дневальный.

Стакан сока в зоне – роскошь большая, тем более в невыводном отряде. Брикет сока – это покупка в ларьке. На деньги, которые можно снимать с личного счета. Простойная бригада не работает, деньги на личный счет не идут…

Брикетик сока могли прислать только в посылке из дома.

Я смотрю на Мурашова. Он пьет сок с таким невозмутимым видом, словно этот стакан – своеобразная дань нарядчику.

– А знаете, за что я на самом деле попал в колонию? – вдруг спрашивает меня Мурашов. – Обвинили меня в получении взятки! Которой я не получал…

Но договорить Мурашов не успевает.

– Вызывали? – в помещение заходит мужчина лет тридцати.

Руки вытянуты вдоль туловища. На голове «американское» кепи с большим козырьком.

Предлагаю ему присесть и рассказать историю своего преступления.

– А что тут рассказывать, до судимости я жил в Красноярском крае…

– Ты погоди, Паша, – вмешивается Мурашов. – Лучше сразу поясни человеку: раскаиваешься?

– В чем?

– В своем преступлении.

Павел молча смотрит на Мурашова.

– Где вы работали? – спрашиваю я.

– В Управлении по борьбе с организованной преступностью.

…История Павла похожа на киношный детектив. Его арестовали вместе с членами банды, в которой он был «своим среди чужих» – внедренным агентом УБОПа.

– У меня было оружие, за которое мне впоследствии вменили статью – за незаконное хранение. Арестовали меня сотрудники УВД. Я говорил им: «Позвоните в УБОП, я сам сотрудник, работал по заданию». А мне в ответ: «Оружие было?» – «Было» – «Незарегистрированное?» – «Нет, конечно» – «Ну, вот и сиди». Хотя абсурд… кто же в банде пойдет оружие регистрировать!

– И это все ваше преступление?

– Нет, это было только началом моих злоключений. Девять месяцев меня продержали в СИЗО. Экспертиза показала, что мое оружие в преступлениях, совершенных бандой, не участвовал

о. Я не стрелял из него. Меня выпускают на подписку 4 невыезде. И тут оказывается, что из УБОПа меня уже давно уволили…

Пополнив армию безработных, бывший оперативник стал искать способ быстро поправить свое материальное положение.

– На подписку меня отпустили в сентябре, а суд был назначен на ноябрь. Мне нужны были деньги, чтобы кормить жену и малолетнего ребенка. И я стал искать способ разбогатеть. В один прекрасный день я знакомлюсь с человеком, который кажется мне во всех отношениях достойным доверия. Вдвоем мы разрабатываем план наших действий, которые в скором времени претворяем в жизнь. Мы попадаем в квартиру одного коммерсанта, жену которого знал мой подельник, берем их деньги и уходим.

– А хозяева где были?

– Муж – в своей фирме, а жена – дома.

– И она спокойно отдала деньги?

– Да нет, конечно, она… сопротивлялась.

– Что было дальше?

– Я взял нож и зарезал ее.

– Вот так запросто убил человека?

– Да почему запросто? Она очень сильно кричала, и меня это просто раздражало. Поэтому я решил покончить с ней побыстрее.

– Ты погоди, Паша, не торопись, – вдруг вклинился в разговор Мурашов. – За «просто убил» двадцать лет не дают. Следовательно, ты убил с особой жестокостью.

– Ну, да, сначала отрезал язык, чтобы не кричала, потом – уши…

Мурашов даже присвистнул:

– А уши-то зачем?

– Да шутка это. Просто убил. И точка на этом.

– Как же вас поймали? – спрашиваю я.

– Попались мы по глупости подельника. Он должен был кому-то отдать большой долг. Тот человек работал в милиции, и когда подельник пришел к нему, то вернул долг, дурак, крупными купюрами – теми самыми, что мы украли. А его приятель возьми да пошути, дескать, какие большие деньги, такие же купюры недавно исчезли из такой-то квартиры… Напарник тут же побелел, затрясся весь, словом, сам себя выдал. Его взяли на понт, а он клюнул. Ну в самом деле, откуда они могли бы знать, какие купюры исчезли. Мы вообще, кстати, имитировали в квартире убийство жены ее собственным мужем. Они часто ссорились, он нередко ей угрожал, мы все это знали… и я сказал подельнику: «Бери только деньги. Чтобы ни одна вещь из квартиры не исчезла!» Но он, идиот, стянул еще кольцо, снял с трупа. Потом кольцо нашли у него дома, и это стало уликой при обвинении… А тогда, сразу после кражи, оперативники первым делом задержали мужа, допросили как надо, и он тут же, в кабинете оперов, «чистосердечно» признался в убийстве собственной жены. Правда он чего-то там пытался говорить о деньгах, что пропали, но о них вспомнили уже потом, позднее… когда через несколько дней появился мой напарник в кабинете у знакомого милиционера с деньгами. Мужа выпускают из СИЗО как несостоявшегося убийцу, а нас – на его место, в камеру. Потом был суд, и мне по совокупности двух уголовных дел – ведь я совершил кражу и убийство, будучи на подписке, – так вот, дают по совокупности двадцать два года лишения свободы. Три года я уже отсидел. Если повезет, на волю выйду, когда мне будет почти пятьдесят лет.

Павел берет свою кепку, мнет ее, прижимает к груди и неожиданно говорит:

– А вообще-то я ни в чем не раскаиваюсь. Коснись сейчас, я бы, не задумываясь, все повторил. Знаете, сколько мы взяли денег? Там хватило бы на пол-«Мерседеса». И главное, что я все просчитал – мы не должны были попасться… подельник, дурак, сдал.

Сделав паузу, Павел с шумом втянул в себя воздух, обвел помещение злым, помутневшим взглядом, и вдруг выдал:

– А посадить в тюрьму можно любого человека. Даже вас! Вот вы сейчас сидите здесь, беседуете, а я потом пойду и скажу, что вы пронесли в зону наркотики. И вам «докажут», что это так.

Еще раз оглядев помещение, он продолжил тему:

– Это жизнь. Раньше в милиции как работали? Мозгами. А сейчас? Кулаками!

Сжав пальцы в кулаки, он посмотрел на эти аргументы доказательной базы.

Молчавший до сих пор Мурашов усмехнулся, провел ладонью по голове, приглаживая волосы, и проговорил, глядя на Павла:

– В 1991 году приняли закон, запрещающий получать пенсию работающим пенсионерам. Взамен в милицию пришел всякий сброд, которому доверили закон.

– Вот именно, – поддакнул бывший оперативник, – раньше ветераном считали того, кто прослужил десять лет, а сегодня уже через два года стажа сотрудника называют старослужащим.

– Не в этом дело, Паша, – решительно продолжил нарядчик. – Раньше человек шел на работу и думал, как ему принести пользу обществу, а сегодня подходит с иной меркой: какую выгоду он сможет иметь от своей должности.

