Василий Скрябин
РАЙОН НА РАЙОН, или хаос юго-востока

От автора

Идея написать книгу пришла ко мне ещё в 2017 году. Но понимания внутреннего устройства школьных уличных образований того времени, иерархических отношений между участниками группировок, а также событий происходивших с ними и многого другого у меня не было. Было просто знание того, что такое имело место быть в мою юность в городе моего детства и огромное желание быть первым, кто расскажет о Жуковском в таком ключе.

Сам я был далёк от участия в подобных организациях. Поэтому стал искать любую информацию о событиях тех лет, встречаться с людьми, которые знали хоть что-то и могли этим, на условиях анонимности конечно, поделиться со мной. Я по крупицам скрупулёзно собирал данные, которых было крайне мало. На просторах интернета «набрёл» на один форум, в котором люди делились своими воспоминаниями, часть из которых вошли в книгу. И когда я набрал уже некую «базу», понял, что для художественного произведения сойдут и некоторые события, которые я видел собственными глазами или даже был их участником. Так как с «пацанством» мне всё же пришлось столкнуться, но в уже более зрелом возрасте – после двадцати. В военном училище, в которое я поступал после срочной службы. Поэтому я знаю об этом не понаслышке. И всё же компетентен в том, о чём пишу. И понятия изучил, и в разборках участвовал, и у большинства придерживающихся понятий был в уважении. Но и «тёрки» с некоторыми из них случались. Сам тоже старался придерживаться некоего «кодекса чести пацанов». Хотя понимал, что всё это в целом, мягко говоря, нехорошо, включая незаконные делишки, которые для меня всегда были неприемлемыми. Поэтому я не погрузился в эту пучину полностью. А в одном из соседних подразделений, где «малина» расцвела слишком бурно, даже прошла «большая чистка». Всех «порядочных пацанов», насаждавших свои «законы», издевательства, избиения непокорных, вымогательства и прочие преступления, показательно отчислили. После этого пацанское движение в училище поутихло. Ну и фантазия была мне в помощь. Но фантазия меня подвела. Она оказалась не столь обширна как я рассчитывал и в определённый момент в моей работе настал кризис. Потом пришла пандемия короновируса. Я потерял работу. Перебивался случайными заработками и вообще забросил писательство. Кроме того я держал в тайне от семьи работу над книгой. Хоть и не суеверный, но наверное боялся спугнуть удачу, а также не хотел увидеть возможные усмешки близких по поводу того, что я – «писатель».

Затем пошла череда событий: 1) в мае 2021 года – довольно серьёзное ДТП, слава Богу без пострадавших (машина виновницы наверное восстановлению не подлежит, сама водитель была в то время «в положении», судя по животу – шестой-седьмой месяц. Кроме неё в машине было ещё трое: две женщины и без нескольких дней трёхлетний мальчик с кровью на щеке, с трясущимися губами и с испуганными глазёнками, смотрящими на меня будто я монстр какой-то. Все не пристёгнутые – одно нарушение на другом. Моя-то машина видать покрепче, через полгода восстановили, но вот эвакуатор из Лысково в Москву страховая так и не компенсировала. Юристы советовали с виновницы через суд стребовать, но я не стал: и так у них семья молодая, машины лишились да и ребёнок только родился. Я же не зверь какой последнее отбирать?! Дай Бог всем участникам здоровья); 2) в июле 21-го – трагическая смерть и похороны отца; 3) 23 февраля 2022 года – уход из жизни матери; 4) в этот же день принятие В. В. Путиным решения о защите братского Донбасса; 5) и наконец, в сентябре 22-го – частичная мобилизация…

Я офицер запаса, инженер, сапёр. Думал, в первых рядах меня призовут, а у меня книга не закончена. Это дало толчок моей фантазии и к марту 2023 года я смог-таки завершить давно начатое. А на войну меня так и не призвали, хотя «тревожный чемодан» был почти собран. Но значит так угодно Богу и значит здесь я пока нужнее.

Посвящается молодёжи 70-80-90-х.

Эта книга повествует о событиях, реально происходивших в истории существования этого уютного, зелёного, неописуемо красивого и ныне всемирно известного подмосковного уголка – города Жуковского. Естественно, что все описанные события изложены со львиной долей художественного вымысла.

Произведение не имеет цели оскорбить чувства верующих или вообще кого-либо в принципе. А также ни в коем случае не преследует цели разжигания межнациональной розни. Оно не имеет вообще никаких целей, кроме как приятного времяпрепровождения читателя и, возможно, приоткрывания свету небольших тайн и исторических фактов тихих и на первый взгляд благополучных подмосковных селений.

Большинство героев рассказа являются результатом фантазии автора. Имена персонажей с реальными прототипами изменены или вымышлены. Все совпадения, если таковые могут иметь место, абсолютно случайны.

Желаю приятного прочтения.

Предисловие

Это было, когда наши родители были ещё молодыми. Когда трава, для нас, мальчишек, была зеленее, вода в речке казалась теплее, солнце светило ярче, а небо было таким синим, что душа от этого пребывала в спокойствии и радости. Это было тогда, когда мороженое и газировка были вкуснее, а чипсы назывались «Московский хрустящий картофель». Когда пионеры носили красные галстуки, которые нужно было каждый день стирать и гладить. Гладить сразу после стирки – по мокрому, иначе не разгладишь, и завязывать по-особому – правильно. А октябрята мечтали поскорее вступить в ряды пионерии и были готовы пожертвовать многим, только бы примерить на себя этот красный шёлковый треугольник. Когда ещё была цела и казалась нерушимой страна, в которой мы родились и которой потом почему-то не стало. И было это всё в городе, который называли тогда Центром авиационной науки и техники Советского Союза. В котором находилось множество конструкторских бюро и научно-исследовательских и испытательных институтов. Несколько военно-испытательных аэродромов. Большая авиационно-производственная база. Бо́льшая часть улиц которого названа в честь выдающихся лётчиков или гениев воздухоплавания и самолётостроения. Где в сквере, возле центральной площади имени Владимира Ильича Ленина, глядя на эту самую площадь и одноимённый ДК, стоял памятник великому инженеру, основоположнику гидро- и аэродинамики, в честь которого и назван наш замечательный город. А лысину на голове памятника облюбовали сизокрылые голуби, оставляя после себя подтёки белой жижи.

Но в той огромной стране об этом городе знали далеко не все. О нём знали только его жители и жители, проживающие в близлежащих населённых пунктах. Жители этого города знали друг друга, а даже если и не знали, то примелькались друг другу, и появление новых лиц было сразу заметно и вызывало интерес: «К кому же он (она или они) приехали?» А немногочисленные приезжие, разглядывая вышеупомянутый памятник, спрашивали у местных: «А это кто? Ленин, что ль? Что-то не очень похож. Борода у него больно большая. Карл Маркс, может?».

Это был засекреченный город. Город, которого не было ни на одной карте, кроме, возможно, самых секретных, военно-стратегических или оборонных. И хотя город находился внутри границ Раменского района, он не входил ни в один из близлежащих районов: ни в Раменский, ни в Люберецкий. Город-призрак. Город, стоящий особняком. Но он был более чем реален. И в нём жили мы.

Часть 1. КОЛОНЕ́Ц

Глава 1. Пономарь

1990 год, 10 сентября

Стояло раннее сентябрьское погожее утро. На ещё зелёных листьях и траве – крупные капли росы. Денёк обещал быть тёплым. В по-летнему голубом и безоблачном небе щебечут птахи.

Во дворе п-образного трёхэтажного здания идёт школьная линейка.

– Здравствуйте, товарищи учащиеся! – начал говорить высокий худой седоватый мужчина в светло-сером костюме. – Наше внеочередное построение не было запланированным. Но в свете последних событий я, как руководитель нашего с вами училища, должен довести до вашего сведения некоторую информацию.

Говорил мужчина приятным трескучим голосом, как хороший оратор: не спеша, с театральными паузами, на важных деталях делая акценты.

– Чуть более двух недель назад на станции Фабричная, в городе Раменское, произошло вопиющее происшествие – массовая драка, – продолжил директор. – Массовая настолько, что там были не только представители самого города Раменское, но и изо всех близлежащих населённых пунктов. В том числе, товарищи, и из нашего с вами родного и любимого Жуковского. Драка была организована против представителей наших южных республик…

По строю учеников прокатился вздох удивления.

Речь на данном построении шла о важности трудовой и учебной дисциплины, о дружбе народов и о коммунистических принципах государственности, о важности правоохранительных органов, о самовоспитании молодёжи вне учебного заведения и о роли каждого ученика, как винтика или даже маленького механизма, в громадной махине под названием Советская Родина.

Выступающий окинул взглядом строй, пригладив поднятые ветерком волосы.

– Сейчас, – продолжал он, – в эту самую минуту, этих представителей азиатских республик, товарищи, всех израненных и покалеченных, в срочном порядке эвакуируют на их историческую родину! Побоище, товарищи, было страшное. Я видел его результаты. Был в больнице. Скажу вам, товарищи, страшно смотреть. Могу себе представить, как там всё было. Вероятно, как в стихотворении «Бородино»: «Земля тряслась – как наши груди, Смешались в кучу кони, люди…».

…

В вагонах поезда суета, гомон. Бо́льшая часть пассажиров – мужчины, в основном азиатской внешности. Они достают из сумок съестные припасы, раскладываются, торопятся, выглядывают из окон, что-то бурно обсуждают, о чём-то эмоционально спорят на своём языке.

На ещё зелёных деревьях около ДК имени Воровского, стоящих вдоль длинной ухоженной улицы, пролегающей параллельно железнодорожным путям, от лёгкого ветерка переливается золотом немного пожелтевшая листва. На стадионе «Красное Знамя» развиваются флаги. В воздухе царят спокойствие и утренняя свежесть.

На платформе станции Фабричная ожидающие своей электрички мирные советские граждане, завидев приближающийся состав, стали говорить друг другу, что это не электричка, а поезд, и что он проедет без остановки.

Вдруг из окон проносящегося поезда посыпались бутылки, банки, полиэтиленовые и бумажные свёртки и прочее.

Граждане на платформе заголосили, стараясь спрятаться и укрыть своих детей от обильно сыплющегося мусора.

После того, как поезд промчался, вдоль всей станции, на самой платформе и даже на довольно большом расстоянии до и после неё, всё было усыпано выброшенными из поезда отходами…

***

Четырьмя месяцами ранее

Дима – паренёк лет семнадцати, с довольно грубым лицом и широкими скулами, рыбачил с младшим братом. Он дремал на разморившем его солнышке и, когда приоткрывал глаза, обречённо глядел на неподвижные поплавки. Иногда осматривал гладь водной поверхности, изредка тяжело вздыхая. От рыбалки он явно не был в восторге.

Конец апреля. На речке – красота: пригревало солнышко, снег весь сошёл и уже подсохли лужи и грязь, кое-где начала пробиваться свежая травка, небо чистое, высокое, в вышине щебечут весёлые и беззаботные птички.

Мимо рыбаков на велосипеде проезжал парень. На вид он был примерно одного возраста с Дмитрием. Парень был плотный, даже с пивным животиком. Остановился. Долго смотрел на ребят, не слезая с велосипеда. Потом аккуратно положил велик и подошёл.

– Клюёт? – шёпотом спросил он у Дмитрия.

– Да вон, три штучки на двоих поймали, – нехотя повернувшись к парню, сонно прищурив один глаз и позёвывая, ответил Дима, указывая на бидончик. Отвернувшись, он поправил рукой длинную, свалившуюся на лицо чёлку с завивающимися вверх кончиками. – Поздно уже. Надо было утром приходить.

– Ну да, – сощурившись от яркого света, глядя на небо и крутя головой, согласился подошедший. – Уже солнышко палит. Меня, кстати, Сергей зовут.

– Дима.

Они пожали руки.

– А тебя как звать? – обратился Сергей ко второму рыбаку.

– Я Сашка, – ответил Димкин брат.

– Это братан мой двоюродный, – сказал Дмитрий. – Я в гости к ним приехал.

– М-м-м, – понимающе покивал Сергей.

Утром того же дня

– О-о-о! Здорово, родня! Быстро вы! – открыв дверь, радостно сказал щупленький сутулый и седоватый мужчина лет сорока.

– Да мы электричку вообще не ждали. Сразу пришла, – сказала вошедшая первой миловидная женщина средних лет. – Поздравляю! – улыбнулась она.

– Спасибо! – благодарно ответил мужчина.

Они обнялись, похлопав друг друга ладошками по спине.

– Что-то ты совсем седой стал… – сказала женщина.

– Да вроде ещё не весь! – смущённо улыбнулся тот, потрепав свои волосы. – Димка, ты совсем большой! – радостно приветствуя теперь второго входящего, сказал он и подал руку.

– Здрасьте, дядя Паш, – ответил на приветствие Дима. – Поздравляю!

После энергичного рукопожатия они обнялись.

– Здорово, Пахан! – улыбаясь в приветствии, произнёс третий входящий грубым, жёстким командирским голосом. – Мои поздравления!

Это был плотный мужчина среднего роста, слегка за пятьдесят, с блестящей лысиной, обрамлённой полоской коротких кудрявых волос с проседью.

– Здоро-ово, Пе-етька! – снова энергично тряся руку вошедшего, а после, обняв его по-братски, сказал дядя Паша.

Рядом с дядей Пашей стоял пацан лет восьми и улыбался.

– Здрасьте, тётя Лен! – радостно воскликнул он, обняв вошедшую. И, еле дождавшись пока его отец поприветствует Диму, восторженно вскрикнул: – Димка! Я тебя так ждал!

Они шлёпнули ладонями в рукопожатии и обнялись.

– Вот, держи, Сань, – сказал Дима после приветствия и дал мало́му шоколадку.

– О-о-о! Спаси-ибо! – обрадовался мальчик, который в эйфории чуть не забыл поздороваться с Димкиным отцом, но Павел напомнил ему о хороших манерах, пихнув его в плечо. – А-а! Здрасьте, дядя Петь! – смутившись, поздоровался малец.

Дядя Петя подал мальчику руку.

В середине коридора, ведущего в глубь квартиры, стояла, улыбаясь подобно Джоконде, моложавая, с толстыми губами, брюнетка. Видимо перед этим она хлопотала на кухне, с её плеча свисало полотенце и, вытирая о него руки, она так и оставила их, сложив ладони перед грудью. Передник неловко сбился на её круглом большом животе, «обещавшем» скорое прибавление семейства. Обнимая женщину за ноги, стояла конопатая девочка – по внешнему виду примерно ровесница брату, в нарядном платьице, растянув щербатую улыбку.

– Олька! А это тебе! – воскликнул Дима, протягивая девочке коробку. – На! Иди сюда скорей!

Девочка подбежала к молодому человеку, схватила коробку и сразу стала крутить её в руках, внимательно изучая.

– Поздравляю с юбилеем! – сказал Дима.

– С каким юбилеем? – сильно удивилась девочка, задумчиво подняв глаза к потолку.

– Ну… – задумался Дима, – тебе же сегодня десять?

– Ну?! – снова не поняв, задумалась именинница.

– Ну так это «круглая дата» называется, когда в конце ноль. А круглые даты – это юбилеи! – подытожил мысль Дмитрий, протягивая пакет с конфетами. – Вот ещё тебе, держи!

– О-о-о! Спаси-ибо большо-ое! – воскликнула Олька и затрясла ручонками. – Мама! Это Ба-арби-и!

Она схватила пакет с конфетами и побежала в комнату.

– А тебе не дам! Понял? – пробегая мимо брата, заявила Оля и показала ему язык.

– А ну перестань! – сказала брюнетка дочери, грозно сдвинув брови. – Получишь у меня, несмотря на праздник! – она сняла с плеча полотенце и неуклюже махнула им в её сторону. – Ле-енка-а, при-иве-ет! – уже тихо и ласково, расплывшись в улыбке, протянула она руки к вошедшей.

– Приве-ет, сестрё-ёнка! – тоже с теплотой ответила тётя Лена, обнимая родственницу. – Не ругайся на «пельмешку» мою! – нежно сказала она, исковеркав слово, умоляюще приподняв брови домиком, отстранившись и пристально вглядываясь в глаза сестре. – Приве-ет, Васё-ёчек! – обратилась она к животу брюнетки. Присев, она нежно приложила к нему ладошки, погладив и поцеловав.

– Чуть-чуть засиделся, – начала оправдываться беременная, коротко и тяжело дыша. – К Олькиному дню рождения не успел. Мы надеялись! – подняла она брови, поддерживая свой живот снизу одной рукой. – Врачи говорят, что к девятому мая должен. Но мне кажется, не досидит он до девятого. Между праздниками выскочит. Как пить дать!

– Как выйдет, так и выйдет, Натах! – строго сказала Лена, махнув рукой. – Неча и переживать!

– Здрасьте, тётя Наташ! Принимайте поздравления! – сказал Дима, потянувшись обнять тётку.

– Спасибо, спасибо, Димась, – обнимая племянника, ответила Наталья.

– Привет, Наташ! Держи поздравления! – сказал Пётр, протягивая беременной цветы.

– Спаси-ибо! – снова умилённо сложив руки перед грудью, протянула Наташа.

Потом Пётр и Наталья немного замешкались, не зная, куда деть букет, чтобы обняться, но в конце концов смогли это осуществить.

– Паш! Найди-ка вазу, пожалуйста, – попросила беременная своего мужа, крутя в руках букет. – Какая пре-елесть!

– Димка! Димка! А на рыбалку пойдём?! – вдруг закричал мальчишка.

– Да чего ты орёшь-то? – одёрнула его мать.

– Дим, пойдём? Ну, пожалуйста, – уже тихо взмолился мальчик, потеребив Диму за рукав, а после умоляюще сложил руки.

– Прям сегодня, что ль?

– Ну да. А чё?

– Да ничего. День рождения вроде у сестры-то.

– Ну… пожрём и пойдём, а?

– Да у меня и одёжа-то не подходящая, – оглядев себя, сказал Дима.

– Да вон, папка тебе даст свою! Ты вон уже с него ростом-то! Да, пап?

– А? – не понял папа. – Чего?

– Одежду, говорю, Димке дашь свою рыбацкую? Он вон уже с тебя ростом!

– А-а-а, ну да. Можно, – покивал Павел. – А вы чё, не посидите что ль даже с нами?

– Посидим, посидим, – успокоил Павла сын. – Диман, смари! – снова закричал малец и побежал куда-то в глубь квартиры. – Я там уже всё приготовил!

…

– А откуда приехал-то? – спросил Сергей.

– Из Жуковского, – ответил Дима.

– А-а, – понимающе покивал Сергей.

Возникла пауза. Все сидели и наблюдали за поплавками.

– Как там сэмоли-то, летают ещё? – вдруг спросил Сергей у Дмитрия.

– Куда они денутся-то?

Посидели ещё какое-то время молча, глядя на поплавки, которые мирно торчали из воды.

– Ну ладно, парни, удачи! – прошептал Сергей и хлопнул Диму по плечу. – Поеду я.

– Угу. Давай! Мы тоже походу пойдём сейчас.

***

Наступил Первомай.

В городе Жуковском, как и в других городах необъятного Союза, всё вокруг пестрило украшениями алого революционного цвета: флаги, плакаты, звёзды, баннеры, растяжки. Воздух был пропитан духом Праздника весны и труда.

Каждый закоулок сквера был забит людьми. По его сторонам – вдоль улицы Маяковского от улицы Горького до памятника Жуковскому, у второй школы, у стоматологии (в этом же доме находился клуб «Ювента»), возле гостиницы «Дружба», у штаба Народной дружины, у АТС, везде-везде царила суета. Трудящиеся готовились к шествию праздничной демонстрации. Все в приподнятом настроении, приветствуют друг друга, улыбаются, галдят. Почти у каждого в руках что-то символичное: у кого – флажок, у кого – воздушные шарики, у кого – белый деревянный голубь на палочке, у кого – деревянный самолётик или поролоновая бабочка, кто с табличками, кто с плакатами, кто с транспарантами. Помогают друг другу приколоть на одежду красные ленточки. Школьники в пионерских галстуках и красных пилотках, дурачась, приветствуют друг друга «салютом».

– …а она мне говорит: «Я тебе двойку за второе полугодие поставлю», прикинь? – возмущался Слава Антонов. – Овца, блин!

– Ну а ты чё? – спросил Гамаков и сделал затяжку.

Витя Гамаков был худым невысоким парнишкой лет шестнадцати, со светлыми кудрями.

– А чё я? Придётся как-то её загреть, – задумался Антонов. – А то на третий курс хрен перейдёшь!

– Отлижи ей! – взорвался смехом Костыль.

– А-ля-ля-ля! – сморщив нос и высунув язык, проулюлюкал Антонов. – Щас ты отлижешь!

– Во-во, прям так и отлижи! – сквозь смех еле выговорил Костыль, утирая слёзы.

Гамак тоже засмеялся.

В обычные дни по Площади Ленина и по улице Маяковского, по обоим односторонним её направлениям, прилегающим к скверу, шли машины и автобусы. Но сегодня для проведения парада эти улицы для движения машин были перекрыты.

– Ну чё, скоро двинутся, походу, – сказал Дима Пономарёв.

Непослушные тяжёлые волосы постоянно сваливались ему на глаза, и он всё время поправлял их рукой.

Народ на Площади и везде вокруг ребят оживился. Зашевелились и сами парни. Стали бросать под ноги окурки.

Они кучковались за лотерейным ларьком, под деревьями на газоне, возле примыкающей к Площади Ленина центральной почты: «ПОЧТА ТЕЛЕФОН ТЕЛЕГРАФ». Перед «Лотереей» и в других открытых местах: на асфальтированной проезжей части Площади, на автобусной остановке и на островках безопасности собирались представители отделов или конструкторских бюро городских заводов и представительств.

Ребята рассредоточились вдоль низенького, не выше колена, заборчика, отгораживающего проезжую часть Площади Ленина от тротуара и обрамляющего его по сторонам газона, вытоптанного за многолетнюю историю постоянно проводимых здесь массовых мероприятий. Они стали выглядывать знакомых в толпе демонстрантов, махать им руками, выкрикивать речовки.

К назначенному часу из сквера и всех дворов, уголков, закоулков и улочек начали стекаться люди и выстраиваться в стройную колонну на участке улицы Маяковского, ведущую в сторону Площади Ленина. Старшие колонн с табличками аббревиатур названий предприятий или отделов созывали своих сотрудников построиться. Заняв своё место в строю, люди в основной своей массе замолкали. Родители шикали, приложив палец ко рту, стараясь успокоить своих детей. Совсем маленьких брали на руки или сажали на плечи. Галдёж постепенно сходил на нет.

Посередине Площади Ленина была установлена трибуна – тыльной частью к ДК, а передней – к памятнику Николаю Егоровичу Жуковскому. Власти города, его почётные жители, руководители силовых структур и приглашённые общественные деятели по очереди произносили пламенные поздравительные и напутственные речи.

– Илюх, чё думаешь, – тихо сказал, наблюдая за происходящим на Площади, огромный по комплекции Пахом Илье Автократову по прозвищу Кран – худощавому хмурому приятелю с зализанными волосами, – если мы толпой щас мимо трибуны пройдём?

– Да хрен его знает… – задумавшись, пожал плечами Илья. – Тут же у каждого завода своё место вроде. А так-то, ваще, чё? Идея путная! – его глаза вдруг загорелись интересом. – Можно попробовать.

– Мельник, ты чё думаешь? – пихнул Пахом локтем в бок стоявшего по другую руку рослого парня со светлыми вьющимися волосами.

– Не знаю, – широко улыбаясь, ответил кудрявый блондин. – В детстве-то я любил на демонстрации ходить.

– Ну! – подтверждая свою правоту, промычал Пахомов. – И я об этом говорю. Да, Кран?

– Угу, – промычал задумчивый Илья Автократов.

Их было человек шесть – самых высоких и самых взрослых из всей группы ребят, толпившихся на газоне. Всем им было по восемнадцать лет и больше. Один из них был с густыми усами и даже слегка седоват. Автократов выглядел старше всех, кроме этого седого. Да ему и действительно было уже немного за двадцать. Хотя он и был не высоким, худым и даже чуть горбился, но явно пользовался у всех, включая старших парней, авторитетом.

– Улукбек, а ты чего скажешь? – обратился Автократов к крепкому парню лет шестнадцати-семнадцати.

– Да хрен его знает. Так-то можно вообще, – почесал Улукбек свой затылок. – Ща у пацанов спрошу.

– Ага, давай! – сказал Кран, хлопнув Костю Улукбекова по плечу. – Ну, а вы чего? – обратился он теперь ко всем старшим парням. – «Птицы» мы или где? Давай строем пройдём, а?

После долгой и нудной официальной части парада наконец заиграл оркестр, и колонна демонстрантов, оживившись, тронулась.

Люди шли, радостно махая флажками и другими атрибутами праздника, приветствуя зевак.

– А интересно – скока нас тут? – спросил Улукбеков и приподнялся на мысочки, сильно опершись руками на плечо Пономарёва, чтобы оглядеть толпу своих пацанов.

– Да хрен его знает… – начал было отвечать Дима, но, ощутив тяжесть друга на своём плече, завопил: – Костян, аккуратней! Человек двадцать, мож, – чуть оправившись от этой «ноши», навскидку предположил он. – Может, и побольше маленько.

Солдатские «коробки», колонны трудящихся, а за ними и все остальные – представители многочисленных отделов различных заводов, ведомств, образовательных, торговых и прочих заведений проходили мимо ребят, стоящих на газоне за заборчиком. Они уходили правее, возле автобусной остановки разворачивались налево и выходили на «финишную прямую» вдоль площади для прохождения у трибуны и бодро шагали мимо неё.

– Пацаны, – обратился Улукбеков к друзьям, – давай, может, тоже притулимся к кому-нить и пройдём мимо трибуны.

– Да ну… Чё, гонишь, что ль? – сморщился Пономарь. – Не кайфово…

– Гамак! Славян! Вы чё думаете? Семён! – стал спрашивать Улукбек остальных дружбанов.

– Ну… не знаю, – задумавшись, сморщил лицо Стас Семёнов.

– Слышь, Гамак? – не унимался Улукбек. – Славян?

– Ну а чё?! – задумался Витя Гамаков. – Можно.

Слава Антонов, он же Славян, стоял и дёргал плечами, показывая, что он не знает, нравится ли ему эта идея.

– Да пойдём! Чё вы, как аморфы-то? – обидным словом решил задеть и тем самым взбодрить и спровоцировать ребят на более решительные действия Улукбеков. – Вон «старшаки» хотят идти. Чё мы – так и будем стоять, что ли?.. – он обернулся к другим ребятам, ещё помоложе, стоявшим шеренгой вдоль заборчика. А проходя мимо этой группы, хлопал их по спинам. – Пацаны! Айда́, пройдёмся вон туда – к трибуне!

Ребята неохотно, но всё же зашевелились, стали перешагивать заборчик и сбиваться в кучку на освободившемся месте на асфальте. Кучка получалась нестройная. Всего собралось человек под тридцать. Старшие ребята стали сами вставать в строй и помогать разместиться молодым. Получилось некое подобие строя.

– Ну вот! Совсем другое дело, – одобрил это построение Автократов, осматривая формирующуюся колонну.

В нескончаемой выдвигающейся с улицы Маяковского людской змейке появился прогал. Одна из колонн что-то замешкалась и немного отстала.

– О! Давай туда! – скомандовал Илья Автократов.

Молодёжная группа быстренько подтянулась к прогалу и встроилась в общую колонну демонстрантов.

– Эй, молодёжь! Куда лезете?! – послышался возмущённый возглас из колонны отставших. – Чего борзеете?

– Молодым – везде дорога! Старикам – везде почёт! – выкрикнул кто-то из молодёжной команды, и по строю покатился одобрительный смешок, превратившийся в гомон. – Дорогу молодым!

– Да ладно вам! Жалко, что ль? Пусть идут! – громогласно выкрикнул пьяный мужик из-за заборчика, где только что стояли сами ребята. – Давай, пацаны! Молодцы! Вперё-ё-ёд! – проорал он и, шатаясь во хмелю, засунул пальцы в рот и громко засвистел.

– Хорош свистеть! – в отчаянной злобе, как будто сто раз уже это говорила, процедила сквозь зубы какая-то женщина, видимо, жена пьянчуги. Она сильно дёрнула его за рукав, потащив за собой, тем самым прервав свист.

Ребята загалдели и засвистели в ответ, одобрительно помахав мужику.

Демонстрация пошла немного быстрее.

Проходя мимо трибуны, люди приветствовали стоящих на ней высокопоставленных чинов, поднимали детей на вытянутые руки, подбрасывали вверх кепки, радостно кричали, размахивали флажками.

