Мария Антоновна Крехова, Ана Андреевна Черкасова
Легенда о конокраде
Роман

* * *

© Крехова М., Черкасова А., 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

* * *

Посвящается нашим мамам и Любе, самым прекрасным женщинам в Широком и Узком мирах

БЛАГОДАРНОСТИ ОТ АНИ:

Спасибо папе, который придумывал со мной истории про космических героев и маме, которая с серьезным лицом читала мой роман про войну, когда мне было двенадцать, и всегда верила в мои начинания.

Спасибо Татьяне Федоровне, которая сказала, что у меня есть будущее в литературе и давала выспаться в кресле вместо занятий по русскому языку.

Спасибо Саше за исторические консультации и то, что просила послушать рассказы о моих героях перед сном.

БЛАГОДАРНОСТИ ОТ МАРУСИ:

Хочу сказать спасибо всем тем, кто на протяжении моего писательского пути в разной степени выражал мне поддержку.

Моей учительнице по русскому и литературе Анне Павловне, которая сказала мне в 7 классе, что я неплохо пишу. Благодаря этому у меня получилось поверить в себя и не забросить писательство.

Бабушке Любови Ивановне за то, что она одна из немногих полностью прочитала первоначальный вариант рукописи и дала свой отзыв.

Моему жениху Матвею. Он поддерживал нас на каждом этапе написания и выпуска книги, давал нам мудрые правки и хвалил за новые идеи.

Моим друзьям Маше и Серафиму за то, что всегда с теплотой отзывались о моих творческих успехах.

Моей заграничной подруге Лере, которая научила меня любить книги.

Моим прекрасным родителям, которые дали саму возможность заниматься творчеством.

Пролог
Дочь Озерного края

– Дручок мне в зад! Голая девка! Бать, ты это видишь?

Она обернулась на истошный крик и увидела, как Далай-море в спокойных водах своих баюкала огромную колыбель с широким полотнищем, висящим на дереве без листьев и ветвей, а в ней сидели двое. Один бородатый, другой с редкими смешными усами. Оба с волосами белыми, как лучи Ша, оба невиданно загорелые. Старший сдвинул брови-хвощи, громогласно харкнул в ладонь и – Отец Вечный, Она от удивления, кажется, раскрыла рот – призвал ветер. Тот теплым порывом надул висящее полотнище, и колыбель качнулась в Ее сторону.

Младший же подался за борт так далеко, что почти полоскал рубаху в море, и рассматривал Ее, спускаясь взглядом все ниже и ниже. Она ощупала себя (вдруг что не на месте), и парень как-то весь сразу обмяк, за что получил звонкую затрещину от старшего.

– Голых девок никогда не видел, что ли?! Бестолочь. Ты погляди, она на воде стоит и не тонет. А тут глубины – тьма локтей. Клянусь свободой матери, у меня все волосы на заднице поседели.

– У тебя они и так седые там, бать…

– А ну, заткнись! – Еще одна оплеуха. Младший обиженно засопел, но глядеть на Нее не перестал.

Старший выглядел испуганным, и Она решила приветственно помахать беднягам. Пусть знают, что вредить Она им не намерена, пускай только помогут в ответ. У старшего, решила Она, сам Туули, Владыка ветров, на службе; он, должно быть, знает, как отыскать путь к Оган-озеру, чтобы Ее разум успокоился. Без той живой воды, которая в лютый мороз не застывает, а в жару не киснет, Она подобна навье, которая только попала в Чертог. Только вот любой навье повезло во сто крат больше, чем Ей.

Йáарви Вечный, Отец рек и озер, говорил, что Она самая любопытная из его дочерей. Ее и правда всегда тянуло из родного Чертога во владения других богов. Путешествовать помогали реки. Лишь поддавшись течению, Она уносилась прочь, чтобы поглядеть на веселые пиры Туули и его жен, разодетых в ракушки и серебро; чтобы полюбоваться чудесными умными зверями Лийсы, которые резвились на изумрудных лугах; чтобы послушать эхо мечей среди скал, где грозный Аль-Сакхаар устраивал дружеские поединки.

Вернувшись домой, к болотам и медным соснам, Она вскоре вновь отправлялась в путь. Мечтала увидеть все, что создали боги.

Но только не мир смертных.

Прекрасная Ширь и Чертоги походили друг на друга, как два плода с одного дерева. Только раскусив, можно было догадаться, что первый испорчен червями. Йаарви и другие боги создали Ширь и оставили ее роду человеческому, обещав после смерти принять каждого в своих новых владениях. И они держали слово.

Всем, кто попадал в Чертог Йаарви, была дарована новая жизнь. Кто-то оборачивался блуждающим огоньком над болотами, кто-то травинкой на холме или мальком на мелководье. И только те, кто в Шири хлебнул горя и лишений, по милости Отца оборачивались навьями, прекрасными и юными. Они коротали вечность в пирах и играх, а устав от утех, рассказывали истории о прошедшей жизни. Так Она и узнала о том, что люди творят, оставшись без присмотра создателей: машут мечами не только для развлечения, но чтобы убить; пируют, пока другие умирают от голода (пусть Она не до конца поняла, что это такое); казнят зверей ради еды. Нет, никогда Ей не хотелось оказаться в мире живых.

Но всякая река течет по руслу, а не туда, куда хочет.

– Йаарви сказал, что ты скоро перейдешь в другой мир. И сюда никогда не вернешься.

Леули – младшая из рек, – пусть и видела, как создавалась Ширь, все еще была юной. И потому прежде положенного разболтала намерения Отца. Тогда Она, помнится, не смогла ничего ответить. А Леули как ни в чем не бывало продолжила бросать золотистую яшму в ручей. Камешки касались поверхности, отскакивали и вновь касались, пока в конце концов не скрывались в глубине ее вод.

Сколько бы потом Она ни пыталась расспросить младшую реку, та молчала и со смехом убегала прочь. В Чертогах не было Ша, которая своим движением по небосводу показывала течение времени. Все стекалось в единый поток вечности. Для Нее это превратилось в постоянное ожидание. Каждый раз, когда Отец появлялся рядом или отвлекался от дел, чтобы побеседовать, все Ее существо сковывал страх, как лед затягивает реку.

Смешно и грустно, но это случилось, когда Йаарви даже не было рядом. Она собиралась погонять брогг на болоте, чтобы немного отвлечься, и уже ступила на знакомую тропинку, когда все потемнело. Чертог и так окутывали сизые сумерки, но эта тьма была иной. Холодной. Так, возможно, для людей ощущалось касание смерти. Но Она не умерла. Лишь оказалась в человеческом теле на глади Далай-моря. Все вдали было затянуто туманом, а здесь, совсем рядом, прозвучал голос:

– Не бойся, моя самая любопытная из дочерей. Доберись до Оган-озера и там найдешь утешение.

Это был голос Отца, как и прежде, добрый и тихий. Но теперь в этой доброте Ей почудилась жалость.

Она целую вечность оглядывалась по сторонам, но ни Ша над головой, ни Далай под пятами не подали и знака. Вокруг простерлась вода, и от страха ли, от злости ли Она принялась бить ногами море, рвать волосы, кричать, пусть визг драл горло похуже рыбьих костей. Почему Отец поступил так?! Неужели он Ее выгнал?!

Тогда в спину Ее толкнул ветер. Напомнил, стало быть. Мысленно Она поблагодарила Туули, пусть порыв был остер и резок, как ледяной поток. Нельзя обижать детей Йаарви. Она наклонилась и погладила Далай-море, прося помощи и заступничества. И тогда молочная дымка развеялась, чтобы Ее нашла та колыбель…

– Эге-гей, огневласая! – Парень из колыбели помахал в ответ.

Так Она узнала, что волосы у нее рыжие, как сердолик. Красиво ли? Неизвестно. Кто-то должен решить.

«У меня волосы как у мамы, а у тебя – как у отца», – пронеслось в голове воспоминание.

Кто это сказал?

Не похоже на Леули.

Тот, кто знает, где Оган-озеро. Его тоже нужно отыскать.

Рыбаки в колыбели поравнялись с Ней. Старший смочил руку в водах Далай-моря, и ветер полностью стих, а полотно безжизненно повисло. Затем он выгреб откуда-то мятую рогожу и подошел к краю, где стоял младший.

– Вот что, девица. Полезай к нам. Не надобно тебе тут стоять. Прогневается Далай-море. Или еще кто из богов.

Глупый рыбак. Не знает, чья Она дочь.

– Не прогневается. А если и случится – я успокою. – Собственный голос Ей показался неприятным, будто мелкие камушки царапали дно ручья. Но лица рыбаков при этом посветлели, а у младшего появилось такое выражение, словно он очень хочет что-то спросить. Только Ей пока нечего сказать.

– Не дури, девица. – Старший переминался с ноги на ногу, пытаясь встать тверже, и протянул Ей мозолистую руку. Улыбнувшись, Она легко оттолкнулась от шелковой воды и перемахнула через борт. Острые занозы, щекотные перышки и пылинки тут же впились в кожу ступней, раздражая сверх всякой меры. Она сжала ноги, стараясь как можно меньше касаться плохо обработанных досок. Однако надолго замереть не удалось – Она потеряла равновесие и чуть было не ухнула за борт. На ладони Далай-моря стоять было куда приятнее и спокойнее: Далай, младшая дочь Йаарви, колыбель не щадила, раскачивая ее на волнах и грозя в любую секунду опрокинуть.

– Ну-ну, стой смирно.

Ее завернули в колючую рогожу, сунули бурдюк с кислой от жары водой. Старший снова позвал Туули, и колыбель стремительно понеслась к дымчатой полоске суши, от которой раздавался едва различимый шум.

– Как звать тебя? – Парень сел поближе, пока старший вязал узлы на веревках, которые правили полотнищем. Бечевка в его пальцах изгибалась, словно юркий ужик, сворачиваясь в сложные узоры, и Она засмотрелась. Поистине, старый рыбак происходил от великих слагателей, которые одним только словом разворачивали реки. Надо будет поучиться у него мудрости.

– Батьку моего звать Хева, и меня тож. Маменька жалеет, что спросила совета у бати, как наречь меня. Говорит, теперь на ее окрик являются два дурня вместо одного.

Ну конечно, обрадовалась Она, младший рыбак приходится старшему сыном. Боги сотворили только первых людей, а дальше тем пришлось справляться самостоятельно. Прежде Ей с трудом верилось в россказни навий о том, что для создания нового человека требуются двое других, но Хева-младший все подтвердил. Как интересно! Сколько еще удивительного, должно быть, таил мир людей.

Она было начала задавать вопросы, но старый рыбак опередил.

– Ты за себя говори! – прикрикнул он на сына. – Надо было у дворового пса спросить. Да только смеху у соседей было – сын Гавка.

Хева-старший не смотрел в их сторону, бурча слова себе под нос, но Она поняла, что тот не злится – скорее, привык учить сына правде жизни. Но тот не слушал. Мудрых не всем дано понять.

– Уж лучше бы звали и так. – Хева-младший придвинулся к Ней еще ближе и зашептал прямо в ухо: – А так меня зовут просто Хевкин, как кожух для снастей.

Она почти ничего не поняла из яростного шепота, только думала о том, насколько неприятна может быть чужая слюна. Хуже склизкой брогги с ее влажными перепончатыми лапами, севшей на плечо. Она вздрогнула и решила для себя, что Хева-старший нравится ей поболее. Тот отвлекся от полотнища, которое направлял по ветру двумя прочными на вид веревками, закрепленными по углам ткани.

– Свое имя скажешь или нет, девица?

Точно! Имя. Еще одна загадка для Ее пустого ума. Она почувствовала странную усталость от того, что целое море знаний было недоступно, будто покрытое пеленой многолетнего забвения. Даже такая важная вещь, как собственное имя.

Она нахмурилась в попытке вытащить из омута капризной памяти хоть что-то полезное. Из-за того, что в Чертоге жизнь текла единым потоком, оказалось невыносимо сложно даже отличить последнее напутствие Отца от признания Леули. Разговоры, песни навий, кваканье брогг, плеск яшмы в ручье слились в глухой гул, будто Она не качалась в колыбели рыбаков, а погружалась на холодное дно озера, где в темноте ждало знание. Отец говорил, что среди духов Она всегда отличалась любопытством, но это, новое, только пугало. Хотелось скорее вынырнуть на безопасную поверхность неведения. Скорее перестать вспоминать.

От отчаяния Она вцепилась в волосы. Красные пряди водорослями налипли на лоб. Тот же голос, что и раньше, повторил:

– У меня волосы как у мамы, у тебя – как у отца.

Ласковые ловкие пальцы заплетали Ей косички.

Она быстро уронила руки на колени, чтобы боль не помешала вспомнить больше. Больше о дне, где были холод дождя, стук капели, ворчание влажной хвои. И жар пугающего пламени, почему-то заключенного в каменный короб внутри человеческого жилища, покой деревянных половиц, радость от искусных костяных игрушек.

А еще был голос. Родной и далекий. Совсем не страшный, как показалось сначала.

На нем Она и сосредоточилась.

– Значит, я буду такой же как папа? – капризно спросил второй голос, и Она узнала себя. В воспоминании она говорила как Леули – словно дитя.

– Может быть. И потом люди будут звать тебя Мея Купчиха.

– Фу! Я не купчиха!

– Ладно-ладно. Тогда Мея Торговка… А-ай!

Воспоминание неприятно щекотало, скорее всего, в тот день она испытывала обиду и злость. Должно быть, тот, кто говорил с Ней, издевался, чему Йаарви никогда не учил своих детей. Хева-старший быстро бы воспитал в том наглеце уважение…

Но все это было неважно. Голос из прошлого, пусть и глумливый, помог Ей.

Мея, Мея, Мея.

– Мея.

– Прям как нашу зеленщицу! Ух и жирная она, как корова. – Голова Хевы-младшего сначала звонко стукнулась затылком о крепкую ладонь отца, а затем лбом о борт колыбели.

Мее – ах, как чудно́ думать о своем имени! – не было жаль глупца. Мудрые нередко передавали свой опыт строгими наказаниями, и их нельзя в том винить. Оплошай сама Мея, с радостью приняла бы воздаяние.

Они продолжали скользить по Далай-морю еще некоторое время – Ша едва-едва сдвинулась по небу, когда впереди показался водный вал. Не слишком высокий, но бурлящий и гневливый. Опасный. Мея осмотрела колыбель – Хева-старший называл ее лодкой – и побоялась, что та может не выдержать встречи с морским уступом.

– Это все из-за живых камней на дне. Мешают волнам. Туули-владыка, помоги. – Старик снова поплевал в ладонь, чтобы ветер дул верно, но тот лишь раз слабо дыхнул в полотнище, чтобы затем бросить и стихнуть. Парус грустно повис. Среди всех богов только Туули позволял себе шутить с судьбами своих детей. Хеву-старшего Мея не винила: даже мудрые могут ошибаться.

Между тем лодка наткнулась на коварный водоворот, который принялся разворачивать ее боком к валу. Хева-младший вцепился в борт и стал причитать, а его отец, посуетившись с веревками и узлами, вновь позвал Владыку ветров. Ему удалось выровнять лодку, но быстроты не хватало, чтобы преодолеть водный гребень благополучно. Потому они шли медленно и ровно, неумолимо к своей гибели. Вал уже открыл свою жадную пасть.

И только застонали доски под кипящими клыками волн, Мея опустила ладонь и попросила Далай пропустить их. Неужели кроткая сестра откажется? Погубит ее и этих славных рыбаков?

Конечно же нет.

Вал обиженно булькнул и прогнулся ровно настолько, чтобы их лодка могла беспрепятственно пройти между исходящими злобой бурунами. Раз! И они оказались в тихой заводи, защищенной от забав Далай-моря.

Хева-старший, управившись с парусом и посадив на весла сына, со странным выражением поглядел на Мею и спросил:

– На Йоне у тебя есть родня?

– Нет? – Мея не знала, будет ли среди смертных считаться Далай, потому ответила неуверенно.

– Вот я знал. Так уж и быть, позволю тебе жить в нашей хате до… – старик почему-то икнул, – до особых приказов.

Лодка прошелестела по песчаной отмели и остановилась. До суши было еще пять десятков шагов, и рыбаки, вытащив мшистую сеть с серебряным уловом, медленно прошлепали туда по колено в воде. Мея же легко шла по глади. Хева-старший неприязненно глянул на нее.

– Иди нормально. Как люди. – И ей пришлось спуститься вниз.

По сторонам Мея увидела других рыбаков и оставленные колыбели со свернутыми парусами, но сети их были едва ли наполовину полными.

– Эге-ей! – прокричал кто-то издалека и размашисто рубанул рукой воздух. Хева-старший ответил тем же.

– Далай нынче совсем не милостива! – Слова висли в воздухе, как длинные водоросли в течении, будто незнакомый рыбак пел.

– Отчего?

– Да чегось-то приключилось там. Рыба попряталась.

Старик хмыкнул и тихо пробубнил, чтобы слышали только сын и Мея:

– Конечно попряталась, ежели орать как баба на сносях. Так и белорыба перепугается.

Белорыба! Мее был знаком этот дивный зверь. Только почему – она объяснить себе не могла, а Хеву-старшего тревожить расспросами не решилась. Тот уже громко крикнул в ответ:

– Глядишь, завтра лучше будет. Тун ночью в зените!

Позже, когда Ша одарила драгоценной медью Далай-море, они добрели до жилища – домика с соломенной крышей и белыми стенами, огороженного хлипкой плетенкой. Из земли в беспорядке торчали какие-то грязные клубни, стебельки их жевал рогатый равнодушный зверь со зрачками-черточками. Был и другой, пушистый и пестрый, но он, почуяв Мею, завыл и убежал.

Внутри их ждала высокая смуглая женщина крепкого вида, перетянутая ярким поясом.

«О, должно быть, хозяйку звать Буря», – подумала Мея.

В руках той орала от боли посуда, под ногами стонали половицы, а стены метались в судорогах от одного голоса.

– Вместо голозадой девки могли бы и поболее рыбятины наловить! Дурни, как есть дурни! – И хватила странного вида дубиной по пыльному столу. Хева-старший сжался от ее слов и начал мямлить. Младший согнулся и спрятался от взгляда матери за спину отца. Хотела бы так же поступить и Мея, но старик был не настолько плечист, чтоб вместить за собой двоих.

– Так это, хозяюшка, не серчай. Она ж голяком посередь воды стоймя стояла, что ж ее, кинуть? Авось навьей обернется, никому житья не станет.

– А на что харчи варить?! Может, и я по заре навьей обернусь, как от голода с тобой, дурнем, окочурюсь? Мне ее не нать! Еще и рухлядь на нее тратить. – Тут хозяйка замахнулась, но не ударила. – Прибила бы, ух прибила!

Хева-старший глубоко вздохнул. Через мгновение, точно мысленно призвав на помощь богов, он подошел к женщине и робко приобнял ее за широкие плечи, отчего та надменно фыркнула.

– Пилонька, ты рассуди, кабы посередь моря оказалась ты? Неужто я б тебя бросил? – Хева-старший тихонько водил ладонями вверх-вниз по спине жены и, кажется, незаметно зыркнул на сына, потому как тот, словно шустрая брогга, заметался по хате: смахнул ветошью пыль со стола, выгреб кривые глиняные миски и охапку деревянных палочек с утолщением на концах. Женщина понемногу смягчилась, но сурово спросила:

– Ты ответь-ка лучше, на кой она мне тут сдалась?

– Ну как это? По хозяйству помогать. Вон Рогатка ее сразу признала, так пусть она за ней и ходит.

– А жрет она много? – Хева-младший как раз открыл заслонку в стене. А за ней, Йаарви Вечный, плясал огонь!

– Ваш дом! – охнула Мея. – Он горит!

Она было призвала сестру Далай, чтобы та потушила жилище доброго рыбака, но тут Пила схватилась за живот и расхохоталась. Звук был такой, что Мея втянула голову в плечи.

– Дуреха, печку не видела, что ль?

– Не видела.

От новой волны насмешек спас Хева-младший. Он как раз доставал из печки клокочущий черный котелок, но оступился, и мутноватая гуща выплеснулась на пол.

– Пила, не серчай… – Хева-старший прикрыл лицо рукой, но женщина уже замахнулась, отчего парень мигом отскочил в дальний угол. Пила (наверное, весьма благородное имя для жены рыбака) вооружилась миской и широким шагом направилась к виновному. О нет, крика из-за пролитой гущи Мея не потерпит.

Вода, из которой состояла жижа, охотно отозвалась и, ведомая рукой Меи, поднялась с пола, став булькающим пузырем. Хева-старший вытаращил глаза, а младший охнул. Зато Пила самодовольно выпалила:

– Ну вот, будет кому огород поливать. – Женщина подхватила с пола котелок и поймала в него пузырь гущи. Ее муж и сын одновременно выдохнули и опять очень странно поглядели на Мею. Она сделала что-то необычное? Вряд ли. Мея никогда не училась быть слагателем Йаарви, уж тем более иных богов. Вода – суть малая часть от Старших детей – сама повиновалась Мее, иначе быть не могло. Рыбаки, вероятней, поразились тому, что среди них находится дух, вот и дивятся. В страхе смертных винить нельзя: такова их природа. Мея сдержанно улыбнулась, чтобы люди видели, что никакого зла она им делать не намерена.

– Ешьте пока. А я девочку приодену. Вы-то до рогожи только додумались. – Пила открыла глухой сундук в углу и начала рыть.

– У нас рогожа-то одна и была, – обиженно прогудел старик сквозь гущу во рту. Мея, скривившись, не смогла понять, как можно набивать себя тем, что миг назад полоскало грязный пол.

– Как там тебя звать, девица?

– Мея. – Вот и все, что у нее есть. Имя да улыбка.

– Знакомое что-то. Мея-Мея, Саломея, тонкая белая шея…

– Что? – Внутри что-то болезненно кольнуло. Но любопытство так и осталось голодным, потому что хозяйка уже позабыла об оброненном напеве.

– Опа! Нашла свое девичье. – Пила полоснула чем-то сине-серым по воздуху и кинула его в Мею. Та не поймала. Пришлось поднимать с пола.

Одеяние было похоже на то, в чем была жена рыбака, но только уже и дряхлее. Мея попыталась надеть его, но руки будто превратились в юркие ручьи и не желали продеваться в нужные дырки. Тогда Пила подошла и грубо нацепила на нее вещь сама. Ткань кусалась и жгла кожу.

– Да не егози ты! Ух и худющая же… Я-то в твои годочки была подобрее! Да, Хевка?

– Ага… – Лицо у рыбака вдруг стало довольным и глуповатым.

– Лет-то тебе хоть сколько?

Мея вопроса не поняла. В Чертогах Йаарви все время было одно лето, пусть не такое знойное, как здесь, у людей, но ведь Мея – дух и, стало быть, живет столько же, сколько существует благословенная земля Отца рек. Из всех известных чисел (один, два и три) ни одно не могло описать ту кучу времени, что она живет, хотя, может быть, Отец сотворил ее вместе со Старшими детьми или даже позже… Голова у Меи заболела.

– Я не знаю.

– Откуда взялась такая? – На этот вопрос Пилы, Мея чувствовала, отвечать было не обязательно.

Рыбаки заметно погрустнели и уткнулись в свои опустевшие миски, будто хотели найти ответы на дне. Пила махнула рукой и сварливо буркнула:

– Поздно уже. Спать будешь тут. – И указала на узкую доску на ножках, покрытую тонкой шкуркой.