И уже взглянув в мою сторону, Мурашов пояснил:

– Вот у нас тут сидит один бывший следователь, он брал взятки «Крузерами», и еще поучает, чем нужно брать – не деньгами, а сразу машинами, словом, новый русский следователь… И таких много.

Разжав кулаки, Павел многозначительно произнес:

– Сотрудники правоохранительной системы – это тоже преступники. Которые еще не попались.

Мурашов неопределенно хмыкнул:

– Погоны к плечам не гвоздями прибиты… А? Как думаешь, Паша? Тяжело тебе в зоне отбывать срок?

– Все познается в сравнении, Леонидович. Я – осужденный, а наши охранники – свободные люди. Давай о них поговорим… Чем они лучше зэков? В чем они свободнее? Ладно, я – встаю с подъемом, ложусь по отбою, я так делаю по приговору суда. А он, охранник, после смены идет домой, ну, пообщался с семьей, а что дальше… дальше – ночь, утром – опять зона, он тоже живет по расписанию. Я это к тому говорю, что сотрудник колонии такой же несвободный человек как зэк. Если повезет, я когда-нибудь выйду отсюда, а он – никогда…

– Ты не перегибай, Павел, – досадливо оборвал нарядчик. – Одно дело – сидеть в зоне, другое – работать в ней. Тебе за то, что сидишь, платят? Нет. А ему платят… Вопрос же в том, что зарплата не такая большая и не всегда регулярная. Вывод? Сотрудник зоны может быть неудовлетворен своим социальным положением. А это значит, что от своей должности он тоже может искать выгоду, о чем я уже говорил. Он идет к осужденному и просит, например, отремонтировать ему обувь. Понятно, что в зоне есть обувной цех, зэку нетрудно выполнить – он соглашается, ремонтирует. Офицеры тащат обувь из дома, не сознавая, что они уже попадают в зависимость от осужденных, не напрямую, а косвенно. Выступают в роли просителей. Зэку это льстит, он понимает, что может воспользоваться этим, тоже о чем-нибудь попросить. А тому неудобно отказать, это уже неуставные отношения. Тьфу, ты, прости, Господи, за державу обидно! Когда сотрудник колонии идет за зэком и несет его баулы. И такое бывает! Но вот о чем я подумал: при хорошей и регулярной зарплате разве пошел бы сотрудник в зависимость к зэку?

На пороге показался дневальный.

– Ну, что, поговорили? Кого-нибудь еще пригласить? – немного замешкавшись, он предложил очередного кандидата на собеседование. – У нас тут сидит бывший преподаватель из Ленинграда. Одно время работал в Америке. Потом вернулся в Россию и устроился в милицию. Интересный человек, дает осужденным частные уроки английского языка… могу позвать?

– Если тот согласится, – подсказал нарядчик.

Через несколько минут в помещение зашел тщедушной внешности, совсем невысокий молодой человек и сразу ввел меня в курс дела.

– Девятнадцать лет сроку. За убийство. Убил чиновника городской мэрии, я его… затоптал!

– В каком смысле?

– Мы изрядно выпили – я работал в мэрии переводчиком – он просто валялся, пьяный, на полу, я его запинал до смерти.

– Зачем?

– А у меня негативное отношение ко всем этим сексуальным меньшинствам, их надо вешать на первом суку. Он был одним из них.

– Почему же вы с ним пили? Если так ненавидели.

– Это уже другой вопрос. Там пить больше не с кем.

– Где, в мэрии?

– И в мэрии тоже. Я работал одновременно в мэрии и университете, преподавал американскую литературу, так половина студентов у меня были педерастами, детки богатых родителей… они даже ездят на каникулы в Швецию и регистрируют там свои однополые браки.

– Неужели в Санкт-Петербурге так много «голубых»?

– Очень много, считайте, полгорода.

– И что, всех нужно убивать?

– Я же говорю – был пьян. На суде у меня был адвокат из международной амнистии. Мои друзья из Америки…

– Из Америки?

– Да, я четыре месяца преподавал в Бостоне шекспироведение.

– И что дальше?

– Я вот и говорю, что мои друзья из Америки приехали на суд, пытались защищать меня. Оказалось, бесполезно. Девятнадцать лет за убийство «голубого»! Впрочем, меня не волнует, что посадили. Срок большой – вот что волнует. Я был не готов к такому сроку. Вот если бы раньше меня посадили, я бы не удивился.

– Почему?

– Потому что раньше я работал в милиции, был оперуполномоченным. И тогда, в милиции, я был готов сесть в тюрьму в любое время. Потому что у меня было три убийства при задержании, каждый раз заводили дело… На мне было уже три трупа, и я готов был сесть. А в этот раз – нет. Случайно все вышло. Неожиданно для меня самого, стечение обстоятельств… Впрочем, я не считаю, что сделал что-то сильно плохое. Жалко другого – время, которое теперь идет впустую. А я хочу работать, преподавать, мне интересно живое общение, я даже написал заявление в школу при колонии, что могу вести уроки английского языка. Оказывается, нельзя. Из РОНО пришла бумага: осужденный не имеет права на преподавательскую деятельность. Странно… в законе на этот счет оговорок нет. Тем более что в суде меня не лишили права на преподавание в будущем. Обращаются осужденные, консультирую их, даю задания. У меня уже тут частным образом образовалась группа по изучению английского. А вообще, знаете, что в зоне главное – быть самим собой. Займешь свою нишу, и тебя никто не тронет. Когда я сидел в СИЗО, ожидал от зоны чего-то ужасного. Оказывается, жить можно.

У меня больше нет вопросов к шекспироведу. Он выходит из помещения.

За стеной играет музыка. Все громче и громче. Кто-то пытается под нее что-то спеть.

– Это в Красном уголке начал свою репетицию вокально-инструментальный ансамбль колонии, – сообщил Мурашов.

И немного подумав, счел нужным пояснить:

– В ансамбле одни большесрочники. Все из десятого отряда. Каждому сидеть в зоне свыше двадцати лет. Свой ансамбль они так и назвали: «Кому за двадцать»! Хотите, зайдем к ним?

Красный уголок отряда оказался достаточно просторным помещением, половину которого занимало не меньше десятка лавок. На второй половине комнаты хозяйничали участники самодеятельного ансамбля. Две гитары, баян. Перевернутая кастрюля взамен ударной установки. И самодельный барабан – обычный тарный ящик, обтянутый целлофаном.

– Чтобы звук сделать, мы в этот ящик опустили динамик, который подсоединили к усилителю, – охотно раскрывает «секрет» чудо-инструмента один из музыкантов-осужденных.

– А что исполняете?

– Самые разные песни: из репертуара Шафутинского, группы «Любэ», что-нибудь патриотическое…

– Патриотическое? В колонии?