Постепенно вклинившаяся в демонстрацию группа молодых людей вышла на «финишную прямую». Парни были просто счастливы. Их глаза горели. Они искренне радовались происходящему.

– Ух ты! «Птицы» на параде! В историю по любому войдёт! – перекрикивая гудящую толпу и оркестр, прокричал Улукбеков, обернувшись к своим ребятам. – Прикольно же? – обратился он теперь к Пономарёву.

– Угу! А я, дурак, ещё не хотел!

…

– Дима, давай быстренько ешь и поехали! – воскликнула мама, когда он вошёл в квартиру. – Как там парад?

– Нормально парад, – вдруг сделавшись угрюмым, ответил сын. – Куда ещё?

– А чего такой грустный? Тётю Наташу в роддом увезли.

– Блин! Опять в это Томи́лино ехать! Сейчас же перерыв в электричках.

– Сегодня по выходному дню, без перерыва.

– Сашка этот опять меня на рыбалку потащит.

– Ну всё, сынок, давай, не расстраивайся. Дядю Пашу поддержать надо, да и помочь, может, что-нибудь понадобится, – ласково сказала мама и потрепала его по плечу. – Сашке не до рыбалки будет. Сходишь там куда-нибудь, если что.

Дима недовольно выдохнул и поплёлся на кухню.

…

И правда, Сашка приезд родственников воспринял как что-то обыденное. Радости от встречи с Димой, как в прошлый раз, уже не было. Он бегал с озабоченным лицом по квартире взад-вперёд, выполняя мелкие поручения отца. Его старшая сестра Оля тоже, чем могла, помогала отцу.

– Бляха! Чё-то трясёт, как в первый раз! – пожаловался дядя Паша, который стоял на коленях, опираясь на детскую кроватку.

– Понятно! Отвык за восемь-то лет! – усмехнулся стоящий рядом, стряхивая пепел от сигареты себе в ладонь, отец Димы Пётр.

– Ха! Точно! – задумался Павел. – Пойдём, мож, накатим? А то я чё-то не могу больше.

– Давай, мож, кровать дособерём сначала, а потом уже и ага, – Петя щёлкнул по горлу пальцем.

– Не. Давай сперва бахнем, а потом уже дособерём, – настаивал Паша. – А Димка будет? – понизил он голос.

– Не стоит, наверное, – Пётр недовольно сдвинул брови.

– Да ладно тебе. Большой же он уже, – продолжал уговаривать Паша. – Праздник же! Ну!

– Ну ладно, хрен с ним, – немного подумав, согласился Пётр. – Дим! – крикнул он из комнаты в коридор.

– Сань! – позвал и Павел своего сына. – На вот этот шуруп – прикрути пока.

– Ну давай, за праздник! – скомандовал Пётр, подняв рюмку.

Мужики выпили и закусили.

На закуску были маринованные огурчики, ломтики чёрного, нарезка колбасы и зелень.

– Чё, Димк, нормально пошло? – спросил Паша.

– Угу, – закивал головой племянник, со сморщенным лицом прожёвывая закуску. – Нормально.

Дыхание у него перехватило, поэтому Дима ответил сиплым голосом.

– Надо к Натахе сходить, – не дожевав, снова начал оживлённо говорить ссутуленный хозяин квартиры. – Узнать, чё-кого, чё принести. Может, сегодня уже родит?

Он налил по второй.

– Была бы девочка, можно было бы Даздрапермой назвать! – сказал Паша и громко захохотал.

Петя усмехнулся и присел на подоконник.

– Как? – не понял Дима.

– Да здравствует Первое мая! – воскликнул Павел. – Даздраперма! Не знаешь, что ли?

– А-а, – понял Дмитрий и усмехнулся.

– Фух… полегчало, кажись, – выдохнул Павел, приложив ладонь к грудине. – Давай ещё, и я пойду кровать собирать.

Они снова выпили.

– Дим, ты как – с нами пойдёшь или чего делать будешь? – спросил Павел.

– Да не знаю… – замялся Дима. – Я там сильно нужен-то?

– Мужики, спасибо, что приехали! Прям на душе легче стало! Честное слово! – продолжил Паша, благодарно приложив ладонь к груди и будто не услышав вопрос. – Ты, если хочешь, на рыбалку сходи, – обратился он теперь к племяннику. – Ну или просто куда-нить сходи! Велик вон возьми, если хочешь!

– М-м-м, спасибо, – поблагодарил Дима. – На велике прокачусь.

– У-х-х! Хорошо-то как стало! Да? – воскликнул Павел. – Давай ещё по одной!

…

Дима бесцельно колесил на велосипеде по незнакомым улицам, запоминая маршрут. В голове приятно шумело. Три стопки были как раз нужной дозой. Он пытался читать таблички на домах, вывески магазинов. Буквы расплывались, веселя его. Прокатился по парку. Возвратился обратно к дому родственников. Взглянул на часы.

«Наверное, ещё не вернулись, – подумал он. – Но скоро, наверное, уже придут».

Дима решил проехаться вдоль речки, где рыбачил пару дней назад с братишкой Сашко́м, и покатил в ту сторону.

– О! Рыбак, ты, что ль? – послышалось откуда-то сбоку.

Дима решил, что вопрос относится не к нему.

– Димон! – ещё раз крикнул парень. – Привет!

Дмитрий притормозил и обернулся. По тротуару шёл с сумками в руках недавний знакомый велосипедист.

– О! – обрадовался Дима. – Привет!

Он слез с велосипеда и направился навстречу к парню.

Тот поставил сумки на землю, и они поздоровались. С ним были две девушки. Парень остался поговорить с Димой. Достал из пачки две сигареты и предложил закурить. Девушки пошли дальше. Одна из них вела за «рога» велосипед.

Дима лихорадочно, но безуспешно, старался вспомнить имя паренька.

Ребята закурили.

– Как дела-то? Чё, совсем сюда переехал, что ли? – спросил парень.

– Да не-ет, – рассеянно улыбнулся Дима, почесав затылок. – Тётка родить должна, вот мама и притащила нас с отцом. Помо-очь там, то-сё, – закатил он глаза.

– А ты чего, сбежал?

– Да я там особо и не нужен. Дядька вон велик дал. «Иди, – говорит, – покатайся!».

– Ну понятно, короче. Пойдём с нами? Шашлычков пожарим, водки откушаем «с праздником», а?

– Да не, – замялся Дима. – Спасибо. С роддома должны скоро подойти. Может, сейчас чё помочь нужно будет. То-сё.

– А-а. Ну, смотри… Как хочешь.

– А кто эти девчонки? – заинтересовался Пономарёв и устремил свой взгляд на объект интереса.

– Одна – жена, а вторая – любовница, – обыденно, как будто это было самим собой разумеющимся, ответил «шашлычник».

Ребята смотрели вслед удаляющимся девушкам, пуская дымок.

Одна из них была рыжеволосая и стройная, очень симпатичная. А вторая – блондинка маленького роста, несколько полноватая, непримечательной, можно сказать – невзрачной, внешности. Она-то и вела велосипед за «рога».

Вдруг рыжая красавица обернулась и позвала:

– Долго ты там ещё?!

– Ща! Иду! – ответил парень. – Ну чё? Если передумаешь, подъезжай на речку, – предложил он Диме, не вынимая изо рта дымящуюся сигарету, и замахнулся для рукопожатия.

Ребята, звонко шлёпнув ладонями, попрощались.

Вернувшись в дом, Дима постоянно прокручивал в голове, как Рыжая повернулась, чтобы позвать своего приятеля.

Его мама и сестрёнка Ольга хлопотали на кухне. Сашка смотрел телевизор. А дядя Паша с отцом распивали уже вторую «Московскую». Магнитофон играл песню Марины Журавлёвой про рану на сердце, про полынь-траву и про кружение головы, перебивая звук телевизора.

Диме очень понравилась рыжеволосая девушка.

«Жена? Или любовница? Кто она ему? Этому?.. Как его? – ломал голову Дима. – Как же его зовут-то?»

Девушка не выходила из головы.

– Я поеду ещё покатаюсь, – сказал Дима матери.

– А-а. Ну давай, давай, сынок, – ответила мама. – Мы в шесть где-то ещё в роддом пойдём. Пойдёшь с нами?

– Да чё мне там делать-то?

– Ну, смотри сам. Как хочешь.

«Жена? Или любовница?» – думал Пономарёв по пути на речку Пехорку.

Он свернул на тропинку, что тянулась вдоль реки. Проехал место, где недавно рыбачил. И чуть поодаль увидел пикник с дымком от костерка. Определённо это были они: парень и две девушки, одна – рыжая. Его сердце бешено заколотилось.

Вдруг в голове у Дмитрия зазвучали слова из песни Марины Журавлёвой про рану на сердце.

«Да блин! Чё происходит-то?» – мысленно задал он сам себе вопрос, анализируя свои ощущения.

– Серёж, дай воды! – обратилась блондинка к парню, когда Дима уже почти подъехал к ним.

«Вот жена! Наверное, – подумал Дима, услышав возглас блондинки. – Серёга! – он мысленно шлёпнул себя ладонью по лбу. – Точно, Серёга! Как я мог забыть-то? Вот, блин, память!»

– О-о-о-о! Димка! Брат! – заголосил Сергей, увидав велосипедиста. – Прикинь! – обратился он к девчонкам. – Вы знаете, кто это такой? Вы даже не представляете себе, кто это! – Сергей потряс пальцем у себя над головой, словно Кролик, который говорил про застрявшего Винни-Пуха в известном мультфильме.

Пономарёв подошёл к месту пикника.

– Привет, – сказал он, скромно улыбнувшись.

Сергей с размаху хлопнул своей рукой по протянутой для рукопожатия руке Дмитрия и долго тряс его руку, обхватив её вдобавок ещё и левой рукой.

– Девчонки! – вдруг радостно вскрикнул Сергей, наконец-то отпустив Димкину руку, но опершись теперь локтем на его плечо. – Это мой дружбан – Димон! – он расплылся в улыбке, повернувшись к девушкам, а потом несколько раз сильно хлопнул Диму по плечу. – Братан! – с хмельным радушием воскликнул Сергей. Он взял Дмитрия ладонями за плечи и восхищённо их потряс. – Я так рад тебя видеть!

– Привет-привет! – сказала Рыжая, улыбаясь.

В голове у Пономарёва снова заиграла мелодия про любовь и траву-полынь.

– Привет, – повторил он, покивав головой, всё так же скромно улыбаясь.

– Привет! – бросила блондинистая пухляшка.

Девушки внимательно стали изучать Пономарёва.

– Я, короче, в субботу на велике был, а Димасик рыбачил. А теперь он на велике, а я рыбачу! А-ха-ха-ха-ха! – раскатисто захохотал Сергей.

– Я – Рая, – представилась Рыжая, мило сморщив нос и сощурившись от солнца.

А в Димкиной голове всё продолжала петь Марина Журавлёва про чьи-то слова.

«Ра-а-я-а…» – сладостно проплыло воздушным змеем с длинным-предлинным хвостом у Пономарёва в мыслях, а потом эхом отдалось звучание голоса Журавлёвой про то, как у неё голова кружи́тся. – «Рыжая Бестия!» – вдруг, словно белый столб, возникло в его мозгу. – «Хоть бы ты оказалась его любовницей, а жирная – женой, а не наоборот!» – продиралась сквозь тернии самовольно появляющихся в голове чужеродных мыслей колесница собственных, разбивая вдребезги восставший на пути к рыжей мечте белый столб.

– Очень приятно, – ответил Дима.

– И мне, – кокетливо проговорила Рая.

– А я – Маргарита, – обыденно и уже совсем не заинтересованно, по крайней мере так показалось Пономарёву, улыбнулась блондинка.

У каждой из девушек на руках, в том числе на правых, было по нескольку колечек, и понять, кто из них Серёгина жена, Диме пока не удавалось. Девушки вели себя одинаково равнодушно к своему спутнику, никак не проявляя супружеской заботливости. Дима по-прежнему с трепетом питал надежду, усаживаясь в уголке импровизированного стола, что женой окажется пухляшка. Ему не хотелось верить в то, что такая красавица, как Рыжая Бестия, могла выйти замуж за тюфяка-Серёгу. «Рыжая Бестия» – эта метафора крепко засела у него в мозгу, и ему хотелось называть её именно так, потому что имя Раиса явно уступало по красоте звучания Рыжей Бестии. Прозвище придавало девушке некий бунтарский шарм и подходило ей больше, чем то, как он называл её раньше – просто «Рыжая», ещё до того, как они познакомились.

Пономарёв изредка обводил глазами «стол» и кидал осторожные оценивающие взгляды то на Сергея, то на одну девушку, то на другую. Иногда он натыкался на робкий взгляд Рыжей Бестии – Раи. Встретившись взглядами, они сразу же стыдливо опускали глаза, делая вид, что ничего необычного не происходит. С Маргаритой встречаться взглядами Дмитрию доводилось гораздо реже, чем с Рыжей. Но результат был таким же.

Сергей разлил по пластиковым стаканчикам водку.

– Давайте выпьем, что ль? За встречу! – предложил он.

Все одобрительно взяли стаканчики.

Выпили.

– Дима, не стесняйся, – вдруг произнесла блондинка, – бери кушай, угощайся.

«Смело, по-хозяйски говорит, – подумал Пономарёв. – Наверное, всё-таки она жена? Хоть бы, хоть бы!»

– Ага, ага, спасибо большое, – сконфуженно ответил Дима и мысленно скрестил пальцы на удачу. Потом он взял себе нарезанных овощей и кусок шашлыка и закусил.

Анализируя происходящее, он всё больше убеждал себя в том, что женой всё-таки является Маргарита, и его это радовало.

«Интересно, а сколько Серёге лет? – вдруг подумал Дима. – Больше семнадцати-восемнадцати ему не дашь, а уже женатый».

Время шло. Начало темнеть. Костёр почти погас.

– Дим, пойдём дров поищем? – неожиданно предложила Рая.

Сердце Пономарёва заколотилось.

– А-э-э… Да… Конечно! – согласился он, стараясь не показывать своего волнения.

Они шли молча. В голове приятно шумело от выпитого.

…

– Пап, подсади меня! – попросила Олька и, приложив ладошки вытянутых вверх рук к стене, принялась нетерпеливо барабанить по стене пальчиками, приготовившись подняться к светящемуся окну первого этажа.

Павел взял дочь под мышки и поднял её над своей головой.

Оля ухватилась за оконный отлив и, перебирая ножками, при этом отталкиваясь от стены, чтобы оказаться ещё выше, затараторила:

– Пап! Пап! Давай-давай! Ещё!

– Не мельтеши! – рыкнул папа, жмурясь от летящего в его лицо от ног дочери песка, и, пытаясь усадить её на свои плечи, уже более спокойно добавил: – Отпусти… отпусти подоконник! Давай туфли снимай. На плечи мне встанешь.

Девочка, усевшись на плечи отца и вынув язык, торопливо стала расстёгивать свои сандалики и скидывать их на землю. Потом она, снова ухватившись за отлив, стала старательно подтягиваться, вставая ногами на плечи отца.

– О! Нормально теперь! – заголосила девочка.

– Ты давай потише! Не шуми! – одёрнул её отец. – Чего там видно-то?

– Да вон там ходит кто-то, – непонятно прокомментировала увиденное Оля. – А! Вон там! Мама там! Вон!

Девочка ткнула пальцем в стекло и замолчала, внимательно разглядывая происходящее за окном.

Рядом с отцом, на узкой полоске асфальтовой отмостки, стоял и смотрел вверх на свою сестру Сашка. А на дороге, через газон от них, тихо переговаривались их гости – Лена и Петя. Пётр, чиркнув зажигалкой, прикурил, сильно затянулся и выдохнул густую струю дыма.

– Ну! – нетерпеливо воскликнул Павел. – Чего там?

– Да… не знаю… – тихо проговорила девочка. – Не видно… чё-то… Мама там… плачет… что ли?

– Плачет? – переспросил отец.

– Ну, па! Погоди!.. Не знаю я…

Оля снова пристально всмотрелась в глубь светящегося окна.

– О! О-о-о! – то ли радостно, то ли испуганно заголосила она, то отворачиваясь от окна в сторону своих родственников, то вновь припадая к стеклу, не зная, как выразить свои чувства. – О! Васька выскочил! Всё! Всё! Пап! Я видела!

– Ну слава Богу! – тихо сказала Лена Петру. – Олька-то как рада, смотри, – умилённо проговорила она.

Мальчик запрыгал от радости и захлопал в ладоши.

– Пап! Пап! А меня можешь поднять? Я тоже хочу посмотреть! – стал канючить Сашка.

– Сань, ну чего там смотреть-то? – раздражённо сказал Павел.

– Ну, а чего она там смотрит? Ну пожалуйста! Ну пожалуйста! Пожалуйста! – взмолился мальчик.

– Ну ладно, – согласился отец. – Оль, слезай! Сашка тоже хочет посмотреть.

…

– А чего я тебя раньше не видела? – спросила Рыжая, когда они уже отошли от пикника на приличное расстояние.

– А-а… – снова растерялся Дима. – Да я… это… Я э… я в Жуковском живу, – наконец смог выговорить он.

– Да? Прикольно! – обрадовалась Рая. – А у меня тоже в Жуковском родственники живут. Я бываю там иногда.

– Круто! А где они там живут?

– Ой! – стушевалась девушка. – А я не помню… – она задумалась. – Драгу… нова, что ли улица?

– Драгунова? – переспросил Дима.

Раиса снова задумалась, то поджимая свои влажные манящие губы, то вытягивая их трубочкой.

– Вроде бы да, а вроде бы и нет. Не знаю я, – констатировала она, махнув рукой.

– У нас вроде нет такой, – тоже задумавшись, сказал Пономарёв.

– А! – вдруг воскликнула Рая. – В Колодце, что ли?! Район там, Колодец? Или как называется?

– Колоне́ц! – засмеялся Дима. – Может Дугина́ улица?

– О! Точно! Дугина́! – с какой-то детской радостью воскликнула девушка.

– Это от меня недалеко.

– М-м-м. Классно! А почему Колоне́ц?

– Да хрен его знает, – задумался Дмитрий. – Деревня, что ли, так называлась, которую снесли и район построили.

Город Жуковский построен на историческом месте. Когда-то здесь стояли три населённых пункта: Колоне́ц, Стаха́ново и Новорожде́ствено. Но история этих мест берёт своё начало ещё из Средневековья. По одной из версий, во времена правления Ивана Грозного, здесь, а точнее вблизи озера Глушица, в юго-восточной части города, в районе нынешней улицы Наркомво́д, пролегал древний путь и перевоз через Москву-реку, именовавшийся Астраханским трактом. После присоединения коломенских земель к Московскому княжеству этот путь стал одним из важнейших в экономическом и стратегическом отношениях. После смерти сына, царь Иоанн IV повелел поставить на этом месте монастырь в честь Рождества Иоанна Предтечи и устроить переправу. Монахами в новом монастыре стали бывшие опричники, которые получили несовместимые с дальнейшей службой увечья. Помимо молитвенных трудов, они охраняли от разбойников переправу через реку. В эпоху Смутного времени монастырь был разорён и пришёл в запустение. Заброшенные монастырские земли были переданы Патриарху Филарету, а немногим позже – в Дворцовое ведомство. На месте монастыря и храмов, которые восстанавливать не стали, и было основано село Новорождествено. Была заново отстроена деревянная церковь и освящена так же в честь Рождества Иоанна Предтечи. А в XVIII веке новый владелец земель помещик Мусин-Пушкин, которому императором Петром Великим были отданы в дар село Новорождествено и Раменская волость, возвёл на этом месте уже двухэтажный каменный храм. К сожалению, к нашему времени от древнего села практически ничего не осталось – уникальная церковь Рождества Иоанна Предтечи была варварски взорвана в 1940 году.

История деревни Колоне́ц, что в западной части города, глубокими корнями уходит в середину XIX века, когда астраханские зажиточные рыбаки прибыли сюда и обосновались колонией неподалёку от села Новорождествено на болотах в районе реки Быко́вка. Их так и звали – колонистами, отсюда появилось и название деревни – Колоне́ц. Деревня неоднократно переезжала с места на место из-за нахождения в зоне подтопления во время половодья. После разрушительного наводнения 1908 года местные крестьяне, воспользовавшись поддержкой правительства в рамках аграрной реформы, переселились из подтапливаемых пойменных земель на возвышенность – поближе к платформе «Ильинская». А в 1910 году в Колонце побывал сам великий реформатор Пётр Аркадьевич Столыпин.

Основной отправной точкой в истории самого города Жуковского стоит считать 13 августа 1933 года. В тот день было принято решение о строительстве комплекса нового Центрального аэрогидродинамического института (ЦАГИ) вблизи платформы «Отдых», что в центральной части города (это место зовётся Старым Городом). Возникший на огромном пустыре между деревней Колонец, посёлками Кра́тово и Ильинский новый населённый пункт получил наименование Стаханово, в честь знаменитого шахтёра-рекордсмена Алексея Стаханова.

В связи с наступающим столетием со дня рождения Николая Егоровича Жуковского в январе 1947 года посёлок Стаханово был переименован в посёлок Жуковского. А чуть позже, в сам день рождения великого учёного 23 апреля 1947 года, этот населённый пункт получил статус города.

В 1950-е годы новый город расцвёл. В то время были построены удивительные по красоте неоклассические дома Старого Города, появился квартал коттеджной застройки «Дворянское гнездо», сооружены несколько школ и возник больничный городок. В начале 1950-х была осуществлена грандиозная стройка новой взлётно-посадочной полосы Лётно-исследовательского института, потребовавшая переноса на другое место древнего села Новорождествено. В течение нескольких лет деревянные избы перевезли ближе к Раменскому – так возникла деревня Новое Село и одновременно прекратилась история одного из древнейших населённых пунктов Московской области.

С увеличением населения город разрастался. Была ликвидирована деревня Колонец, на месте которой встали новые многоэтажные городские кварталы. Символично, что первая по времени застройки улица микрорайона Колонец была названа в честь жителя этой деревни, Героя Советского Союза Николая Дмитриевича Дугина́. Помимо Колонца, в черту города вошли и части соседних поселков. В городскую агломерацию включили также район Горельники, улицы Нижегородскую и Луховицкую (ныне – улица Дзержинского), входившие до этого в состав посёлка Кратово, а также часть территории Ильинского. Постепенно город Жуковский обрёл современные границы, к которым уже давно привыкли местные жители.

Пономарёв и Рыжая шли какое-то время молча, то и дело нагибаясь и подбирая ветки и палки.

– И давно вы с Серёжей дружите? – вдруг нарушила молчание девушка.

– Да мы, это… мы-ы… только в субботу познакомились. Он же говорил, что я рыбачил, – затараторил Дима, обернувшись и показав рукой в сторону Сергея, – а он на велике ехал. А сегодня наоборот… – Дима смутился, – ну… типа… он рыбачит.

– М-м-м, – понимающе кивнув, улыбнулась Рая.

– Я к тётке приезжал, – продолжил Дима, – у двоюродной сестрёнки днюха была.

– Да? – хохотнула Раиса. – У сестрёнки днюха, а ты на рыбалку ушмылял?

– Да там братишка мелкий очень хотел. Дядьке с ним некогда рыбачить. А когда они к нам приезжали, я его водил у себя в Жуковском на рыбалку. Вот он и запомнил. Теперь отец ему удочки и снасти всякие купил, и он ждёт меня постоянно, чтобы я с ним на рыбалку пошёл.

– М-м-м… Теперь ясно.

У Димы свербело узнать, кто же всё-таки из них жена Серёги, а кто любовница, но он всё не решался спросить напрямую.

– А чего ты сразу не пошёл с нами? – спросила Рая и нагнулась за веткой.

Нагнулась на прямых ногах. Спортивные штаны натянулись на «булочках». Два холмика округлились, а штаны ещё плотнее обтянули ноги, подчёркивая их стройность. Потеряв равновесие, Рая приподняла одну ногу, элегантно вытянув носок, и согнула её в колене, опершись рукой о землю. Олимпийка с футболкой задрались и оголили поясницу красавицы. Всё это было очень соблазнительно. Длилось зрелище всего секунду, тем не менее Пономарёв успел разглядеть всё досконально, но насладиться мимолётным зрелищем было абсолютно невозможно и за более продолжительное время. Недаром говорят, что бесконечно можно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течёт вода и как работают люди. Особенно такие, как Рыжая Бестия. Так бы и смотрел на неё Пономарёв – бесконечно.

Подняв палку, она распрямилась и вопросительно посмотрела на Диму.

– Да… там… тётка, короче, родить должна, – замявшись на мгновение, начал объяснять ситуацию Пономарёв, отведя взгляд в сторону. – Мы с родителями помочь приехали.

– Помогли уже? – иронично бросила Рыжая.

– Да… э… ну да. Родители там помогли уже… ну я и решил приехать, – оправдался Дима. – А ты не знаешь, сколько Серёге лет? – издалека зашёл Пономарёв.

– Да что это мне-то и не знать, сколько моему мужу лет? – удивилась Раиса.

Диму словно молнией пробило с головы до ног, насквозь.

«Всё-таки она жена… – замаячило в голове. – Жена… жена… жена… жена…»

Слова из объёмных букв словно закружились вокруг него. Потом он как будто провалился в огромную яму или даже в пропасть, но, не достигнув дна, оказался в подвешенном состоянии. Или, может быть, пространство вокруг него быстро и сильно расширилось, отдалив реальность. Он ощутил себя, словно комар в центре огромного зала. Все звуки тоже отдалились и еле доносились, как сквозь толщу воды. Лишь комариный писк был отчётливо слышен где-то внутри головы.

– Скоро двадцатник будет, – ворвалась в его отрешённость Рая.

– М-м-м… – растерянно покивал Дима, приходя в себя.

– А что? – снова спросила Рыжая.

– А… да нет… ничего, – оправившись от первого шока, но всё ещё пребывая в упадническом настроении, ответил Дмитрий. – Я думал, ему лет семнадцать. Ну, может, восемнадцать. И давно вы женаты?

– Полгода уже почти. А что?

– Да ничего, просто спросил.

Повисла неловкая пауза.

– А Маргарите сколько лет? – нарушил тишину Пономарёв.

– Девятнадцать.

– М-м-м…

Снова повисла пауза.

– А мне пятого числа девятнадцать исполнится, – теперь Рыжая нарушила тишину.

– М-м-м. Круто. Поздравляю, – грустно сказал Дима.

– Заранее не поздравляют, – с показной обидой сказала Раиса. – А тебе сколько?

– Мне? Семнадцать… почти, – ответил он и уточнил: – В июле будет.

– М-м-м. Ты такой маленький ещё? – умилённо произнесла рыжая красавица. Но Диме показалось, что она издевательски это сказала. – А выглядишь старше, – уже с интересом, оценивая его взглядом, добавила она.

У Пономарёва немного отлегло.

– А ты на девятнадцать не выглядишь, – сказал он.

– А на сколько я выгляжу? – с кокетливым упрёком уставилась Раиса на наглеца.

– Ну, это… Помоложе. Лет на семнадцать, – почувствовав упрёк, суетливо выкрутился Дима.

– Ну, тогда живи… – сказала она властно, приподняв одну бровь, – пока…

Совсем стемнело.

Набрав немного дров, они принесли их к костровищу.

На «столе» уже мало-мальски был наведён порядок: всё лишнее было убрано, продукты сложены более компактно, мусор собран.

Серёга, уже изрядно напившись, развалился на подстилке, недавно ещё выполнявшей роль стола. Рядом с ним спала Маргарита.

Дима уложил ветки на угли и раздул огонь. Огонь занялся. Стало светлее. Ветки приятно затрещали. Дима взглянул на Раису. Она удобно уселась на плед рядом со спящими напротив него, но по ту сторону костра. Они молча смотрели сквозь кровавые языки пламени друг другу прямо в глаза.

Горячительный напиток дал о себе знать, и Дима решился на отчаянный поступок, который никогда бы не позволил себе, будучи трезвым. Не отрывая от неё взгляда, Пономарёв встал, подошёл к Рае и сел на плед рядом с ней. Он обнял девушку и почувствовал тепло её тела. Она не отвергла объятья, а наоборот прижалась к нему всем своим хрупким тельцем. Дима боролся с желанием нагнуться и прикоснутся губами к её таким соблазнительным губам.

«Она так прекрасна», – думал Пономарёв.

Его пьяные мысли поплыли куда-то вдаль.

Из темноты проявились и постепенно визуализировались её глаза с бликами костра и предстали перед ним в его воображении. Глаза расширялись, а он начал погружаться в их тёмную глубину, а потом и растворяться в ней…

Снова стало темно…

Он снова явственно представил, как Рая нагнулась за веткой. Как она вопросительно посмотрела на него, поднявшись и развернувшись к нему, как эти огненные волосы каруселью разметались вокруг её головы…

И вдруг снова белым столбом возникло в его голове – «жена!..» А затем сразу же вырос и второй столб – «муж!..»