«Легко ей сказать, этой Пиле», – думала Мея, когда погасили сальную свечу, а Ша за окном скрылась во тьме.

Хева-младший ушел спать в какой-то сенник. Его отец и Пила улеглись на печке и затихли. Мея, растревожив шагами скрипучие половицы, подошла проверить, чем они там заняты.

Йаарви Вечный! Выглядят мертвецами!

Только прислушавшись, Мея поняла, что те дышат, просто лежат так смирно, будто собрались превратиться в булыжники. Наверное, они так отмечают уход Ша с неба и стараются ей подражать. Да, в мире людей много любопытных обрядов. Мее, как доброму духу, следует разделить с рыбаками время Туна, хотя ей ночь была приятней: в эту пору уходит ненавистный жар.

Но лежать в темноте, закрыв глаза, оказалось ужасно скучно. Мею принялись мучить самые разные мысли. От Отца она получила приказ отыскать Оган-озеро, младшего из сыновей, но непонятно, зачем духу отправляться с такой целью в мир смертных, когда бы можно было просто пройти по Чертогам. Еще и в теле человека, которое приносило Мее много несчастья. Мало того что прикосновения к земле, дереву царапали кожу, а огонь небесный и тот, что прятался в печке, мучили жаром. Еще и душа в смертном теле непрестанно тряслась от страха и тревоги. Такое могло случиться только с настоящим человеком, и Мея, смеясь про себя от совпадения, боялась, что перестала быть духом. Хотя она не слышала ни одной легенды, где боги или Старшие дети уподобились бы людям. Бывало так, что боги, возлюбив человека, даровали тому бессмертие и великую силу. Мея же застряла где-то посередине – власть над всяческой водой осталась, а ипостась духа исчезла.

Тут Мея почувствовала себя очень одинокой: крохи знаний о мире не помогли развеять тревогу, а Отец более не откликался на ее робкий зов. Кажется, из глаз потекли струйки – соленые и горячие. Над этой водой у Меи власти не было, самовольные реки устроили у нее на лице целые русла, хотя, кажется, от них становилось спокойнее.

Мея не знала о том, что уснула. Тьма забытья настигла ее, как ночной прилив.

А утром заорала вдалеке какая-то наглая птица. Мею по щекам стала трепать хозяйка, вырывая разум из тишины. Под громкие наставления ее повели в огород – место с полуголой землей, из которой торчала неизвестная зелень, – показали глубокий источник воды, окруженный забором, и наказали до зенита Ша орошать землю водой. Пила выбросила в источник, который назвала колодцем, кривое ведро на веревке, покрутила затейливый рычажок.

Ведро вернулось, наполненное водой.

Ум Меи гудел от новых знаний – воистину, велик Отец рек и озер, раз его дети наделены силой прорезать сушу вглубь. Странно, правда, что люди не догадались просто брать воду у Далай, с которой так близко соседствуют.

Пила совет Меи высмеяла:

– Кто ж соленой водой поливает репу?

Что ж, видимо, младшая дочь Йаарви не могла поддерживать жизнь. Это стоило запомнить. Поглядев в глубокий источник, Мея вспомнила о наказе Отца.

– А где Хева?

– Уплыл давно. Рыба любит рассвет. А чего тебе надо?

Мея не ответила. Разрешение ее бед мог позволить себе только острый ум, поэтому она не стала мучить расспросами Пилу. Любопытство могло ее только разозлить. Придется ждать, когда Ша пойдет обратно в землю.

– Как знаешь. Хорошо поливай, не отлынивай!

Пила ушла хозяйничать. Она что-то говорила про «подоить Рогатку», но для Меи смысл этого ритуала остался тайной. Меж тем таскать воду из колодца при помощи ведра оказалось трудно. Пот лился ручьями по лбу и шее. Грубый поток размывал почву, стоило перевернуть ведро, и Мея решила, что, наверное, нехорошо, если корни растений окажутся открыты лучам Ша. Тогда она попробовала позвать воду из самого источника. Из глубины колодца, приветливо извиваясь, поднялась жидкая змейка.

Внезапно Мея ощутила прилив сил, словно в груди раскрылись невидимые крылья, запорхали, позволили дышать сильно и много. Смеясь, Мея подняла змею высоко над головой и повела за собой. Свет проходил сквозь змею и плясал на земле разноцветными огнями. Прохлада колодезной воды успокаивала разгоряченные щеки.

Мея вспомнила Чертоги, где ей было так же хорошо. Там мягкое синее сияние никогда не резало глаза, никогда не было ни жарко, ни холодно. Но вернуться туда Мея теперь спешила чуть меньше: мир смертных был гораздо ярче, громче. Во владениях Йаарви день оставался неизменен, рассудок спал. Отсутствие тревог нисколько не делало Мею счастливой. И хотя теперь приходилось терпеть жару и колючки, ей повезло куда больше навий. Люди выдумали столько всего интересного. Взять хотя бы плавучие быстрые колыбели, колодцы и прирученных зверей, которые почему-то от Меи всегда убегали. Леули бы обзавидовалась.

При мысли о том, сколько еще интересного таит в себе мир людей, сила внутри разгорелась, как огонь в печке.

Мея хлопнула в ладоши, и водяная змея вмиг рассыпалась крошечными каплями. Вот красота! Теперь огород больше не хотел пить. Однако вместе с радостью Мея сама ощутила ужасную жажду – будто ее дух стал озером, пересохшим без питающих его подземных ключей.

Надо найти Оган-озеро. Там сила Старших детей вернется ей безвозмездно. Мея заволновалась.

– Что творит! Не иначе слагатель, – прошептали из-за кустов. Две светлые макушки столкнулись друг с другом, видимо, отчаянно хотели поглазеть. Да, деяния духа (или уже нет?) вызывали у смертных одинаковое изумление.

«Надо заканчивать с поливом», – подумала Мея. Сегодня же ей нужны ответы.

Но поговорить с Хевой-старшим не вышло.

Когда Ша стала близиться к закату, Пила посадила Мею крутить нить из жесткого облака шерсти. Получалось плохо. Пальцы не привыкли к тонкой работе и уже начинали болеть. Мея трижды и еще раз успела проклясть хрупкое смертное тело, когда услышала голос хозяйки.

Мея уже успела привыкнуть к громогласным окрикам Пилы, но на этот раз она звучала иначе. Что-то между скрипом двери и мяуканьем брогги. Таким же голосом Леули уговаривала Отца позволить ей поиграть с Меей еще чуть-чуть.

С кем же Пила так говорила? Уж точно не с мужем. Было слишком рано для возвращения рыбаков. Мея задумалась и не заметила, как нить в ее руках пошла комками, а потом и вовсе оборвалась. В этот же момент, сопровождаемый визгливым «вот, вот она, славный кирье́», в хату вошел мужчина.

С ним были и другие, но одним своим присутствием этот человек превращал все вокруг в единую бесцветную массу. Ноги сами заставили Мею вскочить с лавки. Мужчина учтиво кивнул в ответ. Его сдержанная улыбка напомнила об Отце.

Нет, внешне этого смертного нельзя было сравнить с Йаарви Вечным. Вместо разлива медных волос на плечах он носил седину, к тому же его бренное тело распухло на животе и шее.

«Неужели и я такой стану, если буду налегать на суп?» – ужаснулась Мея.

И все же, несмотря на старость и полноту, мужчина нес в себе венценосный блеск, который Мея не раз видела в Отце, других богах, братьях и сестрах. Но если Йаарви сиял бликами своих бессчетных озер, то мужчина был обвешан ими поверх одежды. На мощных руках звенели обручи; золотое кольцо поменьше висело в носу. С мочки уха степенно поблескивал чистый голубой камень размером с кулак Леули.

Это… Это было красиво.

Глаза мужчины были такими же ясными и холодными, как самоцвет в серьге. Под пристальным взглядом Мея почувствовала, как робеет. Она еще не сказала ни слова. Но мужчина, похоже, не возражал и так же внимательно разглядывал ее саму. Иначе, чем пялился Хева-младший или Пила.

– Не желаешь отдохнуть? – Уставший человек в смятом кожаном панцире стал двигать лавку. Пила всполошилась, рванула в дом за подушками. Мужчина коротко хохотнул и остановил их обоих.

– Спасибо, Илир. Я насиделся в дороге.

Сама не зная зачем, Мея потянулась для рукопожатия. Ее ледяные пальцы коснулись его грубой горячей ладони. Мужчина фыркнул, наклонился и зачем-то коснулся костяшек Меи губами.

– Я не жму рук девицам, Мея, – сообщил он. В его низком голосе рыбками плясало веселье.

Вот как, значит, было принято здороваться в мире смертных. Спеша исправить ошибку, Мея наклонилась и легко чмокнула пальцы мужчины в ответ.

Уставший человек, Илир, неловко переступил с ноги на ногу. Пила, о присутствии которой Мея уже успела забыть, коротко охнула. Мужчина же в недоумении посмотрел на свои пальцы и рассмеялся, так заразительно, что Мея не могла не улыбнуться в ответ.

– Да-а, – отдышавшись, протянул мужчина. – Тебя еще многому придется учить.

Мужчина сказал это так уверенно, что Мея было хотела кивнуть. Но задумалась.

Да, Хева-старший не мог сравниться с этим незнакомцем. И все же он и его семья сделали для Меи больше. Разрешили поить огород и подарили одежду.

И чему, интересно, мужчина собрался ее учить? Она не чувствовала в нем силу Йаарви, а дар Туули был таким тусклым, что почти терялся за блеском многочисленных браслетов.

«Шелк и парча, золото и медь, жемчуг и пируз – это лишь одеяния. Но в них рядится власть». Кто так говорил? Мея не помнила. Вероятно, он остался там же, где и незнакомка, что подсказала ей имя.

– Ты знаешь, как найти Оган-озеро.

– Знаю. – Мужчину ничуть не смутило утверждение Меи. – И ты узнаешь, если пойдешь со мной.

Мея почувствовала, как вспотели ладони, но не решилась вытереть их о юбку. Та принадлежала Пиле. Но кроме того, в этот момент казалось важным не показывать радости. Спрятать ее в своем новом хрупком теле. Мея боялась, что мужчина может взять эту радость и заключить в кристалл, чтобы потом вставить в кольцо и гордо носить на пальце.

– Две вещи. – Голос Меи обратился в рябь на воде, но она продолжила: – Мне нужны две вещи, и тогда я пойду, куда скажешь.

– Что угодно.

Это было обещание человека, который давно свыкся с мыслью, что может все. Мея знала богов, и даже они обладали большим смирением.

– Первое: твое имя.

Мужчина склонил голову.

– Арвет. Можешь называть меня так. Хотя я давно отвык от звука собственного имени. Люди чаще зовут меня просто «кирье».

Мея прищурилась.

– Я не знаю такого слова.

– Славный Арвет, она же обычная дуреха, – затараторила Пила. – Слабоумная. Может, рабыня-ийлинка у кого-то сбежала, не знает, что говорит.

Арвет посмотрел на жену рыбака с жалостью и снова кивнул Илиру. Тот молча достал из мешка на поясе горсть сияющих маленьких дисков и кинул на стол.

– Спасибо за гостеприимство. Да хранят вас ветры Туули.

Мея только успела подумать, что блестящие вещи, должно быть, высоко ценятся в мире людей, как Арвет мягко взял ее за плечо и вывел из дома.

– Небо позеленело! – Мея встала и запрокинула голову. Вчера она была слишком уставшей, чтобы разглядывать улицу сквозь мутные стекла, но теперь, теперь! Мея подняла руки, чтобы коснуться неба там, где зеленый плавно перетекал в голубой и синий, но оно оказалось слишком далеким.

– Это закат. – Мея услышала улыбку в голосе Арвета. – Мой дом высоко, и по вечерам можно почти дотянуться до Ша.

– Закат, – повторила Мея.

– Некоторых так ослепляет злато, что они упускают из-под носа большую ценность. – Эти слова Арвета предназначались не Мее. – Как можно было отдать ее за какую-то горстку талов?

– Легко говорить тому, кто ходит обернутый в это самое злато, – ответил Илир. И добавил, помявшись: – Великославный, прикажешь привести лошадей?

– Приказываю, – весело присвистнул Арвет и подал руку Мее. – Сейчас мы с тобой прокатимся.

Не прокатились.

Лошади – большие, но пугливые звери, на спинах которых люди додумались ездить, – везти Мею отказались. Даже самый мощный на вид черногривый конь вставал на дыбы, стоило ей подойти к нему.

В конце концов Арвет сжалился над запыхавшимся Илиром.

– Ну что, красавица, придется прогуляться.

И они пошли. Слуги верхом держались чуть позади. А Мея все думала и думала о том, что Арвет назвал ее красивой. У нее самой пока что было совсем мало вещей, которые нравились: Хева-старший, расписные деревянные палки для еды, называемые ложками, колодец, поливка огорода и то, как трава щекочет пятки, когда проходишь по ней. И еще закат. Больше всего закат! И если Арвету смертное лицо Меи нравилось так же сильно, то это было… хорошо. Радостно.

Какое-то время они шли молча под звон украшений Арвета и цокот копыт. Дорога становилась все круче и круче. Впереди показался город.

– Ратта. Столица моих владений, – сказал Арвет и согнулся пополам, опершись о колени. Илир тут же подскакал к своему кирье, но тот отослал слугу взмахом руки. Мея помогла Арвету сесть на ближайший валун.

– Твой слог отходит в Чертоги? – Мея погладила седую голову. По рассказам Отца она знала, что человек попадает к богам, когда его тело слабеет. Арвет хмыкнул.

– Надеюсь, что нет. Фу-ух. – Он снова поднялся и отряхнул штаны. – Может, там и лучше, но я хотел бы еще задержаться в мире под светом Ша.

– Не лучше. – Мея покачала головой. – Спокойней, но точно не лучше.

Когда они снова двинулись в путь, Мея рассказала Арвету о Чертогах. О вечных синих сумерках; о пирушках навий, где ледяное вино пьется напополам с кровью; о том, как дочери Йаарви собираются на берегу Строж-озера, чтобы танцевать под музыку камышей.

Арвет слушал молча. И по мере того, как небо темнело, покрываясь россыпью огоньков, его глаза становились все более ясными.

– Значит, это правда. Сосуд Йаарви вернулся в Ширь.

Сосуд? Где? Мея для порядка даже огляделась, но, кроме Арвета и его слуг, вокруг не было никого.

– Ты не знала? – Кирье смотрел на нее с жалостью, как недавно на Пилу.

Знала что?

Про Сосуды Мея слышала совсем немного. Отец, Туули и другие владыки Чертогов благословляли по одному смертному, одаривая их силой. Такой, что каждый из Сосудов становился богом среди людей. Дар передавался от одного избранника к другому. Во всех государствах Прекрасной Шири жило по Сосуду, сдерживая силы в порядке, чтобы предотвращать войны (понятие «войны» Мея плохо себе представляла, но Леули объясняла, что это когда множество людей за раз попадают в Чертоги).

Но это было давно. Боги больше не доверяли людям свои силы.

Почему?

Мея замотала головой.

– Сосудами могут быть только смертные. Их, то есть ваш, век короток, а я с незапамятных времен живу в Чертоге своего Отца.

– С незапамятных, потому что не помнишь, как долго?

– Мне не нравятся твои вопросы! – Мея остановилась так резко, что слугам за спиной пришлось натягивать поводья, чтобы не врезаться в нее. – Я пойду назад. К Хеве-отцу и Пиле.

Еще недавно тело Меи просто звенело от любопытства. Мир людей казался необъятным и неизвестным, и ей хотелось поскорее изучить, впитать его весь, чтобы по возвращении в Чертоги рассказать Леули и остальным о диковинках Прекрасной Шири.

Мея развернулась в сторону рыбацкой деревни. Перед ней лежала дорога, которая спускалась по холму и утопала в ночи. Ша села, и стало холодно. Мир смертных не изменился, остался таким же полным загадок. Только теперь, когда Мея могла вдруг оказаться его частью, он показался страшным. Непредсказуемым, как эта незнакомая тропа, ведущая в темноту.

Помявшись, Мея сделала шаг. Обернулась на Арвета. Он все так же стоял, а за его широкой спиной светились огни Ратты. Город не собирался спать.

– Тебе нужны доказательства. – Кирье предугадал вопрос Меи еще до того, как она открыла рот. – Тогда дай мне руку.

Мея медленно подошла к Арвету. Он повернул ее запястье ладонью вверх. Илир передал ему кинжал. Мея знала, что это такое, потому что души воинов часто попадали в Чертоги с такими же.

– Как много ты знаешь о Сосудах? – Ша окончательно скрылась за горизонтом. Всадники выстроились вокруг Меи и Арвета с палками наперевес. На конце каждой горело по огоньку. Огоньки дрожали на ветру в едином прогоняющем ночь танце. В их свете изломы на лице Арвета становились еще темнее. Кирье показался Мее уставшим и древним. – Из всех детей Владык только люди могут принять ношу божественной силы. Это так. Но известно ли тебе, Саломея, дочь Озерного края, что кроме нее получали Сосуды?

Арвет занес кинжал над ее рукой, но Мея даже не дернулась.

«Давай же, – взмолилась она, – давай!»

Мея просила о боли.

Но когда острие, ударив в центр ладони, звякнуло и сломалось, все было кончено.

– Пусть Сосуд познает силу и познает ее увядание, – нараспев начал Арвет. – Пусть познает смерть.

Слова всплыли на поверхность. Не воспоминание – лишь его тень.

Вот Мея чувствует себя меньше, чем Леули. И еще чувствует, как болят колени после долгого стояния на голых камнях пещеры. Чувствует горечь снадобья, которое недавно заставили выпить.

– Но пусть не познает создание новой жизни. Пусть не познает боль. Да не коснется его творение рук человеческих, ибо он уже не человек. Он воля бога.

Значит, Мея не дух, которому подарили смертное тело.

Она и есть это тело.

Вот оно как.

Арвет коснулся плеча, и Мея вздрогнула. Она чувствовала, как на коже рук от холода поднимаются волоски. И еще шершавую землю под босыми пятками. А кроме этого – ничего. В мыслях царил штиль, но опытный рыбак догадался бы, что это лишь затишье перед бурей.

– А какая вторая?

Мея подняла голову. Она сама не заметила, как стала разглядывать пальцы на ногах. Ее собственные пальцы. Ха!

– Ты хотела от меня две вещи. Первая – мое имя, – терпеливо повторил Арвет.

Мея вдохнула ночной воздух. Он пах солью – пролитыми слезами сестры Далай, когда горе от предательства мужа обратило ее в синее море.

А еще Мея почувствовала кровь. Запах, который не спутаешь ни с чем, если узнал однажды. Где-то вдали, может, за линией заката, а может, даже за швом миров, испуганный убийца бежал прочь, оставляя позади чужое остывающее тело…

– Мея?

Она моргнула, и наваждение исчезло. Кровью не пахло, лишь слезами и холодом ночи. Мея подошла к Арвету и прошептала. Так, чтобы не слышали слуги.

– Огород. Я хочу огород.

Кирье улыбнулся.

– И зачем он тебе?

– Говорят, что Сосуды не могут создать жизнь. Я хочу попытаться.

– Не думаю, что имелась в виду такая жизнь, но как скажешь. Я исполню твое желание.

Мея не поняла, что Арвет имел в виду, но переспрашивать не стала. Пусть пока эта тайна о мире смертных и останется таковой.

1
Незавидная доля пойманной рыбы

Соленая вода, мутная от поднявшегося со дна песка, набилась в нос, рот и уши. Пальцы тщетно попытались нащупать опору, только сильнее запутавшись в чем-то скользком. Запоздало Сауле поняла, что нащупала водоросли, и мысль о том, что надо бы всплыть, накинулась на нее вместе с чудовищным удушением.

Звук собственного вдоха оглушил, стоило поднять голову над поверхностью неспокойной воды. Надо сказать, моря было по колено, только вот не для того, кто очнулся полулежа на дне, угодив в рыболовную сеть.

– Вставай, – раздался точно из-под толщи воды грозный женский голос.

Сауле изо всех сил пыталась прочистить уши, а когда наконец-то смогла, то от нахлынувших со всех сторон звуков едва обретенное дыхание снова перехватило. Ветер свистел и путал волосы, густая от соли волна пенилась о шершавое дно, и где-то над головой, совсем высоко, драли горло чайки. Мир задрожал. Пытаясь остановить его, Сауле закрыла глаза и сжала в охапку пучок водорослей вместе с песком. Еще одно путешествие она не переживет. Лишь пару секунд назад Сауле моргнула в туалете стадиона и провалилась в кромешную тьму.

По правде сказать, тогда перед замызганным зеркалом, вытирая редкие унылые слезы, она горячо надеялась, что все сгинет по ее велению.

От игры в жмурки мир не сдвинулся. Солнце не померкло. Колючие водоросли впились в ладонь и удерживали Сауле на месте. Где бы она ни была.

Над ней возвышалась женщина, подол юбки которой был подвязан у колен, обнажая крепкие, как молодые дубы, ноги. Если б Сауле не так сильно беспокоила палка, которая вдруг уперлась прямо в солнечное сплетение, она бы выведала у хозяйки сетей систему тренировок.

Ах да. И если бы еще Сауле не была готова разрыдаться от подступающей истерики.

– Рыбу воруешь? – Женщина уже почти нависла над Сауле. Она попыталась встать, но палка вновь придавила ко дну. Это была последняя капля.

– Чего?! Кто вы такая, черт побери?

Палка пришла в движение так неожиданно, что Сауле не успела даже зажмуриться. Окатив брызгами, та врезалась в левую ногу.

– Что вы творите?! – Она крикнула так, будто у нее треснула кость.

Но не будь нога протезом, торчащим из-под промокших обрезанных джинсов, Сауле наверняка бы согнулась от боли. Спасибо саркоме. За это и за путевку в санаторий, в который Сауле так и не успела съездить. Тоже на море, кстати. Хотя в Сочи на полдник, наверно, давали что-нибудь повкусней тумаков.

«Была не была», – подумала Сауле и, резко схватившись за палку, встала на ноги.

Сеть, в которой она так удачно застряла, легко сползла в воду. Рыбы, почему-то прилипшие к ней, как бабочки к паутине, затрепыхались. Лицо женщины заметно вытянулось. Она перевела взгляд с Сауле на сеть и обратно.

– Из липких сетей?

Сауле пропустила странное замечание мимо ушей. Она воинственно поглядела на предполагаемую партнершу в спарринге. С чего же начать бой?

– Скажите просто, где я! Иначе…

Иначе что? Позвонит матери, полиции? Кто из них больше напугает хозяйку сетей?

Женщина хмыкнула, и палка качнулась выше. Протеза головы у Сауле не было. Она, конечно, изрядно наглоталась храброй воды, но соперница с оружием – аргумент в любом споре.

– Тетя Варма!

Это сказала не Сауле. И даже не золотая рыбка, которая могла бы затесаться в сетях. «Что желаешь, девочка?» – «Здоровую ногу, чизбургер и Джоди Комер в придачу», – пронесся в голове возможный диалог.

Это был тот, кто не понимал, что, если называешь тетями кого-то кроме сестер мамы и папы, можно повысить шансы на знакомство твоего очень мягкого лица с очень твердой палкой. И этот кто-то несся к ним со стороны пляжа.