Мой вопрос явно задевает осужденного, который не лезет за ответом в карман:

– А вы знаете, все мы люди, все мы человеки. Сегодня я убил, а завтра, может быть, совершу благородный поступок. Я это сделаю…

Замечаю среди «музыкантов» знакомое лицо. С этим осужденным я уже сталкивался в нарядной. Это орденоносец Алексей, который оказался солистом ансамбля.

Направляемся вместе с нарядчиком в коридор. По дороге он вполголоса говорит:

– Сейчас я вам что-то расскажу…

Оставляя убийц в отряде, выходим с Мурашовым на плац – небольшой двор перед дежурной частью. Глядя под ноги, нарядчик возвращается к прежней теме:

– Я вам не досказал, за что меня посадили.

– Вы уже говорили – за взятку.

– Да не-ет, это совсем другая история…

Растягивая в задумчивости слова, бывший помпрокурора проводит ладонью по лбу, как бы проверяя температуру.

– Только в зоне я узнал, за что попал в колонию. Из-за одного коммерсанта, которого сотрудники ФСБ припутали на связях с чеченскими боевиками. Коммерсант отказался сотрудничать с ФСБ, и тогда с него потребовали откупные, которые он отказался заплатить.

– Ну а вы тут при чем?

– У меня были вторая жена и приемная дочь, которой в 1997 году исполнилось двадцать лет. Этот коммерсант был ее женихом. Ему сказали: не заплатишь деньги – посадим в тюрьму отца твоей невесты. Он не заплатил, меня посадили, а потом он пришел к моей жене и покаялся. Оказалась темная история. Сам он чеченец. В Чечне у него остались жена и двое детей. Он уехал в Сибирь, завел свое дело. Познакомился с моей дочерью. Моей жене он, кстати, сказал, что хотел собрать откупные для ФСБ, и даже обратился к чеченской диаспоре в Чите с просьбой собрать такую-то сумму денег…

– И что же диаспора?

– Отказали. Ему ответили: «Кто тебе эта девушка? Жена? Нет! Невеста? Тоже нет». Когда моя жена рассказала все это дочери, с той случилась истерика. Потом жена приезжала ко мне на свидание и тоже все пересказала. Я, конечно, сразу не поверил, только вот… Ну действительно, при чем тут Чечня, какие-то бешеные деньги, эфэсбэшники – и все это каким-то образом крутилось вокруг меня. Потом я стал сопоставлять факты. Арестовали меня ФСБ-шники. Дело вел следователь ФСБ. На одном из допросов он даже назвал срок, на который меня посадят, и этот срок впоследствии совпал с решением суда. А потом произошло нечто такое… такое, что заставило меня поверить во всю эту темную историю.

Понизив голос, он продолжил:

– Я вам расскажу совсем о другом случае, на первый взгляд мало относящимся к моему делу. Я уже сидел в этой колонии больше года, как однажды сюда пришел новый этап. И один человек с этого этапа, находясь еще в карантине, просит: «Позовите Мурашова». Прихожу, вижу: совсем незнакомый парень. А он едва ли не прощения у меня просит: «Это я, Ефрем Леонидович, вашу дочь в тюрьму посадил». Как – посадил? В какую тюрьму? Я-то ничего не знаю, живя в зоне. И вот парень рассказывает, что больше года назад он вел дело моей 14-летней дочери от первого брака. Она с матерью живет под Пензой, откуда я уехал после развода. Этап прибыл с запада, сам парень – пензенский, служил в ФСБ. Дочь арестовали за подозрение в убийстве. Называет день ареста, который совпадает с моим днем ареста в Чите. Совпадение? Два ареста – отца и дочери – в один день в разных концах России! И в том, и в другом случаях аресты проводили эфэсбэшники. Ну что делать, поговорили мы с ним по душам. Спрашиваю, за что попал в зону. Отвечает, что три года служил в милиции, попал под увольнение, устроился в ФСБ, через год уволили за взятку. Одним словом, он сделал свое грязное дело, потом об него вытерли ноги – и выкинули.

Вздохнув, Ефрем опять потрогал лоб.

– Вот с того времени я и не хожу в столовую… всякое может быть, – глядя под ноги, он продолжил. – Не знаю, конечно, может, они рассчитывали, что я его убью. Ведь он тоже попал в эту зону не случайно! Может, они думали избавиться таким образом от свидетеля, а меня – на новый срок…

Надолго замолчав, он, казалось, погрузился в свои мысли.

– Послушайте, – спросил я, – почему вы рассказываете мне все это?

– Почему? Если молчать, как говорят здесь «гнать» – держать мысли в себе, переживать, думать о неприятностях, то на это здоровья не хватит. Пища в зоне низкокалорийная, витаминов нет. И так на здоровье скажется. Да еще переживать, нервничать? Ни за что! О плохом в зоне нельзя думать – станет еще хуже. Можно впасть в такую депрессию, из которой потом не выйдешь. Я вам так скажу: тюрьма, конечно, это вещь нежелательная. Но если оказался здесь, то не для того, чтобы остаться, а чтобы достойно отбыть срок. Здесь свои законы.

Стоит ли говорить, что такая откровенность меня сильно впечатлила. Признаться, я всегда считал, что у любого осужденного есть что скрывать. А тут, как мне показалось, человек вел себя вполне открыто, и наверняка ничего не скрывал. Или почти наверняка. Или же скрывал, но настолько искусно, что трудно было догадаться, где он слукавил. Одним словом, я вдруг сделал открытие, что даже в среде осужденных могут встречаться хорошие рассказчики. Интервью с которыми может оказаться не менее интересным, чем диалог с какой-нибудь эстрадной знаменитостью. Короче, назавтра я сообщил редактору, что для подготовки полноценной статьи о зоне мне нужно несколько дней. Немного поколебавшись, он согласился, что эта тема во всех смыслах деликатная, а следовательно, не терпящая никаких ошибок, домыслов, недомолвок. И подойти к ней нужно, конечно, без спешки. Внимательно выслушивая, как говорится, все «за» и «против». То есть рассказывать о колонии должны были исключительно сами заключенные. Вот так я и вышел на эти интервью. Руководство колонии пошло навстречу редакции и само предложило кандидатуры будущих рассказчиков. Ну а моей задачей было разговорить их, выведя каждого осужденного хотя бы на частичную откровенность. Поэтому я сразу определился, что не буду называть их настоящие имена и фамилии. Однако все их высказывания решил приводить без адаптации под каноны литературного текста».