«Он же здесь! Совсем рядом!» – с опаской подумал Дима, кинув взгляд на спящих.

«Муж!.. Муж!.. Муж!..» – барабанило в висках.

Благоразумие победило. Сергей похрапывал совсем рядом. Мысль о поцелуе рассеялась в замутнённом сознании.

Дима прижался щекой к щеке Раи, ощутив её гладкость. Косметика, возможно, помада или «тоналка», или ещё что-то (что там у девчонок бывает?), приятно щекотала ноздри мягким ароматом. Он закрыл глаза. «Белый шум» в голове усилился. Мысли снова унесли его куда-то в райскую даль. Он забыл обо всём. Даже о её законном муже. Его губы начали движение по её щеке в направлении алых, как пламя, губ. Всё ближе и ближе…

Муж неожиданно всхрюкнул и проснулся. Он поднялся и присел, сонно сморщившись. Сергей не мог не увидеть, как Дима и Раиса сидят в обнимочку. Он встал и с суровым видом громко скомандовал:

– Собираемся домой!

Пономарёв убрал руки от чужой жены. Марго тоже проснулась. Все засуетились, собирая пожитки. Диме было и стыдно, и тревожно. Он не знал, что ему делать, так как даже не представлял, где живут Раиса с Сергеем. Он принялся помогать собирать остатки продуктов. Сергей ногой наталкивал в костёр песок, чтобы затушить его. Огонь погас, костёр сильно задымил. Сергей взял миску, спустился к кромке воды, набрал воду и плеснул в костёр. Засыпанные песком угли зашипели, и дым пошёл ещё сильнее.

Вещи собрали и упаковали в сумки. Сергей ещё вылил в костёр несколько мисок воды, и тот почти перестал дымить. После этого все отправились в сторону дома.

Дима понимал, что эта троица сейчас уйдёт и он, скорее всего, больше никогда не увидит рыжую красавицу.

Рая же понимала, что ей обязательно нужно каким-то образом поговорить с Димой и договориться о встрече. Она оказалась сообразительнее Пономарёва. Пока муж шёл рядом с Маргаритой и нёс сумки, она села на велосипед и рванула вперёд, оставив всех позади на сотню-другую метров.

Дмитрий понял, что задумала Рыжая Бестия и, нажав на педали своего велосипеда, догнал её. Они оказались наедине на значительном удалении от остальных.

– Послезавтра на автобусной остановке «ВУГИ», ровно в шестнадцать ноль ноль, – сказала Рая. – Буги-вуги. Запомнишь?

Они молча ждали Сергея с Маргаритой.

– Ну и куда вы уехали без нас? – зло проговорил Сергей, приближаясь к велосипедистам.

Он долго ещё ворчал по этому поводу, пока все шли в сторону дома.

Пономарёву надоело выслушивать упрёки обиженного мужа, и он, кинув: «Ладно. Всем спасибо. Пока!», – уехал в свою сторону.

***

Весь следующий день Пономарёв провёл в мытарствах. Он не знал, куда себя деть: ходил из угла в угол, не в силах дождаться, когда закончится этот долгий день, надоедающий своей неправдоподобно растянутой продолжительностью, и наконец-то наступит завтра – день встречи.

– Вот тётя Наташа – молодец! – с улыбкой сказала Димина мама, перебив его тревожные мысли.

Перед этим она долго разговаривала с кем-то по телефону, активно и весело что-то обсуждая.

– А чего там? – хмуро и незаинтересованно, а просто ради приличия спросил Дмитрий.

– Дядя Павлик звонил. Говорит, что она скандал там, в роддоме, устроила! – начала рассказывать мама. – Короче, Ваське прививку какую-то делали, в венку на голове, на руках-то ещё маленькие совсем, не попадёшь, и, видать, плохо обработали. Кровь текла, наверное. Фу-х, Господи, – вздрогнула она, зажмурившись, подавляя приступ тошноты. – Ну, он варежкой своей, видать, тёр, на распашонке-то, да по всему лицу и размазал. Бедненький… Когда его к Наташке-то принесли кормить, у него весь рукав на распашонке, ну, эта… варежка, в крови была, как корка твёрдая стала, вся голова, всё лицо в крови, аж к уху, говорит, натекло. Ой! – снова вздрогнула она. – Прям представить страшно! Он же такой маленький, – она в умилении, но с тревожным лицом, сложила свои ладони перед грудью и, подумав, продолжила: – Всё засохло там у него. Ужас, короче! У него ещё и аллергия, походу, какая-то пошла. Или не знаю, чего там. Может, просто воспаление. Покраснело всё вокруг укола. Вот что за люди?! А если заражение пойдёт?! Господи! Только бы всё обошлось! – теперь она сложила руки в молитве. – Короче, Наташка медсестру за грудки… – уже мягко и женственно улыбаясь, она показала, как её сестра Наталья схватила медсестру. – Чуть не убила её, в общем. Потом врачи набежали. Павлик же вчера две бутылки водки им передал. Натаха орёт: «Что, спирта у вас нет, что ли?!! Ребёнка вытереть не чем?!! Возьмите водку, которую вам муж принёс! Или вы уже выжрали всё?!» Короче, устроила им там кузькину мать. Все забегали, засуетились. Утащили его! Ваську-то. Вымыли! Переодели в кипельную¹ распашонку. До этого, говорит, серая была, непростиранная какая-то. Теперь, как в палату зайдут, все вежливые такие, на цырлах перед ней ходят, спрашивают каждый раз: «Всё ли хорошо? Не надо ли чего-нибудь ещё?» Короче, такая вот история.

– М-м-м… Понятно, – мрачно сказал Дима.

– А ты чего такой хмурый? – спросила мама.

– Да ничего. Завтра в путягу² опять. Неохота.

***

Вот и настало долгожданное послезавтра. В этот день Пономарёв еле дождался окончания второй пары в путяге. Третью он решил прогулять. Воспоминания о Рыжей Бестии вызывали в нём трепет.

Дмитрий сел на первую электричку в сторону Москвы, которая шла после перерыва. Он сидел у окна и, глядя на мелькающие дома, машины, столбы и стволы ещё почти голых, но уже начинающих затягиваться яркой свежей зеленью листвы деревьев, нервно дёргал ногами. Потом обратил внимание на волны проводов, которые плавно поднимались и, достигнув пика (крепления к столбу), снова спускались от одного столба к другому. Некоторые из них, прикреплённые к столбу выше других, могли, спускаясь, пересечься с ними и спускаться ниже их. А потом, достигнув своей нижней точки, они устремлялись вверх, снова пересекаясь с «другими» и уходили ещё выше, к новому своему креплению. Зрелище это повторялось вновь и вновь, немного успокоив Диму, и он с интересом наблюдал за «кривой пляской» проводов.

Нетерпение ожидания встречи немного отступило. Он забылся. И вдруг объявили станцию Томи́лино. Он встрепенулся и снова заволновался.

Когда поезд остановился, Дима вышел из вагона и побрёл по инерции в направлении движения электрички, не понимая в принципе, куда ему в действительности нужно идти.

В тот вечер, на пикнике, он был прилично пьян и, к своему сожалению, не запомнил точное время встречи с Рыжей Бестией на условленной остановке «ВУГИ».

«Хоть название остановки запомнил и то ладно. Буги-вуги. Блин!» – подумал он.

Посёлок ВУГИ располагается в городе Люберцы, между станциями пригородных электричек Томи́лино и Панки́, в районе перекрёстка Октябрьского проспекта с Егорьевским шоссе. Он стоит особняком от остальных районов города, отгороженный зеленью деревьев и тишиной.

Своё название этот район получил от построенного здесь в послевоенные годы здания Всесоюзного угольного института (ВУГИ), который позже был переименован в Институт горного дела им. А. А. Скочинского.

Но ничего этого Дима, естественно, не знал. Он запомнил только, что «ВУГИ» – какое-то странное, необычное и непонятное название автобусной остановки.

– Извините! – вежливо и в то же время шутливо обратился Пономарёв к проходящей мимо него женщине. – А вы не подскажите, как к остановке «Буги-вуги» пройти?

Женщина благодушно улыбнулась избитой шуточке и, довольно подробно объяснив, показала, куда надо идти.

Пономарёв поблагодарил её и пошёл в указанном направлении. Он плохо воспринял объяснение, запомнив только «от Пушкина – прямо по дороге» и то, что идти придётся пару остановок.

Спустившись с платформы, Дима увидел памятник Пушкину.

«Всё правильно! – подумал он. – Пгавильным кугсом идём, товагищи!» – вдруг всплыло в памяти картавое ленинское изречение.

Потом он долго и уныло шёл вдоль железной дороги, разглядывая ряды заборов частных домов. Ещё несколько раз обращался к прохожим для уточнения маршрута. Проходя мимо остановок, читал названия: «Платформа Томилино», «Улица Никитина». Вышел на Егорьевку (Егорьевское шоссе). Шёл ещё какое-то время. И наконец-то увидел на очередной будке автобусной остановки заветное и непонятное «ВУГИ».

«О! Буги-вуги. Мне сюда», – радостно подумал он.

Время было около двух часов.

Он уселся на лавочку и прождал, как ему показалось, очень долгих минут пятнадцать.

Поняв, что Рая не придёт, решил пойти к родственникам. Ему хотелось пить и очень не хотелось сидеть на пыльной и унылой остановке. Пономарёв решил, что будет приходить сюда каждый час. Он не помнил, на который именно час они с рыженькой договорились, но точно был уверен, что это было в какой-то час и ноль-ноль минут.

Саня с Ольгой были дома. Они уже пришли со школы. Саня очень обрадовался приезду брата.

– О! Прикольно! А ты чёй-то к нам? На рыбалку пойдём?! – воскликнул он.

– Да нет. Просто мимо проезжал, то-сё, решил зайти, – устало ответил Дмитрий. – Попить дашь чего-нибудь?

Санька побежал на кухню, налил воды в большой чайный бокал и подал брату. Они поболтали ещё немного.

Время близилось к пятнадцати часам.

Дима понял, что пешком он точно не успеет к трём, и попросил у Сашки отцовский велик. Тот не знал, что и ответить – вещь-то отца, но отказать не смог. Тем более отец сам уже давал Димке свой велик.

Пономарёв поехал к месту встречи. Теперь он точно решил приезжать на «ВУГИ» каждый час. Ну а что – удобно: велик под задницей и переждать есть где. Но чувство тревоги его не покидало. И с каждой минутой оно становилось всё сильнее. Он начал предполагать, что Раиса может вовсе не прийти.

Мобильных телефонов тогда ещё и в помине не было, и, если у тебя не оказалось номера домашнего телефона или адреса нужного тебе человека, его можно было потерять навсегда.

Правда, по телефонному справочнику можно было легко найти номер телефона разыскиваемого, но только если знать его фамилию и, хотя бы приблизительно, адрес. Имея только адрес и потратив, естественно, гораздо больше времени, всё же вполне реально было отыскать и номер телефона. Обладая только номером телефона, шанс на победу в поиске адреса в таком случае всё же оставался. Однако решить такую задачу было делом сложным: справочник был составлен в алфавитном порядке по фамилиям абонентов, и пришлось бы переворошить весь этот толстенный талмуд, проверяя каждый телефонный номер и сравнивая его с предполагаемым адресом и фамилией. К тому же можно было просто созвониться с разыскиваемым.

Но в Димкином уравнении было три неизвестных: он не знал ни адреса, ни телефона, ни фамилии Рыжей Бестии и её мужа. Да ещё и квартира их могла быть съёмной. Так что по фамилии поиски могли и не принести желаемого результата. У него не было ровным счётом ничего, что могло бы помочь в поисках. Пономарёв был расстроен, понимая, что если Рая сегодня не придёт, то он её больше никогда не увидит.

Погрузившись в свои печальные размышления, Дима сильно разогнался и, не заметив открытый люк, въехал в него передним колесом. Колесо наполовину вошло в люк и намертво там застряло.

Велосипед был «Аист», с высокой рамой, про такой говорили – «взрослый». Если бы хотя бы был какой-нибудь невысокий, типа «Кама» или ему подобный, было бы, наверное, несколько проще, а так получилось, как получилось.

Летел Пономарёв весьма эффектно. В полёте он сделал сальто через голову. Правда, моральное состояние молодого человека, и без того пребывающего в упадке, от пережитого ещё более ухудшилось. Пока летел, размышлял про того мудилу, которого чёрт дёрнул зачем-то уволочь эту несчастную крышку канализационного люка, оставив его открытым – «на счастье» таким бедолагам, как Пономарёв. Ему очень было жаль себя.

Однако кульбит оказался во благо. Так как, во-первых, он не ударился своим мужским достоинством о высокую раму и рогообразный руль, а во-вторых, Дима избежал того, чтобы пропахать своим лицом и грудью по земле. Он приземлился на свою «пятую точку» в своих чистых и светлых штанах и проехался, сидя на заднице, метра с два по свежей траве. Из-за этого задница окрасилась в зелени. И теперь его «пятая точка» стала точкой зелёной.

Он встал, осмотрел себя, подёргал руками и потопал ногами, выяснив, что конечности и вообще кости целы. Кожный покров тоже, в общем-то, не пострадал. Но вот выходные брюки, надетые специально для свидания с Рыжей Бестией, теперь вряд ли отстираются. А подойдя к велосипеду, мёртво вставшему в колодце, он увидел, что рама от удара погнулась.

Хорошо, что колесо пострадало не сильно. Дима кое-как выдернул велосипед из люка и поехал дальше. Но из-за погнутой рамы при поворотах крыло стало задевать за раму. Благо ехать оставалось недалеко.

Время – три часа дня ровно. Стоит Пономарёв на остановке с зелёной жопой и ждёт Рыжую Бестию, не обращая внимания на все знаки, которые посылали ему небеса, пытаясь остановить его таким экстравагантным способом, как открытый колодец.

Но и к трём она не пришла. И, слава Господу! – не увидела зелёную пятую точку.

Вернувшись домой к родственникам, он попытался застирать брюки. Но мало что у него вышло из этой затеи: брюки-то намочил, а следы травы с землёй почти такими же остались. Благо, что его двоюродные брат и сестра сразу же накинулись с расспросами, что же случилось со штанами, и не увидели пострадавший велосипед. Ему не пришлось оправдываться по поводу велика.

В таких брюках идти на свидание, даже если оно, возможно, уже и не состоится, было невозможно. И вообще даже просто на улицу выйти было стыдно. Он пошарил по дядькиным шкафам со шмотками и нашёл более или менее подходящие брюки. Переоделся и снова поехал на остановку, уже к шестнадцати, понимая, что шансы на то, что она придёт, тают, как первый снег.

И вот стоит опять Дмитрий на автобусной остановке и ждёт. Время подходит. И думает он о своём позорном полёте, о погнутой раме велосипеда и о дядькиных старомодных штанах: «Блин! Но это всё же лучше, чем «отсвечивать» в своих, с «зелёной точкой»!» Думает о том, как ему теперь оправдываться перед дядей Пашей за сломанный велосипед, о том, что хорошо всё-таки, что ему ещё повезло, и он сам цел и невредим после такого кульбита.

Дмитрий уже совсем позабыл, зачем он вообще здесь стоит и зачем он сюда приехал. И вдруг неожиданно для самого себя среди идущих к остановке людей он заметил светлое пятно, словно лучик света в серости обыденности – ту самую, ради которой он и был здесь, ту самую его рыжеволосую красавицу – Рыжую Бестию Раису.

Они обнялись и поцеловались в щёчку, очень скромно. Без той страсти, которую надумал себе Дима в своих грёзах накануне. Он взял свой многострадальный велосипед и повёл его за «рога». Они пошли от остановки в сторону дворов.

– А чего это ты на велике-то припёрся? – усмехнулась Рая. – Не то что в обнимку, а даже за ручку с тобой не пройдёшься!

В качестве оправдания Пономарёв рассказал, что в связи с большим количеством выпитого в тот майский вечер на шашлыках он просто забыл время встречи и поэтому приходил сюда, на «ВУГИ», каждый час, начиная с четырнадцати.

Девушка так мило посмеялась, что у Дмитрия всё свело внизу живота от желания наконец-то прикоснуться к её губам. Они шли по кленовой аллее в сторону станции Панки́. Было тепло и красиво. Дима рассказал про свои приключения с велосипедом и люком. Про своё фееричное «сальто» и про «зелёную точку». Рая всю дорогу хихикала. Они прошли станцию и зашли в маленькую рощицу из разношёрстных деревьев, растущих вдоль железной дороги. Присели на брёвна, уложенные здесь в роли лавочек. Пономарёв сделался молчаливым и скромным. На трезвую голову он был очень робок и стеснителен. Раиса сразу обратила на это внимание и сама, как говорится, «взяла быка за рога» или «инициативу в свои руки», это как кому будет угодно. В общем, она сама предложила, чтобы Дима её поцеловал. От такого предложения на первом свидании Пономарёв просто впал в ступор и ужасно покраснел, но та сладкая ломота внизу живота опускалась всё ниже, помогая-таки преодолеть скованность и наконец поцеловать её – рыжую мечту, долго и нежно.

В промежутках между поцелуями они разговаривали. Рая рассказывала о себе, говорила, какую любит музыку. Она даже напела парочку своих любимых песен: «Город Золотой» и «Я хочу быть с тобой».

Дима обычно не слушал рок, который был ему даже противен. Он предпочитал другие, более массовые и популярные музыкальные направления. И даже считал любителей рока и других вытекающих из него музыкальных течений своими идейными врагами. Испытывал к ним неприязнь и даже ненависть. Дабы избавить город от этой нечисти, не раз бывало, что он со своими единомышленниками, участниками одной из самых многочисленных и уважаемых в Жуковском группировок «Птицы», воспитывали в этой, так сказать, идейной борьбе волосатых неформалов через избиения, вымогательства или грабежи, что было реже, и, что чаще случалось, – через безобидную «стрижку» своих противников. Песня группы «Наутилус Помпилиус» «Я хочу быть с тобой» была у всех на слуху, и, возможно, когда-то, где-то и Дима мог слышать её. По крайней мере слова этой песни ему отдалённо, но всё-таки показались знакомыми. А про песню «Город Золотой» какого-то там бунтаря-рокера Гребенщикова Дмитрий абсолютно ничего не знал и никогда её не слышал. Хотя в конце восьмидесятых вышел фильм Сергея Соловьёва «Асса» и одноимённый саундтрек к фильму в виде альбома группы «Аквариум» на виниле, выпущенного фирмой «Мелодия». Но Дима не смотрел этот фильм и не слушал эту пластинку. А теперь внезапно мировоззрение Пономарёва и, в частности, отношение если не к авторам песен или приверженцам данного жанра, то хотя бы к этим двум, пока обезличенным для него музыкальным произведениям, стало меняться. В исполнении Рыжей Бестии песни приобрели для него некий романтическо-сексуальный шарм и сакральное значение. Тем более что для него песни были обезличены исполнением его рыжеволосой мечтой наяву – акапелла, то есть без ненавистного ему музыкального сопровождения. После этого звучание песен и в оригинале стало для Пономарёва приемлемым и даже приятным.

Время утекало как вода сквозь пальцы, и Рае уже пора было возвращаться домой.

Когда Дима провожал свою Рыжую Бестию, они проходили мимо ларька под названием «Железнодорожный».

– Теперь мы будем встречаться около этого магазина, – сказала Раиса. – У остановки «ВУГИ» нас может кто-нибудь из знакомых увидеть. Слишком близко к дому. Просто – это первое, что пришло мне в голову, чтобы не потеряться совсем.

Пономарёв смотрел на неё как на божество и был согласен со всем, что бы она ни предложила, лишь бы угодить ей.

Но в их договорённости оказалось одно «но»: она не знала, когда же теперь сможет в следующий раз выбраться из дома. Однако Рая оказалась продуманной девушкой и так же, как и после шашлыков, чтобы договориться, когда она рванула на велосипеде подальше от ушей и глаз мужа, придумала новую схему конспирации.

– Давай так! – предложила она. – Как Серёга уедет на рыбалку, я повешу на балконе целлофановый пакет, якобы сушиться.

В те годы целлофановые пакеты были дефицитом, и в целях экономии их даже стирали и сушили, как бельё.

План Рыжей Сони был обалденно хорош! Теперь Пономарёву хотелось называть её именно так. Так же, как звали героиню одноимённого Голливудского фильма. Потому что «Бестия», хотя и подходило ей это звание, но всё же было грубым и пошлым, а она всё-таки была милой и хрупкой девушкой.

Теперь Дима был готов каждый день приходить к её дому, примерно часа в два или три дня, и караулить под балконом: не болтается ли на нём условный знак – полиэтиленовый пакетик. А тем более, после того как он всё-таки дождался её и был с ней наедине и целовался, и это было фантастически прекрасно. Короче, он убедился, что она его теперь не обманет и, если ей позволят обстоятельства, выполнит свою часть договора. Для него это казалось вполне приемлемо. Тем более что скоро уже наступят каникулы. И, если повезёт, и на бельевых верёвках будет висеть пакетик, это будет означать, что рыжеволосая королева соизволит сегодня прийти на свидание. Да ещё эта ломящая боль внизу живота распространилась и на другие участки тела Пономарёва – на грудь, голову, мозг. У Димы не было другого выхода, и он с радостью преданной собачонки согласился ходить каждый день в надежде увидеть заветный знак.

Раиса показала ему свой балкон на третьем этаже. Легко и непринуждённо сказала «пока» и ушла домой.

Пономарёв пытался идти в сторону дома родственников ровной походкой. Ехать на велосипеде он не мог из-за напряжения в внизу живота.

«Это, что ли «бабочками в животе» называется?» – подумал он.

Он шёл очень медленно. Но не всегда удавалось идти ровно, так как воспоминания будоражили его.

Придя к родственникам, Дима поставил велосипед на место. Про аварию, своим «мелким» – брату и сестре – он решил пока ничего не говорить. Будь что будет! Тем более не так уж и сильно испортился этот несчастный велосипед.

Дяди Павла ещё не было дома. Обычно он приходил поздно с работы. Дима решил, что как-нибудь позже, если сегодня не дождётся дядьку, то потом уж точно расскажет ему лично про эту историю. Так даже будет лучше. Главное, что это будет потом! Сейчас он просто не мог об этом думать. Сейчас его беспокоила другая проблема.

Он зашёл в туалет и собственноручно «выпустил пар». Давление в паху, да и во всём теле, немного спа́ло. Боль понемногу утихла. Он почувствовал облегчение и усталость. Хотелось прилечь. Но надо было ехать домой.

«Всё-таки лучше потом! – подумал Пономарёв, выйдя из уборной. – Сейчас не стоит дожидаться дядьки».

…

Время уже было около восьми вечера. Солнце закатилось за горизонт, и улицы начали заполняться лёгкими сумерками.

Пройдя через анфиладу дворов, Пономарёв вышел на безлюдную улицу с плотной растительностью. По левой её стороне были одноэтажные строения и заборы, а по правой – тянулся тротуар между ряда трёх-четырёхэтажных жилых домов и дорогой. Дима, уже бодро шагая по тротуару со своими грязными штанами под мышкой, достал сигарету и, остановившись, прикурил. Чтобы не опалить свою длинную чёлку, он наклонил голову, а потом, как обычно, мотнул ею, откидывая с лица нависавшие волосы, пригладив их рукой. Хотя было ещё довольно светло, но огонёк от зажигалки ярко осветил его лицо.

– Дружище! – кто-то окликнул его.

Дима, прищурившись, глянул в сторону, откуда послышался голос. Огонёк от зажигалки немного ослепил его.

Два парня, немного старше его, стояли на обочине с другой стороны дороги, возле каких-то сараев или гаражей. Сразу их было и не разглядеть: тёмная одежда сливалась с кустарником, да ещё и «зайчики» от зажигалки в глазах.

– Дружище, – повторил один из парней, – угости сигареткой.

Пономарёв кивнул и показал пачку.

– О! Спасибо! – обрадовался парень. – Можешь к нам подойти? А то у нас тут…

Он показал на что-то, лежавшее на земле.

Дмитрий, спрыгнув с тротуара на дорогу, быстрым шагом перешёл пустынную улицу, пытаясь показать этим, что спешит. Подошёл к ребятам. Они стояли и странно, как-то по-блатному похохатывая, улыбались. Один, что подозвал Пономарёва, был ниже его ростом, а второй, который стоял за спиной у первого, – выше. Получилось, что между собой у них была разница в росте почти на голову. Одежда у них была какая-то старая, зачуханная.

«Оборванцы какие-то!» – подумал Дима и протянул им пачку с выдвинутыми сигаретами.

Парень, который подзывал Пономарёва, потянулся за сигаретами, глядя Диме прямо в глаза. Потом он изменился в лице и резко выхватил пачку.

– Ты откуда, друг? – дерзко спросил парень и быстро зыркнул по сторонам.

Дима сглотнул.

««Любера́», блин! Не какие-то тебе оборванцы», – подумал он.

Давно Дмитрий не оказывался в роли жертвы. Обычно было наоборот – на каждой разборке он был с поддержкой. Но здесь он не дома. Здесь он один. Здесь он – никто.

– Ну! – злобно промычал парень. – Чё молчишь?! Сюда иди!

Он схватил Диму рукой за грудки и потащил за собой, в проход между гаражами.

Пономарёв безвольно поддался, прокручивая в голове варианты, что бы ответить на поставленные вопросы. И о том, что, наверное, лучше было бы не дерзить агрессорам в данной ситуации. Но он так и не смог найти ни одного подходящего варианта и решил пока просто помолчать.

Пройдя несколько метров, они остановились в узком и от этого уже тёмном проходе между гаражами.

«Тут я совсем, как в загоне. Надо было сразу бежать», – расстроившись, подумал Дима.

– Чё у тя тут? – спросил парень, выхватывая из-под мышки Дмитрия штаны. – Чё молчишь-то? Откуда ты?

– Штаны у меня тут грязные, – промямлил Пономарёв, решив как можно дольше не говорить, откуда он.

– Грязные?! – брезгливо отодвинув от себя штаны, взвизгнул парень. – Усрался, чё ль?

Парень швырнул штаны в Пономарёва. Дима неловко, но всё же подхватил их.

– Да нет, не усрался, – нелепо заулыбался Дмитрий. – Упал. Вон задницу испачкал.

– Бабло есть? – спросил парень, разглядывая свои руки (типа – не испачкался ли о штаны?).

«Блин! – подумал Пономарёв. – «Бабки»! Конечно. Чего же ещё им надо?»

– Да у меня тут… – снова замямлил Дима, – чуток совсем. На «электрон» только.

На самом деле деньги у него были не только на электричку: он ехал на свидание и взял все свои накопления. Правда, так ими и не воспользовался.

– Давай карманы выворачивай! – скомандовал «высокий», что стоял за спиной Дмитрия.

– Да вот. Чего тут выворачивать-то? – оправдывался Дима, вытаскивая мелочь и разные сильно смятые билеты – автобусные и на электричку.

– Тут чё? – ткнул какой-то железякой в задние карманы Пономарёва «высокий».

– Да там вообще ничего нет! – ответил Дмитрий, обернувшись и засовывая в эти карманы пальцы, демонстрируя, что там пусто.

– В куртке чё? – спросил первый, «низкий».

– Блин! Пацаны, хорош, а! Пожалуйста! – стал канючить Пономарёв.

– Чё хорош? Тут у тя чё спрашиваю? Показывай! – снова скомандовал «высокий», разворачивая Диму к себе лицом и ощупывая левый нагрудный карман его ветровки. – Где живёшь?

– Да пацаны, хорош! – взмолился тот. – Ничего у меня там нет.

«Высокий» закончил щупать этот карман Пономарёва и перешёл к ощупыванию правого. Там захрустела бумага.

Дмитрий напрягся, схватился рукой за этот карман и зажал его в кулаке.

– О! Чё у тебя там? – сразу же заинтересовался «высокий» и схватил Диму за руку.

– Да ни чё! – рванул Пономарёв руку, не отпуская карман.

– Ты чё, упырь, попутал, что ли? – сквозь зубы прошипел «высокий» и разложил свою железяку в нож. – «Бабки» давай сюда!

Дима отшатнулся в сторону и прижался спиной к стене. Штаны выпали у него из рук на землю. Он крутил головой то на одного, то на другого грабителя. Сердце бешено заколотилось.

«В какую сторону лучше рвануть? – судорожно размышлял Пономарёв. – Как выкрутиться, чтоб деньги не просрать? Мелкого толкнуть? А потом куда? А вдруг там тупик? Не очень вариант, конечно… А у этого, у здоровяка, вообще нож. Пырнёт ведь по-любому! Сука! Чего делать-то?»