Сауле любила бег за чувство полета. В один момент рев крови в ушах заглушает все прочие звуки, жар от взглядов соперниц обжигает лопатки, и финишная лента кажется такой белой, что режет глаз, а в следующий – все исчезает. Точно до этого ты мучительно медленно поднимался в вагончике американской горки, а теперь застыл в миге перед падением, разрываясь между желанием, чтобы миг этот длился вечно, и стремлением рухнуть в пропасть.

Да, Сауле обожала бегать. И одним своим видом появившийся из ниоткуда парень эту любовь оскорблял. Он энергично размахивал руками-макаронинами, а пятками загребал песок, который фонтаном разлетался у него за спиной. Кое-как добравшись до кромки воды, парень согнулся вдвое – то ли из-за неправильного режима дыхания, то ли от стыда за свою технику бега, и некоторое время Сауле и хозяйка сетей могли видеть только копну спутанных темных волос.

Когда он поднял взгляд, Сауле показалось, что в самый разгар дня стало еще светлее. Она так и не решила, что было тому причиной: или приторно-благодушные, как у ретривера, глаза парня, или сочный фингал, красовавшийся на его левой щеке.

– Ссоритесь? – спросил он, и Сауле стало стыдно. Стыдно от того, что она, испугавшись, впала в истерику, а затем наорала на первую встречную женщину. Все только потому, что одежда той выглядела будто из проходного сериала о страдающем Средневековье. Подошедший парень был одет в нормальные футболку и шорты. Значит, все пока под контролем.

Чтобы избавиться от непрошеного чувства, Сауле перешла в нападение:

– Миримся. Не видишь, что ли?

Парень устало вытер лоб тыльной стороной ладони. На смуглой коже остались еле заметные черточки крови.

– Твоя кшанка?

«Будьте здоровы!» – хмыкнула Сауле.

Даже хозяйка сетей, Варма, смягчилась в его присутствии. Вон, палку воткнула в песок. Незнакомец взглянул на Сауле и расплылся в щербатой улыбке.

– Наша.

Сауле подтвердила его слова без лишних вопросов и резких движений: очень уверенно моргнув. Сейчас она была готова примкнуть ко всем, кого не били палкой.

– Иди в тень, това Даня. Располагайтесь и ждите меня. – Прежде чем Сауле успела хоть что-то сказать, Варма подтолкнула ее в спину.

Только сейчас Сауле заметила человека, который скучающе наблюдал за ними с расстояния. Если этому Дане на вид было лет девятнадцать, как ей, то мальчик на берегу казался не старше шестнадцати. Сауле выдавила приветственную улыбку, но тот лишь раздражительно дернул плечами и отвернулся.

Маленький говню…

– Твое? – Варма успела поднять из воды обклеенную стикерами красную трость. Взглядом, полным неприкрытого любопытства, она окинула протез. – Тонкая работа.

Сауле молча приняла трость. Теперь они с Вармой могли бы устроить дружеский матч по фехтованию на палках, причем без перевеса в одну из сторон.

Решив пощадить женщину, Сауле перехватила рукоять трости поудобнее и поковыляла к берегу. Даня без особых усилий поравнялся с ней, меря воду длинными, как у цапли, ногами. Заметив их приближение, мальчик вцепился в лямку сумки, которая оттягивала ему плечо, так, будто Сауле покушалась на нее. Сегодня он был вторым человеком, заподозрившим Сауле в воровстве.

Это было на два раза больше обычного.

– Ты долго.

Говорил он, едва открывая рот, будто нестерпимо хотел в туалет, а до дома было еще очень и очень далеко.

– Ромчик! – представил Даня, непрошибаемый энтузиазм которого, похоже, причинял его собеседнику физическую боль.

– Рома.

Похоже, поправлять приходилось не в первый раз.

Сауле провела долгие часы в раздевалках чужих спортивных комплексов. Закончились те времена, когда гладиаторы выходили друг против друга с копьями и трезубцами. Теперь среди спартаков женской легкой атлетики балом правила пассивная агрессия.

Кинутое вскользь «что-то ей шортики узковаты стали» в зоне слышимости противника считалось приемом любительским и могло впечатлить разве что нежную психику новеньких, только перешедших из младшей в старшую юниорскую лигу. Занять чужой любимый шкафчик – уже лучше. Элемент предварительного планирования, как-никак. Высший же пилотаж – заставить соперницу трепетать одним взглядом. В детстве Сауле даже получала от этого удовольствие. Смотрела, как соперница нервничает, дергается и неизбежно опускает глаза, пытаясь прикрыть мандраж излишней суетливостью сборов. А потом у Сауле появилась Саша, с которой все гляделки рано или поздно превращались в веселые перемигивания (первый Настоящий Противник – как первый секс, думала она, правда, не особо разбираясь в последнем), так что отличить дилетанта пассивной агрессии от профессионала она могла легко.

И Ромчик, чтоб его, был профессионал. Тем соблазнительнее было одолеть его. Жажда победы помогла Сауле расслабиться. Она смерила мальчишку (тоже в обычной одежде, к счастью) взглядом «попробуй-нахами-мне-малолетка».

Твой ход, родной.

Серые глаза-лезвия скользнули по Сауле снизу вверх, от промокших кроссовок к переносице, демонстративно не задержавшись на протезе.

«Ты будешь нас тормозить, – говорили эти глаза. – Мы здесь попали в полную задницу, и выбираться с тобой – дольше и труднее».

«Ауч!» – Это кольнуло сильней, чем Сауле рассчитывала. Она показательно переложила трость из одной руки в другую.

«Только если я не сравняю количество рабочих ног».

«Ты мне не нравишься».

«Тебе никто не нравится, дружище. В шестнадцать это нормально, знаешь ли, прикрывать страх быть непринятым под жирным слоем сарказма и презрения. Плавали, знаем. Тут главное – вовремя остановиться, пока те немногие, что тебя еще терпят, не отвернулись. Попробуй, что ли, улыбаться хоть иногда».

Ромчик отвел взгляд.

Как конфетку у младенца!

Весь разговор произошел за миллисекунды, так что стоящий рядом Даня ничего не заметил. Сауле невинно подмигнула поверженному противнику и представилась. Руку протягивать не стала. Все равно бы Ромчик ее не пожал.

Сладость победы испортила вода, которая при ходьбе унизительно хлюпала в гильзе протеза. Хорошо хоть, навес, о котором говорила Варма, стоял не так далеко. Под ним же, подставив брюхо лучам, проникающим через худую крышу, отдыхали после утренней ловли рыбацкие лодки.

Без зазрения совести забравшись на одну из них, Сауле поспешила стянуть протез. Следом отправились любимая красная толстовка и джинсы – влажная материя нагрелась на солнце и неприятно липла к коже. Оставшись в одних трусах и футболке, Сауле накрыла ноги. Только спрятав культю, которая уже начала неприятно пульсировать, она решилась снять силиконовый носок. Заметь она на себе брезгливый или тем более жалостливый взгляд, Сауле бы просто схлопнулась.

Мальчишкам было не до того. Даня развалился на песке, скинув майку и… домашние тапочки? Ромчик же яростно записывал что-то в блокноте с отрывными листами, который он выудил из внушительной сумки.

Ветер переменился и теперь дул прямо в спину, принеся с собой сладкий маслянистый запах, настолько тяжелый, что оседал в носу. Он показался таким чужеродным и таким знакомым одновременно, что Сауле испугалась.

Она немедленно полезла в карман за телефоном. Тот ожил. Слава богу! Сауле проверила связь – отсутствует, открыла карты – геопозиция не найдена, набрала матери – оператор пожалел на нее даже гудков.

Просто восторг.

Сауле глубоко вдохнула и медленно-медленно выдохнула. Нельзя поддаваться панике.

– Кто-нибудь знает, где мы вообще?

Рома обернулся, как встревоженный сурок.

– На пляже, – пробубнил Даня. Он уже дремал. За это Сауле с удовольствием ткнула его в плечо тростью. – Прости. Тяжелый день. – Даня встрепенулся и сел, мгновенно превратившись в образец сосредоточенности.

Он пустился в сбивчивый, но в целом складный рассказ, то и дело отвлекаясь от основной канвы на мелкие детали. Так Сауле узнала, что Даня очутился на пляже с рассветом («они здесь синие, можешь представить?»), что до того, как очнуться на мелководье, он ехал вдоль реки на велосипеде и скатился вниз («жаль, велик пропал»). И что до появления Ромчика он помог Варме насобирать палок для костра. Та как раз вытащила из бесхозных сетей пару рыбин к завтраку.

– Так это не ее сети?

– Нет.

Даня покраснел, точно это его поймали на воровстве.

– И рыбой, надо полагать, она не поделилась?

– Я сам отказался. – Он будто объяснял самую очевидную вещь в мире. – Это же краденое!

– Значит, за завтрак вы не дрались?

Шутка оказалась неудачной.

– Я с велосипеда упал, – невпопад перебил Даня, по-девичьи прикрывая грудь рукой. Под майкой он оказался весь покрыт веснушками, спускающимися от шеи к ребрам. Поверх цвели гематомы. Сине-зеленые, фиолетовые, новые распускались прямо поверх старых, уже начавших желтеть.

– Зря. – Чтобы не хрипеть, пришлось ущипнуть себя за ляжку. – Я б щас убила за яичницу с беконом.

Даня слишком активно закивал.

– И я.

Повисло неловкое молчание. Ромчик одарил Сауле фирменным взглядом исподлобья, в котором читалось:

«Хорошая работа».

Сауле опустила глаза. И без того было тошно. Чтобы хоть как-то отвлечься, она решила осмотреть навес, под которым им было приказано дожидаться. Он выглядел если не обжитым, то как минимум обитаемым. В дальнем углу темнело пятно от потухшего костра, валялись обугленные палки. Полупустая торба, иначе эту кожаную кишку назвать было нельзя, лежала на вязаном одеяле. Должно быть, оно служило Варме постелью. Торбой Сауле заинтересовалась.

Судя по тем крохам информации, что мальчишкам удалось выведать у Вармы, они находились недалеко от города. Чтобы увидеть его, нужно было забраться по скалисто-песчаной насыпи. Вероятней всего, оттуда ветер и принес этот маслянистый запах, который нос уже почти перестал различать. Сауле не хотела думать, к чему придется привыкнуть еще. Она не хотела привыкать.

Лямка торбы легко наделась на трость. Дрожащими руками Сауле попыталась подтянуть ее к себе, когда…

– Не надо! – Даня сделал страшные глаза. – Я попрошу Варму поделиться рыбой.

– Да при чем тут еда? – Она снова попыталась подцепить лямку. Чужая рука мягко, но непреклонно отвела трость в сторону. – Там могут быть подсказки!

– Подсказки?

– Подсказки, ответы, кнопка с надписью «Телепорт» – выбирай. Что-то, что поможет понять, что здесь вообще происходит.

Даня (вот же тяжелый случай!) только сильнее сжал трость.

– Мы можем дождаться Варму и расспросить.

– И много она вам уже рассказала?! Пока мы тут сидим, мои родители… – На середине фразы голос сломался и дрогнул. Сауле прочистила горло. – Мои родители стадион до фундамента разбирают, а папе еще на работу ехать! Вас тоже наверняка кто-то будет искать. Будет же?

– Бабушка. – Ромчик мутными глазами разглядывал разодранный до мяса заусенец. – До конца уроков еще часа три, но я не… В общем, хватятся раньше.

Сауле могла бы спросить: «Почему?» или «Кто-то прогуливал?» – просто так, чтобы Ромчик не расслаблялся, но не стала.

– Двое против одного.

Прежде споры всегда разжигали азарт, но сейчас Сауле размахивала перед Даней не красной тряпкой, а белым флагом. Сил оставалось все меньше, и, откажи он, пришлось бы дожидаться молчаливую Варму и задавать вопросы, ответы на которые слышать совсем не хотелось.

– А у тебя кто дома остался?

Торба приземлилась на колени так неожиданно, что Сауле едва не сползла с лодки.

– Делай что хочешь. – Если Даня и хотел звучать резко, то вид побитого щенка скрадывал все впечатление. Щенка было жаль, но муки совести Сауле решила отложить на потом.

Завязки на торбе были нехитрые: плетеные нити, которые затягивались, как шнурки на толстовке, и сплетались узлом. По узлу расплывалось пятно чего-то похожего на засохшую кровь. Негнущимися пальцами Сауле развязала тесьму и заглянула внутрь.

– Ну?!

– Варежки, деревяшка и тряпка. – Сауле посильней наклонилась. – Простите, вонючая тряпка.

– Дай сюда!

Ромчик выхватил торбу и бесцеремонно вытряхнул содержимое. Поверх всего уже перечисленного на покатый бок лодки упала железная бляшка. Сауле схватила ее первой. Бляшка обожгла кожу холодом, точно ее только-только достали из морозилки. Сауле едва сдержалась, чтобы от удивления не выбросить ее.

– Прикольно. – Сауле подкинула бляшку на ладони, привыкая к холоду. Та оказалась тяжелой и шершавой на ощупь, с тиснением в виде двух волнистых линий на одной из сторон. – Варма, похоже, не слишком шикует.

Ромчик задумчиво покачал головой:

– Это не монета.

– Откуда тебе знать?

– Слишком большая, – вклинился Даня. – Она одна размером с ладонь. А если таких много, то никакого кошелька не хватит. На украшение тоже не похоже.

И правда, не наблюдалось ни крючка, ни булавки, за которые бляшку можно было бы закрепить на чем-либо. Линии, точно выведенные рукой ребенка, красоты не прибавляли. Бляшка исчерпала себя, и Сауле положила ее обратно. Пальцы слегка пристали к ледяному железу: вопреки физике, оно отказывалось нагреваться. Настала очередь варежек, или, точнее, митенок, судя по отсутствию пальцев. В одной из них, левой, недовязанной, торчали две острые спицы. Сами митенки были синего цвета, хотя на солнце пряжа красиво отдавала фиолетовым.

– Дорогая шерсть, мягкая. Наверно, стоит больше одной монеты. – Сауле ехидно покосилась на Ромчика. Тот закатил глаза. Безразличный к обмену любезностями, Даня предположил:

– Может, здесь просто холодные зимы?

Ромчик снисходительно покачал головой.

– Может, и так, – он с наслаждением растягивал слова, – и будь варежки одни, можно было бы списать на то, что Варма готовится к холодам. Но у нас же еще есть карта!

Пока все обсуждали возможное назначение бляшки, Ромчик успел изучить гладкую тонкую пластину из дерева, тоже выпавшую из торбы. Он кинул ее на песок с торжествующим ехидством, будто крыл козырной шестеркой чужой туз.

Сауле и поднявшийся с места Даня склонились над ней и чуть не столкнулись лбами. Плоская поверхность вся была исцарапана, а следом затерта углем, чтобы четче выделить рисунок. Море изображалось двумя волнистыми линиями, похожими на те, что были на бляшке, а условный берег был сплошь усеян пунктирными линиями, как если бы хозяин карты отмечал перемещения чем-то с округлым кончиком. Например, спицей. Все пунктиры вели прочь, окружая по-детски нарисованный домик. Решив, что это город, Сауле всмотрелась в дощечку. Название! Печатными неуверенными буквами, но оно было подписано на русском языке.

– Ратта. – Буквы были знакомыми, но вот название… Хотя это ничего не значило. Географию Сауле обычно прогуливала, как и остальные предметы. Никакая пятерка не сравнится с тяжестью медали на шее. – Знаете о таком?

Мальчишки не знали. Больше ничего на карте подписано не было. Она изображала совсем маленький клочок земли. Сауле буквально слышала, как в ее собственной голове шевелятся ржавые шестеренки. Варежки, карманная карта – это все ровным счетом ничего не значило. Сдавшись, она пихнула Ромчика в бок: рассказывай, мол. Тот выглядел довольней кота, который наелся сметаны.

– Посмотри на то, как мы одеты. – Ромчик нарочно исключил Даню в шортах и майке из уравнения. – А теперь вспомни Варму. Как выглядят ее ноги.

Сама собой Сауле расплылась в глупой улыбке.

– Ну… Ничего такие ноги. Красивые. Для женщины ее возраста, в смысле.

– Бледные они! – Ромчик не выдержал. – Вся она бледная, даже кисти и стопы. Хотя под таким солнцем сгореть проще простого. Значит, Варма пробыла на пляже недостаточно долго, чтобы сгореть, но достаточно, чтобы обзавестись одеждой по погоде. Может, думала, что останется на долгое время. А карта с отметками перемещений? Варма явно что-то искала. Или кого-то!

«Нас! – чуть не крикнула Сауле. – Она искала нас!»

А Ромчик, набрав воздуха в легкие, продолжил:

– Если так, то она точно знает, как нам ве…

Он закашлялся и умолк. Сауле не сразу поняла, что произошло, пока боковым зрением не зацепила бледную ладонь, которая легла Ромчику аккурат на макушку.

– Она что, прямо у нас за спиной?

Даня кивнул.

– Понятно.

Что ж, умирать так умирать. Варма легко перемахнула лодку, оказавшись с ними лицом к лицу.

– Вы открыли сумку. – Это был не вопрос. – И карту смогли прочесть.

– Это я.

Сауле ожидала чего угодно: от немого укора до сокрушительного удара палки – все было благороднее бегства в одних трусах. Никак не жалостливой улыбки, в которой изломились тонкие губы Вармы. Она покачала седой головой, как бабушка, которой внучка в обход мамы рассказала о двойке.

– Что еще можешь?

– Ну… – Сауле продемонстрировала прямую кисть с выставленным вверх большим пальцем. Варма следила за каждым движением. Свободная рука сгребла большой палец и дернула вверх. Палец оторвался. Рука приземлилась обратно. Палец вернулся на место. Вернулся. Оторвался. Снова вернулся. Тонкие брови Вармы медленно поползли наверх.

Со звонким шлепком Ромчик спрятал лицо в ладонях.

– Ой, да ладно, это же фокусы!

Она уже сама жалела, что это затеяла. Стряхнув удивление, Варма с молчаливой сосредоточенностью стала собирать вещи. Сауле проводила взглядом дурно пахнущий сверток, до которого они так и не добрались.

– Не шути так в городе. – Варма посильней затянула торбу.

– Почему?

В ответ Варма лишь недобро усмехнулась.

– Нож есть?

Ножа ожидаемо не было. Ромчик снял с сумки значок с надписью: «I hate it here».

– Пойдет.

Не поморщившись, Варма вогнала булавку в большой палец левой руки и за ненадобностью отбросила значок прочь. Выступившую каплю она втерла в узел на торбе.

– Так-то лучше, – заметила она, слизав оставшуюся кровь. – Можно и поговорить.

– Вопросы все те же. – Сауле не дала вступить Ромчику, который только вернулся на место, подобрав значок. – Откуда вы знали, что мы здесь будем? И кто вы такая?

– Не знала. Мальчик угадал: путь мой сюда был далеким. Только мое «далеко» ближе вашего. – Варма вздохнула. Видно было, как долгие разговоры ее утомляют. – Ратта – столица южного Йона. Всё?

Она легко пихнула оторопевшего Даню в плечо.

– Помоги толкать лодку.

– Постойте! – Ромчик вскочил. – А карта? Вы удивились, когда мы смогли ее прочитать.

– Я ищу кое-что. Вас не касается.

Варма перекинула торбу через плечо.

– Если прочли мою карту, это значит только одно: ваш путь еще длиннее, чем мой. Больше сказать не могу.

– Да почему?!

– Потому что не знаю.

Больше Варма ничего не сказала. Сауле наспех оделась и заковыляла за лодкой, пока мальчишки помогали тащить ее к воде.

Проводы были короткими. Варма сидела в лодке, смотрела то вперед, то на них троих и, кажется, решительно не знала, что делать.

– Ратта – недоброе место. Поосторожнее.

– Будем, – заверил ее Даня. – А с вами нельзя?

– Нет.

Варма помахала на прощание и оттолкнулась палкой, как веслом. Лодка заскользила по воде, разрезая волны. Ветер переменился и дул теперь прямо в лицо. Из-за слезящихся глаз фигурка женщины дрожала и расплывалась, как мираж в пустыне.

Может, это и был мираж, последний ночной кошмар, вызванный эпидуральной анестезией, а Сауле умерла год назад на операционном столе. Коснувшись поясницы, она почти удивилась, не нащупав катетера.

– Этот сон мог бы быть и поприятней.

Если на прощание мозг подсунул ей не космические приключения или хотя бы сражения на мечах, а разъезды по физиотерапевтам и психологам, то Сауле была разочарована. У нее такой скучный мозг. Хоть под конец он включил фантазию, так что в серый сон ворвались морской ветер, странные незнакомцы и песня. Ох, Сауле старалась не вспоминать о песне, но это было все равно что сказать «не думай о розовом слоне».

Голос Дани выдернул Сауле из глубины размышлений. Умные карие глаза на солнце блестели, словно янтарь. Казалось, парень вот-вот заплачет.

– На сон не похоже, – просто сказал Даня. – Не в этот раз.

Сауле захотелось кинуться к нему на шею и расцеловать во все места, куда достанет. В ее случае – максимум в подбородок. «Не в этот раз» значило: я тоже видел, но сейчас не время для разговоров, значило: ты не одна. За год Сауле устала от одиночества.

– А как ты понял?

Даня смущенно почесал вихрастую макушку и опустил глаза. Он забыл тапки в тени и босой стоял на раскаленном песке.

– Очень пятки жжет.

Нервное веселье оказалось таким заразительным, что даже у Ромчика на лице показалась кособокая улыбка.

– Подождите, – он вмиг посерьезнел, – я только что понял, что у Вармы нет мизинца.

Сауле воссоздала в голове образ машущей из лодки женщины. Выходило, что Ромчик был прав. Вспомнилось лицо Вармы, наблюдающей за фокусом с пальцем.

– Кошма-ар.

Даня сочувственно похлопал ее по плечу.

– По дороге поноешь. Пошли!

Не дожидаясь их, Ромчик зашагал прочь. Сауле с утопающими в песке протезом и тростью и Даня с ошпаренными пятками поплелись следом.

2
Елуас

Преодолев склон, они оказались на просторной равнине. Ветер здесь крепчал и нетерпеливо толкал в спину, подгоняя Сауле и мальчишек в сторону Ратты. Путь к ней лежал через стада овец, щипавших жухлую поросль. Пастушки вместе с пестрыми собаками гоняли животных так, что воздух дрожал от детского смеха вперемежку с блеянием и лаем.

– Эй! – крикнул Даня, и ветер подхватил звук, эхом разнося по округе. Услышав его, пастушки стали радостно размахивать руками. Даня ответил им с тройным усердием. Не удержавшись, Сауле присоединилась к нему.

Только подойдя поближе, получилось расслышать, что скандировала малышня, указывая в их сторону. «Кшанка». Первое, что сказала Варма, когда обнаружила Сауле.

– Это они тебе, – фыркнул Ромчик.

– Сама знаю.

Побросав дела, мальчики обступили их, держа прутики наперевес. Самый высокий едва ли был Ромчику по плечо, но себе они, должно быть, казались грозными воинами на страже овец.

– Кшанка, где коня потеряла?

– Высоченный какой, гляди! А кудри!

– Рубаха краснючая!

– Кшанка-рыбачка на рыбе скачет!