На этом «Послесловие автора» заканчивалось. Разумеется, после такого послесловия я захотел прочитать и сами интервью, о которых автор сообщал, что они «закончены, обработаны, собраны в один текст». Но про которые он в то же время заметил, что «они никогда не будут опубликованы». Если автор действительно был уверен, что их нельзя публиковать, то почему он «забыл» стереть их с компьютера? Или специально оставил, чтобы… Чтобы кто-нибудь когда-нибудь и где-нибудь их опубликовал? Не знаю, не буду гадать. Тем более что спросить об этом теперь уже не у кого. Уволившись из редакции, мой предшественник куда-то пропал. По одним слухам, он вроде бы сменил место жительства, а по другим – даже гражданство. Одним словом, было очевидным, что человек решил резко покончить с прошлым. И скорее всего, интервью на компьютере он оставил не случайно, а намеренно. Конечно, я вскоре прочитал их. С того времени прошло несколько лет. Время течет, как и жизнь в стране, рождая новые темы. Герои всех интервью рассказывают о своей жизни в период с середины 1990-х до 2010-х годов, которые уже превратились в историю. Ни на что не претендуя, я оформил все интервью в главы, которым придумал заголовки. И решил опубликовать, никак не меняя авторский стиль.

Часть 1
Три уголовных дела, которые потрясли Россию

Патруль смерти

Две обоймы, шестнадцать патронов. – «Мозги убитых разлетелись в стороны…» – Почему не работала рация? – «Они делали в городе все, что хотели…» – Экспертиза на адекватность. – Свидание с матушкой. – «На воле даже тяжелее».

О массовом убийстве на улице Правды в небольшом городке Грязи на юге Липецкой области писали многие российские газеты. Стрельбу по живым мишеням открыл из табельного пистолета старший милицейского патруля Владимир Локотков. Сначала он расстреливал людей в грудь и живот, а потом делал контрольные выстрелы в голову. Стрельба затихла только тогда, когда Локотков израсходовал весь боезапас – две обоймы по восемь патронов в каждой.

Дикая история повергла жителей города в шок. На месте трагедии еще в течение нескольких дней с помощью пожарных машин отмывали кровь. Медэкспертиза признала Локоткова вполне вменяемым. На суде убийца сказал: «Кровь можно смыть только кровью. Поэтому прошу применить ко мне смертную казнь».

Суд приговорил его к 25 годам заключения.

В колонии Локотков живет в десятом простойном отряде. Друзей в зоне не завел. Живет «в одного», как говорят в колонии. Редкие письма из дома сразу рвет. Посылок не получает. На свидания к нему никто не приезжает. Вечно хмурый, неразговорчивый. Одним словом, мрачный тип. Едва ли не самая зловещая фигура в колонии. И что у него на уме – никто не знает…

Поначалу он отказался о чем-либо со мной говорить. Пояснил только, что в свое время о его преступлении уже писали в газетах. Мне стало интересно, встречались ли журналисты с ним самим? Оказалось, нет. Во время следствия прессу к нему не допускали. А когда он попал в колонию, то оказался окончательно отрезанным от всего внешнего мира.

Но слово за слово, и Локотков вдруг разговорился. Впервые с того времени, как совершил свое страшное преступление.

– Я был милиционером патрульно-постовой службы. Мы патрулировали центральную часть города. Увидели двух парней, которые приставали к двум девушкам. Я окликнул их, предложил оставить девушек в покое. Девушки убежали, а парни остались и начали меня оскорблять. Потом к ним подошли еще трое парней. Я предложил им проследовать с нами в отделение милиции, и там выяснить все отношения. Они отказались. Тогда я вытащил пистолет и убил их…

– Всех пятерых?

– Нет, четверых. Пятый в это время пошел покупать сигареты.

– Вы сразу стреляли на поражение?

– Да, я стрелял в жизненно важные органы – в грудь и живот, а потом еще выстрелил каждому в голову. Кстати, когда пули пробивали голову, звук такой интересный был…

– За что вы так жестоко с ними расправились?

– Они меня оскорбляли…

– И что же, так сильно оскорбляли, что вы не вытерпели, и потянулись к оружию?

– Они меня оскорбляли полчаса. Нецензурной бранью. Глаза в глаза. В мой адрес. Я все это сначала терпел.

– Почему вы не сообщили об этом в свой отдел милиции? Вызвали бы кого-нибудь на помощь. Наверняка у вас была рация.

– Даже две рации были: у меня и напарника. Но они, как всегда, не работали. Я был старшим патруля, поэтому дважды отправлял напарника бегать звонить в РОВД из телефонной будки. Полчаса мы ждали, что к нам из РОВД кто-нибудь приедет – не дождались. А когда уже все было кончено, когда я убил их, то через три минуты к нам подъехали сразу три машины, опоздали… Помню, я поразился: оказывается, человека так легко убить! Я раньше об этом никогда не думал. А когда стрелял в них, так быстро все произошло. Достал пистолет, и – бах-бах! – убил. Очень просто. Только свои ботинки потом вытер: мозги убитых разлетелись в стороны… И мне после этого сразу очень легко стало. Думаю, ну вот, как здорово все закончилось. Потом на место убийства приехал начальник РОВД, спросил: «Ты пил?». Отвечаю, что – нет. Он говорит: «Тогда поехали в больницу, снимать стресс». Я отдал ему пистолет. Помню еще, что начальник РОВД сказал мне: «Все нормально, ты не переживай, если что, я сяду вместе с тобой».

– Сколько всего патронов вы расстреляли из своего пистолета?

– Две обоймы, шестнадцать патронов. В последнего потерпевшего я вообще всадил восемь пуль.

– Зачем так много?

– Потому что он был последним. И я просто разряжал в него обойму. Хотя его, по большому счету, можно было бы и не убивать. Меня оскорбляли только двое из всей компании. Остальные молча наблюдали.

– А раньше когда-либо вам приходилось с ними встречаться?

– Только с одним из них, царство ему небесное, пять лет уже гниет в земле. Однажды я выводил его пьяного из бара. Ко мне подошла директор бара, со слезами, и сказала, что он ее оскорбляет. Я подошел к нему, стукнул об стенку мордой, и вывел на улицу. Там его подхватили дружки. А потом я встретился с ним двенадцатого июня. Сначала он просто оскорблял меня, а потом стал кричать: «Ну, что, стрелять будешь? На, стреляй!»

– Это и спровоцировало вас?

– Нет, не это. В тот момент я еще не собирался стрелять.

– А что же стало переломным моментом в вашем конфликте?

– Они угрожали мне.

– Чем?

– Серьезными неприятностями по службе.

– И это вас задело?

– Да ну как задело, они вообще в кабинет начальника милиции дверь пинком открывали. Они были своими людьми в его кабинете…

– Откуда вы это знаете?

– Да у нас все это знали, городок-то маленький. Всего пятьдесят тысяч население, как в большом колхозе. Начальник РОВД у них был свой, прокурор – свой, городская администрация – своя. Они делали в городе все, что хотели…

– Чем они занимались?