– Давай! Хорош уже в Вандама играться! – сказал «низкий». – Бабло давай сюда!

– Ну, «хорош» так «хорош»! – сделав шаг вперёд, спокойно сказал Дима, делая вид, что сдаётся и стал расстёгивать карман.

«Будь что будет!» – мелькнуло в голове Пономарёва, и он тут же рванулся в сторону «низкого».

Но тот был готов к такому выпаду. Растопырив руки, он крепко обхватил пытавшегося проскочить мимо него Пономарёва и, крутанувшись вокруг себя с ним в обнимку, швырнул его обратно.

– Не спеши! Штаны сраные потерял! – хохотнул «высокий».

Он схватил Диму за карман на куртке, где хрустели купюры.

– Чё непонятного? «Бабки» «на бочку»! – оскалившись, скомандовал он, пытаясь расстегнуть пуговицу кармана и помогая себе рукой с ножом.

Пономарёв снова дёрнулся, но «высокий» крепко держал его за куртку. Тогда Дима поник и действительно уже думал, что придётся сдаться разбойникам. Но вдруг вспомнил Рыжую Соню и подумал, что она наверняка любит цветы и другие подарки. Он снова засомневался: стоит ли отдавать свои деньги без боя? Вдруг пуговица на кармане щёлкнула, отделившись от петлицы. И даже послышался тихий звон, будто клинок вышел из ножен. Это «высокий» справился с пуговицей и уже собирался запустить руку к деньгам. Пономарёву снова расхотелось расставаться с внушительной для него суммой. Он поднял руки и, взяв их в замок, чтобы увеличить силу удара и эффективность приёма, резко опустив их, вмазал по рукам «высокого» предплечьем левой руки. Тот тут же выпустил его.

– Ты чё, урод?! – злобно прорычал «высокий». – Руку мне порезал, прикинь, Казак?

Он стал рассматривать порезанные пальцы.

Дима, отшатнувшись от «высокого», сразу попал в объятия «низкого» – Казака, который обхватил его ниже груди, заблокировав руки. Дима застонал.

– Э! Чё вопишь, урод? – тихо спросил «высокий», бросив на него быстрый взгляд, и снова стал разглядывать свои пальцы и нож.

На ноже не было никаких следов. На указательном и среднем его пальцах виднелись небольшие порезы, но только из ранки указательного выступила кровь.

– Смотри, козёл, что ты сделал! – снова зарычал «высокий», показывая пораненные пальцы.

– Рука-а, – болезненно зажмурившись, прохрипел Пономарёв.

– Чё там с твоей рукой? – с блатной ухмылкой спросил Казак, но всё же немного ослабил свою железную хватку, оглядывая руки Дмитрия.

– Рука-а, – снова простонал Дима и, почувствовав ослабление хватки, правой рукой взялся за левую.

Казак сразу же отпустил его.

Дмитрий поднял левую руку, ухватившись правой за её локоть, корчась от боли.

На его предплечье, прямо посередине, в рукаве ветровки, была маленькая дырочка от кончика ножа, а чуть ниже, ближе к локтю, быстро расплывалось бурое пятно.

«Высокий», не раздумывая, рванул от Пономарёва прочь.

Казак, глядя на своего товарища, тоже пустился наутёк в противоположную сторону, в глубину гаражей.

Дима, неожиданно оставшись в одиночестве, поднял штаны, положил их за пазуху и, зажав правой ладонью рану, вышел на дорогу, куда только что убежал «высокий». Выходя из прохода, он осмотрелся по сторонам и увидел, как тот нырнул во дворы. Под ноги Дима не смотрел и поэтому запнулся о мешок, что лежал на обочине и на который показывал ему Казак, когда попросил подойти и дать сигарету. Мешок был тяжёлый, в нём звякнули какие-то железяки. Дмитрий пнул его каблуком, тот опрокинулся на́бок. Оттуда выкатились несколько алюминиевых солдатских тарелок и ложек.

«А-а-а… «Цветмет» сдают! Нищеброды хреновы…» – улыбнувшись, сделал вывод Пономарёв.

***

Было прекрасное воскресное утро.

Дима ещё спал. Сквозь сон он услышал музыку. Это был саксофон. Уже пробудившись и потерев глаза, он первым делом стал рассматривать заклеенную пластырем рану на руке. Кровь уже не проступала сквозь повязку. Три дня прошло с того насыщенного приключениями, но прекрасного дня – дня свидания с Рыжей Соней. Рана была неглубокой и довольно быстро затягивалась. Лезвие ножа вошло сантиметра на полтора-два. Правда, иногда ещё пульсировала болью. И дотрагиваться до неё тоже было пока ещё больно. Пономарёв, лёжа в постели, потягивался и позёвывал, не обратив внимания на доносившуюся из кухни музыку. Его отец в выходные вставал рано и постоянно включал радио на кухне. В этом не было ничего необыкновенного. Потом слова показались Пономарёву знакомыми, и он прислушался, поглаживая пальцем по пластырю. И правда: определённо эту песню он уже слышал. А после и вообще услышал высокий и хриплый, особенно на верхних нотах, мужской голос. Это был Вячеслав Бутусов и прекраснейшая песня о любви.

– Точно! Это она, та песня, которую напевала мне Рая! – радостно воскликнул Дима.

Потом певец запел про комнату и белый потолок в ней, про надежду, про огни за окном и про веру в любовь. В то же время вступили флейты или свирели, Дима в этом не разбирался. Они мелодично переливались, дополняя уже не слишком визгливый и хриплый, а теперь довольно приятный тембр голоса исполнителя.

– Пап, а ты не знаешь, кто это поёт? – спросил Дима, выйдя на кухню.

– «Наутилус», – несколько опешив, ответил Пётр, – «Помпилиус»! Хорошая песня, да? Нравится, что ль?

– Ну… да, – замялся Дмитрий.

– Я вчера вон кассету принёс. Чай будешь?

– Да?! – оживился Дима. – Круто!

– Чего круто? – не понял отец. – Чай будешь, говорю?

– А-а! Нет пока. Потом! Круто, что кассету принёс! – молодой человек немного помолчал и добавил: – Слушай, пап, а у тебя нет где-нибудь песни про «Золотой город»?

– Хэ-хэ, – хохотнул Пётр. – Гребенщикова, что ль?

– Да я не знаю, кто поёт.

– Не, нету. Что это ты? Рок полюбил, что ли? Или на романтику потянуло?

– Да не-е, – застеснялся Дима. – Просто песня понравилась.

– Влюбился, что ль? – съехидничал отец и толкнул сына кулаком в плечо.

Дима, смутившись, заулыбался.

– У дяди Паши вроде была кассета БэГэ, – задумался отец. – Или могу завтра на работе спросить.

– Чё за БэГэ? – не понял Дмитрий.

– Ну… БэГэ – Борис Гребенщиков. Про город этот он поёт, – пояснил Пётр.

– А-а… Хорошо. Спасибо, пап.

«Это все те слова, что пела мне Рая, – радостно подумал Пономарёв, ложась обратно в кровать. – Я открываю глаза, а тут она, Рыжая Соня… поёт… – он замер, уставившись в стену, потом закрыл глаза, пытаясь представить Раю, сидящую на его кровати и поющую эту песню. – Вот было бы здорово просыпаться с ней, – завидуя мужу Рыжей Бестии Сергею, размышлял Дима. – И вот ведь как происходит! Вчера… То есть позавчера… Ну, короче… тогда… третьего мая, в четверг! Мне эти вот знаки все были: что, мол, не надо ходить к ней на встречу… Ну, этот люк сраный! Чтоб ты сдох, мудак! На хрен он тебе обосрался, этот люк? А теперь вот что: играет именно та песня, её песня, и я слышу её, наверное, в первый раз. Ну, может, конечно, и не в первый! Ну, короче… Случайность это? Или что? Может, это знак судьбы? Только вот вчера… То есть позавчера! Короче!.. Мне моя Рыжая Бестия сказала тогда, что это её любимая песня, и спела мне её, и именно она, эта песня, разбудила меня! Это было очень круто, просыпаться от этой песни! Это точно знак судьбы! – твёрдо решил он после сумбурного размышления. – А с колодцем – это было испытание, которое посылало мне небо. Бабуля так всегда говорит – про испытания! Сегодня точно надо ехать в Томилино!»

Дима встал. Умылся. Позавтракал.

Каждый день Пономарёв приезжал в Томилино, к дому Раисы, в надежде увидеть заветный пакетик, а потом, соответственно, и её саму. Но приезжал зря. Знака на балконе не было. Вчера, в субботу, он увидел свою рыжую королеву, но только на секундочку: она вышла на балкон по каким-то своим домашним делам и его естественно не видела. Не будет же он ей кричать, чтобы она посмотрела на него.

Вот и в воскресенье Дима, словно на работу, приехал в Томилино и пришёл к дому Рыжей Бестии. И, о чудо! Долгожданный пакетик висел!

Он даже не поверил сначала своим глазам. Усиленно потёр их для чёткости зрения. Пакет… действительно был! Радость, «Рижским чёрным бальзамом» разлилась по его душе.

«Встреча в шестнадцать ноль ноль, – сразу поплыли мысли в голове Пономарёва. – Сейчас – только два. Два часа ещё тусить».

Делать было нечего. Пришлось зайти к родственникам.

– Здрасьте, дядя Паш! – виновато поздоровался Дима.

– О! Привет! – радостно удивился дядька. – Чего это ты к нам зачастил?

– Да я это… – замялся Пономарёв. – Я ж вам велик в тот раз поломал.

– Да? – изменился в лице дядя Паша, оборачиваясь в глубь квартиры. – А я даже и не видел ещё. Да ты заходи. Хрен с ним, с великом-то! Железяка! – махнул он рукой. – Сильно, что ль?

Они поздоровались и подошли к велосипеду.

– Хэ! – хохотнул Павел. – Да-а. Смотри-ка, точно! А чего случилось-то?

– Да в колодец въехал. Перевернулся. То-сё, – сказал Дима, поправляя свою длинную чёлку. – Мудила какой-то люк утащил.

– О! Димасик, привет! – выглянула из комнаты тётка Наташа. – Чего это ты опять к нам?

– Здравствуйте! Да так… – смущённо улыбнулся Дмитрий, – кое с кем надо встретиться.

– И чего он, – начал Павел, когда его супруга снова скрылась за дверью, – совсем не едет?

– Едет. Только на поворотах крыло за раму задевает.

– Да ладно?! – радостно воскликнул дядька. – Я-то думал, тут полный аут. А тут ещё нормально вроде. Терпимо. Даже колесо вроде не погнулось. Потом посмотрю, может, кувалдой или молотком подправить получится. Ты чего сам-то? Есть будешь?

– А, да нет. Спасибо. Я дома поел.

– Ну хоть чайку, мож?

– Не знаю даже…

– Давай-давай! Пошли! По чайку.

– Дядя Паш, Вы извините, пожалуйста, – виновато сказал Дима.

– Да ладно тебе! – отмахнулся Павел, уходя в кухню. – Заканчивай ты!

– Да? Ну спасибо, – он помялся ещё немного и всё-таки решился: – А у вас есть кассета «Город Золотой»? Папа сказал, что у вас спросить можно.

– Ну да, – задумался дядька. – Есть где-то. Давай по чайку, а потом посмотрим.

…

К половине четвёртого Пономарёв был уже у киоска «Железнодорожный». Пока ждал, немного заволновался. И всё время напевал слова из той песни, которая его разбудила. Про стекло, которое ломалось, словно шоколад. Потом сбивался, вертел головой по сторонам и снова начинал напевать про пьяного врача, который сообщил самую печальную весть о любимой девушке. Снова прерывался и думал: «Аж мурашки по спине!.. «врач пьяный»… «нет больше её»… Капец какой-то!» И заканчивал куплет, не зная слов: «На-на́й! На-на-на́йна. На-на́-а-а…».

Ровно в четыре появилась Рыжая Соня. Она была в чёрном в белый горошек платье по колено, красиво облегавшем её стройную фигуру. Сердце снова встрепенулось в груди Дмитрия. Воздуха стало не хватать. В висках и ушах застучал барабанами пульс. Она подошла и скромно чмокнула его в щёку. Потом нежно пробежалась пальцами по его руке, взяла ладонь в замок, и они пошли, держа друг друга за руки, на их брёвнышко, что в лесополосе возле железной дороги.

– Представляешь? – спросил Дима. – Меня сегодня разбудила твоя песня.

– Да? – удивилась Рая. – Какая?

– Да!.. Эта! «Хочу быть с тобой».

– М-м-м. Прикольно.

– И вот я теперь не знаю: случайность это или знак.

– Какой… знак?

– Ну… типа… что мы сегодня встретимся.

– А… Да?

– Ну да. И он сбылся, прикинь!? Знак-то. Я так обрадовался, когда пакетик увидел.

– Да ты выдумываешь, наверное? – не очень-то поверив, махнула рукой Рыжая. – А какие там слова-то были?

– Ну… какие? – задумался юноша. – Там, типа: «Как шоколад стекло я ломал в руке!.. На-на́й! На-на-на́йна! На-на́й! На-на-най! На-на-на́-а-а…» – напел мелодию он. – И вот ещё: «… Врач пьяный там сказал, что нет больше её…»

А последнюю строчку куплета про справку от пожарного о сгоревшем доме Рая мелодично подхватила и пропела под голосовой аккомпанемент своего кавалера.

– Ну да. Правда, эта песня. Прикольно! – одобрила она.

– Кстати! Я кассету у дядьки взял, с этим: «Город Золотой».

Девушка улыбнулась и одобрительно покивала. Потом взяла Пономарёва под руку и прижала свою голову к его плечу. Её длинные волосы упали на грудь и спину Дмитрия, и он почувствовал исходившее от её волос тепло.

– Я скучала, – сказала она, вздохнув.

– Я тоже, – сказал Дима. – А в прошлый раз колодец этот. Я тоже думал, что это знак. Что не надо нам с тобой встречаться. Или… что ты не придёшь. Но ты пришла!

Раиса шла, молча, умилённо улыбаясь. Она положила голову на плечо Пономарёву, нежно поглаживая его руку.

– Осторожно! – цыкнул Дима, показывая на пластырь. – У меня там болит.

– Да? – сделала жалостное лицо Рая. – Прости, пожалуйста.

– А я тебя вчера видел, – похвастался Пономарёв.

– Да? Где? – встрепенулась девушка.

– На балконе.

– Да? – грустно задумалась она. – А я тебя не видела.

Она снова положила голову ему на плечо. Они помолчали немного.

– А у меня вчера день рождения был, – похвасталась и Рая.

– Да? Блин! Точно! – хлопнул себя по лбу Дима. – Прости. Я забыл совсем. С меня подарок.

– Да ладно тебе, – парировала девушка. – Подарок… Ты мне сам, как подарок.

На брёвнышке Дима уже не скромничал, как в первый раз. Он целовал её и наслаждался запахом её гладкой кожи.

«У многих людей есть свой запах тела, – думал он. – Вот и у неё тоже свой есть».

Приятный пьянящий аромат, излучаемый её кожей, который Пономарёв полюбил с той первой секунды, как только почувствовал его, он вдыхал полной грудью, не в силах насладиться им сполна.

Они посидели ещё какое-то время на бревне. А потом Рая предложила:

– Давай просто погуляем?

Возбуждение Пономарёва было очень сильным, и ему совсем не хотелось вставать и куда-то идти, но спорить он не стал.

Они просто бродили по улицам. Очень медленно. В обнимочку.

– А Серёга опять сейчас у Марго, – вдруг пожаловалась Раиса.

– Да? А я думал – на рыбалке. А чего он у неё? – сделав вид, что ничего не знает, сказал Дмитрий.

– Нет, не на рыбалке, – горько выдохнула Рыжая. – Они любовники.

– Да?! – возмущённо удивился Пономарь. – И ты так спокойно об этом говоришь?!

Теперь Дима искренне ей сочувствовал, но не знал, как помочь или что посоветовать.

– Дим, мы с тобой уже третий раз видимся, – перевела красавица тему, – а я до сих пор не знаю, где ты живёшь.

«Третий? Ну да, третий, – подумал Пономарёв. – Первый раз – это в день знакомства, на шашлыках, и ещё два раза на свидании: в прошлый раз и сегодня. Умеет же она убить наповал!»

Дима не знал, что и ответить.

Рая чувствовала напряжение, которое росло внутри Пономарёва, и как ему больно терпеть это давление в паху и в самих «помидорках» на каждом их свидании, вот и хотела уже дать этому напряжению выход. Кроме того, она и сама хотела близости.

– Я вообще не против, – сказал Дмитрий. – Только родители, скорее всего, сейчас дома. Поехали, если хочешь. Покажу тебе, где я живу. О! Стихи получились! «Покажу, где живу».

Его одновременно переполняли два чувства: беспредельная радость и горечь. Первое – оттого что она – его рыжая мечта, будет у него дома, в его комнате, на его диване. А второе – оттого что его родители тоже могут быть дома, и, естественно, совесть не позволит ему крутить в их присутствии шуры-муры.

…

Они вошли в квартиру. Пономарёв заглянул в большую комнату. Там никого не было.

– Ща! Погодь пока тут, – сказал он и пошёл обследовать жилище.

В квартире никого не оказалось.

– Странно! – удивлённо и одновременно радостно воскликнул Дима. – Нет никого. Пошли ко мне.

Они прошли из прихожей в маленькую комнату.

– Садись на диван, – показал он рукой. – Надо, то-сё, дверь как-то заблокировать.

Пономарёв подставил к двери стул, спинкой под ручку. Ручка спокойно нажималась, чуть дотрагиваясь до спинки стула. Потом он достал из шкафа жестяную коробочку из-под конфет и положил её на спинку стула, между самой спинкой и ручкой двери. Теперь ручка лежала на коробочке. Дима попробовал надавить на рычаг ручки пальцами. Коробочка проминалась, и, если надавить на ручку посильнее, то дверь можно было открыть. Тогда он взял металлическую палочку, это была складная расчёска, похожая на перочинный нож или на опасную бритву, и подсунул её под ручку перпендикулярно последней. Теперь ручка плотно прилегала к корпусу «бритвы-опаски», и нажать её было невозможно.

– Всё! – с какой-то детской радостью сказал Дима. – Не войдут теперь.

Он присел на диван и обнял Раису. Они слились в долгом и нежном поцелуе.

– Может, разложишь диван? – покусывая свои губы, предложила рыженькая.

Дима встал и потянул Раю за руку. Она тоже поднялась. Затем он взялся за низ сидушки дивана и потянул её на себя. Диван-кровать разложилась в полноценную кровать-полуторку. Получился неплохой «плацдарм». Они сели обратно на диван, который превратился в нормальное ложе и Пономарёв хотел уже было накинуться на девушку со страстными поцелуями и объятьями, но Раиса вдруг остановила его. Дима почувствовал крайнюю степень непонимания, обиды и агрессии, но выражением лица выказал только непонимание.

«Ну всё, блин! Приехали! – гневно подумал Пономарёв. – Беги теперь в сортир, дрочи! Притом, что у тебя девушка лежит в комнате! Да что, блин, в комнате?! В руках! И, блин, говорит: «Остановись»!»

– Закрой шторы. Я стесняюсь при свете, – мило смущаясь, сказала Рыжая Соня.

Эти слова оживили перевозбуждённого молодого человека. Он тут же встал, подошёл к окну и задёрнул тёмно-коричневые шторы. Потом вернулся к девушке и обнял свою рыжеволосую Бестию.

«Точно – бестия! Как она грамотно издевается надо мной! – мазахически думал Дима. – Как она манипулирует! Давай, Рыжая Соня, отчебучь ещё чего-нибудь!»

…

После того, как всё закончилось, Дима, немного отдышавшись, лежал на спине, а Рая рисовала своими пальцами по его груди и животу линии и завитушки. Она уже совсем не стеснялась, хотя в комнате было довольно светло. Потому что и за окном тоже было светло. И шторы не были такими уж тёмными. Да и глаза уже привыкли к полумраку комнаты.

– А что у тебя с рукой, – поинтересовалась Рыжая Соня, дотронувшись до пластыря.

– Да… – выдохнул Пономарёв, взглянув на «заплатку», – велик ремонтировал, поранился.

– У тебя такая мощная грудь, – ласково сказала она, ведя пальцем по объекту обсуждения.

Дима прыснул и рассмеялся, услышав эту фразу.

– Ты чё, серьёзно? – удивлённо спросил он. – Ты и вправду считаешь вот это вот мощным?!

Пономарёв показал пальцами на свои, чуть ли не впалые, но уж точно не мощные грудные мышцы.

– Ну да, – совершенно не обидевшись на такую реакцию, а даже, наоборот, шутливо поджав и скривив свои губы, сказала Рая, при этом ещё и мило сморщив свой нос, – Не очень-то мощ-щ-щные, конечно. Но я хотела, чтобы тебе приятно было.

– Спасибо. Мне приятно. Правда! – хохотнув, воскликнул Дима, глядя на милый сморщенный в сарказме носик девицы, а потом с огоньком радости в глазах добавил: – Ща! Полежи пока.

Пономарёв встал и подошёл к столу. Пошарил в джинсах, потом в джинсовке. Достал кассету. Как обычно, откинул волосы с лица, мотнув головой. Вставил кассету в магнитофон и включил. Заиграла какая-то песня. Он выключил и перемотал плёнку. Потом включал и перематывал ещё несколько раз и наконец нашёл что нужно и сделал немного громче. Зазвучала музыка, похожая на вальс, но какая-то странная, с использованием металлофона и какого-то нелепого клоунского гудка. Когда музыка закончилась, загудел пароход и послышался шум моря с криками чаек, затем прозвенел колокол и после ещё одного гудка парохода наступила тишина. Через секунду заиграла только одна гитара красивыми переливами перебора. Рая, услышав знакомые нотки, встала с кровати, подошла к Пономарёву и заключила его в объятья.

Гребенщиков запел про чудесный золотой город под голубым безоблачным небом.

Девушка чувственно прижалась к молодому человеку, и их губы слились в нежном и медленном поцелуе.

После припева, в котором описываются дивные животные, населяющие этот город, пронзительно, но очень в тему мелодии зазвучала свирель. Губы любовников разлепились, и Раиса положила голову юноше на грудь. Её огненные волосы упали на грудь и живот Дмитрия. Рая ещё сильнее сжала свои объятья, ещё плотнее прижалась к парню и стала покачиваться из стороны в сторону в ритм мелодии. Они так и простояли всю песню – плотно прижавшись друг к другу, раскачиваясь под музыку. Когда песня закончилась, Рыжая Соня подняла свои красивые карие глаза на парня, а по её щекам катились слёзы.

– Что?.. Что случилось? – растерялся Дима, вглядываясь ей в глаза. – Что?.. Почему ты плачешь?

Девушка нелепо засмеялась, прикрыв рукой рот, а потом снова крепко обняла парня за шею, ничего ему не ответив.

Заиграла другая песня. Теперь пела Жанна Агузарова про чудесную страну.

– Когда я с тобой, – нарушила давящее молчание Рыжая, – я будто в той стране, про которую она поёт, – она показала бровями на магнитофон. – Такая страшная она, правда? А голос красивый, да?

– Угу, – быстро и многократно кивая, промычал Пономарёв.

– Была бы я мужиком, даже не посмотрела бы на неё! – усмехнувшись, продолжила Раиса. – Как представлю, что целоваться с ней… Бхэ-е… – произнесла она, сморщившись от отвращения, а потом утёрла лицо руками. – Кстати! Вот та песня, – уже совсем прогнав со своего лица грусть, затараторила она, – которая перед «Золотым городом» была, ва-а-ще классная! Про старика Козлодоева, бывшего бабника. Прикольная такая! – хохотнула Рая. – Послушай потом. Тебе понравится.

Глава 2. «Птицы»

– О-о-о! Братан! Здорово! – обрадовался Гамак входившему в хорошо обставленную для молодёжного тусовочного подвала комнату Пономарёву. – Мы тебя вообще потеряли. Уже все телефоны оборвали! Все больницы, все морги обзвонили. Ты где был-то, ващ-ще-е?

Говорил он эмоционально и напористо, на одном вдохе, и растягивая уже на последнем глотке воздуха слово «вообще», вытянулся вперёд и выпучил глаза. На его шее надулись вены, а когда он закончил вопрос, довольный сказанным, глубоко вдохнул и со странной саркастической улыбкой протянул вошедшему руку.

Пономарёв, глядя на Гамакова, молча пожал её, скромно и даже немного виновато улыбаясь.

Друзья Витю Гамакова почти всегда называли Гамаком. Он был щупленьким пареньком лет шестнадцати. Гамак знал, конечно, где всё это время был его однокурсник по путяге Димка Пономарь, так как виделся с ним в училище и на прошлой неделе, и даже сегодня – в понедельник. Но он был весельчаком, любил пошутить и посмеяться. И поэтому специально, чтобы подтрунить над приятелем перед пацанами, говорил и про больницы, и про морги, и задавал провокационные вопросы, ещё и в стиле Джима Керри, на которые сам-то уже знал ответы.

Дима пропадал только для пацанов из тусовки. А на учёбу, хочешь ты или не хочешь – иди. К тому же, зная натуру Гамакова и тем более уже видевшись с ним сегодня на занятиях, понимал, что тот шутит, поэтому и не спешил отвечать на его провокации, загадочно улыбаясь.

– Правда, давно тебя не было, – сказал крепкий темноволосый Костя Улукбеков, протягивая Пономарёву руку. – Где пропадал?

– Да у меня же тётка родила, – здороваясь с Улукбеком, а после и с остальными находившимися в подвале пацанами, отвечал Дмитрий. – Ездили с «родаками», помочь там. То-сё, короче!

– Ага! Давай «лечи» кого-нибудь другого! – встрял Гамаков, пытаясь сделать лицо серьёзным. – Тётка у него родила! Не надо тут нам петь военных песен!..

– И чего, целую неделю там, что ли, были? – ничего не поняв из пономарёвского объяснения, вопросительно сдвинул брови и сморщил лоб Костя Улукбеков.

Почти все присутствующие не особенно заинтересовались приходом Пономарёва. Мало ли, бывает, когда кто-то из тусовки пропадает на несколько дней. Как сидели, общались, играли в карты или ещё чем-либо занимались, так и продолжили этим заниматься после рукопожатия с пришедшим.

Дима наконец-то закончил со всеми здороваться и, плюхнувшись на старенький, прикрытый жёлтым пледом и сильно скрипучий диван, закинул ногу на ногу и руки за голову.

– Блин! Ты чё, как слон-то? – спокойно, но с ехидной улыбочкой поинтересовался смуглый Серёга Кислый, сидящий на том же диване, куда «приземлился» Пономарёв.

Сергей Кислицын, или Кислый, – невысокий парнишка со смуглой кожей и тёмными короткими волосами. Он не выделялся из общей тусовки, хоть и был немного старше других. Кислый в прошлом году окончил школу и уже болтался целый год без дела, иногда перебиваясь случайными заработками. Родители не настаивали на том, чтобы он устраивался на работу. Он сам проявлял инициативу, если подворачивался случай подзаработать. Осенью Сергею исполнится восемнадцать, и он собирался идти служить в армию. Кислицын был крепким и мускулистым. Подтягивался больше двадцати раз. Занимался борьбой в КВСК³.

– Да нет, конечно! – виновато улыбаясь, извинившись перед Кислым глазами и глубоко вздохнув после этого, ответил Пономарь Улукбекову. – Только первого помогать ездили. Потом я дома был. Ну и… – он, задумавшись, как же лучше выразиться, сделал небольшую паузу, а потом пояснил: – Там… то-сё…

– Фига́ се ты оратор! – удивлённо заулыбался Слава Антонов и, сильно размахнувшись, шлёпнул карту на «игральный стол», коим служил соседний диван. – Вот так тебе, фраерок! – воскликнул он, побив карту соперника и снова обратив взор на Диму, продолжил, радостно хлопая глазами: – Пипец, ты загнул! Ничё не понятно, но очень интересно.

– Да кого вы слушаете? – снова вклинился Гамаков. – Водку он там пьянствовал, да с «машками» зажигал!

– О-о-о! С «машками» – это по-нашенскому! – одобрил Антонов, и после его слов все вокруг загалдели. – Давай поясни-ка нам, за чё Гамак базарит. Чё там за «машки» такие? Красивые?