– Дубина, это не рыбаки. Рыбаки в море дотемна.

Все до одного белобрысые и лохматые, они старались переплюнуть друг друга в колкостях. Тот, что посмелее, вышел вперед.

– Откуда пожаловали?

Даня покачал головой.

– С грубиянами не разговариваем. – Он сделал вид, что собирается идти в сторону города.

– Да кто грубит, това? Она же и правда кшанка.

Командирские замашки тут же исчезли, и мальчик снова стал просто мальчиком. Босоногим и увешанным нитями бус поверх великоватой рубахи. А еще очень похожим на Андрюху. С младшим братом Сауле даже не попрощалась: он рано умчал в школу. Стало грустно, и она одернула себя: в эту степь углубляться не надо.

– Мы, может, не знаем, кто такие кшаны.

– Ну так ты морду ее видел? – бесхитростно спросил мальчик, ткнув пальцем в Сауле. Она смутилась лишь на долю секунды.

В памяти всплыла сценка: первый класс, второй день учебы, трое одноклассников, окруживших ее парту на переменке. Тогда Сауле впервые столкнулась с гаденькими шуточками про разрез глаз и вопросами, ест ли она собак на обед (семилетки не слишком различали казахов и корейцев). Про собак было не очень понятно, но все равно обидно до ужаса. Весь класс затих, ожидая развязки: три хулигана против пухлой девочки с бантами. Сауле тогда не успела освоиться и вела себя примерно, да и строгий разговор с матерью еще был свеж в памяти. Инаят выдала дочери более чем подробный список инструкций: не вертеться, не болтать с соседом по парте во время урока, не повышать голос, не расстегивать верхнюю пуговицу блузки (да, даже если чешется или жарко) – продолжать можно до бесконечности. Так что Сауле, дабы ненароком не нарушить какой-нибудь из запретов, на перемене просто сидела и разглядывала портреты суровых дядек над доской. Когда одноклассники поняли, что слов недостаточно, чтобы довести ее, в ход пошло дерганье за косички.

Откуда в маленьких мальчиках берется это желание посягнуть на чужие волосы, Сауле гадала до сих пор.

Но тогда настолько фундаментальными вопросами задаваться времени не было. От таскания за и без того тугие косы на глазах выступили слезы. Расплакаться перед всем классом – смерти подобно, а Сауле только-только получила на день рождения сенсорный телефон с невообразимым количеством игр (девять штук!) и не собиралась умирать, пока не пройдет каждую. На идеальный результат. Именно жажда жизни вела ее руки, когда те поудобней перехватили учебник и обрушили всю тяжесть знаний прямо на голову одного из обидчиков.

– Получай! – со всей яростью, доступной первоклашке, крикнула Сауле.

– А-а-а! – закричал хулиган, держась за разбитый нос.

«Наша школа!» – могли бы воскликнуть Гайдар и Олеша со стены, если б не были просто черно-белыми портретами. И были бы правы. Папа каждую ночь читал Сауле про пионеров и юных бунтарей. Он же перед первым сентября дал дочери один, но полезный совет:

– Разбирайся с обидчиками на их языке. Если что, с мамой я все улажу.

В данном случае языком был «Русский». С обложкой и в твердом переплете.

Правда, папа зря беспокоился. Вызванная учительницей мать не стала оправдываться перед родителями отлупленного хулигана, а посоветовала лучше воспитывать сына. После ужина Сауле получила шоколадную медаль. Это было за год до первой награды по легкой атлетике и за много лет до того, как Сауле осознала, каково было Инаят, казахской студентке, в Москве девяностых.

Потом Сауле, конечно, научилась решать конфликты без помощи учебников (и кулаков), а воспоминания о той самой медали, пусть и шоколадной, придавали сил до сих пор.

Поэтому, когда пастушок показал пальцем, характерно прищурив глаза, она смутилась лишь на долю секунды.

Но и этого хватило, чтобы Даня резким окриком заставил мальчика замолчать:

– Тебя как родители воспитали?!

– Да что такого-то, – всплеснул руками пастушок. – Кшана любой узнает. Они в степи живут, из луков стреляют, коней воруют. Вот.

Он насупился. Его знания о местном кочевом народе явно иссякли, и он перешел в нападение.

– Вы откуда такие, това, что о кшанах не слышали?

– Из-за моря, дубина, – подсказали из толпы.

– Из-за моря или нет, тебе надо извиниться, – не отступал Даня. Тут Сауле смутилась по-настоящему. Она не привыкла, чтоб ее вот так защищали. Да и на пастушка злиться было невозможно. Расстроенным он еще сильнее стал напоминать брата, страдающего над домашкой.

– Дань, забудь, ему лет восемь, – пробурчала она. – Да и в школе пастухов вряд ли преподают политкорректность.

Ромчик фыркнул. Повеселила его шутка или ситуация в целом, Сауле не поняла. Она поспешила перевести тему:

– Вы, мелочь, лучше скажите, часто ли тут у вас такие заморские, как мы, встречаются?

– Сауле хотела сказать, – лениво, как умеют только подростки, протянул Ромчик, – мы оторвались от наших товарищей. Ищем кого-то умного, кто хорошо знает город.

Уловка сработала. Не прошло и секунды, как пастушки наперебой стали предлагать помощь. Дане удалось выстроить их полукругом и опросить по очереди. Провести по Ратте их никто не мог («хозяин задерет, това»), зато рассказали про рынок, место притяжения всех чужаков. Его можно было увидеть, если подняться повыше.

– Последнее, – вклинился Ромчик. Он снова достал блокнот и печатными буквами написал «Ратта» на всю страницу. – Знаешь, что здесь написано?

Пастушок покачал головой.

– Понятно.

На прощание Даня пожал руки всем желающим (желали все), и в ответ пастушки научили их местному аналогу, который замещал еще и приветствие. Надо было показать ладонь с плотно прижатыми друг к другу пальцами. Только мизинец стоило оставить оттопыренным.

– Так всем видно, что ты человек, това!

Еще долго им вслед кричали и улюлюкали. Сауле обернулась, чтобы посмотреть на забравшегося на камень лохматого пастушка.

«До встречи, Андрюха!» – от прощания, пусть и не с братом, а с его более светлой копией, стало легче.

Чем ближе к Ратте, тем понятнее становилось, что она не будет похожа ни на один город, в котором Сауле довелось побывать. Низкие домики из белого песчаника вырастали из земли и карабкались вверх по склону, облепляя гору, как древесные грибы ствол.

Воротами в город служила арка из того же песчаника, которую никто не охранял. Только вот, чтобы добраться до нее, надо было пройти по деревянному мосту. Устье реки преграждало путь, вспарывая землю. Поток здесь был столь силен, что за много лет раскромсал берег на множество островов и впадал в море ревущими водопадами. Приспособился ли город к рельефу или же некогда река расколола поселение на неравные районы, заставив некоторые повиснуть над пропастью и основательно отгородив жителей от сородичей? Но в надломленности и скрывалась красота этого места. Ратта не скрывала своих шрамов.

Ковыляя по размазанной телегами и путниками дороге, Сауле устало прикрыла глаза, вздохнула и попыталась представить в деталях утро сегодняшнего дня. Вскоре и земляная дорога, и пастбище поплыли очертаниями и перестали волновать ум. Хотя Сауле вообще редко давала себе время на то, чтобы притормозить и хорошенько подумать, но сейчас показалось, что, отыщи она в недавнем прошлом дурные предзнаменования, предательство мира – его внезапный переворот – станет хоть немного понятней.

Девятнадцатое сентября, то есть сегодня, началось в восемь утра. Мать заставила Сауле поехать на родимый стадион, так как у Динары, младшей сестры, планировались областные соревнования по художественной гимнастике. Затея в целом фиговая, но вряд ли служила причиной попадания на пляж. Дорога до стадиона была выучена наизусть, пейзаж за окном истоптан воображаемым человечком, каждый раз бежавшим за папиной машиной.

Итак, как бы ни хотелось свалить пропажу старых шиповок на дыру в пространстве, назвать поездку на стадион причиной загадочного перемещения было нельзя. Ее можно было назвать трагедией. Потому что нельзя спустя год после саркомы со спокойным сердцем вернуться туда, где ты потратил времени больше, чем на сон, еду и обычную жизнь. Место, что было для тебя единственной повседневностью.

Сердце дрогнуло, когда папа повернул на круговую дорогу, опоясывающую стадион. Как правило, до момента, когда пискнет отворенный пропуском электронный замок, проходило три бестолковые минуты. Тут папе приходилось поработать каруселью и как следует покружиться возле стадиона, прежде чем добраться до входа. Папа всякий раз выглядывал на дорогу и на выдохе устало произносил: «Пу-пу-пу…»

А еще все эти три минуты в Сауле сходились в яростной битве два противоречивых чувства. Одно было протестом, отчаянным желанием свободы (то есть срочно свинтить отсюда, желательно в «Мак» через дорогу: о боже мой, да, этот благостный вкус котлетки и плавленого сыра между мягкими воздушными булочками, святые угодники, заберите все ее деньги!), а второе – сторожевой собакой тщеславия. Стоило дать слабину в отношении спорта, как на шее тут же сжимались стальные челюсти. И к несчастью для Сауле, «псина» всегда приволакивала ее к намагниченной двери.

У стадиона они уже лет десять парковались в малоизвестном уголке – небольшой площадке у черного входа. Когда-то ее ограждал шлагбаум, но его снесли точно до Сауле, и еще помимо обломков тут осталась будка охранника с треснутым стеклом. Трещина расползлась овально острыми лепестками от угла нижней рамы, и ей не хватало орбитальных линий, чтобы завершить сходство с паутиной. Солнце моргнуло, спрятавшись за фонарный столб лишь на миг, а затем снова резануло по глазам. В зеркальных лепестках плескалось море и дрожали на соленом ветру рыболовные сети. В ушах закричали чайки.

Сауле прилипла к окну автомобиля.

Показалось – зеркало отражало лишь тени и пыль.

В заторможенном состоянии Сауле поплелась ко входу за родителями, уже привычно огрызнувшись на предложение помощи.

– Динка написала, – ровным тоном проговорила мать, – у них там техническая задержка, можем час в буфете посидеть.

Как знакомо. Пока семь потов ожидания с тебя не сойдет, соревнования не начнутся, хоть ты со всеми переругайся. Сауле ругалась всегда. Так нервы были прочней и настроение поднималось перед забегом. Интересно, скандалят ли хрупкие гимнастки? Судя по тому, как Динарка вела себя дома, очень даже скандалят.

Папа вздохнул, но тут же заговорщически пихнул Сауле в плечо:

– Съедим там все пирожки с мясом, а, Лель? Спасем фигуры гимнасток.

Сауле была слишком сосредоточена на том, чтобы правильно переставлять свои полторы ноги, и от прикосновения вздрогнула. В сумраке коридора папа со своим хитрым прищуром был похож на мальчишку с фотографий из семейного альбома.

«Тогда и с картошкой тоже», – могла бы ответить Сауле, поддавшись заразительной улыбке. Если бы не пришлось сегодня вставать спозаранку, если бы не грозило весь день прятаться от жалостливых взглядов, если бы челка, отрезанная в истерике из-за предстоящей химии, не лезла в глаза, если бы, если бы, если бы…

Сауле покачала головой.

– Я не голодная.

Сейчас, переходя неизвестный мост, ведущий в неизвестный город, Сауле подумала, что съела бы с папой все пирожки на свете. И голод тут вовсе был ни при чем.

Буфет на весь стадион работал один и только для гостей. Сауле была убеждена, что тренеры приплачивали продавцам, чтобы те под страхом смерти не продавали запрещенку спортсменам. Но сейчас, когда запрета не было, Сауле не испытывала ни малейшего желания сидеть там с родителями битый час, пока организаторы соизволят объявить о соревнованиях. Внезапно ею овладела другая мысль.

– Я к своим, – бросила она, уже поднимаясь с места.

Мысленно Сауле надеялась, что никаких «своих» она по пути не встретит. Было бы совершенно невыносимо видеть, как поменялись девчонки и как они будут на нее смотреть. Однако в том, чтобы поглядеть на родимый стадион, ничего страшного не было. В конце концов, администрация должна была вспомнить заслуги Сауле перед отечественным спортом и повесить наконец ее фото на заветную доску почета. Откуда на юные дарования сверху вниз глядели легенды.

Сауле побродила по закругленным, как в театре, коридорам, думая о том, что родимый стадион – это, конечно же, не «Лужники». Там все причесано, красиво, а всякий спортивный зал вызывает восторг. Здесь же атмосфера была простая и в чем-то даже уродливая.

Например, эти квадратные белые лампы, в которых свет дергался, будто в приступе эпилепсии. Зато коричневые кресла из кожзама каждый раз отзывались в сердце отрадой. Их всего-то штук десять на все здание, и оттого они всегда казались еще более вожделенными.

Одно из кресел было с отвалившимся подлокотником, но благодаря этому недостатку на нем можно было вальяжно развалиться и немного вздремнуть. На правах Самой Крутой Атлетки Сауле без труда в любое время занимала это козырное место. Правда, первые пару лет пришлось поработать локтями и подергать других желающих за хвостики. Теперь на месте кресла стояла мусорка. Видать, во время ремонта убрали, не став заморачиваться с починкой.

Хотя в самом деле обижаться на перемены не получалось. Вместо этого внутри светилось ощущение радости из-за того, что стадион и без ее надзора наладил жизнь. Стадиону Сауле завидовать не стала.

И вот она подошла к доске почета.

Ее повесили! Не в самой середине, но зато на уровне глаз. Так-так, и какую фотографию они взяли?

– Сволочи, – пробормотала Сауле, глядя на себя в четырнадцать лет.

Год спустя после этого фото она получит КМС и родители на радостях разрешат покрасить волосы (но чуть-чуть). С тех пор Сауле заимела привычку носить за ушами синие пряди.

Администрация не стала портить общий вид почетной доски, где все чемпионы имели вид уныло прилизанный, так что с доски на Сауле смотрела щекастая девочка со сжатыми в куриную жопку губами. Щекастость подчеркивали стянутые в два колоска черные волосы. Среди остальных Сауле выглядела не так солидно. Малявка какая-то.

Но никакая неудачная фотка не могла сдержать шар гордости, который рос в груди, чем дольше маленькая звездочка смотрела на Сауле с доски. Хороший взгляд. Наверное, тогда он нравился тренерам.

Беда пришла не одна, а в сопровождении брякающих об пол шиповок. Это были «свои». Сауле с ходу разглядела двоих из группы, остальные – малышня. От ужаса, что сейчас все набросятся с вопросами (и разорвут в клочья), Сауле собиралась было с позором отступить в буфет. Но стоило пересчитать девчонок по головам, как ноги будто приросли к полу.

Саши не видно. Где же она?

Бросила?

Кто угодно, но не она.

Сауле с тревогой сжала зубы, да так, что те заскрипели.

Затылок покрылся холодным потом.

Неужели бросила?

Звонкий смех, чарующий и мелодичный, как колокольчик над дверью самой милой на свете кофейни, позволил Сауле вздохнуть свободно. Она знала лишь одного человека, который своим появлением мог создать вокруг себя весну. Тетя Марина. Мама Саши появилась вслед за «своими» и отогнала сомнения прочь.

– Сауле! – пропела она, и цокот ее каблучков весело отбил трель в гулком коридоре. Сауле смяли в объятьях. Шелковый шейный платок со шлейфом цветочных легких духов коснулся щеки. Сауле закрыла глаза. Теплой волной накатила нега, точно до этого тело ее было натянутой тетивой, которую наконец отпустили.

Тетя Марина отстранилась. Стало холоднее, зато Сауле смогла рассмотреть женщину. Белое платье с нарисованными птицами и красная (а какая еще?) помада. Всё как всегда. Ничто не изменилось в этой женщине, она ничуть не померкла – сияла ровно, как свет маяка. В ее присутствии Сауле ощущала себя еще младше, чем по портрету.

– Здрас-сте, теть Марина.

Губы в красной помаде чмокнули воздух у ее щеки.

– Ну ты как, моя дорогая?

– А Саша где? – выпалила Сауле.

Тетя Марина заметно выдохнула. Она любила поболтать, и Сауле давала ей замечательную возможность: чем дольше будет длиться рассказ о дочери, тем короче неловкая пауза.

– Сейчас выйдет! Ты знаешь, у нас столько произошло за это время! Обязательно нужно будет встретиться и поговорить отдельно. – Тетя Марина сжала ее локоть и улыбнулась. Белые зубы выглядывали между накрашенных губ, как кость при открытом переломе. Сауле прикусила щеку. Это все еще была любимая тетя Марина, которая втайне от ее родителей возила их с Сашкой в (тогда еще) «Мак» после тренировок и пила с ними безалкогольное вино на ночевках.

– Ага, да. Супер! – протянула Сауле, едва собрав силы на хоть какой-то приличный ответ.

– Значит, договорились! Про медальки свои Сашка тебе сама расскажет, хотя жалко, что вы видеться перестали. Ну ничего, наверстаете. – Тетя Марина остановилась, лишь миг обдумывая, о чем еще говорить. – Ты помнишь, мы ремонт всё хотели? Ох, как намучились! Но, слава богу, все идет к логическому концу. Теперь никаких обоев с позолотой и полов похоронных. Мы с Сашкой чуть не поссорились, пока паркет выбирали, ну, ты нас знаешь! – Снова смех-звон, от которого прострелило уши. – И гарнитур на кухне новый теперь, я просто нарадоваться не могу. А Сашкина комната на приличное место стала похоже. Это Леня: он-то все время у себя прибирается. Нам так помог. Такой парень золотой, повезло Сашке с ним. Вот с ним обязательно тебя познакомим, у него, может, и друг есть.

«Да пропади пропадом этот друг!» – подумала Сауле. Щебет девчонок с каждой секундой все больше напоминал угрожающий стрекот, а сахарная улыбка тети Марины обернулась солью на открытой душевной ране.

Свет маяка слепил, разговор скомкался в неразборчивую кашу. Пространство и время для Сауле сжались до ожидания момента, когда за спиной у тети Марины откроется дверь.

«Я не хочу, – проскочила капризная мысль. – Не надо».

Сауле схватилась за рукоять трости как за соломинку. Из-за двери забрезжил свет. Тогда Сауле попыталась сглотнуть и поняла, что тонет.

«Мой мир распался на части» – она не раз слышала это в фильмах. Киношники вкладывали эти пошлые слова в уста домохозяек, которые застукали мужей в постели с секретаршами, или клерков, у которых взорвалась квартира в придачу с мебелью из «Икеи». Какая брехня.

Сауле меж лопаток будто протаранил корабль. В нос ударил запах соли, и, ошалев от страха, Сауле не сразу поняла, что пахнет не кровью, а морем. Стоячий воздух коридора завибрировал от ветра, от ора перепуганных чаек, от запаха благовоний. От песни. Дикая, точно вышедшая из древних сказок, песня играючи раскачивала мир. В нем, как в скорлупке, бессильно болталась Сауле.

Из рокота голосов выбивался один – звонкий девичий, надломленный, будто плачущий по возлюбленному. Запахло медом. Кто-то умирал, и в пораженном паникой мозге всплыло осознание: это же я, вот хрень. Я умираю. И еще: жаль, не увижу, как Динарка победит.

Песня застряла на одной долгой ноте, погружая Сауле в сон.

Горько забил тяжелый барабан.

Невидимые люди оплакивали ее, по ней тосковала девушка. Сауле не видела ее, но чувствовала запах меда.

Соленый ветер стих, и песня оборвалась. Ритуал был исполнен.

Сауле закашлялась.

Вернулось жужжание светодиодных ламп, и вновь заговорила тетя Марина. Сауле не понимала ни слова. Она крутила головой, пытаясь распознать знакомые звуки, но никак не могла сбросить наваждение. Эхо шумящих волн еще гуляло по коридору.

Захотелось одолжить немного уверенности, хоть бы и у самой себя, и Сауле повернулась к доске почета.

Старые, изможденные годами люди с пятнистой серой кожей, изрезанной морщинами так же, как трещинами сухая глина. Они смотрели на нее с фотографий победителей. Щеки юной Сауле на фото обвисли, рот обмяк и изогнулся в мятую линию. Черные волосы казались плесневыми от зеленоватой седины.

Прежде чем рой мыслей успел сформироваться в осмысленное «вот же жо…», руки потянулись к фотографиям стариков. Сауле стала переворачивать их к стене одну за другой, одну за другой, схватив свою самой первой. Не нужно никому видеть ее такой. Мимо же мелкие ходят, родители, а тут доска уродов. Разве что подписи нету, как на сигаретной пачке: «Спорт убивает!». Сауле нервно хихикнула, застыв с очередной карточкой в негнущихся пальцах. Та никак не хотела вставать на место.

– Что такое? – прошептала тетя Марина, и голос ее глухо звякнул брошенным безъязыким колокольчиком.

Сауле дернулась, разбуженная звуком. Огляделась. Мир моря и соленого ветра исчез, оставив во рту привкус гречишного меда. Горечь и сладость на языке. Лица чемпионов помолодели. Лица «своих» выражали недоумение и испуг. К телу вернулись силы, чтобы сбежать отсюда прочь. Подальше от людей и собственного безумия.

Скрипнул протез, и трость стукнулась об пол, как копыто жеребца, готового сорваться с места.

Все расступились.

– Сауле?!

Звук собственного имени, дрожащий радостью и удивлением, отозвался в груди. Сердце сжалось, пропуская удар, но Сауле не посмела остановиться. Она любила бегать, и сейчас ноги несли ее прочь: мимо зияющего прохода в раздевалку, мимо тонкого силуэта, застывшего в холодном свете светодиодов, мимо прошлого. На миг пахнуло влагой и знакомым шампунем: Саша только вышла из душа и не успела высушить волосы. Только бы не простыла.

Следующий окрик ударил в спину, но на этот раз Сауле не впустила его.

Она сидела на трибунах, но не запомнила ни одного выступления. Наваждение спало лишь после соревнований. Динарка отлично отработала программу, изящно поймав ленту в полете. Зал взорвался аплодисментами. Результаты еще не огласили, но Сауле чувствовала: это победа.

Родители повскакивали с мест и хлопали громче всех. Папа свистнул, и Динарка послала в их сторону воздушный поцелуй. Сауле почувствовала, как он стекает по щеке, оставляя липкий след.

– Порадуйся за сестру, – сквозь улыбку процедила мать. – Лель? – Ее раздражение сменилось беспокойством. – Как себя чувствуешь?

Тонкие пальцы потянулись ко лбу Сауле. Она быстро перехватила запястье матери и мягко, насколько хватило терпения, отвела в сторону.

– Нормально все.

Она встала так резко, что папа вздрогнул.

– Лелька, ну что, пойдем поздравлять?

Без объяснений Сауле выбралась с трибун и направилась в туалет. Она боялась, что, встретившись с Динаркой лицом к лицу, наговорит гадостей или просто заорет во весь голос. А объяснить, почему сорвалась, не сможет. Просто день был такой. Неважный.

На туалетную бумагу, в отличие от новых диванов, бюджета, видимо, не хватило. Вымыв руки, Сауле оперлась на грязную раковину – хоть что-то осталось без изменений! – и шмыгнула носом.

Слезы брызнули из глаз под давлением злости, которой хватило бы, чтоб небоскреб превратить в лепешку.

Как все достало!