– Темными делами. Их одно время разрабатывал шестой отдел по борьбе с организованной преступностью. Но потом на них глаза закрыли, и перестали разрабатывать. Я не жалею, что убил их. Но у родственников убитых я попросил на суде извинения. Я сказал в своем последнем слове: «Это, наверное, судьба: так получилось, я убил людей. Кровь можно смыть только кровью. Поэтому прошу применить ко мне смертную казнь». Суд совещался неделю. Меня приговорили к двадцати пяти годам заключения.

– Вас признали вменяемым?

– Да, вменяемым.

– Вы говорили, что сразу после убийства вас отправили в больницу.

– Меня отправили в больницу УВД снимать стресс. Хотя лично мне этого не было нужно, поскольку никакого стресса у меня не было. Я прекрасно себя чувствовал, потому что когда я убил, у меня гора с плеч свалилась. Через месяц я вышел из больницы, и меня отправили в отпуск. Три дня я успел отгулять. Потом меня вызвал следователь прокуратуры и предъявил обвинение. Психиатрическое обследование мне проводили в областной психбольнице, где я провел сорок пять суток. Потом меня направили на психиатрическую экспертизу в институт имени Сербского в Москву, там я пробыл двадцать восемь дней. Экспертиза дала ответы на три главных вопроса, интересовавших следствие. Был ли я в момент совершения преступления вменяемым? Да. Совершил ли я преступление в состоянии аффекта? Нет. В данный момент вменяемый? Да.

– Как вели себя на суде родные убитых?

– Сначала все были против меня, а потом некоторые стали уже за меня, и даже поддерживали.

– У вас семья была?

– Только сожительница.

– Родители живы?

– Матушке семьдесят восьмой год идет. Когда шло следствие, я сказал ей: «Не ходи ко мне».

– И вы с ней больше ни разу не виделись?

– Один раз виделся. Следователь предложил выехать на место преступления, провести следственный эксперимент. При этом пообещал, что на обратном пути заедем ко мне домой…

– Заехали?

– Ну, да. Повидался с матушкой.

– Домой письма пишете?

– Иногда.

– А из дома – получаете?

– Получаю, но сразу их рву.

– Почему?

– А зачем хранить? Только себя расстраивать.

– У вас есть братья-сестры?

– Сестра есть, тоже иногда пишет письма. А вот родной брат отказался от меня. Я еще когда в больнице лежал, он пришел ко мне и сказал: «Я тут посоветовался с женой и тещей, и мы решили, что ты – убийца. Поэтому мы тебя теперь знать не хотим».

– Брат младше или старше вас?

– Старше. Я самый младший ребенок в семье.

– Могли бы вы вспомнить какой-нибудь случай из детства, поразивший вас на всю жизнь?

– Случай из детства? Ну, вот, однажды что было. Мы увидели, как возле нашего дома тридцать человек одного били. Батя выбежал с топором… Когда все разбежались, мы завели избитого к нам, во двор, кровь смыли.

– У вас есть принцип, которому вы следуете всю жизнь?

– Батя говорил мне: «Никогда не связывайся с женщиной, а то сам будешь женщиной». Этот принцип для меня закон.

– С какого времени вы находитесь в колонии?

– Пока шло следствие, я полтора года сидел в СИЗО. А в колонию меня привезли тридцать первого марта девяносто девятого года.

– Чем в колонии занимаетесь?

– Сиднем сижу… Раньше о колониях ничего не знал, думал, что здесь – лесоповал. А теперь вижу, что делать здесь абсолютно нечего. Вот просто сижу и смотрю в окно. Вон забор, а вон дерево зеленое, за забором. Вдалеке гора, а на ней – дома. Ощущается ностальгия по дому. А вообще в колонии одна рутина. День прошел, и ладно. Сейчас и на воле так живут. На воле даже тяжелее. Нас кормят, одевают, телевизор смотрим, а КПД от нас – ноль. Вот у меня с девяносто девятого года иск, по которому я должен выплатить родственникам погибших круглую сумму. Они еще ни копейки не получили от меня. Потому что я не работаю: не пускают меня на работу. У нас специальный простойный отряд. И вот мы весь день ходим по локалке, чай пьем, в шахматы играем. Скучно! Одни и те же лица надоедают. Я вообще работать хочу…

– Вы жалеете, что попали сюда?

– Я ни о чем не жалею. Что ни делается, все к лучшему. Другим людям свободнее будет дышать без меня. Так я считаю. Потому что я убил людей. За это и сижу. А вообще я не выдержу двадцать пять лет. На свободе я двадцать лет занимался по системе Порфирия Иванова, был абсолютно здоровым. А сейчас у меня давление поднимается, я стал гипертоником. Потому что здесь низкое атмосферное давление, это сказывается на голове…

Суд в Лефортово

«Это политический заказ» – Следователи из глубинки. – Подкинутый пистолет. – Липовый адвокат. – «Кто-то «сливал» адреса, агентов…» – Четырнадцать лет строгача. – «За вами следят круглосуточно!»

Мой собеседник явно волнуется и оттого поминутно машинально приглаживает свою тюремную робу.

– Если вы это опубликуете, будет шок, – говорит он. – Это взорвется «бомба», от которой в Москве полетят самые высокие чины!

На зону бывший полковник МУРа попал по самому громкому уголовному делу начала XXI века – делу «банды генерала Валеева». Семеро высокопоставленных сотрудников столичных правоохранительных органов обвинялись в целом букете преступлений: вымогательстве денег, перевозке наркотиков, оружия, злоупотреблении служебным положением. Всех членов организованной преступной группы приговорили к длительным срокам заключения. И вот теперь один из них утверждает: не было ни преступлений, ни самой банды. Все дело от начала до конца шито белыми нитками. Снять с постов и подвести под статьи УК сразу семерых руководителей правоохранительной системы Москвы было чьим-то заказом.

Спрашиваю напрямую:

– Чьим заказом?

В который раз пригладив свою робу, бывший полковник Сергей Чатов решительно произносит:

– Эти люди сейчас работают в Думе!

– Расскажите обо всем по порядку.

– Я пришел на службу, где мне сказали: «Тебя вызывает начальник Управления кадров». Как только я зашел в его кабинет, меня прижал к стене амбал в форме омоновца, вывернул мне руки и надел наручники. Помню, я еще сказал ему: «Сынок, ты ключик-то не потеряй». Так нет ведь, сукин сын, все равно потерял…

Его отвезли в Лефортово. Там же прошло и первое судебное заседание. В специальной комнате судей и подсудимых разделяли только столы, поставленные в один ряд.

– Когда меня завели в эту комнату, то я первым делом увидел коренастого мужчину в гражданской одежде. Спросил его: «Вы кто?» Он ответил: «Я – Валеев». Я тоже назвался. Так состоялось мое знакомство с человеком, которого впоследствии назвали главарем нашей «банды».

В милиции Чатов прослужил двадцать пять лет. Последняя должность – заместитель начальника одного из отделов МУРа.