Слава Антонов, для друзей Славян или Антон, о котором уже говорилось выше, – симпатичный паренёк с русыми волосами. Весёлый и компанейский человечек. Свой в доску. Вёл себя немного приблатнённо. Нахватался «верхушек» и думает, что познал блатную жизнь. Правда, этот сленг и умение пользоваться им частенько выручали его в разговоре с не́другами. В своей речи он всегда использовал словечки из тюремного жаргона. В школе тоже вёл себя по принципу – «урка с законом не в ладах». Поэтому учился плохо, но на второй год, правда, как ни странно, ни разу не оставался. Как-то умудрялся убеждать учителей, что всё-таки годен к переводу в следующий класс, и его переводили. Но оставлять в школе для обучения в старших классах – переводить в девятый, с такими-то наклонностями учителя Антонова не хотели. Пророчили, что по нему тюрьма плачет. И он ушёл оканчивать старшие классы в ПТУ № 93 на тракториста в Новое Село, что на границе Жуковского и Раменского. Всё-таки понимал, что хоть какая-нибудь корочка, но всё же нужна: не школьный аттестат, так хоть пэтэушный диплом. Сейчас уже успешно оканчивал второй курс.

В этой большой прямоугольной комнате была уютная обстановка. Пол был гораздо выше, чем во всём подвале. На входе нужно было подняться на две ступеньки: с земляного покрытия на ступеньку портала⁴, затем – на деревянный настил пола. Вдоль стен стояли диванчики, топчаны, стулья. Всё, естественно, не новое, укрытое старыми, местами даже рваными и дырявыми покрывалами и гобеленами. В дальнем от входа торце комнаты стоял стол. На нём – двухкассетный магнитофон с лампочками в динамиках, старый сломанный бобинник с колонками, приставленные к стенке кассеты в подкассетниках в несколько стопок и с десяток их ещё валялось на столе без футляров. Когда хотелось погромче, бобинник использовали в виде усилителя. Но это было довольно редко, чтобы не напрягать соседей сверху – с первого этажа. Магнитофон играл лёгкую танцевальную музыку группы «Мираж» о том, как «их» связала музыка и стала «их» тайной.

В центре комнаты стояло несколько сдвинутых друг к другу деревянных ящиков, накрытых плотной бумагой, обклеенной скотчем, и служивших столом. Вдоль диванов в виде маленьких столиков также было разбросано несколько табуреток. Почти на всех этих «столах» и «столиках» стояли жестяные банки с окурками. На стенах висели постеры и плакаты с «качками» и популярными артистами кино. У входа стояло несколько гирь и гантелей, а также старая тумбочка, за которой был спрятан уборочный инвентарь: тазик, веник, швабра и совок.

– Да чего тут пояснишь-то, Славян? – почесал затылок Пономарёв. – Познакомился я там, в Томилино, когда на рыбалке был с братишкой двоюродным…

– У тебя же тётка рожала вроде, а ты на рыбалке? – сыронизировав, прыснул Антонов, перебив Диму на полуслове. – По-моему, ты балаболишь, Косой?!

– Да это мы ещё на день рождения к сестрёнке сначала ездили, – начал было объяснять Пономарёв.

– Я тоже что-то не пойму, – сказал Улукбек, – родила, что ли, тётка-то твоя? И вы на день рождения ездили? Или что?

– Да нет же ещё! – уже с досадой и раздражением, что его не понимают и постоянно перебивают, воскликнул Пономарёв. – Подождите вы, не перебивайте.

Дима вздохнул и начал объяснять заново:

– Короче! Сначала мы ездили на «днюху» сестрёнки… – Он сделал паузу и уточнил: – Старшей из сестёр и братьев! Там у меня сестра и брат двоюродные. У сестры «днюха» была. А тётка третьего должна была родить… – он замешкался, – родила уже… сейчас.

– Ты опять ни хрена непонятно бакланишь, – снова перебил Антонов.

По подвалу покатился смешок и посыпались весёлые возгласы по поводу «красноречия» рассказчика.

– М-м-м-м!!! – гневно прорычал Пономарёв. – Да подождите вы, не перебивайте! Сейчас… то есть на сегодняшний день! Уже родила! Но тогда ещё беременная была. Третьим ребёнком. Так понятно?

– А-а-а… Ну теперь вроде понятно стало, – закатил глаза Антонов.

Одобрительный гомон заполнил комнату. Наконец-то хоть что-то стало понятным.

– Короче! – продолжил Дмитрий. – У сестрёнки «днюха» была. А Сашка, братишка двоюродный, рыбалку любит, ну и пришлось с ним на рыбалку идти.

Пономарёв сделал паузу, чтобы убедиться, что теперь всем понятно, почему же он оказался на рыбалке в день рождения сестры.

– Ну так вот, – продолжил он. – Когда мы с братишкой рыбачили, парнишка какой-то подъехал. Подошёл к нам. Познакомились.

– Так ты там не с «машками» походу зависал! – снова сострил Слава Антонов. – А с «пашками»!

Антонов засмеялся, и, глядя на него, захохотали все.

– Да блин! Слушайте вы! – тоже уже с улыбкой, перекрикивая весёлый гомон, продолжил Дима. – Двадцатник ему уже. Парню-то этому. Он чудаковатый малясь какой-то. Двадцатник ему не дашь – лет семнадцать-восемнадцать не больше. Зато уже женатый. Да ещё сразу и с женой, и с любовницей.

– О-о-о! Теперь уже совсем интересно становится, – снова прокомментировал Антонов.

– Причём одновременно с обеими, – пояснил Пономарь. – А жена-то у него хорошая… – сказал он и расплылся в блаженной улыбке. – Рыжая… – он снова мечтательно улыбнулся. – Ра-а-я!

– Рая, Рая, Рая, Рая, я люблю тебя сгорая… – вдруг запел Слава Антонов перефразировав строчку из известной песни, где певец кричит имя «Алёна» в телефонную трубку. Потом он продолжил напевать мелодию без слов и в конце добавил: – Раисы дома нет.

– Капец я перевозбудился с ней, конечно! – выдохнул Дмитрий, продолжая свою мысль после «музыкальной паузы». – Ну вот, наконец-то мы с ней вчера, капец, как вкусно пихнулись…

– Ну всё! Мужик! – саркастическим тоном сказал Гамак, подняв ладони и устремив взгляд к потолку, изображая молитву.

Все радостно заголосили.

– Ах ты, развратник! Ай-ай-ай! – погрозил пальцем Кислицын. – Девочку невинную испортил!

– Красавчик! Поздравляю вас! – подойдя к Пономарёву, сказал Гамак и, взяв его за руку для рукопожатия обеими руками, сильно и долго тряс, изобразив сцену из кинофильма «Двенадцать стульев».

– А чё на День Победы будем делать? – вдруг ни с того ни с сего спросил до этого молчавший Стас Семёнов.

– О! Точно! – встрепенулся Улукбек. – Скоро же День Победы! Вот бы на Девятое мая ещё раз на параде пройтись мимо трибуны!

Комнату снова заполнил весёлый гомон.

Вдруг объём воздуха в комнате коротким рывком потянулся к выходу и замер.

Все присутствующие, почувствовав это, тут же замолчали и обратили свои взгляды на проём в стене, служивший дверью в комнату, куда, собственно, и потянулся воздух, и прислушались к звукам, доносившимся из недр подвала. Только магнитофон продолжил своё «пение» голосом Михаила Круга про какого-то Жигана по кличке Лимон.

Такое с воздухом здесь происходило, когда открывалась входная дверь с улицы.

Через несколько секунд эта дверь сильно хлопнула, а воздушная масса возымела обратный эффект – коротко и резко втолкнулась в комнату и снова замерла.

В глубине прохода подвала, что вёл от входной двери до комнаты, послышались тяжёлые шаги, да ещё и со странным звоном. Складывалось впечатление, будто по подвалу топал огромный кавалерист в тяжёлых сапогах со шпорами. Шаги приближались, и всё отчётливее становилось слышно недовольное бормотание и ругательства «кавалериста».

– Это не наш кто-то, – прошептал Пономарёв.

Проговорил он тихо, но акустика помещения позволила, чтобы его слова услышали все.

По комнате покатился тихий ропот. Все робко шептали, подтверждая догадку Пономарёва.

В портале входа в комнату вдруг появилась лохматая голова с густой вьющейся шевелюрой и грозным взглядом.

– Это чё тут? Ёмана, – сказала она, и в помещение не вошёл, а впрыгнул, перешагнув первую ступень, пьяный солдат в парадной дембельской форме связиста.

В руке у вошедшего была солдатская фуражка с чёрным околышем и кокардой «краб». Густые тёмные завитушки чуба свалились на его лицо и повисли чуть ли не до самого подбородка. Начищенные до зеркального блеска сапоги были смяты в аккуратную и чёткую дембельскую «гармошку». На груди блестело несколько значков и болтался белый аксельбант. А белый лакированный парадный ремень с горящей от начищенности бляхой с гладкими, специально спиленными лучами звезды, болтался на бёдрах.

Дембель выпрямился и, широко расставив ноги, привычным движением руки зачесал свои густые волосы на затылок.

– Это чё тут?.. Кто тут у меня, а?.. Это чё, «Птицы» здесь, что ль? – оглядевшись, он пьяным и заплетающимся языком, делая паузы, задал непонятно кому непонятные вопросы и вдруг громко заорал: – А?!!

Он ещё раз оглядел комнату и, остановив взгляд на тумбочке, что стояла у входа, пнул её подошвой сапога и злобно закричал:

– А ну-ка, строиться на подоконниках! С тумбочками! Быстро! – и уже немного спокойнее добавил: – Духи бесплотные, ёмана.

У тумбочки от удара со скрипом открылась дверца, а сама она, сдвинувшись, загремела, прижав к дивану уборочный инвентарь. Черенок швабры с треском переломился. Отломившийся кусок черенка, завалившись за диван, загремел по полу с деревянным звуком и покатился под диваном, пока куда-то не упёрся.

Все, кто сидел на диванах, тут же в испуге подскочили со своих мест и ринулись в дальний угол комнаты подальше от разъярённого и безумного дембеля и умолкли. Только магнитофон как ни в чём не бывало продолжал играть о том, как Лимон сводил отличниц с ума.

– «Птицы»? «Птицы» вы, что ли? Да какие вы на хер «Птицы»? – снова заговорил дембель, медленно подходя ближе к ребятам. – А ну, встали все ровно! Кто тут есть-то? Ёмана…

Он снова посмотрел на тумбочку и с размаху вмазал ногой по открывшейся от первого удара дверце.

Сорвавшись с петель, дверца отлетела в угол ко входу, ударилась о стену и, встав на собственный уголок, прокрутилась вокруг своей оси, постояла ещё секунду и, завалившись набок, выкатилась из комнаты в тёмный дверной проём.

Тумбочка развернулась вокруг собственной оси и сдвинулась ко входу, а из-за неё, словно колесо, с металлическим грохотом выкатился таз, стоявший до этого за тумбой на ребре. Он, подпрыгнув на собственной ручке и не преодолев эту «преграду», скатился обратно и остался стоять вертикально на ребре, всё ещё покачиваясь взад и вперёд.

Солдат снова размахнулся ногой и ударил пыром по дну таза, словно по мячу.

Сапоги у дембеля были подкованы. Косячки стояли и на каблуках, и на мысках. А к подошве, в просвете, что у самого каблука, были вкручены, но не до самого конца, ещё по два шурупчика, а на них болталось ещё по две подковы. Они-то и звенели при ходьбе, словно шпоры.

Таз оглушительно загрохотал. Его дно от удара острой подковой треснуло, словно бы было разрезано ножом, и дембельский блестящий сапог застрял в этой дыре. Дембель попрыгал на одной ноге, дёргая второй, пытаясь освободиться от «капкана», но ничего у него не вышло. Он, плюхнувшись на стоящий рядом диван, стал руками стаскивать таз с сапога. Острый край дыры в дне таза зацепился за «меха» дембельской «гармони», и, когда солдату наконец-то удалось сорвать многострадальный таз со своей ноги, голенище сапога порвалось.

– Вот блин! – раздосадованно воскликнул военный, отшвырнув таз к двери. – Порвался! Ёмана.

Он пошевелил пальцами отошедший лоскут кирзы на сапоге, примеряя его на место и снова отгибая, а потом, плюнув на пол, выругался:

– Тьфу ты! А-э-й, чёрт с ним! – сдвинув голенища обоих сапог к низу и усилив «гармонь», дембель снова поднялся на ноги.

– Ивашка, это ты, что ль? – вдруг послышался робкий вопрос из толпы подростков, сгрудившихся у стола с магнитофоном.

– Ивашко́!!! Ёмана, – нервно проорал дембель с акцентом на последнюю букву своей фамилии. – Для вас, петушков, вообще Фёдор Ляксеич, а не Ивашка никакой! Кто сказал? Кто ты? Где ты?

– Это я – Серёга Кислый, – сказал Кислицын, сделав полшага вперёд.

– О! Кислый! Ёмана, – как-то уже по-доброму удивился Ивашка. – Ты, шо ль? Здорово!

Кислицын подошёл к солдату, и они хлопнули ладонями, пожимая друг другу руки.

– Тебя, прям, не узнать, – восхищённо произнёс солдат, выгнув губы, и показал на себе, что парнишка поздоровел, пока они не виделись, погладив ладонями по якобы большим виртуальным грудным мышцам и бицепсам. – Красавелло!

– Ну да, – засмущавшись, хохотнул Кислый. – Мне же тоже скоро служить. Готовлюсь.

– А чё, есть кто из наших-то? Ёмана, – уже по-приятельски спросил дембель у Кислого, обняв его одной рукой за шею и присаживаясь вместе с ним на диван. Затем начал перечислять: – Банан там? Бивень? Салик?.. – он задумался на секунду и достал из кармана сигареты. – Будешь?

– Не-е, спасибо. Не курю, – улыбнулся Кислицын. – Банан переехал вроде куда-то… Даже не знаю куда… – он пожал плечами. – Бивень в армейке служит. А Салик… – Кислицын задумался и, снова пожав плечами, добавил: – Я хрен его знает, где он…

– А Писягин где? – прикурив и зажав фильтр сигареты зубами, выдыхая густую струю дыма, спросил дембель.

– Писягин служит, а Салик на тюрьме чалится, – сказал кто-то из ребят, стоявших у стола.

– Это кто там пукнул?.. – снова грозно спросил дембель и поманил рукой. – Подь сюды.

Подошёл Слава Антонов.

– Здорово, – тихо сказал Ивашка и подал руку. – Садись! – предложил он по-доброму и похлопал рукой по дивану рядом с собой, приглашая присесть. – Да всё, расслабьтесь вы! Садитесь все, пацаны. Вы же «Птицы» мои, да?

Ребята зашумели. Отовсюду послышались подтверждения: «Да», «Птицы» и тому подобное. Все стали расходиться по комнате и занимать места на диванах и стульях.

– Ну вот, вы же стая моя молодая! – добродушно раскинув руки, с улыбочкой подытожил дембель. – О! А этот… как его? Пономарь-то где?

– Я Пономарь, – хмуро ответил Дима.

– Ты Пономарь? – удивился дембель.

– Ну да.

– А-а-а! Ты младшо́й, что ли? – догадался Ивашка. – А Михон-то Пономарь где?

– Миша служит ещё, – так же угрюмо проговорил Дмитрий.

– Ну-ну! И чё? Иди сюда-то, – солдат нетерпеливо подозвал к себе Пономаря-младшего. – Он же раньше меня служить-то ушёл! Э-э-э… Точнее, мы в один день… Сегодня же седьмое? – вдруг округлив глаза, спросил он, и, не дождавшись ответа, продолжил своё рассуждение. – Седьмое. Значится… сёня ровно два года – семьсот тридцать дней в сапогах! – он поднял палец вверх. – То есть… – он опять смутился. – Сегодня, конечно, ещё месяц до двух лет не хватает. Седьмого июня два года будет. Но я в отпуске-то не был, ёмана, поэтому раньше на месяц дембельнулся. А он чего, в отпуске был, что ль?

– Не. Не был, – ответил Дима Пономарь. – Он матери написал, что после Дня Победы вернётся. Там парад у них, то-сё.

– А-а-а-а! – прохохотал Ивашка. – Лошара, блин! Залётчик, походу! Ёмана.

– Да не, он не залётчик, – опроверг Пономарь-младший. – Он, наоборот, там, отличник! Старший сержант! Просто начальник попросил его на параде выступить по каратэ.

– О-о-о! Старшо́й! – с уважением понизив голос, удивлённо проокал Ивашка. – Десантура! Ёмана. Все дела! Ну короче! – он хлопнул в ладоши. – Мы же, как в «Железку»-то на сборник⁵ приехали, его сразу же в этот же день в команду забрали. Дерзкий такой, ёмана, летёха за ними приехал. Я б ему всёк, если б он на меня так орал, – Фёдор Ляксеич довольно заулыбался, потирая кулак о ладонь. – У нас в Удельной-то таких не было. Там у нас вообще нормальные «шакалы»⁶ были. Ну так вот, ёмана в рот! – он хохотнул из-за получившейся рифмы и продолжил: – Его-то забрали, а я почти неделю ещё там «гнил». Ёмана. В наряд попал, в столовую. Тарелки эти сраные нескончаемые моешь-моешь! Моешь-моешь! А они всё не кончаются. Писец вообще! Ёмана. Будете в «Железке», лучше в наряд по столовой вообще не попадать! Хотя от вас там ничего зависеть не будет! – он зло захохотал. – Ну короче! Он же, ёмана, получается, седьмого должен уволиться. А если сержант, так ещё пять суток к отпуску добавляют. Значит ещё раньше, – дембель угрюмо задумался. – А я-то ведь только двенадцатого в часть попал. Но у меня там за караулы и за другие там ещё отличия трое суток к отпуску добавили. Ёмана. Вот я в отпуск-то не ездил, меня раньше на месяц значит отпустить должны плюс три дня за караулы. Вот завтра должен был уйти. А меня ротный сегодня отпустил. Нормальный мужик вообще, ёмана! Завтра там не до меня им будет, к параду готовиться надо. Строевые смотры там, ПХД⁷, ёмана. Все дела. А я уже, – он вдохнул полной грудью и прорычал, подняв руки вверх: – Де-ембе-ель!!!

Все сидели тихонько и внимали дембельским байкам.

– О! А этот… как его? – дембель почесал затылок. – Автокран где? Во! В армию-то не забрали его?

– Н-е-е-е! – радостно заблеял Кислицын. – Не забрали. Он в путяге ещё учится.

– Писец, он – вечный студент! – хохотнул Фёдор Ляксеич. – Может, его позвать, а?

– Да не знаю, можно и позвать, – пожал плечами Кислый.

– Давай-ка организуй Автокрана сюда, а? – попросил дембель.

– Ага, – согласился Кислицын. – Семён! Сгоняй Крану цинкани, а! Или заскочи к нему вообще.

Стас Семёнов вышел из комнаты.

– А чё, тебе погремуха твоя уже не нравится, что ль? – со скромной улыбкой спросил Сергей Кислицын.

– «Ивашка», что ль? – уточнил солдат.

– Ну да.

– Да… – он угрюмо выдохнул, – называйте как нравится. Просто в армии как-то стрёмно было. А тут меня все так и знают. Везде в уважухе был: и у «Птиц», и у «Бродяг», и даже у ильинских. Вы-то с «Бродягами» контачите сейчас?

– Ну, так… – задумался Кислый. – Не срёмся и ладно. А раньше, бывало, и бились с ними.

– А чё тут, в подвале-то, только «Птицы» обитают? – поинтересовался Ивашка.

– Ну да, – твёрдо ответил Сергей и добавил с армянским акцентом: – Остальные на́ хер идут!

– О! А есть гитара у вас? – спохватился дембель и, прикрыв глаза, пропел несколько строк из самой любимой дембельской песни про то, как дембеля в родные края уезжают и везде шатаются весёлые и пьяные, отмечая свой праздник. – Ну, чё, есть гитарка-то? – довольно выдохнул он.

– Не, здесь нет, – сказал Кислицын. – Но, у этого… как его?.. – защёлкал он пальцами. – У Гогена есть! Где ты, Гога? – поискал он глазами приятеля. – Сгоняй за гитаркой, а?

Игорь Смертин, или Гоген, как его все звали (производная от – Гоша) – парнишка небольшого роста с чуть косыми от природы глазами, встал со стула. Опасливо обходя военного и кося на него свой взгляд, направился к выходу.

– Э! Братан! Споём? Да? – позвал его дембель и спел несколько строчек про караван, который идёт по зыбучим пакистанским пескам и везёт анашу.

– Ага. Ну да, – быстро закивал косой и поспешил выбежать из комнаты.

– О, Кислый! – вдруг вспомнил Ивашка. – «Ракета» есть?

– Какая «ракета»? – не понял Сергей.

– Ну… «ракета»! Ярый-111: фсщ-щ-щу… – изобразил дембель рукой полёт ракеты. – За водярой кто-нибудь слётает?

– А-а-а… – понял теперь Кислицын. – Ну да, а чего нет-то? Вон! Пономарь, сгоняешь?

– Угу, – промычал тот.

– Не! – запротестовал дембель. – Пономарь пусть останется. Про братана про евоного потрещим. Вот ты! – он указал на Антонова. – Сгоняй, братуха!

– Как пришёл – так «петушня», – оскорблённо сказал Антонов. – А как за водярой – так «братан».

– Да хорош те! Ёмана. – добродушно воскликнул дембель. – Я пошутил, чтобы напугать вас. Не обижайся. Я думал, мож, тут чужие какие-нить сидят. Хер знает! Два года прошло. Ёмана.

Он достал пачку денег, отсчитал несколько красных червонцев и сказал:

– Во! Пузыря два возьми! И за́куси! Колбасы там, хлеба… Можно ещё огурчиков, помидорчиков там. Ёмана…

Слава Антонов ушёл за покупками.

– А чё, там дедовщина-то есть? – задал вопрос Кислицын.

– Дедовщина-то? – задумался дембель Ивашка. – Е-е-есть. Куда ж без неё? Ёмана. Ну как есть? Есть, конечно. Но без неё-то, ёмана, ещё хуже. А так-то приколы там всякие. Вождение там, например, сдавать, ползком между кроватями: когда поворачиваешь – «поворотник» включаешь, короче, ёмана!

Он поморгал одним глазом, показывая, как надо делать. Все засмеялись.

– Ну, бывает и по серьёзке: душу там пробить или «лося́», – подытожил дембель.

Вернулся Стас Семёнов.

– Крана дома нет! – тяжело вздохнув, констатировал он.

– А-а-а, блин! Ну ладно. Хрен с ним! – расстроился солдат. – Потом увидимся.

– А «лося́» пробить – это как? – спросил Кислицын.

Остальные ребята сидели молча, внимательно слушая дембеля. Даже магнитофон потише сделали. Семёнов тоже занял свободное место и уселся слушать старшего товарища.

– Ну как? – задумался дембель. – Вот так руки складываешь, – он скрестил свои ладони и приложил их тыльной стороной к своему лбу, получилось некое подобие лосиных рогов. – А я тебе прям туда пробиваю.

Дембель Фёдор ударил кулаком правой руки в ладонь левой.

– А тебя напрягали «деды»? – снова спросил Кислый.

– Ну, так-то бывало, ёмана, – спокойно сказал Фёдор и снова закурил. – Я, короче, когда в часть-то прибыл, в «Железке» неделю зависал… Да у меня маман там! Ёмана. Договорилась, чтоб меня именно туда забрали. Вот на неделю я и завис. Короче, поначалу-то пипец, конечно, сильно дрючили. Ночами качали. По сто, по сто пятьдесят раз отжимались. Писец, как руки и пресс болели. Недели две нас… – он тяжело вздохнул и задумался, посмотрев куда-то в сторону на пол. – Ёмана! Думал, сдохну я, короче! Одному табло так раскроили. У-у-ух, – Фёдор Ляксеич взялся за голову и, вдруг снова оживившись, продолжил: – Мы, в упоре лёжа, короче, стоим, а он чё-то борзанул, короче, пёрнул там поперёк «дедушки». Ему прям с ноги в табло и прилетело. Там, писец, ёмана, смотреть страшно было: зубы повылетали, щека треснула, аж дёсны видать стало. Его потом месяц в каптёрке держали, чтоб не спалился перед «шакалами». Ну, короче, старлей пришёл – дежурный по части. Все по койкам разбежались. А он идёт, короче, и говорит: «Чё это у вас тут кровь на стене, ёмана, зубы валяются? Уберите, – говорит, – срочно». Потом-то уже такой жести не было, конечно. Так, ёмана, душу пробьют, если косякнул.

– Слышь, Федь, а чё это у тебя волосы-то такие длинные? – вдруг спросил Кислый. – Прям на солдата-то не похож.

– Так я же и не солдат. Я же дембель! Голова-два уха ты! – махнул Федя на Кислого рукой. – Что под шапкой – то моё!

Он взял свою фуражку и, зачесав волосы назад, нацепил её на голову. На затылке из-под околыша выглядывали довольно длинные пряди.

– Ну, вот как-то так! – поворачиваясь затылком к ребятам, чтобы все могли разглядеть, сказал дембель. – Не докопаешься.

– А вон торчат, как тараканьи усы! – усмехнулся Кислицын, потеребив пальцем эти «усы».

– Да это ерунда! – оправдался Ивашка. – Под зимней шапкой вообще не видно. А если что – можно и под пилотку убрать. Он пальцем стал заправлять под фуражку кончики волос. – Вон тут-то коротко пострижено.

Он снова повернулся к Кислицыну своим бритым затылком.

– У тебя же фуражка! – снова усмехнулся Кислый.

– Блин! Да чего ты докопался-то? – нервно сорвав с себя головной убор, возмутился Федор. – Это у парадки фуражка. А у хебчика – пилотка. Мы же в хебчике постоянно ходим, а не в парадке!.. Э-э-э ходили.

– Ну ладно-ладно, я шучу, – засмеялся Кислый.

– Шутник, блин! – не успокаивался дембель. – Ща на о́чки у меня пойдёшь! – пригрозил он и громко засмеялся.

Через некоторое время вернулся с гитарой Гоген.

– О-о-о-о! – обрадовался Ивашка. – Давай, братуха, садись сюда!

Гоген сел, взяв гитару, чтобы играть, и посмотрел на дембеля.

– Ты куда смотришь? – спросил его дембель.

– На вас, – ответил Гоген.

– На нас? – удивился Фёдор, оглядываясь и пытаясь понять, куда же смотрит гитарист. – Меня тут много стало, что ли? Или ты меня на «вы» называешь?

– Ну да, – ответил косой.

– А-а, – понимающе промычал дембель. – Это я косой? Или ты косой? – скосил он свои глаза.

– Это я, – обречённо выдохнул Гоген.

– Ладно, братух, не обижайся на пьяного дембеля, – извинился солдат, потрепав Гогена по плечу. – На «вы» не надо ко мне! Чё я тебе, прокурор, что ли? На «ты» обращайся. Меня Фёдор зовут! – дембель протянул гитаристу руку.

– Гоша, – ответил Гоген, и они пожали руки.

– Знаешь эту… про дембелей? – спросил Фёдор и снова напел строчку из песни.

– Ну… – замялся гитарист. – Так-то слов не знаю, но подобрать можно.

Сыграли и спели, как смогли, любимую дембельскую песню.

– А вот эту знаешь? Там… типа: роту на обед «дед» с ремнём на яйцах построил. Потом он там стул пихнул и всё такое, а? – задумавшись, спросил солдат и напел мотив.

– А! «Гоп-стоп-стоп, зелень»? Да. Эту играл как-то, – сказал музыкант и попробовал звучание гитары, взяв несколько аккордов.

Гоген сыграл песню про «Зелень». Потом другую. Третью. Дембель всё время спрашивал, знает ли «маэстро» ту или иную композицию. Потом решился сам попробовать, как делать проигрыш на двух басовых струнах, а на второй строчке переходить на бой, и начал играть солдатскую песню с романтикой афганской войны про пакистанский караван.

Остановив игру после первого куплета дембель виновато сказал: – Ах-х! Короче, я слова забыл.

Тут пришёл Слава Антонов с водкой и колбасой.

– О-о-о! – обрадовался дембель и отдал гитару хозяину. – Всё! Давай, братва, подходи! За вас! За нас! За «Птиц»!

Антонов выложил на стол две бутылки «Русской», буханку чёрного – такого же, как «кирпичик», только круглого, такой только в Жуковском пекут, – колбасу и овощи.

Дембель достал из кармана блестящую палочку и умелым движением превратил её в нож-«бабочку». Потом попробовал покрутить им, складывая и снова раскладывая, но уже получалось коряво и не очень умело.

– Главное развернуть быстро, – оправдался он. – А остальное потом отработаем. На-ка, порежь колбасу и хлеб, – сказал он Кислицину.

– Нормальный аппарат! – восхищённо сказал Кислый, взяв вещицу в руки.

– Мне «молодой» подогнал! – поведал Ивашка.

– Чё за «молодой»? – удивился Сергей.