Сауле посмотрела на свое перекошенное лицо. На уровне глаз разбегался пучок трещин, какой бывает, если ударить кулаком по стеклу. Из кривых фрагментов на нее поглядывали тысячи крошечных Сауле, и слезы, прокладывающие тонкие дорожки на щеках, скромно поблескивали в тусклых лампах. Она мотнула головой – микрокопии повторили. Но в следующий миг на маленьких лицах проступил испуг. Скрипя и сталкиваясь, трещины на зеркале ожили и потянулись к углам. Сауле увидела, как линии дробят ее тело на куски.

Мир затрясся. Хотя бы боли не было. Яростно свистели море и соленый ветер. Казалось, они вознамерились ворваться сюда на вскипевших волнах и унести Сауле прочь. Туда, где плачет по ней девушка со звонким голосом. Туда, где пахнет медом.

«Да пошло оно все к чертям! Пусть забирают!» – вот что она подумала в последний миг.

Стихия послушалась.

Надежный черно-белый кафель под ногами сложился пополам шахматной доской, и Сауле, как съеденная фигура, закатилась в образовавшийся разлом.

Только Сауле с мальчишками поднялись по мосту, набежал порыв ветра. Если нос, вслед устоявшемуся выражению, мог слышать, то от какофонии раттского смрада он бы точно оглох. Соль с моря, сладость цветущих деревьев и вонь гнилых фруктов смешались с неповторимым духом лежалой рыбы. Еще и в ушах начало звенеть, будто Варма огрела палкой. Сауле закрыла нос рукавом и постаралась сосредоточиться.

Да, год у нее вышел, мягко сказать, неудачный, а последние пару часов так и вообще провальные (ха-ха!). Но вряд ли простое нежелание жить, которое купировалось творожным сырком или визитом к психологу, стало причиной того, что родная реальность выплюнула Сауле, как потерявшую вкус жвачку.

Если бы такое было возможно, то по всему миру люди пропадали бы пачками. Отчаянно не хватало выборки, и в свободную минуту Сауле собралась расспросить попутчиков об их последнем дне.

А назойливый звон в ушах все усиливался.

– Колокольчики! – восторженно выдохнул Даня. Вонь, похоже, его ничуть не беспокоила.

Стоило пересечь городские ворота, как они очутились на узкой улице. Большинство домишек оказались сложенными из шершавого белого камня. Они напирали друг на друга, как деревья в тесном лесу, борясь за землю, притираясь так близко, что между ними едва ли можно было просунуть руку. Так же нагло вели себя и растения, которые пробивались даже сквозь крыши и щели в стенах.

У каждого порога висела связка металлических пластинок на цветной бечевке. Ветер плясал в них, исполняя выдуманную на ходу разноголосую симфонию. Даня только и успевал вертеть головой, разглядывая колокольчики или синие двери, сплошь украшенные резным орнаментом из скачущих лошадей.

Сауле его восторгов не разделяла. Все это было слишком другим. Сама материя, из которой сотворено место, где они оказались, была производным совершенно других звезд, светило над головой наверняка носило иное имя, а люди на улицах явно не были потомками Адама и Евы.

Должно быть, так себя ощущали прошедшие сквозь стенку платяного шкафа Эдмунд и Люси, когда оказались в мире с точкой отсчета от фонарного столба. Только у местных не нашлось для Сауле добрых бобров, козьих копыт и рахат-лукума. Зато на косые взгляды они не скупились. Ромчик был прав: в толпе Варму было бы легко отличить от горожан.

В Ратте, на зависть дому Таргариен, будто жили одни блондины. Загорелые, жилистые от тяжелой работы, они заплетали волосы – явный предмет гордости – в сложные косы и дреды. Бусины и ракушки в прическах звенели при ходьбе, вторя ветряным пластинкам. В толпе светловолосых людей, облаченных в легкие одежды, Сауле со своей красной толстовкой была как прыщ на идеально чистом лице. На нее откровенно пялились. Даня, чуткий до ужаса, молча оттеснил ее подальше от любопытной толпы. Следуя совету пастушков, они стали забираться выше.

Наконец, миновали район, душащий путника узкими кривыми улицами и неприязненными взглядами. Теперь было посвободнее, но и победнее. Дорога стала щербатой, а застройка ограничивалась парой-тройкой косых лачуг, среди которых цвели высокие изящные деревья. Названия их Сауле, конечно же, не знала. Розовые цветки-пуховочки трепетали на ветру, источая приятный аромат.

– Альбиция ленкоранская, – отстраненно, но с явным восторгом произнес Ромчик, подойдя к дереву. Затем коротко глянул на них с Даней, будто что-то оценивал про себя. – Шелковый цветок, – пояснил он, без сомнения, для тупых. – Растет по всему побережью Черного моря. И здесь вот.

Ромчик сорвал одну пуховочку и бережно, как хрупкую драгоценность, прикрепил к своей сумке. Когда его лицо не выражало презрения ко всему живому, он выглядел на удивление ранимым. Сауле стало жутко интересно.

– Ты в растениях разбираешься?

Не зная, куда деть руки, Ромчик пригладил взлохмаченные волосы. Помогло несильно.

– Я ботаник.

– Я заметила.

Перепалки с ним начинали Сауле веселить. Ромчик сильно походил на Динарку, разве что с кулаками не лез и маме пожаловаться не мог.

– У края не стойте, хорошо? – окликнул Даня.

Ладно, какая-никакая мама у них все же была.

Пятачок земли внезапно оказался смотровой площадкой, с которой открывался неплохой вид. Берег шел полукругом, так что по левую руку вдали виднелись горы. Правее, где небо встречалось с морем, прямо из воды вырастал остров. Сизая завеса бури почти целиком скрывала его от любопытных глаз. Лодок вокруг него видно не было, зато по мере приближения к Ратте их становилось все больше и больше, как машин в час пик. Рыбаки старались промышлять подальше от непогоды.

Там, где море из глубокого синего меняло цвет на бирюзовый, сети делили поверхность на сверкающие треугольники. Из-за этого прибрежные воды напоминали чешую гигантской рыбины.

Голова закружилась, и Сауле посильнее оперлась на трость. Воздуха было так много, что хотелось кричать, пока не потемнеет в глазах.

– «Вечный», – прошептал Даня.

У Сауле вышло менее благозвучно:

– Что за хрень?!

Корабль, но не деревянный, под стать раттскому рыбачьему флоту, а настоящий железный корабль стоял на мелководье, виновато покосившись от осознания своей неуместности. Палуба, покинутая людьми, теперь была занята чайками. Они кружили вокруг, точно мухи у наполовину обглоданной туши. Местных корабль нисколько не удивлял. Лодки теснились в его тени, спасаясь от палящего солнца.

– Думаешь, это тот самый, из новостей? – Ромчик звучал одновременно напуганным и восторженным.

– Несомненно, – подтвердила Сауле, не зная никаких кораблей, кроме парохода «Титаник» и ледокола «Красин». Не признаваться же, что последние пару месяцев она провалялась в кровати, не открывая никаких соцсетей, не считая всяких сайтов с фанатскими рассказами.

– Его украли из порта в Новороссийске, – сжалился Даня.

– Не украли! Он на кладбище кораблей стоял, а потом исчез! Среди бела дня.

В своем оживлении Ромчик казался припадочным. Не замечая, он по шажочку подходил к краю, будто близость «Вечного» могла помочь найти ответы на все вопросы.

Злая метафора не укрылась от Сауле.

– То есть в Ратту попало старое корыто и мы?

– Поясни-ка.

– Ребят, отойдите от края.

Даню никто не послушал.

– У пастушка были бусы из крышечек, а колу здесь вряд ли продают. Потом этот корабль и мы. – Сауле рассмеялась. Даже для собственных ушей это больше походило на истерику. – Это я к тому, что, может быть, Ратта – это одна большая вселенская свалка. И наш, не знаю, мир, называй как хочешь, выкидывает сюда ненужные вещи. Ржаветь, так под солнышком, а?

– Ребят…

Сауле хлопнула Ромчика по плечу. Невидящими глазами он смотрел вниз и шевелил губами. Прежде чем Сауле успела разобрать слова, Ромчик шагнул в пропасть.

Ее пальцы схватили воздух там, где только что была его рука.

Даня оказался быстрее.

За шкирку он втащил Ромчика на смотровую площадку и не отпускал, пока не отволок подальше от края. Дрожащее тело подвело Сауле и отказалось двигаться с места. Не двигался и Ромчик, оставшийся лежать под шелковым деревом.

Даня беспомощно всплеснул руками.

– Что с вами такое?! Сауле…

Оцепенение спало, уступив место коктейлю из ярости и испуга.

– Что со мной такое?! Что со мной?! Да что с ним такое?!

Одним рывком она преодолела расстояние от обрыва до дерева и дернула на себя ворот Ромчиковой рубашки. Ткань затрещала.

– ТЫ СОВСЕМ ДУРНОЙ?! А?!

Каждое слово сопровождалось встряской. Голова Ромчика безвольно завалилась назад.

Даня оттеснил Сауле в сторону.

– Хватит. – Но ее пальцы будто приросли к рубашке мальчика. Дане пришлось разжимать их по одному, чтобы усадить Сауле на землю и самому сесть рядом.

Буря внутри начала утихать, и Сауле, шмыгнув носом, принялась вытирать лицо. Она не заметила, что плакала. Дыхание рваными толчками вырывалось из груди, как кровь из раны.

– Я не ненужный.

Ровный, бесцветный тон. Утверждение, в которое сам не веришь, но продолжаешь повторять и ждешь, что это вдруг станет правдой.

Как знакомо…

– Внизу ты нужен только чайкам. Хороший бы вышел обед…

– Сауле!

Она знала Даню меньше двух часов, но уже привыкла к его мягкому голосу. Сейчас в нем звучала сталь.

Как сомнамбула, Ромчик неуверенно сел. Безнадежно порванная рубашка сползла, обнажая бледную кожу. Мраморную, если бы не полосы шрамов, розовевших поверх. Будто кто-то решил вырезать имя на стволе березы. Опомнившись, мальчик вяло попытался прикрыться.

– Держи.

Не задумываясь, Сауле стянула толстовку. Ромчик принял ее с коротким кивком и сразу надел.

– Я передумал… когда уже летел… А потом на песок приземлился. – Ромчик смотрел вниз, на пальцы с разодранными заусенцами, и тут поднял взгляд. Тот походил на шторм, заточенный в стакан. – Я же не умер, правда?

– Нет! – выпалила Сауле. Даня вместо ответа прижал мальчишку к себе. Ромчик обмяк в его объятиях. – Я вообще в туалете была… Не умерла же я в туалете?

Ромчик фыркнул.

Похоже, стал приходить в себя, парашютист хренов.

– Это было бы тупо. – Ромчик выдержал паузу. – Но для тебя – в самый раз.

Сауле расхохоталась. Она чувствовала, как вновь подступают слезы, но сдержалась. Еще Даня обниматься полезет. Кстати о нем.

– А ты у нас как не умер?

– М-м-м? – Даню, похоже, вопрос застал врасплох. – Я же рассказывал…

– Как ты на велосипеде угодил в реку? В четыре утра? – подключился Ромчик. Глаза у него были закрыты, и он не мог видеть, как Даня сжимает свободную руку в кулак, как вытягиваются в жесткую линию его губы. Все его тело цеплялось за спокойствие.

– В четыре так в четыре! – хлопнула в ладоши Сауле, прежде чем попытаться встать. – Я бегать и раньше выходила.

Беззвучно Даня прошептал: «Спасибо».

– Думаете, мы правда ему не нужны? Нашему миру?

Ромчик вывернулся из объятий и стал поправлять волосы, как потревоженный кот.

– Дело не в этом. – Даня размял затекшее плечо. – Мне кажется, мы сами попросили его отпустить нас. Я вот просил.

«Пусть забирают», – пронеслось в голове.

– А как попросить вернуться обратно?

Теория Дани успокаивала, но имела как минимум несколько дыр: почему мир отдал именно их и почему в Ратту попадали и вещи тоже? Они-то попросить не могли.

– Это и предстоит узнать. Давайте, поднимайтесь. Рынок не ждет!

Встать без опоры оказалось сложно, и у Дани появился шанс, чтобы кинуться на помощь. Сауле в порядке исключения приняла его руку.

Прежде чем начать спуск, она в последний раз вгляделась в проеденные ржавчиной бока «Вечного». Сломанный и ненужный, ему было самое место на кладбище кораблей, но вот по воле случая нашлось последнее пристанище со вполне себе сносным видом на море. Но все же это море было чужим.

«Выпади шанс, ты бы хотел вернуться обратно?» – могла бы спросить Сауле у корабля.

– А ты?

Понадобилось время, чтобы понять суть вопроса. Оказалось, Рома в порыве щедрости выудил из своего баула пол-литровку негазированной воды и предложил Сауле. Стараниями мальчишек бутылка уже опустела наполовину.

– Так хочешь или что?

– Да.

Перед тем как приложиться к горлышку, Сауле тщательно обтерла его о футболку. Они с попутчиками хоть и связаны общей бедой, делиться еще и слюнями пока не хотелось.

Добраться до рынка оказалось не просто. Мостов в Ратте было что в Москве дорог: одни нитями паутин тянулись над пропастью, другие врастали в дно реки подпорками из древесных стволов и были достаточно широкими, чтобы по ним ездили груженые телеги.

С центрального острова на Ратту взирал дворец – своды скального камня были начищены до такого блеска, что на них невозможно было смотреть, не щурясь. Крыша сверкала составленными ромбиками из цветной керамики. Солнце танцевало в них, и ромбики мигали, будто развернутый диско-шар. Одна из башен тянулась к небу, и казалось, словно какой-то умелец выстроил ее из миллиарда сахарных кубиков – настолько белоснежной она была. Должно быть, шум и какофония запахов Ратты не доходили до самого верха. Сауле бы с удовольствием оказалась сейчас там, пусть для этого и пришлось бы преодолеть не меньше тысячи ступеней. От звона колокольцев у нее потихоньку начиналась мигрень.

Правда, хозяин вряд ли бы обрадовался незваным гостям. Не зря все его владения были огорожены высокими неприступными стенами с единственным мостом, соединяющим его остров с остальным миром. Да и тот сейчас стоял поднятый. Словно в этот ленивый полдень дворец напряженно готовился к обороне. Только розово-зеленые кроны альбиций, что выглядывали из-за стены, слегка сглаживали грозный вид. Там, во внутреннем дворике, наверное, был сад. Хозяин дворца прятал его от глаз посторонних, как иной король из сказки поступает с любимой дочкой.

Зато с самой дочкой он не справился.

У Сауле от страха захватило дух.

На стене, что возвышалась прямо над пропастью, стояла девушка. Издали лица было не разглядеть, зато водопад рыжих, почти рябиновых, волос выделялся на белом. А еще она была, без сомнений, голая.

Девушка без одежды прогуливалась по стене как по тротуару, даже немного вприпрыжку, будто бросая вызов высоте, на которой оказалась. Сауле поняла, что не может оторвать глаз. И не только она.

Даня охнул. Он без зазрения совести пялился на незнакомку, но, заметив хитрый прищур Сауле, немедленно опустил голову.

– Странно прозвучит, – Даня бурил взглядом землю, – но я ее, кажется, уже видел.

– И где же? – фыркнул Ромчик. – В своих мечтах?

«Не в мечтах – в видении», – хотела поправить его Сауле, но промолчала.

Даже если Дане перед попаданием на пляж и являлась рыжеволосая незнакомка, девушка на стене могла и не быть ею. А даже если и была, искать путь во дворец, где не рады чужакам, значило тратить время, за которое десять раз можно найти дорогу домой. Эксгибиционистка со стены вряд ли могла помочь в этом.

– Помолчи, а. – Но не защитить Даню от подколов Сауле не могла.

Будь она на его месте, давно бы напомнила ехидному мальчишке, кто меньше получаса назад спас его, когда тот захотел десантироваться со скалы. Но Даня был добрым, поэтому промолчал. Не получив поддержки, он махнул рукой.

– Показалось.

И первым двинулся вниз по широкой щербатой лестнице, ловко лавируя меж людей со всевозможными свертками и мешками. Пастушки подсказали: если найти толпу, груженную покупками, и идти «против течения», можно добраться до рынка. Ромчик, пожав плечами, последовал за Даней. Сауле задержалась на секунду, чтобы еще раз взглянуть на девушку со стены. Та остановилась и смотрела вниз, во внутренний дворик. Кажется, кто-то застукал ее за прогулкой и теперь уговаривал спуститься.

А если бы она услышала ту самую песню, что и утром, пошла бы за ней?

С одной стороны, поющая девушка казалась такой печальной, что вряд ли смогла бы помочь с возвращением домой. С другой…

Блин, кажется, она отстала.

Задумавшись, Сауле не заметила, как мальчишки преодолели половину лестницы. Лохматая макушка Дани маячила далеко внизу. Чтобы не потеряться окончательно, Сауле поспешила к спуску. В самом низу, где острова уже напоминали каменную крошку, сушу оцепил порт с кораблями-лебедями, лодками-рыбками и желтой площадью рынка. Даже сюда ветер приносил крикливый гомон моряков и торговцев, которых нагло перебивали суетящиеся чайки. Ратта была бурлящим котлом, с радостью переваривающим и богатство местных властителей, и многоликую бедность простого народа.

Портовой рынок начинался задолго до желтой площади – он просочился далеко вглубь улиц. Люди жили прямо здесь, разбивая прилавки у стен своих жилищ. Иные умудрялись торговать прямо из окон. Сауле едва успевала вертеть головой, разглядывая невиданные фрукты, аккуратные пирамидки круп, глазастых рыбин, ткани всех оттенков голубого и синего. Блеклые монеты перетекали из рук в руки, еда уютно укладывалась в соломенные корзинки, а мотки шерсти заворачивались в мятую, но чистую материю и перевязывались бечевкой. У забегаловок под открытым небом горели костры, над которыми в котлах рассерженно кипело варево. Оно источало запах, чем-то напоминавший карри, только более ядреный и острый. Сауле чихнула раз десять, пока они проходили мимо, но, судя по тому, что в забегаловках яблоку негде было упасть, посетителей он ничуть не беспокоил. Люди теснились на низких лавках, болтали, смеялись, хвастались покупками, попутно черпая похлебку: кто куском хлеба, кто ложкой, а кто и рукой.

Сизый дым полупрозрачной взвесью наполнял и без того тесные трущобы торговых рядов.

– Давайте ускоримся, у моря будет полегче. – Даня прибавил шагу.

Запах тем временем только усилился. Он был таким же маслянистым, как на входе в город, только умноженный во сто крат. Его источали керамические сосуды, куда молчаливые старики вливали тягучую бесцветную жидкость и затем запирали пробками из сжатого сена. Девушки-завлекалы, распевая на разные лады, совали прохожим смоченные в жиже тряпицы. Пробники, решила Сауле.

Кроме торговцев маслами на рынке было, кажется, сотни и сотни лавок. К кому подходить и, самое главное, что вообще спрашивать, было решительным образом неясно.

– Нужны неместные, – предложил Ромчик. Он окончательно оправился, и его лицо снова выражало неизмеримое презрение ко всему живому. – Такие, как Варма.

А неместных здесь было прилично: от группы рыжебородых дядек, не по погоде одетых в шерсть, до смуглых восточных ребят, золота на которых было столько, что издали слепило глаза. Сауле даже заметила человека, по описанию пастушка походящего на кшана.

И никого в кроссовках, джинсах или с телефоном в руке.

– Лучше с торговцами поболтать. Они здесь каждый день сидят.

– А толку? Спорим, из всей Ратты только Варма что-то на русском сможет прочесть? Пастушки не могли.

– А еще им типа лет по шесть? Да, с тобой разницы года два, но я в их возрасте тоже с трудом читала.

– О, не сомневаюсь. – Ромчик начертил в воздухе «Р». – Это какая буковка?

– А может… – Даня неожиданно хлопнул в ладоши, да так, что обернулись не только Ромчик с Сауле, но и пара прохожих, – может, разделимся? Так и узнать больше успеем. Если что, всегда можно вернуться на пляж и дождаться Варму.

То, что Варма не хотела, чтоб ее ждали, он решительно проигнорировал. Главное правило ужастиков – не разделяться – тоже осталось за скобками. С другой стороны, кроме «Солнцестояния», Сауле не помнила страшных фильмов, в которых сюжет разворачивался бы днем.

– Класс!

– Согласен, – поддержал Ромчик. – Только, чур, я один.

Даня растерянно огляделся.

– А потом мы где встретимся? Здесь… или у входа?

– Ладно. – Ромчик вздохнул, как уставшая мать-одиночка. – Пойдем вместе. Часы есть?

Сауле достала телефон. Экран загорелся, и они сверили время. И у нее, и на кварцевых CASIO Ромчика было 14:28. Как быстро летело время. Сауле казалось, что с тех пор, как Варма чуть не огрела ее палкой, прошло не больше часа, а оказалось – все пять.

– Встречаемся в три. – Ромчик указал на ряды пахучих сосудов.

Сауле отсалютовала свободной от трости рукой. Прежде чем последовать за своим проводником, Даня подмигнул ей подбитым глазом. Все же он отлично умел управляться с детьми.

Когда знакомые спины скрылись в толпе, Сауле поняла, что погорячилась. Торговцев было полным-полно, но как отделить нужного? Она бестолково покружилась на месте. Пу-пу-пу…

От приторного запаха першило горло. Как будто Сауле заставили ложкой съесть целую банку меда. Причем гречишного. Мать признавала только такой, будто сладость и горечь, пряник и кнут в их доме всегда должны были идти рука об руку. Мысли о меде всколыхнули что-то забытое. Не думая ни о чем, Сауле двинулась на аромат. Тот то терялся среди зловония, то снова возникал, усиливаясь по мере продвижения в глубь трущоб. Там, где лачуги практически врастали в землю от старости, Сауле замерла: аромат меда заполнял собой все, но источника не было видно. Взгляд наткнулся лишь на странный прилавок, зажатый между двумя лачугами. Его хозяин поймал взгляд Сауле и тут же поманил ее.

«А почему бы и нет», – решилась Сауле.

Подойдя ближе, она поняла, что не ошиблась. Да, в обычный день Сауле посчитала бы ассортимент прилавка мусором. Но это был необычный день. При виде облизанных морем зеленых осколков, микросхем, смятой фольги и прочих бесполезных, но современных ей блестящих предметов захотелось плясать.

– Ой, девица, не скромничай. Понравилось – бери!

Торговец напоминал крысу-альбиноса, страдающую алопецией. Бледный, без тени загара и с плешивым ежиком волос. Стоило Сауле подойти, как он сделал вальяжный пас в сторону товаров. На костлявом запястье звякнул браслет. Торговец был не старше Сауле и сидел в окружении мусора, но его движения были степенными, как у какой-то царственной особы.

Прям падишах свалки.

– Откуда товар? – чтобы завязать разговор, спросила Сауле.

– Так с пляжу, девица, – честно признался торговец.

Своими словами он подтвердил, что окрестности Ратты по необъяснимой причине притягивали всякий хлам из чужого, прости господи, мира. Настроение слегка испортилось.

– Приглянулось чего?

Сауле наугад схватила с прилавка будильник, на вид советский. Торговец одобрительно покивал.

– Хорошая вещь, в хозяйстве пригодится.

– И как же?