– У меня агентура была одна из лучших в Москве. Мы раскрывали самые запутанные преступления. И я никогда никого не боялся. Потому что у нас была нормальная репутация. Если мы ловили кого, то это были такие люди… – Сергей Васильевич пытается подобрать верное слово. – Это были люди авторитетные, которые не держали обид на нас. Потому что мы действовали всегда по закону. Приведу вам такой эпизод. Проводится обыск в одной квартире. Хозяин – крупный мошенник. В какой-то момент открываем антресоль – там доверху стодолларовые купюры. И все это при открытой дверце начинает сыпаться на пол. В прямом смысле золотой дождь. Мы не поленились – скрупулезно все запротоколировали. И впоследствии ничего никуда не исчезло – ни одной купюры. Потому что если бы кто взял что-нибудь себе – он сразу бы стал изгоем, которому не место в нашем отделе.

Вспомнив о прошлой жизни, Чатов никак не может успокоиться. Вскакивает с казенной табуретки и начинает ходить по комнате взад-вперед.

– Понимаете, мы честно работали…

Пожалуй, в нашей беседе наступил кульминационный момент. «Банду Валеева» обвинили в совершении тяжких и особо тяжких преступлений: злоупотреблениях служебным положением, перевозке наркотиков, оружия, вымогательстве денег у задержанных.

– Да не было ничего этого, – без обиняков заявляет бывший полковник. – Меня самого обокрали. Во время обыска. В служебном кабинете. Исчезли мой китель, спортивная одежда (после работы я ходил в спортзал), пропали кроссовки «Найк». И это не всё. Как только меня и так называемых подельников задержали, то в интернете появились наши адреса, и по всем адресам были совершены кражи. Однако крупные вещи не брали. В моей квартире взяли мой паспорт, дочкину золотую цепочку и… утюг! Возможно, искали какие-то бумаги. Но и это тоже не все странности в нашем деле. После нашего ареста по Москве кто-то растиражировал книгу, где раскрыл всю нашу агентурную сеть. Что это значит? Только одно: кто-то целенаправленно «сливал» информацию про нас: адреса, агентов… Фактически это служебные данные. И этот кто-то хорошо владел всей этой служебной информацией.

Следствие длилось четыре года шесть месяцев.

– А вы представляете, что значит провести такой срок в СИЗО? – восклицает Чатов. – Это все время находишься в одной маленькой камере, где ты либо сидишь, либо лежишь. Раз в месяц парикмахерская, два раза в месяц по часу свидания, один раз в неделю – душ на пятнадцать минут. Вот все «прогулки», разрешенные распорядком дня. Через каждые полторы минуты на двери камеры открывается-закрывается «зрачок» – за вами следят круглосуточно! И все время на вас давят стены закрытого помещения, отчего развивается фобия на замкнутое пространство. Когда меня после суда наконец повезли в зону и сажали в автозак, то я первым делом посмотрел на небо и так удивился, оттого что вдруг увидел самолет. Я даже непроизвольно воскликнул: «Смотрите, летит!»

– На суде вы признали вину?

– Да ничего не признал. Хотя и следствие, и суд очень старались доказать нашу вину. Сначала у нас были одни следователи, потом другие. Все московские следователи отказались вести наше дело, поняв, что это политический заказ. Тогда набрали следователей с периферии, пообещали всем московскую прописку. А потом их всех «кинули»…

– Откуда вы знаете?

– Знаю. Дошла информация.

– Что на суде вам конкретно вменяли в вину?

– Якобы мы занимались вымогательством. Задерживали коммерсантов, возбуждали уголовное дело, а потом за деньги отпускали. Хотя в действительности по нашему делу не проходило ни одного коммерсанта.

– Тогда на чем же строились обвинения?

– Потерпевшими в нашем деле были уголовники. Один из них оказался наемным убийцей. Он был в федеральном розыске. Нам из УВД Татарстана прислали на него ориентировку. Сообщили, где он может скрываться. Два дня мы его караулили. Задержали. При нем были восемь тысяч долларов и оружие. Отправили его в ИВС. Утром его забрали опера и увезли в Питер по каким-то своим делам. Потом его осудили на двадцать лет зоны. А затем начался торг. К нему то и дело приезжали прокурорские и предлагали: дашь нужные показания – мы тебе сократим срок. В итоге через три года отсидки он вдруг «вспомнил», что МУР у него вымогал за освобождение пятьдесят тысяч долларов. Другим потерпевшим по нашему делу был чеченский боевик, который приехал в Москву лечиться. Нам поступила информация на него. Мы выехали и задержали его. Нашли у него пистолет, поддельный паспорт и поддельный техталон. А потом нам вменили в вину незаконное задержание. Якобы мы подкинули ему пистолет. И якобы незаконно применили наручники. Хотя ясно было, что он скрывался. Все следствие по нашему «делу» было фальсификацией от начала до конца. Следователи не знали, что с нами делать. Поэтому следствие и длилось так долго – больше четырех лет.

Тяжело вздохнув, мой собеседник выдает наболевшее:

– Я до сих пор не знаю, зачем нас посадили. Кому мы мешали? Впрочем, догадываюсь…

– Какой вам срок дали?

– Четырнадцать лет строгого режима. Это очень много. Одним из так называемых подельников по моему делу проходил мой коллега, у которого произошла страшная драма. Накануне ареста он отдыхал где-то за городом, катался на лыжах и сломал себе позвоночник. Его арестовали и тоже привезли в Лефортово, где он пролежал на койке четыре с половиной года. На суд его приносили на носилках. В итоге осудили на тринадцать лет. У меня тоже произошла трагедия. Через два месяца после того, как меня арестовали, погиб мой сын. На него набросились на улице хулиганы, жестоко избили. И я сам потом читал в одной из московских газет: мол, сами «оборотни в погонах» убили сына Чатова с той целью, чтобы он не смог дать в суде показания против отца. Ну не подонки ли могли все это придумать?

Перебив сам себя, Сергей Васильевич вдруг спрашивает:

– Вы пьете воду?

Заметив мой недоуменный взгляд, он поясняет:

– Извините, волнуюсь, мне надо выпить воды.

Судорожно пьет. Понемногу успокаивается и продолжает свою исповедь:

– Изоляция от общества накладывает свой отпечаток. Замкнутое пространство. Узкий круг общения. Нет средств для расширения своего лексикона. Через три года пребывания в Лефортово я вдруг понял, что разучился… говорить! Ко мне приходил адвокат, а у меня язык не поворачивался – в прямом смысле – отвечать на его вопросы. Я спросил адвоката: как мне быть? Он посоветовал нанять репетитора.

– Где, в тюрьме?

– А где же еще.

– Наняли?

– Да, нанял.

– И его пропускали?

– Он приходил под видом адвоката.

Спрашиваю Чатова, чему может научить зона. Отвечает не задумываясь:

– Зона ничему не научит, если сам не захочешь учиться.