– Ну, мой «молодой» – «стриж», – объяснил солдат. – У каждого дембеля свой «молодой» есть. У некоторых – два.

– А-а-а! Это типа «духи», что ли или «черпаки» там, «деды» всякие, да?

– Ну да.

– А кто там у вас вообще-то есть? – поинтересовался Кислицын.

– Ну кто, ёмана? – почесал затылок дембель. – Сначала ты «запах», до присяги. Потом, после присяги, становишься «духом». «Запахов» и «духов» обычно не напрягают. Только по работе: копать там, строить чё-нибудь, убирать, наряды «тащить». Потом, как полгода отслужил – становишься «молодым» или «стрижом». Ну у нас «молодыми» зовут.

– А «слоны» есть? – перебил Кислый рассказчика.

– «Слоны»? «Боевые»? – улыбнувшись, уточнил Фёдор. – Это те же «духи бесплотные». В других частях «слоны боевые», а у нас «духи бесплотные», – пояснил он. – Ну так вот «молодым» можно «тренчик» – это такая штучка на ремне – шлёвка называется, которая вот тут болтается, чтобы в неё свободный конец ремня заправлять, – солдат показал на свой белый ремень. – У меня нет, Дембелям можно не носить, ёмана. Ну так вот, тренчик этот, нужно на ширине ладони от бляхи носить, вот здесь – слева. А «молодым» можно к бляхе сдвинуть. Сразу видно, что «перевели». Любой «дед» может спросить: «Кто «перевёл»?», а «молодой» отвечает: «Тот-то!» и всё – если всё по «закону» – никаких претензий. Как срок подошёл – полгода, как первые «запахи» в часть пришли, на табуретку ставят на четвереньки и из ремня косичку делают, вот так, ёмана… – Ивашка снял свой парадный ремень и свернул его по особому, внешне стало напоминать косичку. – Вот так! – повторил он и потряс «косичкой». – И шесть раз по жопе хлещут, по количеству месяцев службы, а потом «печатью» закрепляют – бляхой по жопе. Потом на жопе месяц синяк вот такой – звезда от бляхи «сверкает», ёмана. И тогда «молодой» начинает «шуршать» для «дедушки»: «рожать»… ну значит доставать всё, что нужно. По работе его напрягают уже меньше. Зато «рожай», ёмана, что «дед» прикажет. Мне вон «молодой» «бабочку» «родил», – он глазами указал на лежащий на столе нож. – «Дед» из «духа», если пацан достойный, то и пораньше может себе в «молодого» «перевести».

Дембель закурил и продолжил:

– Потом, как «черпанулся», значит – год отслужил, дембеля переводят «молодых» в «пти́чников». Типа «черпаки», но у нас их «пти́чниками» или «фа́занами» зовут. Как птица же есть такая фаза́н? Только ударение на первый слог – «фа́зан» – «птица», короче – «птичник»! Я даже в армии в «птицах» был, прикинь? Круто вообще, ёмана!

Ребята весело и одобрительно зашумели.

– «Птичник» «тренчик» сзади носит, типа как хвост у птицы! – засмеялся Фёдор. – В «птичников» переводят так же, как и в «молодых», только двенадцать раз ремнём по жопе бьют, ёмана, а потом тоже «печать» бляхой. Когда семь-восемь раз тебе шлёпнули, жопа вааще «огнём горит», шесть-то раз ещё не так, а вот двенадцать – тяжеловато, но ты терпишь, потому что знаешь, как печать поставят, всё – тебя никогда и никто больше не напряжёт! – Фёдор глубоко затянулся с важным видом и продолжил: – А потом, как «полторашку» уже оттянул – «дедом» становишься. «Тренчик» на правую сторону переводишь. Потом «стодневка» начинается – сто дней до приказа остаётся, и «дед» всю «стодневку» своё масло «молодому» отдаёт. А как приказ «приходит» – мой двадцать седьмого апреля был, всё, ёмана – становишься дембелем! – дембель растянул довольную улыбку. – «Тренчик» вообще можешь срезать. Шевроны срываешь. По хорошему нужно и лычки срывать, но сержантов за это «шакалы» «ебут», поэтому сержанты с лычками ещё ходят. А ефрейторы вообще лычку никогда не носят. Поговорка есть: «Лучше иметь дочь проститутку, чем сына ефрейтора», ёмана, вот и не носят. А так там пол части ефрейтора́. Ну вот как-то так у нас устроено всё было. Наливай давай! Чё сидим! За мой дембель давай «жахнем»!

***

Каждый божий день после учёбы в ПТУ Дима Пономарёв приезжал в Томилино на остановку «ВУГИ», под балкон своей Рыжей Бестии, в надежде увидеть заветный знак – полиэтиленовый пакетик. Теперь он не приезжал задолго до назначенного времени. Он появлялся обычно к трём или даже в половине четвёртого, чтобы при удачных обстоятельствах (пакетик на балконе) оставалось не очень долго ожидать встречи.

В День Победы он так же, как и в предыдущие дни, приехал примерно в половине четвёртого. И – о, чудо! Пакетик снова висел на верёвочке. Сердце бешено заколотилось, в штанах всё зашевелилось от нахлынувших воспоминаний о романтических минутах, проведённых с той, ради которой он ежедневно колесит по железной дороге из Жуковского в Томилино и обратно. Дмитрий был безмерно рад, что сегодня снова увидится со своей Рыжей Соней. Он сразу же, насколько позволяло его мужское начало, которое увеличилось и мешало двигаться, помчался или, лучше сказать, поковылял к условленному месту – магазинчику «Железнодорожный».

…

– Привет, красота! – сказал Дима, когда Раиса подходила к нему.

Они страстно обнялись и слились в горячем поцелуе.

– Я так рада тебя видеть, – ответила подруга после того, как отлепила свои губы от пономарёвских.

– Я тоже, – они снова слились в поцелуе.

Было жарко. Парень и девушка пошли куда-то по тенистым улицам.

– Ну и где Серёга на этот раз? – поинтересовался Дима.

– Этот урод опять к Маргошке пошёл! – обиженно проговорила Рыжая Соня и выпятила нижнюю губу. – Ну и пусть катится, козёл!

Дима шёл молча, понимающе кивая головой.

– Мне так тебя хотелось вчера, – она улыбнулась, мило сморщив нос, и прижалась к его плечу щекой. – В ванной закрылась и тебя вспоминала. А ему не дала! – Рая снова надула губки. – Недостоин! Пусть дрочит, придурок!

– Вы чего поругались с ним, что ли?

– Да! – Раиса махнула рукой. – Он догадался, что мы с тобой виделись. Я, оказывается, трусы наизнанку надела, – тихо сказала она и, стыдливо прыснув, по-лошадиному пошлёпала губами.

Дмитрий сдержанно улыбнулся.

– Капец, я растяпа, конечно, – продолжила рассказ Рыжая, приложив ладонь ко лбу. – Да ещё и в синяках вся. У меня на заднице прям ладонь твоя, вот так вот отпечаталась, – она показала растопыренную ладонь, а потом приложила её к левой своей ягодице. – И вот тут ещё… на ляжке. Во! Смотри!

Она нагнулась и задрала длинную, почти до пола, юбку, оголив левую ногу. Потом, развернув своё мягкое место к Дмитрию и отведя краешек своих белых трусиков, продемонстрировала зеленоватый отпечаток явно мужской пятерни на бледной коже её восхитительной округлости. Затем она, на мгновение нагнувшись и заглянув себе под юбку меж ног, выставила левую ногу вперёд, показывая такой же отпечаток руки на стройной, манящей ножке, с внутренней стороны бедра.

Пономарёв снова почувствовал сильнейшее возбуждение.

– Ты, может, потом бы показала? – глупо улыбаясь, смущённо проговорил он. – А то тут всё-таки люди ходят.

– Да и хрен на них! Пусть ходят! – горделиво ответила Рая, поправляя юбку. – Кому не нравится – пусть не смотрит!

Прохожих поблизости, правда, не оказалось. Те, что были в зоне видимости, находились на почтительном расстоянии и не обратили внимания на этот «стриптиз».

– Как такое может не понравиться?

– А как этому мудаку не нравится?.. – раздражённо бросила девушка, снова взяв Пономарёва под руку, и, сделав небольшую паузу, добавила: – Походу.

– Э-э… Что… «походу»? – не понял Дмитрий.

– Не нравятся, походу, моему мужу мои ноги! – тщательно выговаривая слова, сказала Рая. – Ему, походу, вот такие вот жирные ляхи нравятся! – она показала руками размер большого арбуза. – Вот пусть и валит к этой своей жирной твари!

– Я вот что-то никак не «вкурю», – произнёс Дима. – Ему, значит, можно любовницу иметь, а тебе нет, что ли? Как-то не равноценно. И вообще, как ты ему рожу не расцарапала ещё?

– Да… – выдохнула девушка. – Тут долгая история.

– А я никуда не спешу.

– А я спешу! – Рыжая Бестия вытаращила на Диму карие, а при дневном свете ещё и с зеленоватым оттенком глаза. – Чего ты думаешь, я с тобой? Просто так? Мне трахаться нужно! Понимаешь?

Пономарёв аж поперхнулся и закашлялся.

– А этого придурка на двоих не хватает, – с досадой и взволновано говорила девушка. – А щас и ваще! Я сама на принцип пошла за его ревность грёбанную и не дала ему. А мне надо! – сказала она, глубоко дыша и глядя Пономарёву прямо в глаза. – Пошли ко мне, а? – уже несколько смягчившись и с молящим выражением на лице попросила Рая.

– А можно?

– То́рмоза всё равно нет, – проговорила Рыжая. – Пока они там натрахаются… Потом жрать ещё будет… Может, часа через два вернётся. Ну через час…

…

Они по одному вышли из дома и направились вдоль Егорьевского шоссе в сторону станции Томилино.

– Ну, так ты мне расскажешь свою «долгую историю»? – Пономарёв опять завёл тему про отношения в их семье.

– Да чего тут рассказывать-то? – отвернувшись, выдохнула Раиса. – Мы с Маргушкой подружками были. Ей с парнями не везло вечно. Жирная! Ты же видел её? Тяжело ей без парня-то. А я сама разнообразие люблю… в постели… – она заглянула Диме в глаза и вздёрнула бровями. – Ну и когда замуж-то уже вышла, думаю: «Как бы подруженции своей помочь?». А парни-то никогда против групповушки не бывают. Ну и спросила и у неё, и у этого… – она мотнула головой, имея в виду То́рмоза. – И вуаля! Что бы вы думали? Они оба согласились, – Раиса расплылась в саркастической улыбке. – Ну, мы и стали заниматься сексом втроём. А потом она как-то у нас была… Праздник какой-то был! Двадцать третье февраля, по-моему! Да, точно! Двадцать третье! Короче, я нахерачилась чё-то, – смущаясь подобно Карлсону, произнесла Рая. – Усну-ула… – протянула она, тяжело вздохнув. – И они там, короче, вдвоём кувыркались всю ночь. С тех пор он ещё и к ней отдельно стал ездить иногда.

– Ни хера себе, у вас детектив… – промолвил потрясённый Дима, почёсывая затылок.

– Трудно так, конечно. Подруга называется! – обиженно произнесла девушка. – Но я сама во всём виновата. Сама предложила. Что посеешь, то и пожнёшь!

– Не делай добра, не получишь зла! – вспомнил поговорку Пономарь.

– О! – обрадовалась Рая. – Точно! Прям, как у меня! Сделала добро подружке, а теперь сама как дура! Блин. Что-то мне опять так тебя охота. Может, пойдём куда-нибудь в лесок?

***

Было около семи вечера, и сумерки только начинали лёгкой дымкой наползать на улицы. В школьном спортзале было не очень темно: свет ещё проникал сквозь завешанные верёвочной сетью окна, расположенные под самым потолком. Менее часа назад закончились занятия второй смены. Но в спортивном зале, в очередной раз предоставленном для проведения дискотеки, всё уже было готово к этому мероприятию: маты и другие спортивные снаряды убраны в подсобку, в торце зала установлен диджейский стол. На пульте диджея горела настольная лампа. Из колонок уже звучала танцевальная музыка с шармом французской картавости – «Вояж, вояж». Фонари светомузыки ритмично мелькали в такт звучавшей мелодии, отражаясь на стенах и потолке разноцветными овалами.

У входа на дискотеку толпился народ.

Женщина и мужчина – завуч и физрук школы стояли у дверей, тихо переговариваясь между собой. Они следили за тем, чтобы в дискотечный зал проходили только ученики этой школы. Посторонние не допускались. Также эти педагоги контролировали соблюдение порядка посетителями дискотеки. Иногда они делали замечания кому-то из проходивших мимо учеников.

Парни и девушки здоровались с учителями и друг с другом, смеялись, украдкой курили, чтобы школьные церберы не увидели. Как правило, строго с проходом на дискотеку было только в начале мероприятия, а ближе к середине, когда на улице становилось темно, контроль ослабевал и пройти уже можно было и «чужим».

Отдельной группой, в стороне от входа, стояли несколько взрослых молодых людей.

К ним подходили, уважительно здороваясь, подростки. Некоторые из них оставались в этой группе, но большинство после приветствий отходили.

– Давай, может, в «Молоко» съездим завтра, а? – прикуривая, сказал один из взрослых парней – Илья Автократов. – Там хоть нормальная обстановка, – продолжал он, не вынимая изо рта сигарету, которая «заплясала» в губах, рисуя дымные зигзаги. – А то чё-то надоело в этом гадюшнике постоянно тусить.

Молодой человек сильно затянулся и выдохнул густую струю дыма.

Илья был, как обычно, в меланхолическом настроении. Чёткий проборчик его уложенной гелем с эффектом мокрых волос причёски и свисающая на лоб завитушкой «мокрая» прядь придавали ему деловой вид.

– М-м-м! – заинтересованно промычал его приятель с аккуратными, уже мужскими усами, тоже прикурив и затянувшись. – Давай! Давно не ездили. Далеко, правда, чу́хать туда.

У говорившего был ещё более ухоженный и солидный вид, чем у Автократова. Он был крупным и крепким, со здоровым румянцем на лице. Густые тёмные волосы с проседью, аккуратная стрижечка: коротко по бокам и средне – сверху, дополнялись тщательно постриженными и расчёсанными такими же густыми усами с «серебряными» нитями седых волос. Звали его Олегом Спиридоновым. Для друзей он был Спиридоном, или – Усатым. На самом деле он был гораздо моложе, чем выглядел: ему было всего восемнадцать, летом должно исполниться девятнадцать. Видимо, болезнь у него какая-то была. Олег всегда выглядел намного старше своих сверстников. А усы он ещё в седьмом классе начал отпускать, как только пушок над верхней губой стал приметным.

– Здорово, Илюх! – поздоровался с Автократовым подошедший Пономарёв. – Здорово, Спиридон! Здорово, пацаны! – Дима пожал руку каждому.

– Пономарь! – обратился Автократов к Дмитрию после небольшой паузы. – Улукбек придёт сегодня?

– Ну да, – задумавшись, ответил Дима. – Обещался подойти.

– Передай ему, если он меня не застанет, – попросил Автократов. – Мы, наверное, не пойдём сегодня внутрь. Пусть спросит у ваших: может, кто-нибудь захочет с нами завтра в «Молоко» сгонять?

– В молоко? – не понял Пономарёв. – А что это?

– Это кафешка такая… – начал пояснять Автократов, но замялся. – Клуб точнее, на юго-западе Москвы.

– Угу. Там не то что в этой рыгаловке, – показал на вход Спиридонов. Он затянулся, бросил окурок себе под ноги и раздавил его носком блестящего ботинка. – Там вход рубля полтора стоит. Зато всем посетителям молочный коктейль дают. Типа как в «Новом гастрономе» коктейльчики, пил когда-нибудь?

– Полтора рубля!? – присвистнул Пономарёв. – Ни хера себе! Молочный коктейль сколько, копеек двадцать пять стоит?

– Зато там цивильно всё, – снова включился в диалог Автократов. – Выступление брейкеров можно посмотреть. А если бабло есть, то и купить можно что-нибудь нормальное: штаны там, «Левисы» или ещё чего.

– М-м-м! Брейкеры? Брейкеры – это прикольно! – воскликнул Пономарь. – Я бы точно поехал, если кто-то из наших ещё поедет.

– Там ещё фильм снимали – «Курьер». Не смотрел? – спросил Спиридонов.

– Не. Не смотрел, – пожал плечами Дима.

– Ну ладно тогда, – выдохнул Олег. – В фильме брейк-данс танцуют, а в «Молоке» брейкеры тусуются, наверное, поэтому и фильм там снимали.

– Ясно, – покивал головой Пономарёв. – О! – вдруг встрепенулся он. – А с тёлкой можно туда?

– Да хоть с кем! – усмехнулся Илья Автократов. – Только мы там «машек» будем снимать. Тебе с ней не стрёмно будет?

– Да не, чё стрёмного-то? – парировал Пономарь-младший. – Тёлку на дискаче не всегда снять можно, а тут я уже со своей тёлочкой, – он расплылся в улыбке. – Да я так, на всякий случай, если срастётся ещё.

– Михе скажи, – добавил Автократов. – Может, тоже поедет. Только денег пусть много не берёт! Дембель хренов! Вчера пипец он банковал! – удивлённо хохотнул Кран. – Я сегодня с утра еле выжил. И это… одеваться лучше попроще, а то там люлей, только в путь, отхватить можно конкретных! Последние штаны местные бандосы снимут.

***

В очень большом, по меркам Жуковского, и довольно тёмном помещении с высокими потолками на стенах и на потолке мигали разноцветные фонари светомузыки и лампочки. Одни в такт музыке, другие – нет. Кроме этого, на стенах, по всему периметру, ровным рядком с небольшими интервалами были вертикально закреплены длинные одиночные светильники обычного белого света. Этот ряд напоминал «зебру» пешеходного перехода. Такие же светильники были установлены широкой полосой «зебры» вдоль всего зала на потолке. Они по очереди зажигались и гасли. Издалека, с места обычного посетителя, это выглядело как бегущие волной с некоторым интервалом огоньки. По периметру «бежали» одновременно с десяток таких волн. По потолку от начала до конца «прокатывалась» одна волна и только потом следующая. В углу, недалеко от входа, светился бар. Редкие столы были расставлены по периметру зала.

Музыка звучала очень громко. Аппаратура здесь была что надо. Не то что на школьных дискотеках. Колонки метровой, а то и большей высоты по четыре штуки стояли с обеих сторон невысокой сцены: по две внизу и по две на них. Они выдавали мощный и качественный звук. Разговаривать было трудно. Сам себя не слышишь, когда говоришь. Чем ближе к сцене, тем труднее.

Музыка была в основном иностранная. Лишь изредка включали что-то новенькое из отечественного.

– Блин! Прикольно здесь! – в самое ухо Пономарёву громко проговорила Рыжая Бестия. – И вот это вкусненько. Спасибо, – добавила она, показав свой стакан молочного коктейля.

Дима, польщённо улыбнувшись, покивал головой.

Их компания из семи человек, включая Раису, образовала на танцполе свой кружок. Танцевали каждый на свой манер.

– А что, здесь в баре алкоголя совсем нет? – спросила Рая.

– Нет, – ответил Дима. – Это же Олимпийская деревня. Бар был открыт специально для спортсменов – участников Олимпиады – 80.

– Жаль. Я хотя бы пива сейчас выпила бы, – расстроилась девушка.

– Ну да, – ответил Пономарь, – я бы тоже накатил чего-нибудь. Кстати! – воскликнул он. – Здесь фильм снимали – «Курьер»!

– Да?! – удивилась Рая, оглядываясь. – Точно! А я смотрю, что-то знакомое! Блин! Ни фига себе! Вообще круто! Я смотрела. Фильм, правда, так себе, на любителя.

Вдруг зазвучала классная и модная композиция исполнителя Мауро «Buona sera».

Многие подхватились и стали выстраиваться паровозиком друг за другом, наподобие, как когда-то танцевали «Ламбаду».

Жуковские ребята, глядя на других, тоже начали выстраиваться в свою цепочку. А потом все эти отдельные «микропаровозики» потихоньку стали соединяться в одну длиннющую «змейку» и медленно, но очень весело двигаться большущим – на весь зал – кругом, пританцовывая под ритм мелодии.

Это получилось спонтанно. Такого массового единения почти всех посетителей данного заведения, по крайней мере тех, что были на танцполе, здесь ещё никогда не было. Те, кто сидели за столиками, в своём большинстве так и остались на своих местах. Но некоторые всё-таки тоже захотели присоединиться к «весёлому паровозику».

– Вообще круто! – повернувшись к Пономарёву, воскликнула Рая. – Спасибо, что позвал меня с вами, – сказала она и поцеловала его в губы.

Поцелуй долгим не получился: колонна перед Рыжей Соней вдруг резко ускорилась, и у Раисы сорвалась одна рука с плеча впереди идущего. Но, оторвавшись от губ возлюбленного, она ускорилась и, покрепче схватившись другой рукой за плечо ведущего, смогла-таки удержать целостность цепочки. Рыжая и Пономарев засмеялись. Других, кто шёл за ними, тоже очень порадовало это ускорение. Вскоре весь «паровоз» заразился весельем и хохотом.

Когда песня закончилась, медленно зазвучало только одно пианино. Включили «медляк». Основная масса танцующих освободила танцпол, многие потянулись к выходу – отдохнуть и перекурить. Дима и Рая тоже хотели выйти. Но вдруг красивым голосом с необычным тембром очень чувственно и пронзительно Таня Буланова запела одну из самых слезливых своих песен о том, что она просит не плакать, что осталась ещё одна, последняя, ночь, которую влюблённые проведут вместе, а потом расстанутся.

– О! Это «Летний сад», что ли? – удивлённо воскликнула Рая.

– Да я даже не знаю, – задумался Пономарь. – Новая, наверное, песня. Не слышал ещё.

Они, словно бы почувствовав желание друг друга остаться на танцполе, обнялись и начали медленно переминаться под приятную мелодию.

– Красивая, правда? – печально спросила Рыжая Соня, положив свою голову на грудь парня. – Только, капец, какая грустная.

– Угу, – покивал Дима.

Они простояли, покачиваясь и медленно переступая с ноги на ногу, до окончания песни.

– Как в наш первый раз, да? – успела ещё тихо спросить Рая, пока не началась следующая быстрая композиция, из-за грохота которой снова стало трудно общаться.

Пономарёв показал в сторону выхода, и они пошли подышать свежим воздухом.

– А когда брейк танцевать будут? – спросила Раиса, уже на крыльце.

– Не знаю, – ответил Дима. – Сейчас спрошу.

Он потеребил за рукав Спиридона:

– Олег, а когда брейк будет?

– Да хер его знает, – задумался Спиридонов. – А-а-а-а! Сегодня же суббота! Брейк по пятницам бывает.

– Понятно, – покивал Пономарёв и посмотрел на свою подругу, головой указывая на Спиридона, чтобы убедиться, всё ли она поняла.

Девушка тоже покивала.

– А по четвергам тут «депешисты» собираются, – добавил усатый Спиридон.

– А это чё за «депешисты»? – не понял Пономарь.

– Это фанаты «Депеш Мод», – пояснил Олег, почесав усы.

– А это чё такое? – опять не понял Дима.

– Ну… группа такая. – Олег задумался, как объяснить этому несмышлёнышу, что такое «Depeche Mode». – Они, типа, рок там какой-то поют: «Нау. Ди ди-ди нау. Ди-ди-ди наус, ёу-ёу хэу, ёу ёу хэу…», – попытался он напеть мелодию.

– А-а-а, – понял наконец-то Пономарь, почему не знает, о чём ему толкуют. – Ясно теперь.

– Ну, он так – попсовый рок-то, – продолжал Спиридон. – Можно послушать, короче. На самом деле прикольные песенки у них есть.

– А кассета есть у тебя? – спросил Дима.

– У меня есть! – воскликнула Рыжая, опередив с ответом Спиридона. – Я тебе дам, потом.

Девушка потянула Пономарёва в сторонку от его друзей.

– И не только это ещё тебе дам… – вожделенно прошептала она Диме в самое ухо, а потом, закусив нижнюю губу, посмотрела на него глазами хищной кошки. – А этот усатый, он кто? – вдруг спросила она.

– Это Спиридон.

– А сколько ему лет-то? Он вон седой весь.

– Да ему восемнадцать всего! – усмехнувшись, сказал Дима. – У него просто болезнь какая-то. То-сё. Вот и седой. Он всегда, по-моему, такой был.

– Капец, блин! Он ведь прям старый! Прикинь, если бы у меня такая болезнь была? Ты на меня и не взглянул бы вообще, да?

Пономарёв, ухмыльнувшись, промолчал.

– А вообще расскажи мне про своих друзей, – попросила Рая. – Чего они все такие взрослые-то?

– Да чего тут рассказывать-то? – вздохнув, ответил Дмитрий. – Это всё «старшаки» наши, кроме вон того, дерзкого, – сказал он, мотнув головой в сторону Славика Антонова. – Мы с ним в одном классе учились раньше. Он у нас по фене бо́тает – профессионал прям. Всё про тюремные порядки знает, – сказал Пономарёв и стал рассказывать про каждого из своих товарищей, по очереди указывая на них: – Вон тот, тёмненький, – Серёга Кислый, он, как и эти все, тоже постарше нас с Антохой, не вырос просто. Зато накаченный чуток. Подтягивается раз двадцать. Вон тот, в жилетке, – это Кран – Илюха Автократов. Ему лет двадцать, если не больше. Он на второй год в школе оставался раза три или четыре. Самый старший из наших. Все его одногодки уже или служат, или уже отслужили, или ещё где: кто женился, кто сидит. Вон братан мой уже с армейки вернулся! И ещё: он главный у нас в «Птицах».

– А что это за «Птицы» такие? – спросила Рыжая Соня.

– Ну, это мафия такая наша, – ответил Пономарь. – Мы самые уважаемые в городе.

– Фига́?! – удивилась Раиса. – Я даже и не думала, что ты у меня мафиозник.

– Угу… – усмехнувшись, покивал Дима. – Мафиозо!

– А вон тот – высокий светленький, кто? – спросила девушка. – Большой такой! Рука, блин, как сковородка, а лицо, как у мальчика.

– Ну да, – хохотнул Дмитрий. – Это Мельник, он бывший одноклассник Крана и Спиридона. Сейчас уже год почти, как школу закончил, ходит хером груши околачивает.

– Это как? – удивилась девушка.

– Да как? Никак! – усмехнулся Пономарь. – Батрачит где-то, пока в армию не забрали. Грузчиком или кем там… в магазинах разных ходит подрабатывает. Вагоны иногда ездит разгружать.

– М-м-м. Понятно, – сказала Рая. – Может, в зал пойдём?

– Ну-ка, погоди… – Пономарёв устремил куда-то свой взгляд. – Ща я.

Дмитрий подошёл к своим, одновременно кого-то выглядывая у входа в зал. Потом поманил рукой Рыжую и, пока она подходила, сказал:

– Кран, помнишь я про чуваков из Люберец рассказывал, которые мне руку порезали?

– Ну… что-то припоминаю.

– Вон они! – Пономарёв показал пальцем на двоих куривших возле входа в клуб.

– Чего, прессануть хочешь? – пытаясь получше разглядеть их, Илья сделал последнюю затяжку и пульнул окурок в темноту.

– Ну хрен знает? – пожал плечами Пономарёв.

– Ща! – Автократов соображал, как быть. – Они из Люберец, да? Значит, поддержки у них тут не должно быть много. Надо им сказать, что мы местные, чтобы они очконули. Ну-ка, Славян, ты про руку Пономаря знаешь?

Тот покивал.

– Ага. Позови-ка вон тех двоих, вон туда, – показал Кран сначала на тех у входа, а потом в тёмный уголок, на окраине площади перед клубом. – И сам с ними к нам подходи.

Потом он стал говорить Мельнику и Спиридону:

– Вы же знаете историю, как Пономарю руку порезали?

Ребята закивали.

– Короче, вы тут пока, на месте, оставайтесь, наблюдайте. Я как шею потру, вот так, – он нагнул голову влево, а правой ладонью пару раз прошёлся по шее сзади, – тогда ты, Пономарь, подходи к нам. Скажи им там, чё-нить грозное. А вы, – обратился он опять к Мельнику и Спиридону, – по обстановке смотрите. Если что – сразу подскакивайте.

– Дим, чего происходит? – испуганно спросила Раиса.

– Да ничего, – отмахнулся тот. – Накажем ща вон тех двоих, и всё, – он показал на неприятелей. – Ты внутрь иди пока, – он аккуратно подтолкнул девушку в сторону клуба. – Я потом к тебе приду.