– Ну что ты, девица, – ни на секунду не растерялся торговец. – Орехи колоть! Бери, за три медных.

Сауле взвесила будильник в ладони.

– Я б взяла, – она сделала вид, что задумалась, – только ведь врешь ты, това.

Ах, как она ввернула местное обращение!

Заметно переигрывая, торговец хлопнул по прилавку.

– Как вру? Това…

Сауле не дала ему продолжить:

– Не для орехов эта штука нужна. Для музыки.

И для наглядности потрясла будильником. Вода внутри не плескалась. Хорошо. На остром лице отразилось недоумение, тут же сменившееся подобострастием. Он запричитал:

– Дурак я, дурак. – Он поднял осколок зеркала и погрозил отражению пальцем. Сердце пропустило удар: на левой руке у торговца не хватало мизинца. А он все продолжал: – Дубина Яр, не признал ученого человека! Девица подскажет Яру, зачем коробочка?

«Соберись, – мысленно ущипнула себя Сауле. – Будет еще время задавать вопросы».

– Ага, а ты ее продашь подороже. Не-е-е, това, так не пойдет. Будем меняться.

– На что? – Торговец Яр смерил ее оценивающим взглядом. В мятой футболке и еще сыроватых джинсах Сауле вряд ли походила на местных богачей.

– Я тебе музыку, ты мне ответы.

Красноватые глаза загорелись, почуяв выгоду.

– Время – деньги, знаешь ли, – протянул Яр. – Давай сговоримся так: ты мне музыку, а я, так и быть, потешу тебя разговором и погадаю еще. Не будет музыки – отдашь обувку свою.

– По рукам!

Проворачивая рычажок позади циферблата, Сауле молилась всем богам, своим и местным, чтобы ей не пришлось встречать мальчишек босиком. Рычажок застопорился и замер. Она успела попрощаться с красными кроссами с ортопедической стелькой, когда будильник в руке дернулся, как разбуженный зверек, и… зазвонил!

Яр, как ребенок, запрыгал на месте. Не зря Сауле предположила, что местные с их любовью к колокольчикам оценят этот богомерзкий звук.

– Работает! – Он потянулся к будильнику, и Сауле подняла тот повыше. – Научи, а?

– Не-а. У нас уговор. Сначала ответы, потом музыка.

К чести, Яр тут же переключился, даже тряпичную ветошь предложил, чтобы гостья присела. Сауле осталась стоять.

– У тебя нет пальца.

Яр хохотнул и снова захлопал по стойке. Бусинки из фольги заскакали в такт.

– А ты, девица, за словом в карман не лезешь. – Он вытер выступившие слезы. – Только разве это вопрос?

– У тебя нет пальца. Почему? – повторила Сауле. Даня от ее формулировок хлопнулся бы в обморок, но сейчас не до вежливости.

Тонкие губы расплылись в крысоватой ухмылке.

– Рыбка откусила.

Он, без сомнений, врал, но Сауле все равно сменила тему. Пересчет чужих конечностей не поможет попасть домой.

– Ты часто здесь бываешь?

– Случается.

– Видел таких, как я? Чужаков?

– Иноземцев? – Яр оживился. – Полно. Северяне заглядывают. Бывает, что и с Ийлина.

Он кивнул на уже знакомых рыжих мужчин. Это было не то.

– А откуда-то подальше?

– С Цадана. – Увидев недовольное лицо Сауле, Яр заискивающе улыбнулся. – Куда дальше-то, девица?

Бесполезно. Последние остатки здравого смысла подсказывали, что спрашивать про людей из другого мира напрямую не стоило. Надежда была на мальчишек.

Сколько там осталось до встречи?

Сауле оживила мобильник: понедельник, 19 сентября, 14:42. Яр подскочил.

– Это что за вещица? Продашь?!

Она пропустила восторженные возгласы мимо ушей. Дата и время – последняя ниточка, которая связывала Сауле с родной реальностью.

Где-то там, скорее всего, родители, вместо того чтобы праздновать победу, ищут непутевую старшую дочь. Полицейская машина стоит на парковке у стадиона, и папа с повисшей на локте Динаркой в блестящем купальнике слушают, как мать ровным тоном растолковывает что-то человеку в форме. Потом она отойдет в сторону и позвонит классухе Андрея: «Алло, здравствуйте. Да, заберем его пораньше. Семейные обстоятельства».

Прежде чем прикрикнуть на Динарку, чтобы та не стояла без куртки, мать посмотрит на экран. Дата и время поверх старого семейного фото с моря. Мать не будет смотреть слишком долго. Уберет телефон и продолжит жить. Инаят Беляева всегда была сильной женщиной.

Сильной должна быть и Сауле.

Последняя попытка, и она пойдет к другой лавке.

– Знаешь, что тут написано? – Яр сощурился, и Сауле который раз за день затрясло. Судя по тому, как складывались его губы, он знал как минимум «п» и «о».

– По-оне… – Он спотыкался на каждой букве. – Дальше не знаю!

От гордости Яр засветился.

– Откуда?!

Сауле гаркнула так, что люди вокруг стали коситься в их сторону.

– Тише ты! Со всей Ратты стража сбежится.

– Ага. – Она не извинилась, но тон сбавила. – Смог прочесть – значит, в курсе, что это за язык.

Надежда погасла, как свеча в ураган. В глазах Яра не отражалось ни одной мысли.

– Это не цермина, – заявил он. – Не единый язык, то есть.

– Откуда знаешь?

– На цермине я читать не умею.

Сауле застонала. Яр подергал ее за футболку.

– Девица, а девица. Садись, посмотрим твою судьбу. – Сауле приподняла бровь, но Яр не отступил. – Уговор дороже денег. Ты мне музыку, я тебе ответы и гадание.

– Да не надо. – Сауле собралась уходить, но Яр насильно усадил ее рядом. От него пахло все тем же горьким медом и солью немытого тела. Мед и соль. Мед и соль! Шторм и поющая девушка.

– Что у тебя за духи?!

Яр вздрогнул.

– Девица, ты меня в Чертог раньше срока отправить хочешь?

Сауле схватила его за плечи.

– Яр, пожалуйста, очень прошу. Знаю, ты вряд ли поймешь, но у меня был очень тяжелый день. – Ее собственное безумие отражалось в глазах торговца. – А начался он с этого проклятого запаха. Так что скажи. Что. Это. Такое?

– Ладно, ладно. Туули тебя унеси, ладно. – Яр освободился из хватки. – Не знаю, откуда ты такая вылезла, девица, что не знаешь простых вещей. Все, что ты видишь вокруг, – он сделал широкий пас, – боги сотворили из чистого слога. И нас с тобой тоже. Вот родился человек, живет со своим запахом, а как помрет – родичи вольют его слог в костер. Дым с ветром смешается и поднимется к небу. В Чертог. Там-то богам не придется гадать, кто пожаловал.

– А это, – он потряс керамическим флаконом, подвешенным на шею за нитку, – мой слог.

– Прям твой?

Даже Сауле, несведущей в раттских традициях, было ясно, что флакон Яр, говоря по-научному, стырил. Не вязался украшенный лепными узорами и бирюзовой глазурью сосуд с драной засаленной рубахой.

Своим вопросом она нанесла Яру смертельное оскорбление. Он насупился и прижал флакон к груди.

– Мой. Если слог не был дан ему, человек берет сам. – Яр наклонился к Сауле и втянул носом воздух. – Ты пахнешь пылью. Старое застывшее сердце.

Сауле усмехнулась. Год, безвылазно проведенный в четырех стенах, заставит любого покрыться паутиной. А Яр продолжал:

– Но пыль может быть придорожной. Путешествие! – Сауле сама не заметила, как втянулась в гадание. Яр тем временем выудил из кучи хлама мешочек, перевязанный бечевкой. И снова на узле виднелось засохшее пятнышко крови. Яр развязал его. – Сунь руку.

– Почему на веревке кровь?

Яр раздраженно потряс мешком. Внутри загремело.

– Девица, не заговаривай зубы. Сунь.

Ну ладно…

Сауле с опаской опустила руку в недра мешочка.

– То-то же. А теперь хватай первое, что попадется.

– Зачем? – Еще чуть-чуть, и Яр вцепится ей в горло. – Окей, окей. Молчу.

Для порядка Сауле перемешала то, что было в мешочке, достав до самого его дна. Ничего колючего среди хлама, к счастью, не было. Зато нашелся продолговатый камешек с ребристой каймой. Его Сауле и вытащила.

Это был зуб.

Старый и от неизвестного животного, но все же зуб. Яр три раза сплюнул на землю.

– Все так плохо? – В дурные знаки Сауле не верила. Только в хорошие. Так что спросила исключительно из любопытства.

– Ждет тебя встреча. – Яр поднял зуб и повертел. – Это клык. Значит, вцепятся крепко и не отстанут.

– Дай угадаю: чтобы отменить проклятье, нужно купить у тебя амулетик?

Яр сделал круглые глаза.

– Зачем? Судьбу не обманешь. Но можешь еще что-нибудь вытащить. Соглашайся. Взамен на удачу – твоя коробка со светом.

Телефон? Нет уж.

Сауле убрала его в дальний карман, от греха подальше.

– Обойдусь. Давай лучше учись музыку включать. Меня друзья ждут.

Она уже потянулась к будильнику, как Яр поймал ее за запястье.

– Сдурел?

– Да гляди ты. – Яр оказался хватким, и Сауле послушалась. Она посмотрела на руку. На сгибе ладони к потной коже пристало пшеничное зернышко.

– Два знака, – присвистнул Яр. – Везучая ты.

Он подцепил зернышко большим пальцем.

– Сеятель будет вести тебя на пути к цели. Но прежде – опасная встреча. – Он хмыкнул. – Боги любят шутить.

– Ваши боги мне не указ.

– Мне тоже, девица. – Яр пошевелил обрубком мизинца. – Только им до того дела нету.

– Расскажи об этом сеятеле, – попросила Сауле. – Ты говорил про какого-то Туули? Это одно и то же?

Яр снова расхохотался.

– Ой, не могу! – Он схватился за ребра. – Откуда ты такая взялась?

– Из Москвы.

– Кшаночка-северяночка, – пропел Яр. – Видно, при Ирикке Теру в Моцве совсем забыли богов.

– Так расскажешь или нет? – Сауле жалела, что с ней не было Ромчика и его знаменитого блокнота. Незнакомые имена и названия утекали сквозь пальцы.

– Туули – владыка ветра. Один из пяти Создателей Прекрасной Шири. – Яр раскинул руки в стороны. Вид у него был такой, будто он пытался объять не только свой замусоренный закуток, но весь рынок, всю Ратту, вообще весь мир.

Вот как он называется. Прекрасная Ширь.

Яр, уже вошедший в роль сказителя, продолжал:

– Туули возвел единый Йон, побережье, и из песка слепил первых детей, пустив по их телам море. Оттого кровь на вкус солона.

Сауле слушала затаив дыхание. Шум рынка отошел на второй план, и только тиканье оживших часов задавало ритм голосу торговца.

– Туули дал людям свободу, но только давно не проверял, как те распорядились подарком. Он слишком древний, чтобы ему до того было дело. А вот Сеятель – молодой бог. Щедрый.

– И какой из его подарков лучше свободы?

Яр фыркнул.

– Хлеб. Он научил людей выращивать хлеб, вести годам счет и не пить сырую воду.

«Умный бог», – тут же решила Сауле. Проснувшееся предчувствие червяком зашевелилось в желудке.

– Раз это молодой бог, то откуда он взялся?

– Откуда вообще боги берутся. – Яр откинулся на свою кучу хлама, тут же потеряв прежний ореол таинственности. – Сеятель, говорят, иномирцем был. Заявился в кшанское поселение в обличье паренька в странной одежке. Потом чудеса творить стал. Прожил сотню лет, разъезжая по Шири, да и затосковал по родному миру. И ушел.

– Ушел? – прохрипела Сауле. – Давно?

– Лет триста как. С того дня люди отсчет и ведут. – Яр обеспокоенно заглянул ей в лицо. – Девица, ты чего?

Сауле схватила его за руки и стала трясти. Зазвенели браслеты.

– Яр! Ты понимаешь, что это значит?

Она вскочила даже без помощи трости. Тяжесть, которую Сауле прежде не замечала, упала с плеч.

– Можно вернуться!

Можно вернуться домой!

Неважно, что придется для этого сделать. Сауле задумалась, как сообщить новость мальчишкам. Подержать интригу или с ходу, без подготовки закричать, когда они вернутся. Ноги звенели, как перед забегом, и без возможности рвануть с места Сауле стала ходить туда-сюда. Яр следил за ней, как кошка за мухой.

Часы, точно. Сауле поняла, что все еще держит их в руке. Объяснять Яру, как работает будильник, оказалось не сложнее, чем в свое время учить Андрюху кататься на велике.

– Гляди: этот рычажок устанавливает время сейчас, а второй – когда хочешь, чтоб заиграла музыка.

Сюрприз-сюрприз, он не знал, что такое время. Сауле завела часы по Москве, на 14:57, а сам торговец поставил будильник. До «музыки» оставалось пять минут.

Заметив, как Яр возится с механизмом, оттопырив обрубок мизинца, Сауле отвела глаза.

– Почему ты так не любишь этого Туули?

Яр отвлекся от будильника и задумчиво потянул за кольцо в правом ухе.

– Тяжело чтить родителя, если ты нелюбимый ребенок. Когда одни рубят, а вторые лежат под ножом…

– Сауле!

Даня протискивался в их сторону, возвышаясь на голову над прохожими. Позади красным пятном мелькнул Ромчик. Они выбрались на пятачок у прилавка, и Сауле увидела, что карманы толстовки набиты грушами.

– Там такая милая женщина. – Даня достал одну и, вытерев о майку, кинул Сауле. Вторая полетела Яру. – Привет!

Даня поприветствовал его, как учили пастушки, но стушевался при виде чужой калечной ладони.

– Ну привет.

Яр подмигнул и заправил волосы за ухо. Те бессердечно остались торчать. Желтые зубы впились в грушу, и сок потек по подбородку, капая на рубаху.

– Яр – мальчишки, мальчишки – Яр, – представила Сауле. – Он предсказал мне опасную встречу и покровительство бога. Угадайте какого?

– Вы тут гадали?

– Никогда не меняйся, Ромчик, ты чудо, – с набитым ртом пробубнила Сауле. Сообщать радостную новость на голодный желудок было кощунством.

– Могу и тебе погадать. – Яр поднялся со своей кучи мусора, подошел вплотную и принюхался. Ромчик отшатнулся. – Не чувствую твоего слога.

Он пропустил непонятное слово мимо ушей.

– Потому что я моюсь.

Сауле чуть не подавилась. Яр вдруг поменялся в лице, отступив за стойку. И без того не тронутое солнцем лицо стало бескровным.

– Рома! – Даня неодобрительно покачал головой. – Ты человека обидел.

Как под гипнозом Яр смотрел на что-то за их спинами. Боковое зрение выцепило из толпы синие пятна рубах.

– Стража, – прошептал он и нырнул в прореху между домами. Не желая проверять судьбу, Сауле прыгнула следом.

Закуток, у которого Яр оборудовал лавку, оказался жутко узким для четверых. В бок упиралась веснушчатая коленка, а на ухо дышал Ромчик.

– Моешься, а зубы не чистишь, – просипела Сауле.

– Тихо!

Яр выглянул из-за угла.

– Какая честь, сама дружина.

Стараясь не делать лишних движений, Сауле потеснила торговца. Проклятая челка лезла в глаза. Сквозь нее она с трудом разглядела окруживших Ярову лавку, но все же заметила блеск металла на их поясах. Мечи.

Отлично.

Стражники о чем-то переговаривались.

– Он пять ночей тут сидел. Заработать пытался, – заметил белобородый, который, без сомнений, был старшим в этой троице.

– На что? – Парнишка, явно стражник-стажер. Третий, которого Сауле с легкой руки окрестила Главным Говнюком, пнул прилавок так, что тот разлетелся на доски. Яр вздрогнул.

– Ясно на что. Все они, нелюди, на север ползут, а дозору взятку надо.

– Так ты ж сам только с дозора.

Наслушавшись, Сауле нырнула обратно.

– Ты че, аферист?!

Со всех сторон зашикали.

– Он в розыске, – прошипела она. – Нас же всех загребут из-за него.

– Я вас с собой не звал. Если вы с тамгой, чего прятаться полезли?

– Яр, Сауле, пожалуйста, – взмолился Даня.

Вовремя, потому что за углом послышался хруст сапог о разбросанный по земле хлам. Сауле перестала дышать. Она была ближе всех к краю, и запах, исходящий от стражника, защекотал ноздри. Его слог, видимо, вонял псиной и хвоей.

Хоть бы не чихнуть.

– Натаскал же. – Главный Говнюк подковырнул носком сапога мусор. Если бы Сауле захотела, то могла бы легко коснуться его плеча.

– Мехто, не стой, – окликнул Старший. – Опросим лавочников, может, видели чего.

– А потом обедать, – гоготнул Мехто.

– Всё еда на уме.

Мехто ничего не ответил и, насвистывая, пошел назад. Даня выдохнул Сауле в затылок. Она обернулась, разминая затекшую шею.

Крыши лачуг нависали над их укрытием внахлест, не пропуская солнечные лучи. В полумраке выделялся один только Яр, одетый в белое, и еще кварцевые часы на запястье Ромчика. Он как раз привычным жестом поправлял прическу.

– Пронесло. – Даня принюхался. – Так медом пахнет.

Циферблат оказался перед глазами у Сауле. Она прищурилась.

– Это от меня, – пробурчал Яр.

Стрелки светились желтоватым неоном, замерев на положенном месте.

– Фу.

Ромчик засунул руки в карманы, но Сауле успела разглядеть время.

Три минуты четвертого.

«Не надо, – взмолилась Сауле, – я и так не сплю».

Будильник, глухой к ее просьбе, зазвонил. Яр вынул его из кармана и швырнул Сауле.

– Отключи!

Сауле кинула обратно.

– Я-я… Я не умею!

Вернувшись к Яру, звонок дернулся в последний раз и затих сам. Поздно. Кто-то, спотыкаясь, бежал в сторону их закутка. Даня выбрался вперед, когда из-за угла показался перепуганный стражник-стажер. Он сам не ожидал встречи и замер, для уверенности цепляясь за рукоять меча в ножнах.

– Пожалуйста. – Даня приложил палец к губам.

Стражник растерянно захлопал глазами.

– Хорош копаться!

Голос Мехто привел того в чувство.

– Они здесь! – В эту же секунду Яр рванул. Чуть не сбив Даню и стражника с ног, он понесся прочь. Сауле дернулась в освободившийся проход, но дорогу преградил подоспевший Старший. Мехто, тяжело дыша, появился следом.

– Бросил вас дружочек. – Он сплюнул под ноги. – Не печальтесь. Мы-то уж вас не оставим.

Опасная встреча, ага. Все же надо было взять амулет.

Их пинками вытолкали наружу и поставили к стенке.

«Хорошо, расстрела можно не бояться», – размышляла Сауле, прижатая щекой к каменной кладке. Стражники по очереди ощупали их, отняли сумку у Ромчика и рассыпали груши.

– Обернуться! – скомандовал Мехто.

Они обернулись.

– Руки.

По кивку Старшего Стажер стал считать пальцы. Когда дошла очередь Сауле, она показала только левую. Потому что в другой сжимала трость. Стажер потянул за мизинец, будто проверяя на подлинность. Вспомнился папин мерзкий розыгрыш, и губы сами сложились в нервной ухмылке.

– Смешно, кшанка? – Когда Мехто шел, пузо опережало его на два шага. – Давай пальчики.

– У нее все на месте. – Стажер уже переключился на Ромчика.

Тыльной стороной меча Мехто постучал по протезу.

– Кроме ноги.

Этого Сауле стерпеть уже не могла.

– Лучше без ноги, чем с вонючим слогом, – процедила она и тут же получила пощечину.

Даня дернулся, но Старший не дал ему двинуться.

В ушах звенело так, будто в каждое засунули по будильнику. Брызнули слезы. Стыд какой. Перед глазами плыло, но она вздернула подбородок и уставилась прямо на стражника. Сауле Беляева всегда была гордой. И тупой.

– Еще захотела? Может, тебе и вторую ногу отхватить? Как тебя вообще в город пустили, конокрад?

Конокрад?

– Думала, тут за ворованного коня ей ничего не будет, – хохотнул Стажер. Чужое злорадство придало ему уверенности.

Мехто занес руку, и Сауле дрогнула.

– Все вы такие. – Вместо удара он самодовольно погрозил пальцем. – От хозяев бегать смелые, а как отвечать – трясетесь.

Он похлопал Сауле по вспухшей щеке. Капля крови сорвалась с лопнувшей губы и поползла к подбородку. Ногти впились в кожу ладоней, но это не принесло ясности мыслей – наоборот.

Больно. Одно-единственное слово заполнило голову. Больно и стыдно, будто Сауле снова стала школьницей, которой влепили оплеуху за двойку. Мать никогда не отрицала, что ее били, но извиняться тоже не спешила.

– И нас так воспитывали. – Мать пожимала плечами и делала радио громче. Все тяжелые разговоры у них происходили по дороге из продуктового. Там же, на переднем сиденье черного джипа, она поклялась себе, что и пальцем не даст тронуть Динарку. Сауле тогда было десять, а сестре – всего семь.

Стажер тем временем стал потрошить сумку.

– Эй!

Старший преградил Ромчику дорогу.

– Стой, раб. – Он не оскорблял, просто констатировал факт. – За бегство положены только плети. Прольешь кровь дружинника и знаешь, что тебя ждет?

Смерть. Ему не нужно было договаривать.

Рабы, хозяева, люди без пальцев, плети. Одни рубят, а вторые лежат под ножом. Сауле посетило запоздалое озарение.

– Вот за кого вы нас приняли, – выпалила она. – За беглых рабов.

– Как заговорила! – покачал головой Мехто. Он как раз долистал блокнот и швырнул на землю.

– Погоди, – перебил его Старший.

– Все пальцы у нас на месте, – напомнил Ромчик.

– На землях бога свободы люди могут говорить с кем захотят. Даже с беглыми.

Старший стражник с недоверием выслушал ее тираду, но дал продолжить. Зрение стало туннельным, отсекая все лишнее.

«Давай, Сауле, если будешь болтать так же хорошо, как бегаешь, сегодня никого не казнят», – она подбодрила саму себя.

– Он украл чей-то аромат. – Она вспомнила расписной флакон. – Пойми мы это с друзьями раньше, сами бы притащили его к вам. Вернули пропажу. Без слога ведь ты кто?

– Нелюдь. – Стражники неосознанно потянулись к своим склянкам на шеях. На месте Мехто Сауле бы не держалась за масло, пахнущее собакой в сосновом лесу. Тем не менее помешательство местных на парфюме оказалось полезным.

– У кого хоть украл-то? Скажем ему спасибо за наши тумаки.

– У простого торговца, – ответил Старший. – Не бойся, он свое уже получил.

Это было почти извинение. Отлично!

– За то, что проглядел вора? – влез Ромчик. И все испортил.

– Нет, что упустил слог невесты советника, – проболтался Стажер, за что тут же получил затрещину от Мехто. Впрочем, он, видимо, привык, потому что даже не сбился: – Вы, товы, не серчайте. Покажите тамгу и идите по ветру.