В будущее он смотрит с оптимизмом:

– Я выучил в колонии английский язык. Научился работать на персональном компьютере.

О прошлом говорит безапелляционно:

– В отношении меня был вынесен преступный приговор преступной группой под видом суда. Я не считаю виновным ни себя, ни своих товарищей. Нам хотели доказать сто тридцать эпизодов преступных действий, но вменили (а не доказали) только четыре преступления.

Капкан для природоохранного прокурора

Капитал и власть. – «Честь и родина». – Эдичка Лимонов и другие. – Забавы губернатора. – Чужая жертва. – РУБОП, ФСБ и бандиты-охранники. – Следователь, который исчез. – «Они смеялись в лицо…». – Каждый сам за себя. – В четырех стенах. – Малоизученный зэк.

– Я работал в Красноярске природоохранным прокурором. В круг моих обязанностей входила вся природоохранная деятельность Красноярского края. Исполнял обязанности на протяжении пяти лет, а до этого был начальником следственной части краевой прокуратуры, заместителем прокурора центрального района. То есть я – профессиональный прокурорский работник. Отработавший в прокуратуре с 1972 года. В свое время закончил дневной юридический факультет Томского университета имени Куйбышева. По распределению попал в прокуратуру Красноярского края. Прошел все ступени прокурорской лестницы.

– За что вы попали в колонию?

– Видите ли, сейчас общество переживает как бы разлом. Происходит передел собственности. Идет тихая революция – без войны, без гражданских коллизий, потрясений. На момент моего ареста шёл уже третий передел собственности. Это когда путем организации банкротств уже поделили промышленность и сельское хозяйство. Оставались только недра, то есть то, за что я отвечал. Источники, полезные ископаемые – ресурсы, одним словом. То есть приватизация переходила на эти объекты. К власти в то время пришла партия «Честь и родина» – во главе с господином Лебедем – которая попыталась приватизировать Красноярский край. В полном объёме, в угоду интересам определённых промышленных групп. Правильнее сказать, к власти пришли лица, за которыми стояли определённые промышленно-финансовые группировки. Которые пытались эту власть приватизировать. Ну а я человек еще старой школы, со старыми понятиями, для меня государство превыше всего. В своей работе я не перестроился, считал, что государственные интересы должны превалировать над интересами частных лиц. Но оказалось, это далеко не так. Другие думали иначе. И я вошёл в противоречие с интересами лиц, которые приватизировали власть. Это партия «Честь и родина», где есть своя структура, включая контрразведку, которая занимается и устранением людей. В борьбе за власть. Так было в Приднестровье у господина Лебедя, где исчезали люди. Так было в Москве… Так же вот избивали Эдичку Лимонова – автора книги в отношении председателя совета директоров КрАЗа Быкова. За публикацию этой книги. По воле я знал Быкова – меня арестовали раньше, чем его – и я имел возможность общаться с ним как на воле, так и в системе СИЗО. Он тоже стал жертвой междоусобных, межклановых разборок. Вытеснение людей ведь происходило разными способами. Все так или иначе пострадали от этого. И пострадали в результате административного ресурса Лебедя. Поскольку прокуратура использовалась для устранения этих людей. Не только прокуратура, но и соответствующие органы… то есть структуры, которые готовы были угодить, не считаясь ни с чем. Я-то знаю, за что я сижу, в принципе… Есть объекты, недра, которые нельзя приватизировать. Но их пытались приватизировать, и в конце концов приватизировали – пока я находился в тюрьме… В Красноярском крае в последние годы вообще происходило много любопытного. Однажды мне пришлось возбудить дело в отношении факта отстрела лосей. Потом оказалось, что в охоте участвовал губернатор края. Это было в Енисейском районе, в Емельяновском районе…

– В Красноярском крае охота на лосей запрещена?

– Ну не знаю, может быть, где-то и разрешено стрелять лосей с вертолета, то у нас – нет. Мы не только возбудили дело, но и вели расследование.

– Чем закончилось дело?

– У меня краевая прокуратура это дело изъяла.

– Под каким предлогом?

– Понимаете, страна разделилась на кланы. Появилась частная собственность. Естественно, появилось соперничество каких-то группировок, корпораций. Они же не могут существовать сами по себе. Они сращиваются с налоговой полицией, с финансовой разведкой. Идет процесс сращивания капитала со структурами управления. Прокуратура тоже не является чем-то обособленным. Должностные лица прокуратуры живут не в безвоздушном пространстве. Они так же участвуют в этих группировках, в этих организациях.

– В восьмидесятые годы тоже были крупные уголовные процессы. То есть явление сращивания капитала с властью было и раньше.

– Да, было. Однако эти случаи носили не массовый характер, а избирательный. В отношении отдельных лиц. Правящая партия была одна. Избирательность относилась к инакомыслящим. То есть к тем, кто был против партии. И руководил партией один хозяин. А сейчас партий много, заказов много, и избирательность потеряла свое значение.

– Вы так и не ответили, за что вас посадили.

– Просто дали команду «фас» – убрать! Очевидно, такой приказ дали со стороны команды Лебедя. Давался этот приказ прокурору края, его заместителю… А первоначально проверили мою работу. Но поскольку у меня никаких нарушений не было, составили положительную справку. Потом искали повод привлечь меня за взятку. Выясняли, что и когда я приобретал. Здесь им тоже ничего не выгорело. Взяток у меня не было. Тогда они использовали случай. Мои родственники строили ювелирный магазин. Рядом, за стенкой, был такой же ювелирный магазин. В директрису этого магазина стреляли… В советское время она занималась скупкой ювелирных изделий, то есть была кадровым торговым работником. И при новом строе она тоже скупала на оптовых ярмарках ювелирные изделия, открыла магазин на дому, и торговала, используя ярлыки своей прежней фирмы. Возможно, она с кем-то что-то не поделила. И стала жертвой нападения. Но поскольку мои родственники рядом строили магазин, это могло навести на мысль – я так полагаю – а не могли ли конкуренты сделать покушение на эту бабушку? Ей причинили телесные повреждения средней тяжести. Нашли двух убийц… это была банда, действовавшая под вывеской охранного агентства. Им сказали, что к ним применят амнистию, если они укажут, что покушений организовал я. Им показали, где моя природоохранная прокуратура. Оказалось, что та женщина жила как раз напротив моей природоохранной прокуратуры. Для создания объективной стороны моего «преступления» мне вменили, что я якобы указал адрес этой женщины. Хотя я до сих пор не знаю, где конкретно она живет, где ее подъезд, а только так, в ходе следствия, понял, что она жила где-то поблизости. Вот и всё мое «преступление», о котором я впервые узнал только в ходе предъявленного мне обвинения.

– Как вас арестовали? При каких обстоятельствах?

– Задержали, посадили…

– Где задержали?