– Кислый, пойдём со мной, – позвал Сергея Автократов, уже удаляясь в указанное ранее место. – Ща, там, тоси-боси, скажем им, короче, что мы местные фарцовщики. Предложим чё-нить, шмот какой-нить купить, а потом Пономарь подойдёт, и мы их на «бабки» нагреем. Ну, или прессанём.

У Автократова всегда с собой был кастет. Однажды Илья смотрел многосерийный фильм «Жизнь Клима Самгина». Там показали драку с применением кастета. Он сразу решил, что сделает себе такой же. Кастет, что показали в кино, взял за образец. В фильме кастет был с шипами на ударной части. Но это ему показалось излишним.

Он ещё на втором курсе в ПТУ учился, когда во время практических занятий сделал кастет из куска толстого стального листа. Нарисовал эскиз в натуральную величину. Разметил заготовку. Всё как учили. На сверлильном станке просверлил отверстия для пальцев. И в середине высверлил и выпилил лишнее, чтобы облегчить конструкцию. Очень хорошо обточил всё и зашкурил. Стенки и перемычки вышли тонкими, но сталь есть сталь. Он был тонким и лёгким и в руку ложился как влитой. Изделие получилось что надо – суперское. Учёба прошла не зря.

Кран нащупал в кармане своё оружие, когда неприятели подходили к ним с Кислицыным.

– Чё такое, парни? – спросил «высокий», который был с ножиком во время истории с Пономарёвым.

– Да щё, пасаны, – по-босяцки коверкая и растягивая слова, гнусаво начал Кран, почёсывая большим пальцем щёку. – Мы тут, короче, местные. Кооператив свой держим. Решили спросить у вас: мож, вам щё из шмота нада, а? Можем достать, недорого. Вы откуда сами-то?

Илья, устало наклонил голову и потёр шею, а потом сразу, как только вернул руку обратно в карман, продел пальцы в колечки кастета.

У Пономарёва бешено заколотилось сердце, когда он увидел условный сигнал, и он быстро зашагал в сторону разговаривающих.

– Да не, пасаны, мы из Люберец. Просто приехали сюда. Отдыхаем. Нам ничё не нада, – подняв свои руки, словно он сдаётся, так же по-босяцки ответил тот, что был пониже ростом – Казак.

Подошёл Пономарёв. Люберецкие удивлённо и испуганно уставились на него.

– Ну! Чё вылупились?! – грозно спросил тот.

Славян Антонов так же, как и Автократов, не вытаскивая руку из кармана, нацепил на пальцы большой водопроводный вентиль, который всегда использовал в качестве кастета.

– Пацаны, мы просто отдыхаем, – залепетал «низкий», нелепо улыбаясь. – Мы просто отдохнуть приехали. Под музон там, подёргаться. И всё, нич…

– Ну чё, фраерочки, теперь вы на «бабки» попали? – оживился Славян, перебив оправдания Казака и вытащив руку с вентилем из кармана, запугивая оппонентов.

– Да вы чё, пацаны? – испуганно заулыбался «низкий». – Нам проблемы не нужны. Мы просто отдыхаем.

– Да мы ж не знали, что этот обосрыш – московский фраер, – вдруг смело высказался «высокий».

– Ты кого обосрышем назвал, а?! – разозлился Пономарь.

– У него же на лбу-то не написано, – не обратив внимания на реплику Пономаря, продолжил «высокий». – Да и чего мы ему сделали-то?

– На «бабки» чуть меня не нагрели! – снова эмоционально ответил Пономарёв. – И руку мне пропорол! Ножом своим! Без ножа-то очково теперь, да?

«Низкий» испуганно смотрел то на одного говорившего, то на другого, то на Антонова с вентилем на кулаке.

– Да чё, это нож, что ли? – усмехнулся «высокий» и достал из заднего кармана своих брюк блестящий предмет.

Кислицын резко схватил его за кисть с предполагаемым ножом и заломил руку. Закряхтев от боли, тот согнулся и присел на одно колено.

– Дарэ́н! Сюда! Быстро! – вдруг закричал «низкий», отступая, и помахал кому-то рукой.

Четыре человека сразу же отделились от толпящихся у входа и спешно двинулись в их сторону.

Спиридон и Мельник тоже бросились к своим.

Казак попытался ударить Кислицына, пока тот возился с «высоким», но Кислый вовремя отскочил, и кулак пролетел мимо его головы. Правда, для этого пришлось выпустить руку «высокого».

Остальные трое жуковских ребят были уже не в состоянии помочь Кислому. Четверо прибежавших на подмогу люберецким сходу набросились на этих троих. Жуковчане приняли боевые стойки. Илья сразу же выбросил руку с кастетом в голову одному из прибежавших. Но тот, к сожалению, успел уклониться от удара. Противник Автократова ответил несколькими ударами, которые, конечно, не сокрушили лидера «Птиц», но как минимум обескуражили. Любер был гораздо ловчее в драке, чем Илья, поэтому Автократов не мог ему ничего противопоставить, даже со своим оружием. У люберецких было численное превосходство, и они оказались гораздо крупнее троих худеньких жуковчан, которых смяли всего несколькими ударами. Вентиль Антонова тоже не возымел нужного эффекта.

«Низкий» с Кислицыным, отдалившись от остальных в сторону, устроили нечто похожее на кулачный бой. Тем временем «высокий» поднялся на ноги и распрямился, потирая недавно выкрученную руку. Кислый был в более лучшей форме, чем Казак и даже, чем второй соперник. И один на один, вероятно, вышел бы победителем с любым из них. Он занимался борьбой в КВСК и был достаточно силён в драке. Сергей выкинул чётко отработанную «двоечку» в голову «низкого», что резко остудило его пыл. Но тут «высокий», придя в себя, направился на подмогу своему товарищу. Приняв боевую стойку, он медленно шёл вперёд, а Кислый по-боксёрски в «челночке» петляя из стороны в сторону, отступал, оставаясь на дистанции и не позволяя гораздо более крупному сопернику приблизиться. «Низкий», немного оправившись от пропущенной «двоечки», вместе с товарищем, но чуть позади него, стал также наступать на Кислицына.

Тут подоспело подкрепление и к жуковским ребятам. Мельник и Спиридон сразу же включились в потасовку. Количество бойцов сравнялось и можно было бы подумать, что и шансы на победу жуковских выросли. К тому же Кислый, хотя и недолго, но всё же сдерживал сразу двоих, пусть и отступая, но пока не сдаваясь. Однако преимущество в физической силе всё-таки было на стороне люберецких. Все они, за исключением «низкого», были рослые и крепкие. Но Пономарь помнил, что и руки «низкого», которыми тот его обхватил в прошлую их встречу, тоже были очень сильными. А это был всё-таки самый низкорослый их боец.

Жуковские оказались на грани поражения, и продолжать биться был не самый лучший вариант.

– Пацаны! Пацаны! – закричал Автократов. – Постойте!

– Чего «постойте»?! – воскликнул один из прибывших на помощь люберецким. – Вы вообще-то первые начали: толпой на двоих!

Реплики этих «переговорщиков» возымели действие на остальных, и драка, едва начавшись, остановилась.

– Да мне показалось, что он нож достал! – выкрикнул Серёга Кислый, приблизившись поближе к своим.

– Ну и чего? – смело ответил «высокий». – Я нож и достал. Вот! – он снова достал блестящий предмет и разложил маленькое лезвие, демонстрируя величину ножика. – Чтобы показать, что этим ножом, только ногти стричь. Не нож, а так – херня.

– Мне-то откуда знать, на хера ты его достал?! – тяжело дыша, нервно выкрикнул Кислый.

– Ну, а чего остановились-то? – с надменной ухмылкой спросил «высокий». – Чего вы зассали-то? Давайте продолжим!

– А чего тут происходит-то вообще? – перебил его один из подошедших на подмогу, что был самым крупным из люберецких.

– Да это… Дарэн! – начал объяснять «высокий», – Вон тот обосрыш в прошлый раз, в Томилино, сам на мой ножик напоролся. Ещё и пальцы мне порезал, урод! – он указал на Пономарёва. – Я, правда, подумал, что сильнее его почикал тогда. Ну и ушёл, не стал ему предъявлять. А он вон целёхонек. Да ещё, как сейчас выяснилось, – московский. Они тут, оказывается, с района – местные барыги.

– А почему «обосрыш»-то? – усмехнулся Дарэн.

– Да он штаны нёс, сам сказал, что грязные на жопе. Что ещё-то подумать можно? – засмеялся «высокий».

Накал страстей немного угас.

Жуковские ребята тихонько шептались между собой.

– Ну что, парни, – продолжил Дарэн, – чего решать-то будем? У вас какие-то претензии к нам ещё есть? У тебя, может быть? – он пристально посмотрел на Пономарёва.

Тот в недоумении молча хлопал глазами. Под носом у него стекала капля крови, и он её растёр по лицу.

– Или у тебя? – Дарэн посмотрел теперь на растрёпанного Автократова, которого несколько секунд назад хорошенько приложил пару раз. – Нам так-то с местными проблемы-то не нужны. Мы сюда отдыхать приехали. Были бы вы не местные, мы бы вас загасили бы вообще тут. И примочки эти ваши не помогут.

Он хохотнул, указав глазами на кастет Автократова.

– Ладно, – хмуро ответил Кран, ощупывая разбитую губу. – Расходимся миром.

– Ну вот и ладненько, – сказал Дарэн, покивав жуковчанам, и добавил своим: – Пошли, пацаны.

Этот Дарэн, видимо, был у люберецких главарём. Он стал что-то говорить своим друзьям, когда обе компании расходились в разные стороны. Враждующие группы ещё долго курили и что-то обсуждали, поглядывая друг на друга.

– Да блин! Херово чё-то вышло как-то! Не получилось с наскока рубануть этих двоих, – сокрушался Кран. – Если бы первых двух вырубили бы сразу, то, может, и остальных четверых тоже уработали. Кто ж знал, что они тут такой толпой.

– Ещё и здоровые все такие! – расстроено сказал Спиридон.

– Хорошо, что хоть они думают, будто мы местные, – продолжил Илья. – Так-то с ними сейчас шутки плохи. Херово, что Миха Пономарь не поехал с нами! Его тут не хватало. Охерачили бы сейчас этих ушлёпков! Чего он не поехал-то? Или у него в армии «дискачи» кажный день, шо ль, были?

– Да не знаю я, – хмуро ответил Дмитрий. – Со своей тёлкой, наверное, тусит.

– Ну ладно, хоть легко отделались, – добавил Автократов.

– Пацаны, Райку не видали?! – вдруг спохватился Пономарёв.

– В зал, по-моему, побежала, – заметил Денис Мельниченко, осматривая себя и отряхиваясь.

Пономарёв собрался уже было рвануть туда, но Автократов его задержал, схватив за рукав.

– Один не ходи! – строго сказал он. – Эти, если тебя увидят одного, как бы не кокнули вообще. У тебя, кстати, вон кровь на щеке, – показал он это место на своей щеке. – Олег, подстрахуй, сходи с ним. Найдите его подругу.

Пономарь и Спиридон поспешили ко входу в клуб.

Внутри звучала приятная минималистская и очень модная мелодия «Оnly You» в исполнении кудрявого итальянца Сэвиджа.

На танцполе народу было, как говорится, не протолкнёшься. Некоторые из танцующих парней делали медленные круговые движения руками назад, будто бы они плывут на спине, закрыв при этом глаза, сдвинув ноги, ритмично дёргая коленями и покачивая головой в такт музыке. Выглядело это не очень по-мужски. Но была такая мода, и все хотели соответствовать современным веяньям стиля. А танцевали так именно молодые люди, не девушки. Причём ребята были разной комплекции: от женоподобных хлюпиков, которым, собственно, такие движения были впору и более или менее подходили, до высоких, крепких и мужественных парней, которые смотрелись в этом танце нелепо и, может быть, в некоторой степени даже глупо.

Ребята, протискивались между танцующими, глазами выискивая Раису. Девушка стояла у стены в середине зала, нервно кусая губы. Пономарь увидел её и показал пальцем Спиридону в том направлении.

– Блин! Я так испугалась! – воскликнула Рыжая Соня, вглядываясь Дмитрию в глаза и обняв ладошками его лицо. – У тебя кровь! – сказала она и почесала ногтём пятно на воротнике.

– А-э-х… – отмахнулся Пономарёв. – Хрен с ним.

– Валить надо! – перекрикивая музыку, сказал Спиридон, озираясь по сторонам. – Тут опасно стало.

Олег показал движением головы следовать за ним и направился к выходу.

Пономарёв грубо схватил девушку за руку и потащил её за собой.

– Ай, блин! Чего ты делаешь? Больно! – возмутилась Рая.

– Извини – времени нет.

Они вышли из клуба и направились к своим.

В кучке люберецких до сих пор что-то обсуждали.

– Всё. Двигать надо, пока эти ещё здесь, – сказал Автократов. – В «электроне» с ними лучше не встречаться. Пусть думают, что мы москвичи.

…

– На фига вы вообще попёрлись к этим чувакам? – возмущённо шептала Рыжая Бестия на ухо Пономарёву, обнимая его, сидя на деревянном сиденье в электричке. – Чего они вам сделали-то?

– Блин! Рай, давай не сейчас! – недовольно ответил Дима. – Мо́зги не делай мне, пожалуйста.

– Ну, ладно-ладно. Прости. Я просто испугалась очень. И вас жалко, – стараясь сгладить «острый угол», сказала она. – Я ещё у входа сначала стояла чуть-чуть. А потом, как эти бугаи ихние побежали к вам и ваши эти двое – Седой и Сковородка, – она посмотрела на свою растопыренную ладонь, мысленно сравнивая её с ладонью Мельника, – я так испугалась! И чтоб не смотреть, сразу в зал скорее убежала. Думаю, как все пойдут на выход, ну и я тогда вместе со всеми.

Рыжая Соня положила голову на плечо Пономарёву.

– Жалко, конечно, что уехать пришлось. Там классно, да? – спросил Дима.

Рая покивала, поглаживая Пономарёва по руке, в месте заклеенного пластырем пореза.

– Зато на «электрон» успели, – продолжал Дмитрий. – А так на тачке пришлось бы ехать.

– А это они тебе руку порезали, да? Те двое? – вдруг спросила Раиса.

– Ну… ну… ну да! – заикаясь в растерянности от неожиданного вопроса, выговорил Дима.

– А мне тогда сказал, что велосипедом поранился. Обманул?

– Ну а чего я тебе буду говорить? Что меня порезали? Сколько у тебя тогда вопросов будет.

– А чего, тебе жалко, что ли, мне рассказать?

– Да не жалко. Просто не хотел тебя расстраивать.

– А тебя не смутило, почему я сегодня с тобой поехала?

– Ну… не знаю. Может, твой благоверный на ночь ушёл?

– Мы разводимся.

– О как?!

– Угу. Да заколебал он уже! Я ему предложила, а он согласился. Ну, мы и пошли, заявление в загс подали.

– И чего, теперь тебя поздравить, что ли, можно?

– Да с чем тут поздравлять-то? Я до замужества вообще мечтала, что один раз и навсегда замуж выйду. Но жизнь не сказка – за То́рмоза вышла.

– А чего ты его всё Тормозом-то зовёшь?

– Да чего? Погоняло у него такое в нашей компании было. У нас ведь тоже, типа как у вас, своя мафия раньше была.

– М-м-м. Прикольно, – удивился Пономарёв. – А чего, теперь получается, нам можно хоть каждый день видеться?

– Ну да, – улыбнулась Рыжая. – Кстати, у меня теперь выходных в субботу и воскресенье больше не будет. Я уже поменялась со всеми, с кем только можно. Теперь только в будни будут.

– Ну и хорошо. Можно у меня днём тусить, пока «родаки» на работе. Правда, теперь братан старший с армейки пришёл. Он пока не работает, может быть днём дома. Но я, в принципе, могу его попросить, чтоб свалил. Должен понять.

Электричка стояла на очередной станции. Двери с характерным шипением и свистом закрылись, поезд тронулся и медленно покатился. Вдруг в окно «купе», где сидели Пономарёв с подружкой, что-то сильно ударило снаружи.

Рая от неожиданности вскрикнула и вцепилась в Диму. Тот в свою очередь сильно вздрогнул. И непонятно, отчего его испуг был сильнее: от удара в стекло или от реакции Рыжей Бестии на этот удар.

За первым ударом последовали крики, свист и второй удар, только уже не кулаком, а ладонью. Потом третий. Четвёртый. Они, конечно, были не менее громкими, чем первый, но уже не столь неожиданными, и Дима с Раисой уже не вздрагивали.

По тёмной платформе за начавшей движение электричкой шли «низкий» – Казак, «высокий» – любитель перочинных ножей и главарь люберецкой компашки – Дарэн. Они двигались возле окна, грозя кулаками, то и дело били по стеклу и выкрикивали всякие ругательства. Дарэн прокричал:

– Эй вы, москвичи херовы! А куда это наши москвичи едут-то? В Раму⁸ или в Жук⁹?..

Друзья Пономарёва, сидевшие в соседних «купе», чтобы лучше разглядеть тех, кто там снаружи хулиганит, прильнули к окнам.

– О! Это те гандоны! – воскликнул Спиридон.

– Это же не Люберцы ни хрена! – внимательно разглядывая тех, кто был на перроне, хмуро произнёс Автократов. – Чего за станция?

– Ща знак будет, посмотрим, – сказал Олег.

– Это Удельная! – воскликнула Рыжая. – Вон знак!

Вдруг в окно, в которое показывала пальцем Раиса, ударили ногой. Стекло сразу же затянулось пеленой «паутины». Послышалось характерное потрескивание.

Рая опять вскрикнула и отпрянула от окна. Пономарёв обнял её и развернулся спиной к окну, выталкивая подругу из «купе».

Последовал ещё один удар, и стекло вогнулось внутрь вагона. Посыпались мелкие стекляшки.

Все в вагоне гневно заголосили.

Ещё удар! И стекло обрушилось в «купе», рассыпая по полу и сиденьям град мелких осколков.

Поезд уже набрал приличную скорость.

– Ссаные москвичи! – крикнул бежавший по перрону «высокий». – Куда собрались? Вылазьте, на хер! Мочить вас бу…

Край платформы оборвал его гневные крики.

– Блин, капец! – воскликнул Кислый, отряхиваясь от попавших на него осколков.

Другие тоже осматривали себя на наличие стёкол и возможных порезов.

– Тебе не попало? – спросил у Рыжей Пономарёв.

– Нет. А тебе?

– Никакие они, значит, не люберецкие! – сказал Автократов. – Писец им, короче! Шо́блу соберём и приедем сюда – Удельную бомбить!

***

– Димон! – шёпотом позвал Михаил Пономарёв, расталкивая своего младшего брата. – Димо-он! Проснись!

Пономарёв-младший поднял с подушки лохматую голову, повернулся и, сощурившись, одним сонным и испуганным глазом посмотрел на Михаила.

– Сюда иди, – сказал Миша.

Дмитрий аккуратно, чтобы не потревожить Рыжую Соню, вылез из-под одеяла и проследовал за братом в коридор.

– Ты не охренел?! С бабой среди ночи припёрся! – сказал Миша.

– А… а чё?.. А куда мне её девать-то? – «скрипя» похмельными мозгами, стал оправдываться Дима.

– Ты же говорил, что вы на всю ночь поедете в «Молоко» в это своё?

– Да там… пораньше уехать пришлось, – оправдывался брат, протирая глаза.

– Нас, блин, обломали! – Миша взглянул на приоткрытую входную дверь, за ней были слышны медленные шаги женских каблуков, очевидно, девушка ходила по кругу приквартирного тамбура. – Я только свой лохматый мотороллер расчехлил, а тут вы вломились. Капец, блин! Ну ладно. Ну раньше вернулись. Ну пришли бы, улеглись бы «по-шурику». А вы, блин! – начал возмущённо перечислять Михаил, – шуметь, греметь чё-то там начали! Чего, по-тихому нельзя было, что ли? Ну улеглись вроде. Ладно. Так нет, блин! Шебаршиться там стали! Чмокаетесь чё-то, шушукаетесь, блин, лижитесь! Я уж думал, если ща трахаться вообще прям при нас начнёте, прям встану и рубану тя вообще.

– Да не, Михон! Ну мы тихо вроде ложились-то, – промолвил всё ещё помятый ото сна Дмитрий. – Да и я же знаю, что ты там со своей этой, как её?.. Мы-то до этого уже дела-то свои сделали.

– А это чего у тебя? – вдруг присмотрелся Миша. – Фингал, что ли?

– Ды да. Говорю же – пораньше пришлось уехать, – сердясь на ночное происшествие, проговорил Пономарь-младший, поглаживая ушибленный нос.

– Люлей получили? – усмехнулся старший брат. – Вот видишь, как хорошо, что я с вами не поехал!

– Да если бы ты был бы с нами – мы их уделали бы!

– А чё? А кто такие-то? Местные что ль?

– Нет! – воскликнул Дима. – Это удельнинские! Кран хочет толпой туда поехать.

– Ладно, – снисходительно сказал Миша. – Давай, я потом подойду туда к вам, перетрём, что да как. Надо поехать – значит поедем. Уроним там всех. Короче! – сказал Миша серьёзно. – Мы с Лилькой поехали. Вы там давайте проспитесь и валите тоже куда-нибудь. Только трахаться не вздумайте, блин! Родичи дома.

– Ага. Хорошо.

…

«Цинк» по «сарафанному радио» распространялся очень быстро. Передавалось всё из уст в уста через несколько звеньев. Причём передача была настолько точная, чуть ли не слово в слово. А перед началом распространения информации не было ни долгих совещаний, ни сборов руководителей разного уровня. Да и руководителей-то таких, собственно, и не было. Была, конечно, некая иерархия по возрастам, но она не была похожа на армейскую: старшие – 17-18 лет (бывали и более взрослые ребята, но это было в порядке исключения, потому что в армию уходили, как правило, при достижении восемнадцати, а по возвращению – интересы менялись и парни выходили из команды – начинали путь во взрослую жизнь), средние – 15-16 лет и младшие – 13-14 лет. Но единоначалия, как в армии, не было. В каждом возрасте был, как правило, не один, а несколько старших – можно условно сравнить с «советом директоров». Но даже если был один, то, в его отсутствие, его мог заменить кто-то из его близких. Лидер во всей бригаде тоже мог быть не один, а при необходимости тоже был заменяем. Естественно не было Устава. Были просто дружба, сплочённость, преданность и взаимовыручка. А ещё были: идейность, большое желание и самоотверженность, а вместо Устава – пацанские понятия. Понятия эти похожи на арестанские, но более мягкие, – дети всё-таки, а не урки.

Большому желанию и самоотверженности военачальники могли бы только позавидовать. В армии не всегда, а лучше сказать – почти никогда не хватает желания. В «низшей» армейской среде – в солдатской, чаще правит балом страх дедовщины. Стимулирование там происходит не так, как принято это в нашем понимании: поощрение за проделанную работу или обещание поощрения за предстоящую. Стимул в армии – как палка у чабана с отарой овец. На её конце – острый гвоздь, которым он легонько колет отбившуюся от стада овцу, чтобы та вернулась. Овцы, хоть и тупые, но такой «стимул» заставляет их помнить, что разбредаться далеко от своих не нужно. Кроме того, в армейской среде постоянно, ежедневно, а то и не по одному разу за день, проходят долгие совещания на разных уровнях. У командира полка его замы и командиры батальонов сидят, записывают задачи своего начальника. Даётся время на подготовку. Потом комбаты собирают свои совещания со своими замами и командирами рот, где уже они – начальники. Затем следующий уровень: ротный – взводные, взводный – сержанты. И так доходит до построения самого «низшего» звена армейской иерархии – солдат, где начальниками уже являются сержанты. Потом идёт подготовка экипировки, вооружения, учебно-материальной базы и, наконец, внешнего вида к грядущим мероприятиям. Но в итоге всё равно не обходится без косяков. Где-нибудь, как-нибудь, на каком-то из звеньев, и не факт, что на самом низшем уровне начальников, да и пойдёт что-нибудь не так. Редко, когда проходит что-то, как говорится, «по маслу», «без сучка и задоринки».

В молодёжных же формированиях вся организация процессов больше походит на муравейник: никаких совещаний, никаких построений, но «работа» идёт, и каждый знает своё место и что именно он должен делать. И никто не прохлаждается. Каждый честно трудится с желанием и самоотверженностью, чтобы не упасть в грязь лицом и не подвести свой коллектив. Хотя, конечно, вместо совещаний были «сходки» или «сходняки́», на которых ребята по обыкновению тусуются – отдыхают и общаются, но и заодно обсуждают злободневные темы и старшими ставятся задачи младшим. А желание честно и самоотверженно трудится на благо мафии всё-таки тоже, как и в армии, может быть обусловлено страхом. Но вот только страхом другого рода: во-первых, стыд за «непацанское» (не по понятиям) поведение: «зассал» драться и убежал, бросив своих друзей или переусердствовал и ударил «порядочного пацана» ногой, в обычной уличной драке с неоговорёнными правилами, «пробазарился» – то есть «не вывез» разговор в свою пользу или сказал что-то лишнее, или ещё как-то повёл себя неподобающе «нормальному пацану». А отсюда боязнь того, что на тебя будут какое-то время, пока не будешь реабилитирован, «косо» смотреть твои же соратники как на «лоха», «чушка́» или «чухана́»¹⁰ и, соответственно, получить за это от всех старших в грудак или даже по роже. И чем серьёзней косяк, тем сильнее наказанье. И это лишь меньшее из зол. А во-вторых, и что более страшно, быть исключённым из рядов мафии в серую массу «лохо́в», естественно через избиение на общем сходняке и уже всеми участниками мафии. А вместе с этим выгнанный автоматически теряет друзей и уважение в данных кругах, и, соответственно, защиту от кого-либо в принципе, в том числе и тем более от тех, кто «при деле» в других бригадах, и даже от бывших «своих». А если косяк серьёзный, например: сотрудничал с ментами или стал «ва́фелом» – то есть удовлетворил девушку орально. Или даже просто поцеловался с «вафлёршей» – с девушкой, которая удовлетворила тебя. А тем более если не тебя, а кого-то до тебя. И даже если ты об этом не знал, но раз поцеловался – значит «завафли́лся». Как говорится: «незнание не отстраняет от ответственности». Или даже просто поел или попил из одной посуды с ней, или покурил после неё сигарету. То выгонят с позором и презрением. А это значит, кроме избиения ещё и «опустят» – оплюют, называется – «завафля́т» (плевок – это «вафля́»). То есть утвердят статус «ва́фела», так как сам уже поравнялся с «вафлёршей». По одной из версий, изначально, возможно со времён Великой Отечественной или даже ещё раньше, в тюремном жаргоне «вафлёй» стали называть сперму. Вполне вероятно слово заимствовано из немецкого языка. Поэтому девушек после «завафле́ния», когда она удовлетворила секс партнёра орально, в криминальной среде звали «вафлёршами». Слюна внешне очень похожа на сперму и, возможно, кто-то когда-то неудачно плюнув, попал себе на лицо и слюна повисла на подбородке или на щеке подобно сперме, а какому-то очевидцу пришло в голову сравнить этого неудачника с «вафлёршей». А дальше пошло-поехало и разнеслось. Кроме того при оральном контакте сперма перемешивается со слюной и по-видимому смысл потихоньку перекачивал и на слюну. И после «опущения» «ва́фел» навсегда теряет статус «порядочного пацана», который заработать достаточно тяжело, потому что абы кого в группировку не принимают, только по рекомендации кого-то уже состоящего в мафии, а потерять можно в один миг. С «опущенными» больше не здороваются за руку и даже в другую мафию потом уже не примут. А это пострашнее, чем быть просто избитым. Такое, конечно, случалось крайне редко. Всё равно старались рассматривать ситуацию, чтобы вывести в пользу «подсудимого», ведь как-никак свой, а закон, как дышло: куда повернул – туда и вышло. Но если «это» уже «всплывало», то всё – процесс исключения из «нормальных пацанов» становился неизбежным. Поэтому все знали, что всегда нужно придерживаться понятий и следить за своим «базаром», потому что потом придётся отвечать за свои поступки и слова. Кроме того ходила такая байка, что когда-то кого-то за какой-то очень серьёзный косяк даже обоссали.

«Ты знаешь, что наши с удельнинскими в Москве закусились?» – с этих слов обычно начинались почти все разговоры между «Птицами». А заканчивались примерно следующим: «В пятницу в Удельную едем! Передай «цинк» следующему!»

Глава 3. Лацко́во

Едва за середину мая перевалило, а жара уже стояла больше тридцати градусов. Вечерами ещё прохладно, а днём – красота – лето настоящее.