Как щенок, верно выполнивший команду, Стажер повернулся к Старшему. Тот одобрительно кивнул.

Ах да, тамга. Местный символ свободного человека. Как будто полного набора пальцев недостаточно. Прежде чем Сауле успела выдумать отговорку вроде «съела собака» или «беглец стащил», Даня сделал вид, будто ищет что-то в карманах шорт.

– Сейчас, сейчас.

Если достанет паспорт, то она прикончит его сама.

– Быстрее, – взорвался Мехто. Даня закивал, как фигурка на приборной панели.

Он вообще отмалчивался, с тех пор как их вытащили из укрытия на оживленную площадь. Вокруг даже успела собраться толпа зевак, ждавших исхода сцены. Чужаков было немного – одни белобрысые местные. Зато во втором ряду мелькнул некто с тюрбаном на голове, который подбирался, чтоб разглядеть получше.

Тяжело им тут жить без телевизора.

Даня наконец перестал ворошить карман. Он не выглядел как человек, нашедший искомое, скорее, как тот, кто пытался оттянуть неизбежное. Под взглядом Мехто его улыбка дрожала, как флаг на ветру. Глаза блестели.

– Простите.

Сауле не поняла, что произошло. Просто в одну секунду Мехто возвышался над ними, а в другую – стоял на коленях и выл. Кровь грушевым соком марала рубаху. Сжимая нос, Мехто попытался подняться. Злые слезы заливали багровое, как у кричащего младенца, лицо. Открытая ладонь Дани врезалась в ухо стражника. Хлопок – и тот повалился в пыль. Не было замахов, пафосных слов, поединка. Просто два практичных выпада от груди.

Булькающие стоны лежащего привели Старшего в чувства. Позабыв про меч в ножнах, он стал сокращать дистанцию.

– Това, не стоит.

Даня стоял, дыша как загнанное животное. Он больше не улыбался.

Когда Стажер набросился справа с мечом наголо, Даня отпрыгнул назад. Лезвие вошло в землю у его ног. Стажер попытался выдернуть – слишком медленно – и захрипел. Колено Дани пришлось ему в ребра. Он задыхался, но продолжал хвататься за воздух там, где секунду назад был меч. Перехватив рукоять, Даня пошел на Старшего.

Даня двигался как пьяный, но без труда оттолкнул ее, стоило преградить дорогу. Лезвие волочилось за ним, оставляя борозду на земле. Невозмутимый Старший стоял, напоминая утес, ждущий удара волны.

Что делать?!

Напуганный Ромчик топтался на месте, не решаясь приблизиться. Сауле схватила его за плечо. Лучшее, что они могли сделать, – это не мешать. Говорил в ней страх или здравый смысл? Может, всё вместе. Даня тем временем остановился в метре от Старшего.

– Убей его! – взревел Мехто.

– Не лезь. Он в своем праве. – Старший обратился к Дане, и в его голосе не было ни злости, ни жалости. Только уверенность в скором исходе. – Мехто получил, что заслуженно. Юль – дело другое. Тебя будут судить за его кровь. Но сделай шаг, и я сам вынесу приговор.

Даня замер, опираясь на меч, будто тот один держал его на ногах. Буря черных волос спадала на плечи. Больше всего на свете Сауле хотелось развернуть его к себе и заглянуть в лицо, но она не смела двинуться с места.

– Что будешь делать, сынок?

Одно слово. Его оказалось достаточно, чтобы выдернуть Даню из забытья. Он поднял голову и будто в первый раз оглядел поле прошедшей битвы: лежащего на земле Мехто, «стажера» по имени Юль, который хрипел и держался за бок, кровь на земле. Пальцы разжались. Меч выскользнул. Судорога прошла по напряженному телу, и ноги не выдержали.

Сауле и Ромчик не успели подбежать, но другой человек успел. Выскочив из толпы, Даню поймала женщина. Перекинув обмякшую руку через плечо, она стала шептать что-то в закрытое волосами ухо.

– Какое дело у вас с моими детьми? – Последнее, что Сауле ожидала услышать от незнакомки.

– Вашего сына будут судить за нападение на людей кирье. Остальные свободны, как покажут тамгу.

С горькой улыбкой женщина покачала головой.

– Кирье стоит лучше выбирать дружину, если с ней могут сладить дети торговки. – Рука в длинной кожаной перчатке взметнулась вверх. – Смотрите сколько влезет.

Весь сыр-бор оказался из-за железной бляшки диаметром с бутылочное донышко, украшенной волнистым узором. Сауле не сомневалась, что на ощупь та ледяная.

Женщина поднесла тамгу так близко, что могла бы щелкнуть Старшего по носу.

– Всё. – Она спрятала тамгу за пояс и обратилась к обступившим их людям: – Расходитесь! Не на что здесь глазеть!

Она замахала на прохожих, как на назойливых голубей. Толпа стала редеть. От крика Даня пришел в себя и встал в полный рост, оказавшись на две головы выше спасительницы. Впрочем, тюрбан, скрывавший волосы, чуть вытягивал ее рост.

– Я готов к любому наказанию.

– Ничего не готов. – Ромчик пихнул Даню в бок. – Он же бросил меч!

Старший потрепал Ромчика по голове.

– Он напал на младшего дружинника. Без оружия, что будет донесено до совета. Всё по справедливости.

Его слова доносились до Сауле как сквозь толщу воды.

Что он такое несет, блин? Старший на глазах раздувался от своего нереального чувства справедливости. Сауле хотелось схватить его белую бороду и вырвать с корнем только за то, как он смотрел. Но это была бы старая Сауле.

Старая Сауле бы не стала терпеть пощечины. Старая Сауле кинулась бы на помощь, отпинывалась бы и била, била, била, как в последний раз, а не стояла словно вкопанная, пока едва знакомый парень защищает ее честь, как сраный средневековый рыцарь. Старая Сауле первой поймала бы друга, который готов упасть. Но старая Сауле умерла, и нет смысла откачивать то, что уже начало гнить. Новая Сауле могла только чесать языком.

Ну и пусть, если делала она это круто.

– Наказания не будет. – Сауле позволила голосу дрожать, позволила обиде и страху перекипеть через край и ошпарить всех, кто посмеет возразить. – Вы говорите о справедливости.

Она припечатала слова ударом трости.

– Тогда почему, скажите, Даня должен был ждать, пока младший дружинник его зарубит? Пошел бы под суд Юль, если б мой брат умер? – Старший открыл рот, но Сауле не дала ему говорить. – За пролитую кровь ждет смерть, вы сами сказали. Но Даня не пролил крови, кроме той, на которую имел право.

Последнее Сауле говорила, стоя вплотную к Старшему. Собственное хриплое дыхание эхом отзывалось в ушах.

– Можете идти.

Чего?

– Ты слышала, девочка. – Старший отмахнулся от возражений Мехто.

Женщина в тюрбане схватила Сауле под локоть.

– Шагай, – ее шепот дрожал от ликующего веселья, – пока старик не передумал.

Сауле позволила утащить себя прочь, в гущу рынка. Людской поток подхватил их и унес, кидая от лавки к лавке, пока те не стали редеть. Они выбрались ровно в тот момент, когда тело решило отомстить за день беспрестанного бега. Стопу от пальцев до пятки сжало в судороге. Сауле врезалась в чью-то спину, но из-за пятен перед глазами не сразу поняла, кто перед ней.

Фантомные боли почти всегда идут в комплекте с протезом. Об этом предупреждают врачи, пишут на форумах, даже показывают в кино. Сауле слушала, читала, смотрела, но с упрямой уверенностью твердила: к боли она готова. Человеку, который хнычет после разбитой коленки, нечего делать в большом спорте. Но сейчас она захныкала. Оказалось, если нет у тебя никакой коленки, а она все равно болит, папа не придет, чтобы нарисовать на ней йодовую сетку. Чаще всего фантом появлялся по ночам, и Сауле с криками просыпалась, будя весь дом. Ей прописали таблетки, но от них мир становился мутным и вязким, как студень. Гипноз и гомеопатия следующими полетели в помойку. Тогда родителям предложили зеркальную терапию. Это когда полчаса в день сидишь с зеркалом между ляжек, сгибая и разгибая правую ногу. Глупый мозг видит отражение и думает, что обделенная левая наконец получила внимание. Фантом отступил, но спокойный сон так и не вернулся. Побочкой таких сессий оказались кошмары, в которых злая близняшка Елуас выбиралась из зеркала и, издевательски гогоча, бегала на двух здоровых ногах вокруг кровати. Начинало казаться, будто теперь за любую радость придется возвращать долг.

Умелые руки стянули протез, и от чужих прикосновений кожа покрылась мурашками. Сауле не помнила, как оказалась на земле лицом к лицу со спасительницей. Пара глаз, огромных, синих, обрамленных темными густыми ресницами, смотрели на нее с неприкрытым беспокойством. Синий никогда не был любимым цветом Сауле, но этот взгляд мог сдвинуть красный с пьедестала.

– Ты как? – Напряжение с культи постепенно спадало. Женщина знала свое дело.

Вопрос поставил Сауле перед выбором: распустить сопли, жалуясь на несправедливость стражи, или же собраться. Она выбрала второе и мысленно ударила себя по голове кувалдой. Вот такой вот спортивный способ вернуть себя в чувство. Сауле поморщилась и наконец вместо ответа сама задала вопрос:

– Почему меня назвали конокрадом?

– Кто? – улыбнулась женщина.

Сауле чуть не взвыла. То ли от необходимости это произносить, то ли от волнения перед спасительницей.

– Двое из стражи, когда увидели… – Она, конечно же, запнулась. Всякий раз так.

– В Ратте за простое воровство отрубают руку.

А за кражу коня – ногу. – Женщина говорила так спокойно, будто сообщала Сауле время. – Но ведь это не твой случай?

Вместо нормального ответа вышло какое-то мычание. Рука без перчатки переместилась с бедра на лицо. Ее пару раз нетерпеливо похлопали по щеке. Сауле поморщилась: боль от недавней стычки с Мехто еще не прошла. Как и не прошла обида от оскорбительной клички.

Ко-но-крад. Три дробины прямо в висок.

Надо думать, это не последний раз. Шок от провала в другой мир прошел еще десять тысяч лет назад (хотя до конца дня еще далеко), зато теперь появился ужас: Ратта – это вам не курортный городок у Черного моря, где максимум, чего стоит опасаться, – так это разводил и пищевого отравления. Здесь попытка отстоять свою безопасность обернулась двумя разбитыми рожами, одним травмированным Даней и униженной честью Сауле. От такого оправиться будет сложнее.

Спасительница обернулась на шум.

Мальчишки догнали их слегка помятыми, зато с полными руками канцелярского хлама. Ромчик любовно прижимал его к себе. Значит, под шумок удалось стащить все, что стража высыпала из сумки.

– Все хорошо? – Даня обеспокоенно заглянул в лицо Сауле.

Как же она обожала бессмысленные вопросы! Дома за невинный вопрос «обедаешь?», когда человек застыл с ложкой супа у рта, можно было нарваться на пулеметную очередь из папиных подколов. Мать обычно закатывала глаза и отвечала: «Кому-то пора заказать очки».

– Да, просто позагорать решила.

Сауле подставила лицо солнцу.

– Она в порядке.

Ромчик плюхнулся рядом и стал набивать опустевшую сумку вещами, которые передавал ему Даня.

Спасительница сидела на земле, скрестив ноги. Она сохраняла дистанцию, но, не осознавая этого, продолжала подаваться вперед. Беспокойные пальцы комкали и без того мятую ткань шароваров, будто кошка втягивала и вытягивала когти в знак крайнего удовольствия.

«Да она мне в мамы годится, – пронеслась мысль. А еще: – За нами, кажется, наблюдают. Даже не так: нас оценивают…»

И Сауле во что бы то ни стало захотелось получить высший балл.

– Сауле. – Она сложила местное приветствие.

Черные брови взметнулись вверх, и спасительница всхлипнула. Оказалось, от смеха. Она смеялась с открытым ртом, ничуть не заботясь о том, как выглядит для окружающих.

– Ох-х. – Женщина восстановила дыхание, промокнула глаза рукавом и вмиг стала серьезной. – Этот жест оставь хозяевам и рабам. Мы здороваемся иначе.

Женщина крепко пожала руку Сауле.

– Марфа.

Затем так же познакомилась и с мальчишками, задержав руку в Даниной ладони на пару секунд дольше. Закончив сборы, Ромчик застегнул сумку.

– Кто эти «мы»?

– Расскажу по дороге. – Марфа поднялась на ноги. – Нас и так уже заждались.

Оставив рынок позади, они оказались на окраине. Люди Ратты предпочитали селиться повыше, откуда река казалась не толще нитки, а море приветливо расстилалось для кораблей. Должно быть, в окружении стен и крепких мостов они думали, что могут заковать в цепи не только подобных себе, но и саму природу. В шаге от пропасти пробираясь по скользким камням, Сауле посоветовала бы им подумать еще раз.

Река металась меж скал, взбивая свои воды в желтую пену. Рассерженный заточением поток прогрызал породу, и снизу большая часть островов напоминала грибы: тонкая ножка и широкая червивая шляпка. Живущие наверху не подозревали, как шатко их положение. Ратта была великаном на рахитичных ногах.

Опьянев от вида, Сауле качнулась вперед и, к своему стыду, вскрикнула. Каменная крошка посыпалась вниз.

– Нормально-о-о!

Чтобы успокоить Даню, пришлось переорать рокот потока. Марфа, резво скакавшая впереди, обернулась и помахала им. Все отвесные стены островов, как гнездами ласточек, были изрезаны пещерами. Некоторые для приватности и тепла жители затянули тканью, в каких-то, вопреки ветру, горели костры. Если в вашей компании не имелось ангела с парой рабочих крыльев, добраться до пещер было решительным образом невозможно.

Их ангелом оказался заросшего вида дед, а крыльями – хлипкая тарзанка, протянутая через пропасть. Марфа бросила деду монетку, и у Сауле скрутило кишки.

– Кто первый? – спросила Марфа, глядя только на Даню.

Кишки скрутило еще сильнее.

Так Сауле оказалась на краю, сжимая ногами тарзанку. Сырость сидушки просачивалась сквозь джинсы, пальцы дрожали. Мнимая страховка, которой ее обвязали, при падении послужила бы скорее удавкой. Дальний конец веревки скрывался в темной пещере на другой стороне.

«Интересно, что убьет меня раньше, – Сауле сглотнула подступившую тошноту, – высота или красивые женщины за сорок? Сама виновата».

Ромчик пытался казался спокойным, но то, как отчаянно побелевшие пальцы цеплялись за выданную на сохранение трость, выдавало его с головой. Он боялся упасть. Сауле хотелось как-то отвлечь Ромчика от мыслей о высоте, но она не успела. Марфа дала отмашку. Обломком зеркала дед подал знак на другую сторону.

Сауле могла выбрать любые последние слова: от мейнстримного «поехали!» до двусмысленного «увидимся на той стороне!».

Но сказать ничего не получилось.

Получилось только орать.

Земля исчезла из-под ног. Тарзанка нырнула вниз. Отпружинив, закрутилась в полете. Свист воздуха раздирал уши, Сауле обнимала веревку и визжала, визжала. Свет пропал, и тарзанка на полной скорости влетела в пещеру.

Вместо того чтобы в лепешку разбиться о камень, Сауле вписалась в стог мокрого сена.

– Уф, – выдохнула Сауле.

– Шевелись, – сказала Варма, выковыривая ее на поверхность.

Честно, Сауле была нисколько не удивлена. Вот ни капельки.

3
В дураках

Суп был возмутительно пресным. Огонь в костре аппетитно хрустел поленом, и Сауле на секунду задумалась, не поплакать ли над тарелкой. Или, что проще, попросить Даню поплакать. После столкновения со стражей он был сам не свой. Двигался медленно, как в полусне, и не отвечал ни на какие вопросы. За это Сауле хотелось его ущипнуть.

А еще за то, как к нему тянулась Марфа. Сауле не сомневалась, что она наблюдала за дракой и заметила в Дане что-то. Что-то, чего не было, видимо, в Сауле. Пока в свете факела Вармы они петляли по туннелям и сейчас, когда ужинали у костра, Марфа без стеснения разглядывала склонившуюся над миской курчавую макушку. Чтобы отвлечься от горестных мыслей, Сауле зачерпнула густую горячую юшку и проглотила. Супу не хватало соли и рассыпчатой картошки, чтобы стать похожим на мамин. Сауле шмыгнула носом и прогнала мысли о доме прочь. Так можно совсем раскиснуть.

– Вы готовили? – спросил Ромчик Варму. Он доел и бессовестно утерся рукавом толстовки. Ее, Сауле, толстовки. Марфа расхохоталась, и старшая женщина устало потерла виски.

– Не угадал. – Анар, младшая из двух спутниц Марфы, подмигнула ему и уже потянулась к половнику, чтобы подлить добавки. – Понравилось?

Ромчик позеленел, но покорно подставил плошку.

– Кушай-кушай. Вырастешь большим, как това Даня. – Она взъерошила русые волосы. – Какой ты хорошенький! Всегда хотела младшего брата.

На удивление, Ромчик не откусил нахалке руку. Густо покраснев, он уткнулся в суп.

«А меня бы убил, – подумала Сауле. – Привилегия красивых в действии».

– А тебе, това?

Даня опять не ответил и молча сунул ей под нос пустую плошку. Это была уже пятая, и Сауле стала сомневаться, не оставил ли Юль в Дане лишнюю дырку, из которой теперь вытекал суп. Анар же такой аппетит льстил. Она то и дело бросала хитрые взгляды в сторону Дани.

Третья спутница Марфы была из белокурых местных. Загорелая, с носом-пуговкой и подвижным лицом. И очень, очень неугомонная. Только они выбрались из сырого тоннеля, как Анар стала щебетать о каком-то муравейнике, о супе, о том, как она рада-рада-рада, что Марфа привела всех в целости и сохранности. Воздух вокруг ее светлых кудрей трепетал и искрился. Сауле приняла это за обман уставших глаз.

Муравейником оказалась сеть пещер и проходов, которую в породе проделали ветер и время. Беглые рабы и бедняки селились здесь, вдали от суровых законов города. Ратта была лишь верхушкой айсберга, и в Муравейнике кипела своя, неизвестная, жизнь. Там, где река текла не так резво, жители пещер обустроили пристань на несколько лодок. Был даже мост на большую сушу, которому Марфа почему-то предпочла поездочку через пропасть.

Внутренний голос шептал, что это проверка. И еще то, что Марфе было весело. Им было весело и станет еще веселей.

«В баню такое веселье», – перебила его Сауле и, не доев свою «силу», отставила тарелку. Даню по количеству съеденного все равно было не перегнать.

Стоило Марфе закончить трапезу, как Варма и Анар тоже опустили ложки, а последняя еще и вскочила с места.

– Надо теперь все перемыть! Давайте, давайте посуду. – Анар стала резво складывать посуду в мешок. – Ой, това, не надо!

Даня ее не слушал. Он механически похватал ложки, до которых смог дотянуться, и отобрал мешок у Анар. Сауле закатила глаза. Угомонился бы.

– Ну, тогда покажу тебе пристань. Можно? – Анар умоляюще посмотрела на Марфу, и та дала добро. Сауле поняла, что перед такими глазками даже у нее не было иммунитета.

– Идем!

Совсем осмелев, Анар взяла Даню за свободную руку. Тот вздрогнул, будто проснулся от кошмара.

Даня будто бы в первый раз увидел пещеру и все, что в ней. Его взгляд блуждал, пока не остановился на Сауле.

– Иди уже! Барышня ждет, – засмеялась она, и Даня понял, что держится с Анар за руки. Заметив его смущение, Анар попыталась было разжать пальцы, но он не дал ей этого сделать.

– Прости, я просто задумался. Пойдем.

И Даня позволил утащить себя в глубь прохода.

– Кажется, Анар приглянулся ваш друг. – Марфа схватила торбу. – Открой.

Варма отложила спицы.

Это Анар проболталась, что женщина попросила Марфу отыскать Сауле и мальчишек в городе и привести в Муравейник. Конечно, они тут же стали благодарить Варму за помощь. Та лишь кивнула в ответ и снова уткнулась в тарелку с супом, который тогда доедала.

Вот и сейчас Варма не стала тратить слов. Молча скрестила средние пальцы с указательными, чтобы резко разбить жест. Только тогда Марфа смогла развязать узел.

– Что это?!

Ромчик аж привстал.

– Засовный слог. – Варма снова взялась за спицы.

Марфа погрозила пальцем.

– Ай-яй-яй, не забегай вперед. Теперь придется объяснять, а я даже не рассказала о наших планах на утро.

– Что угодно, если не придется опять бегать от стражи. – Сауле сомневалась, что завтра вообще сможет натянуть протез на распухшую ногу.

Марфа хохотнула.

– Уж до пристани я тебя донесу. – И она подмигнула. Из горла Сауле вырвался предательский звук – что-то между писком и всхлипом. Колода карт, а именно ее Марфа вытащила из торбы, заплясала в ловких пальцах как ни в чем не бывало.

– Вы хотели объяснить про слог, – устало напомнил Ромчик.

– Ах да. – Карта взлетела, зажатая между средним и указательным. Шестерка пик. Убедившись, что зрители как следует рассмотрели ее, Марфа потянулась к Сауле. – Подуй.

В следующий момент произошло две вещи: Сауле смущенно дунула в сторону карты, и Марфа рукой в перчатке потянулась к своему глазу. Даже не скривившись, она выдернула несколько ресниц. Веко Сауле заныло из солидарности.

– У вас это называется магией. – Марфа стряхнула ресницы с пальца. – А у нас – слогом.

Воздух вокруг карты задрожал, и шестерка обернулась тузом. Так, значит, слогом тут звалось не только понятие бессмертной души. Про это Яр умолчал.

– Оборотный слог. Жертвуешь ресницу или слезу, и предмет меняет свой облик. Есть еще засовный, как на сумке у Вармы. Этот совсем легкий, нужна только капля крови, чтоб привязать вещь к себе.

– А-а-а… – начал Ромчик и замолчал. Кажется, ему хотелось посмотреть еще какой-нибудь «фокус», но попросить не решался. Женщина заметила его смятение и печально покачала головой.

– Сколько крови ни лей, я вряд ли покажу что-то зрелищное. Разжечь огонь или сплести слог мороза, чтоб не портилась еда, – пожалуйста, а за все остальное отвечает Анар. Она наша слагательница. Мы с Вармой больше по грубой силе.

Для наглядности Марфа закатала рукав и продемонстрировала мышцы. Под тонкой кожей с синими венами скрывалась настоящая мощь. Это тебе не сумочки запирать. Дай Сауле выбор между накачанным трицепсом и слогом, она бы спросила, где ближайший матч по армрестлингу.

Тут Сауле поняла, что пялится, а еще то, что Марфа это заметила.

– А почему кто-то может быть сильнее или слабее, если все зависит от жертвы? – спросил Ромчик, у которого не было чувства прекрасного.

– От нее зависит лишь предполагаемая сила слога. А получится ли он – решать богам. Захотят они ответить и принять твою жертву… – Взглянув на их вытянувшиеся лица, Марфа остановилась. – Да, многовато я на вас взвалила. Отложим разговор про богов хотя бы до завтра.