– Я пошел первый день в отпуск…

– Вы о чем-нибудь догадывались?

– Я знал, что за мной ведётся слежка. Когда ехал на машине, замечал, что за мной – «хвост». Решил проверить, кто это. Выезжаю на берег Енисея, спускаюсь… А им не видно, что я там, на берегу, делаю. Демонстративно ставлю бутылку, закуску какую-то… хотя я человек непьющий. Думаю, если это с работы следят, то обязательно доложат о факте выпивки в рабочее время. Я несколько раз так делал, но всё оставалось на работе спокойным. Значит, это были не с работы. И я наконец установил, что эти люди были из партии «Честь и родина» – партии Лебедя. Потом к этим людям подсоединились РУБОП, ФСБ. Я это выяснил по номерам, через свои каналы… Я же отработал начальником следственной части лет десять. И я сделал выводы, кто этим руководит. Оставалось ждать развязки событий. Я был в отпуске. Вышел из дома на улицу. Подошли какие-то люди, сказали: «Ты арестован», посадили в машину, и поехали. Я не знаю, куда меня отвезли, и кто отвез. Сказали, что из милиции, хотя были в штатском. Следователь был… потом он исчез. Считаю, это была заранее спланированная операция. Там, куда меня привезли, никому не рекомендую побывать. Добивались признания. Существуют методы убеждения и принуждения… От меня хотели услышать, что я якобы организовал покушение на эту бабушку. Но я ничего не подписал. На всём протяжении следствия я пытался объяснить этим… придуркам… что я содержусь незаконно. Писал жалобы. Все эти жалобы уходили в Генпрокуратуру и возвращались моим же мучителям. Они в лицо смеялись и говорили: «Ну чего ты пишешь?» Потом состоялся суд, а суд ручной… В приговоре мне написали, что я, по их версии, совершил приготовление к убийству в форме организации, подстрекательства, пособничества в совершении преступления. С юридической точки зрения, организация, подстрекательство, пособничество называются соучастием. Из пяти так называемых соучастников по этому делу только мне одному вменили приготовление к убийству – по сто пятой статье, а у всех других – сто двенадцатая статья. То есть получается, что преступление я совершил индивидуально, один. А при индивидуальном приготовлении к совершению преступления не бывает какого-либо соучастия, хотя меня обвиняют именно в соучастии. Я писал кассационную жалобу. Определение Верховного суда, очевидно, тоже шло под чьим-то давлением. В приговоре написано: исполнители признают, что я не требовал убийства. Судья уже интерпретирует это по-своему: мол, я не требовал убийства, но и не возражал, что если убийство всё же произойдет, то ещё и доплачу якобы им. А зональный судья – представитель вышестоящей инстанции – пишет уже конкретное определение: «Требовал убийства». То есть конструкцию косвенного умысла меняет на прямой умысел. И таким способом «доказывается», что с моей стороны якобы были приготовления к убийству. Но даже если принимать их версию, и учесть, что исполнители говорили – не требовал убийства, это будет означать, что по косвенному умыслу я так же, как они, попадаю под амнистию. А Верховный суд… он тоже завязан, он не свободен в своих решениях, уступает нажиму. Ну а какой интерес выходить члену Верховного суда за пределы судебного разбирательства, за пределы обвинения? Суд уже ограничил все «за» и «против» своим приговором.

– Давайте вернёмся в день сегодняшний. Что за люди окружают вас в колонии? Какие отношения складываются в зоне между осуждёнными?

– Каждый сам за себя. Вот и все отношения. День прошёл – и ладно.

– Есть в зоне какие-то негласные правила, установленные не администрацией, а самими осуждёнными?

– Мне трудно это сказать. Я много лет провел на тюрьме, а не в колонии.

– А в тюрьме есть свои правила?

– Там все проще. Меньше говори – больше жить будешь. Хотя в зоне тоже приходится себя сдерживать. Я вот получил письмо, из которого узнал: матери стало плохо. Подхожу к дневальному отряда, говорю: «Мне надо съездить в отпуск». Здесь положены отпуска, с выездом, за хорошее поведение, по отбытии части срока. А дневальный мне отвечает: «Ты малоизученный». Я смотрю на него: стоит передо мной какой-то пацан, ему двадцать три года. А я – полковник! И у меня такое желание было сказать ему: «Да пошёл ты на…». Но я сказал: «Слушаюсь», и отошёл от него. Но в отпуск я всё равно съездил. Написал письмо жене, объяснил ситуацию. Она позвонила в Минюст, спросила кого надо, ей ответили, что в отпуск меня могут направить по усмотрению начальника колонии. То есть ей дали понять, что если надо, из Минюста могут позвонить в ГУИН, а оттуда – в колонию, и мне разрешат покинуть колонию.

Часть 2
Список приговоренных

Арест до выяснения обстоятельств

Начальник из МИДа. – Военный атташе на подхвате. – Нехорошая квартира. – Кирпич на голову. – Труп в реке. – В СИЗО – в белой рубашке. – «В Москве все контролировали люди в погонах».

О своем преступлении осужденный М. рассказывает с улыбкой.

– Просто я оптимист по жизни, – говорит он. – Мне сидеть семнадцать лет. Но я не пал духом. Занимаюсь спортом. Читаю. Тут на свидание ко мне приезжала родственница – жена брата, так она вообще сказала: «Ты здесь как на курорте».

Спрашиваю его: чему может научить тюрьма?

– Меня тюрьма ничему не научила. У меня у самого очень много опыта, который я могу передать. Я прошел все ступени карьерного роста…

И немного подумав, он добавляет:

– По моей биографии вообще можно было бы снять приключенческий фильм!… Моя биография очень обширна. Родился я в Северном Казахстане, в городе Петропавловске, в нормальной семье. Закончил там восемь классов. Поступил в железнодорожный техникум, закончил его. Потом был призван в ряды Советской Армии. Служил в городе Москве в Комитете госбезопасности, то есть солдатом срочной службы: я был водителем – возил контрразведчиков. Сейчас это уже можно разглашать, а тогда я давал подписку о неразглашении, потому что мы ездили на секретные объекты. Два года я отслужил, демобилизовался и поступил в Ачинское военное авиационное училище Красноярского края. После окончания училища меня направили служить в город Мелитополь в Гвардейский московский транспортный авиационный полк. Специальность у меня была: авиационное вооружение и десантное оборудование. Год я прослужил в полку, потом наш полк попал под сокращение. И нас поставили перед выбором: либо ищите себе новое место работы, либо готовьтесь служить в украинских вооруженных силах. Поскольку город Мелитополь был на территории Украины, ставшей теперь самостийной. В наших личных делах задним числом всем уже написали, что мы якобы приняли присягу украинской армии. И в моем личном деле тоже появилась надпись: лейтенант такой-то принял присягу на верность народу Украины.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.