Сауле спорить не стала, хотя прекрасно обошлась бы и без перерыва. Существование магии, этого слога, вызывало удивление, но, сказать честно, думать об этом утомляло. В конце концов, с утра Сауле провалилась сквозь трещину в зеркале. Не квантовую же физику в этом винить. Еще и Марфа говорила о слоге как родитель, которому пришлось объяснять трехлеткам, почему небо голубое, – с долей скуки и умилением детскому незнанию. Она не нагоняла торжественности или жути, просто объясняла принцип работы штуки, с которой жила бок о бок всю жизнь. С одной стороны, Сауле быстро разобралась, что к чему, а с другой – до ужаса захотела показать Марфе, что она и сама неплохо справилась с изучением нового мира.

– А про Сеятеля? Про него тоже… отложим? – выдала Сауле и на полпути поняла, что звучит до позорного нелепо. Впрочем, на Марфу ее вопрос произвел нужное впечатление. Ее губы изогнулись в удивленном «о-о-о», прежде чем женщина снова взяла эмоции под контроль.

– Про Сеятеля можно и сейчас. Молодец, что спросила.

От неожиданной похвалы к ушам и лбу тут же прилила кровь. Сауле краснела пятнами и сейчас была благодарна дурацкой прическе, скрывшей это безобразие.

Ромчик дернул Сауле за штанину.

– Что за Сеятель?

Пришлось пересказывать разговор с Яром. О том, что первым вытянулся зуб, она почему-то умолчала.

Незаметно для самого себя Ромчик ковырял заусенец. Обкусанные ногти никак не могли подцепить кожу, а только царапали. То же самое, кажется, происходило у него и в голове. Нащупав какую-то мысль, он никак не мог придумать правильную формулировку и от этого страшно бесился. Выражалось это, впрочем, лишь в изломе редких бровей. Сауле захотелось взять Ромчика за щеки и потрясти. Посмотреть, как пурга оседает в снежном шаре его черепушки.

– Не могли же этого Сеятеля назвать богом только за то, что он сказал людям кипятить воду.

– Ну конечно не могли. Еще он победил целую армию. Чего?

Довольная произведенным эффектом, Марфа продолжила:

– Сильно утомлять историей не буду, но запомнить пару вещей все же придется. Годы у нас считают с того дня, как Сеятель вернулся обратно в свой мир. Так вот, лет за пятьдесят до его Ухода на земли Прекрасной Шири пришла война. Будешь записывать? – Ромчик рассеянно кивнул. Мысли его явно витали за пределами пещеры. – Прекрасная Ширь. Такое имя несет край, в котором вы оказались. А война зовется Великой, потому как стала первой и самой страшной для этой земли.

«Пара вещей» Марфы оказались полноценной лекцией по истории Шири. Сауле даже не успела похвастаться тем, что она узнала это название раньше всех. Рассказ был так насыщен событиями, что нельзя было отвлечься ни на секунду. А начался он типично.

Практически с «жили-были».

Жило-было одно маленькое кшанское селение, по-местному айыл. Он ничем не отличался от любого другого на просторах степи, кроме двух небольших деталей. Во-первых, однажды к айылу буквально прибился светлоглазый незнакомец в зеленых одеждах. Освоившись, он взял себе жену из местных женщин и попытался научить народ, принявший его, выращивать хлеб. Кочевые кшаны идею не оценили, зато крестьяне, с которыми незнакомцу пришлось пообщаться, пока айыл путешествовал от одного конца Шири к другому, заинтересовались. Скоро о Сеятеле знали все от побережья до Светлых гор. Оказалось, что, кроме земледелия, Сеятелю было чему научить людей. Вроде кипячения воды, о котором говорил Яр.

Жаль, эскалаторов Сеятель не придумал.

Нога в протезе после дня спусков и подъемов просто гудела. Сауле мечтала только о том, чтобы поскорее стянуть с культи силиконовый носок и как следует размять конечность. Но до этого было еще далеко. Марфа уже начала рассказ о второй, не менее занимательной, детали про айыл Сеятеля.

Там же, рядом с пусть еще не богом, но уже великим человеком, жил его лучший друг Хул. Это в его доме Сеятель жил, когда только оказался в айыле. Это его сестру Сеятель взял в жены. Это против него Сеятель сражался, когда кшаны решили, что их степи им недостаточно, и попытались захватить оставшуюся Ширь.

– Войну развязали кшаны, – скривилась Сауле.

– И проиграли, – добила Марфа. – После кочевников оттеснили назад в степь и не вели с ними никаких дел следующие лет двести. Но теперь все медленно идет на лад.

«На лад, как же», – Сауле машинально потянулась к еще припухшей щеке.

Теперь из-за сходства с попавшим в опалу народом ей приходится терпеть косые взгляды и пощечины. Сауле, конечно, знала, что за свою «ослепительную красоту» придется платить, но чтобы так…

Ромчика притеснение малых народов Шири совсем не интересовало. Он отложил ручку, которой до этого яростно писал в блокноте, и стал разминать запястье. Выглядел он при этом как ребенок, которому обещали поездку в парк развлечений, а отвезли к стоматологу.

– Пока кажется, что Сеятель просто собрал армию из благодарных пахарей и победил, – пробубнил он.

Марфа фыркнула.

– Как там у вас говорят? Когда кажется… – Она нахмурилась и пару раз щелкнула пальцами. – Варма, подсказывай.

– Я вяжу.

Старшая женщина действительно вязала и даже не подняла головы, когда Марфа к ней обратилась. Последняя, поняв, что от подруги ничего не добиться, махнула рукой.

– Креститься надо, – осторожно подсказала Сауле, – когда кажется.

– Точно! – обрадовалась Марфа, одарив слушателей широкой улыбкой. Резцы у нее были острые. – Так вот, Рома, не забегай вперед и крестись, когда кажется. Кшанам тоже казалось, что они победят. У Хула было меньше людей, но войско его было едино, в отличие от противников, где мелкие правители, вдруг ставшие воеводами, не могли договориться, кто будет главным.

– А Сеятель что, командовать не мог?

– Чудесный вопрос, – снова похвалила Сауле Марфа. – Но, как заметил твой друг, тогда он был лишь пахарем, пусть и очень знаменитым. Народная любовь тоже не играла Сеятелю на руку. Ни один воевода не доверил бы ему своих людей, боясь потом не вернуть командование.

– И как тогда Сеятель победил?! – повысил голос Ромчик. У Сауле внутри все сжалось в ожидании развязки.

– О, – прищурилась Марфа, – для его подвига идеально подойдет другое выражение из вашего мира: «Хочешь сделать хорошо – сделай это сам».

По легенде, которую пересказывают из уст в уста уже почти три сотни лет, когда войско Хула почти одержало победу над союзными войсками других государств, на помощь Прекрасной Шири явился неизвестный безумец верхом на красной кобыле (Сауле на секунду зависла, размышляя о том, зачем было называть конкретный цвет лошади. Может, символизм типа синих занавесок или желтого Петербурга?). Безумец этот прорвал ряды авангарда и поскакал прямо в стан противника. А потом люди Хула пали. Все. Одновременно. Всадник вернулся в лагерь, где собрались воеводы, и бросил к их ногам вражеское знамя. Так Сеятель превратился из знаменитого пахаря в настоящего бога среди людей.

– Да это было кучу лет назад. Если сложить легенду из сегодняшней стычки со стражей, получится, что мы тоже победили целую армию, – возразила Сауле.

Если существование магии принять было легко, то вот на обладании магией она ставила жирную точку. Сауле не чувствовала изменений. Культя все так же болела, а пропотевшая футболка липла к телу. В общем, состояние, далекое от волшебного.

– Может, и так, – снисходительно согласилась Марфа. – Но люди всё же верили. Сеятелю поклонялись так, как никому из старых богов. Чуть не случилась новая война, где последователи нового бога выступили бы против тех, кто верил в старых. Но обошлось.

– Сеятель ушел, – догадался Ромчик.

Сауле шумно сглотнула. Весь этот обмен загадками и разгадками шел к этому самому моменту. К вопросу. Он пульсировал во рту, как воспаленный молочный зуб. На его место уже просится новый, но ты упрямо не даешь родителям дернуть за нитку. «Будет не больно», – обещают они, но что-то подсказывает, что перед на самом деле безболезненными вещами не бывает таких предупреждений.

Знает ли Марфа, как Сеятель смог вернуться назад? Хоть кто-нибудь знает?

А если нет, что ты собираешься делать?

Буду искать себе место.

Ага, ты дома его не нашла, а тут обязательно найдешь. Киса, не смеши.

«Да кто, блин, называет себя кисой во внутреннем монологе? – запнулась Сауле. – И вообще, я еще ничего не спросила. Так что давай, открывай уже рот и дергай за нитку».

Пока она сама с собой ссорилась, Ромчик уже задал вопрос:

– То есть вы не знаете, владел Сеятель слогом или нет?

Да сдался ему этот слог!

Марфа развела руками.

– Точно никто не знает. В честь Сеятеля запрещали ставить святилища, так что люди поклонялись ему иначе: сочиняли сказы. И один часто спорит с другим. Где-то Сеятель ровняет горы и меняет русла рек, а где-то ничем не отличается от обычного человека. Старик, который меня воспитал, собирал все эти истории. Думал, что правда поможет ему найти путь домой.

Вновь зашуршала торба. Марфа постелила какую-то ветошь, прежде чем бережно опустить на пыльный камень тетрадку. На кожаном переплете угадывалось золотое тиснение: «ГРОССБУХ». Букве «О» кто-то дорисовал свиной пятачок с ушками и стрелку к имени. «Ари», – гласила корявая детская подпись.

«Вот оно», – подумала Сауле. Пальцем она подцепила обложку. Бумага внутри явно была та же самая, из которой сделали карты. Страница оказалась пуста, за исключением пары клякс и единственной убористой строчки: «Собственность А. А. Коппеля, 1972. В случае смерти передать потомкам моей судьбы».

– Да, мой старик был иномирцем. – Марфа настойчиво, но осторожно отняла руку Сауле от «Гроссбуха». – И вот здесь я уверена: ни капли слога в нем не было.

Ромчик поник, и Сауле перехватила инициативу:

– Но у него получилось? Узнать, как Сеятель вернулся обратно?

– Да.

Оу!

– И нет.

Грустное «оу»…

Хоть «Гроссбух» выглядел солидно, толку от него оказалось немного. Этот А. А., или Старик, хоть и собирал сказы Прекрасной Шири всю жизнь, лишь напал на след Сеятеля. Это было неудивительно: у него кроме поисков было чем заняться.

Старик, как и Сауле с мальчишками, оказался на побережье к северу от Ратты. Правда, прием ему оказали чуть более радушный. Чужаку выделили хижину, и он, починив крышу, как любой советский человек, стал работать работу. А конкретно – лечить людей. Женщинам помогал родить лучше любой повитухи. Это Сауле понимала с высоты своей цивилизованности, что Старик оказался врачом, скорее всего, гинекологом, а местные разнесли молву о сильном слагателе аж до самой столицы.

Еще в разговоре с Яром Сауле заметила, что он делит побережье на север и юг. Оказалось, девятнадцать лет назад Йон был единым государством, а потом – кто бы мог подумать! – случилась война.

«Тяжело жить без интернета», – снова подумала Сауле.

Когда у тебя из развлечений рыбалка и драки, может случиться так, что в какой-то момент все синхронно захотят бросить удочки. Так вот, Старика уговорили перебраться в Сол-град, столицу тогда единого Йона, еще до войны. Аргументами, судя по знакомству с местной стражей, были тумаки с подзатыльниками.

Сам кирье, правитель единого Йона, встретил Старика с распростертыми объятиями. Еще бы не встретил. Когда у тебя целый гарем из рабынь и несколько жен, без гинеколога не обойдешься. За каждого выжившего младенца было обещано платить золотом в вес его матери.

Щедро. Хотя, может, кирье нравились худышки.

Как образцовый коммунист, от денег Старик отказался. Вместо этого он попросил поселить его там, где до него могли добраться простые женщины города. Старик принимал всех: рыбачек, жен советников и проституток.

– Так на его пороге оказалась рабыня, которая умирала. Уже на сносях решила наесться хул-травы, чтоб избавиться от ребенка, и отравилась сама. Дура, – сплюнула Марфа. Она гладила корешок «Гроссбуха» и не отрываясь смотрела в костер. Сауле проследила за ее взглядом, и на миг показалось, будто в танцующих языках пламени проступило лицо, искаженное агонией. Затрещал деревянный кляп, который сунули в рот роженицы, чтоб та не откусила себе язык. А, нет, просто горят ветки. – Старик рассказывал, что рабыня та была очень красива, из-за чего хозяин и хотел сохранить ей жизнь, но абсолютно безумна. На родильном стуле она плевалась и проклинала богов, Старика и ребенка в собственном чреве. С проклятием на губах и померла. Родилась девочка. Люди хозяина отсекли ей левый мизинец тем же ножом, каким Старик перерезал пуповину.

Зубами Марфа подцепила перчатку. Мягкая замша легко соскользнула с руки, открывая искалеченную ладонь. Чтобы ходить по Ратте, не привлекая внимание стражи, Марфа набила пустоту в перчатке сеном.

– За пару дней до смерти рабыни Старик принял тяжелые роды у одной из наложниц, так что на радостях кирье выкупил девочку у прежнего хозяина и подарил знахарю. Так Старик понял, что помочь ребенку появиться на свет – это только начало. Самое сложное ждет впереди. – Марфа перевела взгляд на подругу. Спицы только быстрее заплясали в грубых пальцах Вармы.

– Дети – сплошная морока, – наконец буркнула Варма, распуская целый провязанный ряд. Похоже, заслушалась и пропустила несколько петель.

– Что есть, то есть! – тепло улыбнулась Марфа подруге.

Сауле же посмотрела на нее и поняла. Вот она, причина, по которой вообще существует «Гроссбух». Старик давно нашел свое место в новом мире, но тут появилась дочь, и он захотел для нее лучшей жизни. Поэтому он пустился по пути Сеятеля, выложенному хлебными крошками в народном фольклоре. Поэтому он научил Марфу русскому языку.

Это было так красиво, что у Сауле защипало глаза. И еще она соскучилась по папе.

– Дым, – просипела Сауле. Хотя никто и не спрашивал.

Собирать фольклор Старику оказалось несложно. Скучающие роженицы оказались идеальными рассказчицами. А еще неутомимыми, как поток, прорвавший плотину. К пяти годам Марфы «Гроссбух» был в половину ее роста. К шестнадцатилетию таких «Гроссбухов» было уже с дюжину.

– Все сгорело.

Они снова вернулись к войне. Точнее, к Расколу, как назвала его Марфа. Началось все с некой Ирикке Теру, и после Раскола, собственно, добрая половина Шири стала принадлежать ей. Во владения входила и северная часть побережья, куда теперь стремились все беглые из Ратты. Взяв Сол-град, Ирикке Теру первым делом освободила рабов. Уцелевшая знать успела сбежать на юг, прихватив с собой ценности и немногочисленных слуг. Так Марфа подростком оказалась в Ратте.

– Они думали, я буду ему хорошей заменой! А лечить я не могу, только калечить. – Неловкая шутка, как соскользнувший ботинок на влажных камнях. – В стражу рабов не берут, пришлось чистить конюшни. Хорошо, в свое время Старик заставлял меня драить полы в доме. Роженицам нужна была чистота.

Марфа горько улыбнулась. Пальцы, лежащие на «Гроссбухе», сжались в кулак. Но это была не злость – скорее, попытка удержать ускользающие воспоминания.

– Вот что я вам скажу, дети. А лучше покажу, чтоб быстрее усвоилось. – Марфа достала из высокого сапога нож. – Руку.

Сауле послушалась. Если Марфа думала, что придется уговаривать, то не дождется. Сауле уже прыгнула в пропасть. Что ей какой-то поре… Ай, гадство!

Кончик ножа вошел в кожу, и на поверхности тут же выступила капля крови.

«Как у врача», – поморщилась Сауле. Будучи спортсменкой, приходилось проходить диспансеризацию два раза в год, и сдавать кровь она ненавидела так же сильно, как общение с гинекологом.

«Снимайте белье. Половой жизнью живете?»

Нет, блин, потолочной.

В следующую секунду Сауле забыла про гинеколога. Марфа, не меняясь в лице, поднесла лезвие к собственной ладони и резанула по всей длине. Кровь хлынула вниз, под рукав рубахи. Ромчик дернулся, как от удара током.

Марфа поморщилась.

– Перестаралась.

Тем временем Варма передала ей какой-то глиняный пузырек. Марфа достала из него щедрую порцию крема и намазала рану. Воздух вокруг ладони задрожал, и Сауле поняла, что кровь остановилась. На глазах порез затягивался, не оставляя шрама.

– Теперь ты.

Остро пахнущая травами паста чуть холодила кожу. Сауле ожидала покалывания, но ничего. Кровь уже перестала проступать, но место укола осталось таким же красным.

– Не сработало! – Ромчик навис над ее многострадальным пальцем, как над экспонатом в музее.

Марфа небрежно вытерла остатки крема о штанину.

– Поняли? – Нож скрылся в сапоге. – Не знаю, могут ли иномирцы обладать слогом, но вот действовать он на них точно не может. Если какой-то слагатель захочет подавить вашу волю, у него ничего не выйдет.

– Но и вылечить нас не смогут. – Ромчик был мрачнее тучи.

Марфа печально кивнула, и Сауле догадалась: кажется, вот как умер Старик. Во время бегства или осады его ранили. Может, даже неглубоко – для любого другого жителя Шири полная ерунда. Но не для Старика. Остальные знахари кирье полагались не на знания, а на слог, и, когда тот не подействовал, просто сдались.

Может, его просто бросили умирать, чтобы он не задерживал всех в пути. Или добили.

– Я показала это вам не чтобы напугать. – Сауле мрачно подумала, что у той все равно это получилось. – Просто нужно знать, какие карты у вас на руках. Знать козыри.

– И, конечно, наши козыри знаете вы.

Сауле чуть из джинсов не выскочила. Незаметно для всех Даня вернулся и теперь стоял в проходе.

– Ты.

Чего?

– Ты, – поправила Марфа. – Если в будущем хочешь сойти за местного, прекращай выкать.

– Так вы, – уперся Даня, – уже рассказали им про остров?

Анар виновато выглянула из-за его плеча.

– Все постоянно забегают вперед меня! – Несмотря на недовольный тон, Марфу, похоже, ситуация забавляла. Она так быстро переключилась с печали на веселье, что Сауле на мгновение взяла жуть. – Знаешь, не успела. А теперь ты будешь слушать все еще раз, сам виноват. Садитесь.

Анар покорно засеменила к костру. Даня остался стоять. Сауле стало за него стыдно.

– Мы ждали вас, чтоб сыграть. – Марфа начала со злостью тасовать карты. Деревянные рубахи перестукивались в тишине, и стало немного зябко. Должно быть, просто солнце село.

– Садись.

Даня скрестил руки на груди.

– Выйдем поговорить?

Так Сауле оказалась в сыром коридоре Муравейника. Хоть успела напоследок метнуть в сторону Марфы виноватый взгляд. Протез ожидаемо не налез, и Сауле пришлось держаться за трость, балансируя на одной ноге. Принимать помощь Дани она отказалась принципиально, пока не объяснит, что к чему. Ромчик помощи и не предложил.

– Давайте уйдем.

– Мы типа и пытаемся понять как.

Даня поморщился.

– Не в этом смысле! – Сауле не готова была признаться в этом даже себе, но, когда он так повышал голос, ей хотелось вжать голову в плечи. Тело будто кричало: «Опасность! Опасность!» Даня и сам понял, что переборщил. – Простите, пожалуйста. – Он вздохнул. – Простите.

– Ты не хочешь ехать куда-то с Марфой? – сжалилась Сауле. Даня кивнул. Былой запал в нем поиссяк. – Она вроде ничего. А еще ее коммунист вырастил.

Даня фыркнул.

– Она не рассказала вам про остров?

– Да собиралась, пока ты не ввалился и не начал говниться на то, что тебя позвали играть в «дурака». – Сауле пихнула Даню в бок и чуть не упала. – Так что теперь это твоя работа. Валяй.

Судя по всему, из Анар получилась так себе рассказчица. Даня путал Великую войну с Расколом и был уверен, что Сеятель ушел совсем недавно. По тому, как смущался Даня, было очевидно, что они с Анар нашли что-то поинтересней уроков истории. Не без доли самодовольства (и зависти) Сауле объяснила, что выследить иномирца по горячим следам не получится.

– Ясно, – нахмурился Даня. – Но я все равно не хочу плыть на остров.

– Да что за остров?!

– Цран. При осаде Сола часть знати отправилась не на юг, а туда. Помните, мы поднялись посмотреть на город с высоты? Там была буря на горизонте. Так вот, это и есть Цран. С помощью слога его как-то окружили завесой ветра, и она никогда не спадает. – Даня усмехнулся. – Блин, не могу поверить, что говорю про магию! Будто диалог из фэнтези-фильма по телику.

Сауле как никогда была с ним согласна. Вообще, даже от мысли «я из другого мира» хотелось съежиться, как от стыда. Будто тебя застукали с пальцем в носу или поправляющим трусы через джинсы.

– И что, кто-то из сбежавших богатеев скажет, как нам вернуться домой?

– Нет. Сам Сеятель! Вы знали, что перед своим Уходом он стал вести дневники? И один из них оставался в Соле, пока какой-то жрец не увез его на остров.

Да уж. Не магия просыпается в иномирцах, а какое-то нестерпимое желание писать мемуары.

– И после всего ты все равно не хочешь отправляться на остров. Это по причине «мне не нравится женщина, которая буквально спасла нас от публичной казни»? – Даня кивнул, и Сауле чуть не взорвалась. – А план-то какой?

– Отправимся искать остальные дневники. Сфотографируем карту. У них есть, Анар сказала. Дневники, судя по всему, раскиданы по столицам. Я смогу подзаработать на взятку для стражи, и пойдем на север.

Великолепный план. Если она правильно поняла, надежный, как ее нервы и будильник Яра.

– Не хочу показаться занудой, но тут дело вот в чем. Это в «Терминаторе» киборги быстрые, выносливые и все такое. Я после дня на ногах день ходить не смогу. – Сауле подавилась своими словами, когда поняла, что голос дрожит. Пришлось быстренько отступить. Фу-ух. Одно дело – мысленно шутить про свое увечье, а совсем другое – признаваться вслух. Сауле ненавидела нытиков, а повела себя не лучше.

– Мы будем делать частые привалы.

Ага, пока вы не поймете, что вам надоело ждать.

Сауле еще помнила взгляд, которым Ромчик смерил ее при первой встрече. Да, сейчас между ними все было ровно, но надолго ли? Как скоро сам Даня посмотрит на Сауле с раздражением?

– Да не уговаривай ты его. Не хочет – пускай остается, – скучающим тоном предложил Ромчик. – А мы поплывем с Марфой. Я – так точно.

Такая простая мысль: разделиться. Да, мальчишки и Сауле – товарищи по несчастью, но, в общем-то, чужие люди. В верности друг другу не клялись и кольцами не обменивались.

И все же…

Когда Ромчик предложил пойти разными дорогами, внутри у Сауле шевельнулось что-то похожее на… сожаление? И еще лютая смесь из презрения и стыда, ведь на долю секунды Сауле обрадовалась, что бросить хотят не ее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.