Человек восемь мальчишек, лет десяти, бегут к трассе на Москву из жилого сектора, который в простонародье называли «Ни к селу, ни к городу». Такое название совсем ещё новому, но быстро разрастающемуся райончику на окраине города, было дано из-за его близкого расположения к селу Быко́во, которое реально было деревней, с частными, в основном деревянными домами со своим хозяйством: огородами, курами, овцами и коровами. А бежали ребятишки к забору аэропорта. Вдруг один, самый маленький, который мчался впереди всех и что-то кричал своим друзьям, обернувшись к ним, влетел в группу ребят постарше, что шли им навстречу. Так уж вышло, что врезался он в самого крупного. Мальчик отскочил от этого «препятствия», словно мячик от стены, и упал на землю. Встряхнув головой, он перекатился в сторону, вскочил на ноги и побежал догонять свою компанию.

– Ты чё, секель, по ушам хочешь? – с досадой крикнул ему вдогонку «пострадавший».

Малец на ходу обернулся, показал ему средний палец, ударив другой рукой по сгибу локтя первой, усиливая эффект жеста, и снова пустился бежать.

– Вот, говно! Вы видели? Вообще малолетки оборзели! – продолжал сокрушаться старший по возрасту, обращаясь уже к своим друзьям. Он снова крикнул мало́му, грозя кулаком: «Щас догоню! Ушатаю!.. Козля́ч».

Пацанята пробежали по заросшему высокой травой пустырю, что на углу перекрёстка, где красовалось выполненное большими, объёмными, угловатыми буквами, установленными на вычурный пьедестал, название города – «Жуковский». Они остановились на обочине и, растянувшись в шеренгу, пропуская не часто идущие машины, одновременно перебежали на другую сторону дороги, где за рядом деревьев тянулся бетонный забор быко́вского аэропорта.

– Шагаш, а ты знаешь, кто его бгат? – сильно картавя, спросил Серый, второй паренёк из компашки старших ребят.

Серый – Артём Серебряков. Он учился в классе старше Шалаша на год, но был невзрачным, маленьким и щупленьким пареньком тринадцати лет. С маленькими оттопыренными ушами. С тёмными волнистыми волосами, которые старательно и довольно эстетично укладывал. Это единственное, что в нём было красивым. У него всё время были обветренными трескающиеся губы. Болезнь какая-то. Что-то вроде детского диатеза. На руках, на запястьях, тоже корка какая-то всегда была. У него были маленькие свиные глазки. Он сильно картавил, а букву «л» смягчал и произносил, как «у», иногда и эту «у» заменял на «г». Он был шутником, и все постоянно смеялись над ним, над его шутками, репликами и особенно над произношением. Внешний вид он имел заурядный. Одевался как все. Был как все. Выглядел он младше своего возраста. Со всеми поддерживал тёплые, приятельские отношения. Был нагловат, вспыльчив, частенько задавался. Если что, – сразу, без разбора, лез в драку, считая себя крутым и взрослым, особенно когда дело было с ребятами из младших классов. Возможно, рассчитывал на защиту своих одноклассников, которые соответствовали своему возрасту. Хотя Серый и на одноклассников смело кидался, понимая заранее, что не преуспеет в этом противостоянии. Его сверстники с ним особо не считались и на защиту к нему особенно не спешили, зная его задиристую натуру. Говорили: «Свинья везде грязь найдёт, а Серый – драку». Могли прийти на помощь только в крайних случаях. И то досконально разобравшись перед этим, кто прав, кто виноват. И если оказывалось, что виноват сам «подзащитный», то ещё и сами ему «лещей» навешивали. Он нередко получал по ушам за свой дурной характер. Быстро «отходил» и снова становился «своим в доску». Его мама в воспитательных целях иногда говорила непутёвому сыну: «Не возьмёшься за ум – в третью раменскую отправлю! Там тебе ушки-то быстренько подрежут!»

Третья раменская – спецшкола для детей с нарушением развития. Славилась она на всю округу и служила орудием запугивания нерадивых подростков, которых Бабой-ягой или Бармалеем стращать было уже поздно.

Шалаш – Серёга Шалашов. Самый крупный из троицы приятелей. С довольно обычной причёской из завивающихся кудрями, но не топорщащихся, а лежавших ровно, можно сказать, приглаженных русых, со стальным блеском и всегда засаленных волос. Всё его лицо было в прыщах и чёрных угревых точках. У него рано, по сравнению с другими сверстниками, начался переходный возраст. Сергей был и крупным, и, хотя спортом не занимался, физически от природы довольно крепким. Выглядел старше своих ровесников года на два. Ребята в школе его побаивались. Он знал это и постоянно поддерживал свой статус. С завидным постоянством задирался на кого-нибудь из своего класса или из соседних, отвешивал несчастным тумаков или прописывал, вполсилы, в душу. Удар у него был очень сильный. «Если со всей дури вмажу, – говорил он, – убью. А на кой оно мне?» Когда Серёга получал неожиданный отпор, то мог жестоко избить, но тоже не в полную силу. А ещё он любил иногда поколотить самодельную «грушу» у себя дома, которую отец смастерил. Постоянно набивал кулаки о стены в подъезде. Иногда, проверяя силу удара – бил кулаком по закрытым дверям лифта. Двери и стены лифтов были сделаны из коричневого пластика, с разводами под дерево. Стены были жёстко закреплены, и бить по ним сильно было довольно болезненно, а главное, очень шумно, даже если и не сильно стукнешь. На всю лифтовую шахту грохот. Поэтому набивать кулаки лучше было о бетонные стены подъезда, потихонечку ударяя по ним при спуске или подъёме по лестнице. А двери лифтов имели некий люфт и немного болтались. Поэтому бить по ним сильно было даже приятно. Хотя не менее громко. Но два-три раза в день – можно, только желательно снаружи. А если изнутри ударишь, то как выходить станешь – вдруг кто из соседей там стоит и ждёт лифт? Они же услышат, как ты технику ломаешь, нажалуются ещё куда надо. А если мужик попадётся, то и по шее может дать. В каком-то из соседних домов одна дверь такого лифта была проломлена. Для Серёги это стало мотивирующим фактором. Он мечтал, что когда-нибудь и сам будет с одного удара кулаком проламывать пластик в дверях лифтов. Но пока то ли сил, то ли смелости врезать как следует не хватало. Ещё он читал серию книг «Разрушитель» – про кунг-фу и собирал из них коллекцию. Это тоже его мотивировало.

С ребятами из старших классов он старался не конфликтовать. Хотя среди учеников на год старше Серёги из пяти-шести параллельных классов единицы могли с ним конкурировать по силе. С десяток таких ребят набралось бы из тех, кто был старше его на два года. Из учащихся, кто был старше на три года, каждый второй его уделал бы. Однако и в числе их ровесников было человек десять, которым он и сам навалял бы. Но со «старшаками» лучше дружить, чем враждовать.

– Да срал я на его брата! – отряхиваясь, рявкнул Шалаш.

– А згя, это Пахом-мгадший, – подначивал Серебряков.

– Колёса на магний пилить бегут… – провожая малолеток взглядом, с ностальгической улыбкой констатировал Сом – их третий приятель. Но, услышав, что сказал Артём, запнулся и переспросил: – Пахом? Это Квадрат который, что ли?

– Угу, – выпучив глаза, подтвердил Серый.

Он, держа губами сигарету, достал из коробка спичку и, взяв одной рукой и коробок, и спичку, ловко чиркнул, запалив последнюю. Это было похоже как будто Серый чиркнул зажигалкой. Он поднёс «зажигалку» к сигарете и стал активно её раскуривать.

– Да по хер! – уже более спокойно и уверенно заявил Шалаш. – Покурим?

– Угу, – снова пробурчал Серебряков, выпуская извивающуюся струйку дыма.

– Оставишь? – спросил Сом у Шалаша и, увидев положительный кивок, начал рассуждать: – Да, кабздец тебе, если этот шпиндель Квадрату на тебя настучит. Ты его видел вообще? Это же Герака́кл!

– Да ладно?!.. Чё я ему сделал-то? Он ваще сам в меня влетел! У нас, если что, и свои старшие есть. Рассудят.

– Ну ваще-то да, – согласился Серый. Он глубоко затянулся и отдал окурок.

Сом – это Саня Сомов. Из этой троицы по комплекции он – середнячок. Этот светловолосый паренёк со стрижечкой «Ровесник», хотя и был худым и невысоким и выглядел моложе своих лет, но часто общался со старшими. Авторитета у них особого не имел, но ему позволяли находиться среди них как младшему товарищу. А ему самому это было очень интересно. Да и если замес какой – прикрыться всегда можно, сославшись на них. Конечно, не факт, что старшие товарищи на выручку придут, но этого же, кроме него, никто не знает. Зато среди сверстников Сом всегда был, как говорится, «на коне»: со «старшаками» кружится – значит «крутой». Его вообще по-разному называли. К примеру, пацаны, с которыми он стал общаться после того как Макс Тихомиров, он же Рыжий, на второй год остался и к нему в класс попал, называли его Молодой. Кореша́ Рыжего продолжали учиться в своём классе, но Рыжий не перестал общаться с ними и Сома подтянул.

Был у него ещё приятель вообще из самых старших – Паша Соболев – Соболь. Тот уже год как школу окончил, осенью в армию собирался. Они во дворе познакомились почти год назад. Паша на гитаре тогда играл. Там домик стоял деревянный, большой, острокрыший, как в сказках. «Старшаки», ровесники Соболя, перекрытие в домике сделали, отделив чердак. Люк закрывающийся сварганили. Сеном чердак застелили. Всё – чин-чинарём. Там собирались, чтобы вина попить, песни погорланить. Как-то Соболь со своими дружками из домика вышел с гитарой и сел на лавочку частушки матерные попеть. В это время Сом на соседней лавочке в «ножички»¹¹ с кем-то играл. Соболь подозвал Сома, попросил нож показать. Потом сказал, что, если тот хочет – может с ними посидеть, песни послушать.

– Ты, – заявил Паша, широко улыбаясь, – «корешком» моим будешь!

– А мне тогда как тебя называть? Деревом, что ли? – наивно удивился Сом. – Или деревцем?

– Паша меня зовут. Или Соболь. И не дай Бог кто моего корешка обидит!..

Так и скорешились. Дружбы-то как таковой, конечно, не было, но знакомство завязалось. Сом просил иногда Пашу то пива купить, то сигарет. Самому-то одиннадцать тогда было – не продавали.

– Мож, сёня за селитгой сгоняем? – вдруг предложил Серый. – Дымовуху сдегаем.

Как известно, селитра – удобрение. Возле быко́вских теплиц ангары ею были забиты под завязку. Дымовуха делается из газеты. Она вымачивается в растворе с селитрой и высушивается. Затем газету рвут на кусочки, из которых делаются небольшие рулончики. Рулончик поджигается и горит, почти как охотничьи спички. Пламя тушится, а рулончик тлеет, выделяя большое количество дыма со специфическим запахом.

– Ага! Предложи ещё пугачи из болтов¹² сделать или дюбеля в асфальт¹³ позабивать! Или вон карбид в дихлофосе¹⁴ поподжигать! А мож, в «банки»¹⁵ лучше рубанёмся? – с брезгливой усмешкой парировал Сом. – Тебе лет-то сколько? Скоро уже четырнадцать будет! О тёлках думать давно пора, а ты всё про дымовуху!

– Да гадно тебе… пошутить, шо ль, низя? – с некой обидой оправдывался Серый.

– Шалаш, а помнишь, как мы с «тёлками» в третьем классе в «казаки-разбойники» играли? – вдруг ностальгически спросил Сом. – Я прям чуть не «обспускался», когда мы с Валеркой Чуланом Верку Семёнову поймали и связали. Вот она – бомба, конечно! Сейчас бы её накрячить!

– Ну да… Семёнова – хороший «станок»! А сейчас вообще цыпа стала. «Буфера» что надо! – ответил Шалаш и отдал окурок ностальгирующему Сому. – Я бы ей засандалил по самые гланды.

– К ней теперь на хромой козе не подъедешь! – сказал вернувшийся из мечтаний в реальность Сом. – Она всегда со «старшаками» кружится. С нами ей не интересно.

– Так ты же вроде тоже вхожий к «старшакам»!? – усмехнувшись, заметил Шалаш.

– Ага! Сказал тоже! – возмутился Сом. – Ты на меня посмотри и на них! Если я там с ними вместе тусуюсь, то я не перестал быть малолеткой. Если ты не заметил.

Ребята шли по улице Келдыша, справа от которой начиналось село Быково, а слева стояли громадины высоток Жуковского. За разговорами друзья прошли поворот на улицу Макаревского, потом вдоль городской свалки, что напротив школы № 12 и через дорогу от неё, по которой они и шли, затем миновали улицу Баженова и вышли на набережную речки Быко́вки – улицу Федотова.

На пляжном песке, на «покрывалке», с выражением удовлетворения на лице и мечтательной улыбкой, прикрыв пышную копну чёрных волос белой кепкой, лежал на боку, глядя на плещущихся в речке, высокий крепкий парень лет восемнадцати.

– Смотри, вон Соболь лежит, – сказал Шалаш Сому.

– О! Крутяк! – обрадовался тот.

– Давай токма недоуго. На гыбауку потом пойдём, – хлопнул Серый Сома по плечу. – А мы пока купнёмся.

Ребята проворно сбросили с себя одежду и с улюлюканьем побежали к реке. С разбегу бултыхнулись в воду, подняв волну и раскидывая вокруг себя веера брызг.

– Здорово, Паш! – тихо сказал Сом Соболю и присел рядом на песок, скрестив ноги.

– О! Здорово, корешок! – так же тихо, но басовито ответил и заулыбался здоровяк, прикрывая рукой лицо от солнца. – Как дела? Э-э… Будешь?

Соболь с улыбочкой открыл белый бидончик, показывая приятелю жёлтую жидкость в нём.

– Ха-гха! – заглядывая в бидон, усмехнулся Сом. – А чё это?

– Вино. Сухое, – горделиво пояснил старший товарищ. Он вынул из пакетика складной стаканчик, резким привычным движением, словно встряхнув градусник, привёл его в рабочее состояние, плеснул в него вина и протянул своему младшему приятелю. – На.

Сом взял стаканчик, понюхал содержимое и немного отпил. Погоняв жидкость во рту, проглотил и сказал:

– Круто! Кисленькое. Я ещё ни разу вино не пил.

– То ли ещё будет, корешок! У тебя вся жизнь впереди! Вечером выйдешь во двор? Я сегодня опять приду с гитарой. Лизку надо оприходовать.

– Конечно! Да, Лизка твоя клёвая! – радостно воскликнул Сом, допил остатки вина и поставил стаканчик на покрывало. – Пойду купнусь.

Он встал и начал раздеваться, а Паша снова наполнил стаканчик и сделал большой глоток.

– Ох! Шатает уже! – с ухмылкой сказал Сом, складывая свою одежду, сидя на корточках и от падения удержавшись руками о землю.

– Давай там поаккуратнее! Далеко не заплывай!

…

В селе Быко́во находился старый деревенский клуб. Был он срублен из деревянных брёвен и возвышался серой громадиной на фоне маленьких частных домишек, рассыпанных вокруг, и бурной растительности вдоль шоссе. Многослойная серо-голубая краска этого строения давно выцвела и облупилась.

– «Царь» так-то нормальный. Чудно́й, конечно, немного. С ним поаккуратнее надо быть. Ничего не попишешь – директор клуба, – рассказывал Сальмин своему приятелю Косте Федотову (Федоту), с которым пришёл в клуб.

– А почему «царь»? Типа, старший, что ли? – поинтересовался Федот.

– Да нет, – усмехнулся Сало. – Цариков потому что.

Шурик Сальмин, он же Сало – довольно высокий и крепкий для своего возраста темноволосый паренёк лет тринадцати выглядел старше четырнадцатилетнего Федота. У Сальмина было тёмное, красноватое от угревой сыпи лицо. Он уже начал бриться, и щетина была почти мужской.

Константин Федотов оканчивал седьмой класс и на следующий год собирался поступать в ПТУ или в техникум. Ростом он был пониже Сальмина. У него были не очень короткие давно нестриженые вьющиеся волосы пепельного цвета. Лицо гладкое, мальчишеское, бриться ему ещё было рано.

Приятели зашли в клуб.

Чтобы попасть в другие помещения этого культурного заведения, надо было пройти через спортзал.

Он был приспособлен для занятий борьбой: на полу лежали старые облезлые маты, к стенам были прикручены турники и шведские стенки.

Посередине зала стояли кружком несколько человек. Все были в майках или футболках, в спортивных штанах и без обуви.

Сальмин и Федотов прошли по краю зала справа от входа, приветственно кивнув занимающимся, к распахнутым дверям, за которыми был длинный серый коридор с одной дверью по правой стороне и со множеством – по левой. Ребята вышли в коридор и остановились у выхода. Сальмин сказал:

– Ты тут пока постой. Я быстро.

Костя кивнул и стал наблюдать за тренировкой.

Паренька, несколько глуповатого, нелепого и даже немного смешного вида, с большими ушами (назовём его условно «глупый»), который стоял в центре круга, сзади обхватывал самый крепкий из всех, с рельефным телом («рельефный»). Он объяснял остальным, что лучше, конечно, не попадать в такую позицию, но, если уж так получилось, что надо делать, чтобы вырваться из захвата.

«Глупый» дёрнулся, пытаясь высвободиться. Не вышло. Он растерянно заулыбался, глядя на остальных. Стали ещё пробовать. «Рельефный» давал какие-то комментарии и советы. С четвёртой попытки у «глупого» получилось. Расслабившись, он плюхнулся «пятой точкой» на мат, облегчённо вздохнул и, заглядывая в лица тем, кто стоял рядом, снова глупо заулыбался. «Рельефный», который, видимо, был тренером, подал ему руку и помог подняться.

Сальмин тем временем нырнул в ту единственную дверь, что располагалась справа по коридору. Пробыв там немного, вышел и направился в конец коридора. Через пару минут вернулся в сопровождении невысокого, с большими залысинами, но всё ещё с довольно пышной шевелюрой мужичка. Это был директор клуба Игорь Цариков.

– Вот, Игорь, про него я говорил, – представил ему Сальмин своего приятеля. – Это Костя.

– Игорь, – протянул руку директор.

– Костя, – ответил гость, уважительно прихватив при рукопожатии и левой рукой руку директора.

– Как дела? Откуда ты? – спросил Игорь.

– С Лацко́во.

Улица Лацко́ва застраивалась и заселялась одной из первых во всём микрорайоне. Она носит имя Героя Советского Союза военного лётчика Николая Сергеевича Лацко́ва. Весь микрорайон был построен за кладбищем – на болотах, которые засыпали песком из карьеров Москвы-реки, нагнетая его вместе с водой по проложенным специально для этого трубам большого диаметра. Это один из микрорайонов новой части города Жуковского – Колонец¹⁶, расположенный на самой его окраине. Всю округу, прилегающую к улице Лацкова, в обиходе было принято называть «Лацко́во». В начале этой улицы – конечная остановка общественного транспорта «Улица Лацкова» и небольшая площадь, где автобусы разворачиваются. Чтобы дойти до них из дальних закоулков микрорайона – улиц Федотова, что на набережной, или Келдыша, разделявшей городскую застройку и село Быко́во, – нужно было идти сюда, «на площадь Лацкова». Те, кто жил на других близлежащих улицах, которые не были на слуху у большинства горожан, на вопрос: «Откуда ты?» – обычно отвечали: «Живу на Лацко́во». Местные жители сразу понимали, о чём речь. Про жителей самой улицы Лацкова иногда шутили, называя их «ни живые, ни мёртвые» из-за непосредственной близости к городскому кладбищу.

– Угу… – задумался директор, поджав губы. – Ладно. Не буду мучать расспросами, кратенько расскажу про нас. У нас в клубе есть разные кружки по интересам и увлечениям. Спортзал! – он указал на борцов, – ты уже видел. Серёга, тренер, учит пацанов драться. Именно уличной драке, без каких-либо правил. Чтобы уметь за себя постоять в любой ситуации. Вон там… – он показал рукой на дверь в другом углу спортзала, по диагонали от входа, – тренажёрка. Можно «железо» покачать.

Директор жестом пригласил пройтись по коридору и продолжил объяснять:

– Здесь, – он открыл дверь справа по ходу движения, приглашая войти, – у нас дискотека. Раньше помещение это называли «актовый зал», теперь просто – «дискотека». Днём здесь, как видишь, игровая.

Возле сцены, почти на половину зала, были расставлены столы с компьютерами, за которыми сидели ребята, уставившись на выпуклые чёрно-белые мониторы. Возле каждого компьютера было по несколько человек. В зале царила тишина. Изредка кто-то что-то бубня или выкрикивая, комментировал игру или подсказывал играющим. Постоянным фоном звучали гудки и треск загружающихся с аудиокассет игр.

– Сюда ещё и через те двери можно попасть, – показал директор на двустворчатые двери на противоположной стене. – Это с тыльной стороны клуба. Открываем их только вечером. Через них народ на дискотеку заходит.

– Игорь, можно я туда пойду, пока вы пообщаетесь? – спросил Сальмин, указывая на играющих.

– Да, Сань, конечно. Иди, – ответил Игорь и жестом предложил Косте вернуться в коридор.

Они вышли из зала, и директор приоткрыл одну из дверей по левой стороне коридора, ближайшую к спортзалу, демонстрируя, что находится внутри:

– Здесь у нас художественный кружок. Ещё есть макраме, папье-маше, – уже просто указывая на двери, не открывая их, рассказывал Игорь. – Для девчонок… Э-э… Тут – туалет.

Они направились в конец коридора.

– Во-первых, у нас тут «крыша», – продолжал директор, приглашая Костю в свой кабинет. – Есть трудности – всегда наши помогут. Присаживайся на любой стул. Чай будешь?

Костя присел, но от чая отказался.

– Во-вторых, занятия по интересам. Для пацанов что интересно? Спортзал, компьютер, дискотеки, – начал загибать пальцы Игорь, поставив чайник на электрическую плитку. – Девчонок – море. В-третьих, дискотеки бесплатные. Ты как по девочкам? Опыт уже есть?

– Не-е-е… – смущённо улыбаясь, замотал головой Константин.

– Научим, что и как с ними делать. Как подкатить. Что сказать. И так далее. Как сделать так, чтобы больше раз за раз получалось, – с лукавой улыбкой подытожил директор и, выждав паузу, добавил: – Ну ты иди пока, знакомься с ребятами, с правилами клуба. Спроси – что да как, они тебе расскажут обо всём лучше меня. Как говорится, «из первых уст». С ними-то тебе, наверное, комфортней будет пообщаться, чем я тут гундеть буду, правильно?

– Угу, – кивнул Федот.

– Сегодня вечером дискотека, – сообщил Игорь. – Я предупрежу ребят, которые на входе стоят, что ты придёшь. Скажешь, кто ты и что я разрешил. Если что, попроси, чтобы меня позвали.

…

Столов с компьютерами в зале уже не было. На сцене, на специальном столе установили лампу, деки, микшеры и другое диджейское оборудование. Высокий худой и прыщавый парень лет девятнадцати с длинной и сальной чёлкой, которую всё время своими руками-«расчёсками» зачёсывал назад, и с очень важным и даже высокомерным видом настраивал аппаратуру. Он выглядел неприятно. В его поведении, жестах и в движениях присутствовала некая женственность. Покрутит рычажки на диджейском пульте, стоя в наушниках, потом выведет музыку на колонки, выйдет в зал, почти к самой дальней стене от сцены, и стоит слушает, как-то по-женски выгнув кисти и оттопырив тонкие мизинцы с длинными ногтями. И так повторялось, пока диджей не удовлетворился звучанием. Потом он погасил свет и стал смотреть, как светомузыка моргает.

К нужному времени всё было готово. Диджей включил приятную композицию «Sweet dreams» группы «Юритмикс».

Основное освещение зала уже было выключено, оставили только несколько светильников по периметру. Светомузыка уже вовсю мерцала в такт музыке.

На улице, за двойными дверями, что с тыльной стороны здания клуба, уже собралось некоторое количество потенциальных посетителей. В основном это были девушки. Парни, как правило, подтягивались попозже.

Федотов сегодня решил не уходить из клуба перед дискотекой, чтобы зайти изнутри. Во-первых, не придётся директора звать к выходу, если его вдруг не пустят, да и познакомиться с ребятами на входе будет проще, так как он уже здесь. Во-вторых, он никогда раньше не видел, как проходит подготовка к дискотеке, и с интересом наблюдал за происходящим, сидя у дальней стены, напротив сцены, на откидном театральном кресле, которые были расставлены по периметру зала.

Из коридора в зал вошли двое крепких парней лет по шестнадцать. Поздоровались с ребятами, что сидели рядом с внутренней дверью, и хотели уже пройти к сцене, но обратили внимание на сидящего в одиночестве Федотова. Подошли к нему.

– Здорово! – перекрикивая музыку, сказал первый из подошедших, подавая руку. Он был больше толстый, чем крепкий. – Ты, что ль, Костя? Царь про тебя говорил?

– Ну да. Наверное.

– Я тоже Костя. Это – Лёха, – представил напарника толстый. – Мы там, если что.

Он показал на тыльные двустворчатые двери. Ребята поприветствовали диджея, ещё нескольких парней и распахнули двери входа.

Зал начал заполняться молодёжью.

Барышни разбились на группы по два-три человека и, положив сумочки на пол перед собой, начали танцевать. Подошли спортсмены и компьютерные игроки. Тусклое «дежурное» освещение погасили, мерцали только прожектора светомузыки и иногда включался зеркальный шар. Из парней мало кто танцевал. В основном они общались в своих компаниях, разбредясь по залу. Некоторые молодые люди по одиночке сновали от одной кучки к другой.

Пришёл Сальмин. Он стал кого-то выискивать глазами в полумраке дискотечного зала. Увидел Федота.

– Ты чё, всё время тут был? – спросил он, усмехнувшись.

Федотов кивнул.

В зале из внутренней двери появился Цариков. Подошёл к одним ребятам – поздоровался. К другим. К третьим. Увидел Федота.

– Как дела? – спросил директор.

– Да нормально, – улыбнулся Костя.

– Чего не танцуешь?

– Да… не знаю пока никого. Попозже. Освоюсь немного.

– Пойдём-ка ко мне в кабинет.

…

К началу седьмого вечера на большую пустынную площадь, что располагалась между улицами Молодёжная и Набережная Циолковского, неподалёку от магазина «Силуэт», со всех сторон начали стекаться молодые люди разных возрастов. Собралась добрая сотня человек. Все стояли кучками, по пять – семь человек, иногда больше. Одни спокойно, другие более эмоционально разговаривали, что-то обсуждали, смеялись, курили. Практически все были знакомы или имели как минимум с десяток общих друзей. Было шумно, весело, но вполне мирно и спокойно.

К месту сбора подошла большая группа ребят, на вид постарше, чем те, кто уже здесь толпился. В этой компании были и Автократов, и Спиридон, и братья Пономарёвы, и Улукбек, и Кислицын, и многие другие.

– Ну чего, пацаны, готовы в Удельную рвануть? – улыбаясь, спрашивал Автократов, здороваясь со всеми подряд.

Все подтверждали готовность отправиться «хоть на край земли» за своим лидером.

– Костян, как поедем-то? – обратился Автократов к Улукбекову. – На автобусе или до Ильинки?

На электричку с этой площади можно было попасть либо на автобусе маршрута номер «8» до платформы Отдых, либо пешком до платформы Ильинская.

– Да пошли на Ильинку! – бодро ответил Улукбек. – Чего тут идти-то!

– Ну, пока рановато ещё, – взглянул на часы Автократов. – Не вариант прям сейчас туда чу́хать. Надо часов в девять где-то выезжать. А на Ильинке тусоваться – тоже не стоит.

– Давай бухнём пока? – предложил Мельник.

– Давай, – согласился Кран. – «Бабок»-то «мелкие» найдут? – уточнил он у Улукбекова.

– Ну если не найдут, пусть палец тогда сосут! – ответил Костя.

– Ну, давай тогда за бухлишком пока народ отправлять, – предложил Автократов. – А сейчас, мож, чтобы внимание лишнее не привлекать, в овраге пока потусим? – он показал в низину, что была между школой № 11 и речкой.

Вся эта нехилая толпа потекла потихоньку в указанный овраг. По пути начали собирать на алкоголь и закуску. А когда уже все переместились в низину, несколько человек направились за покупками.

– Как там ихнего старшего звали, Дарэ́н, да? – поинтересовался Кран.

– Да, вроде, – ответил Дима Пономарёв. – Длинного, который с ножом был, я не знаю, как звать, а мелкого – Казак, кажется.

– Надо смотреть их там, – пояснил задумку Автократов.

Начались разработка и энергичное обсуждение планов на поездку, высадку и, самое главное, – на порядок действий на месте.

– Парни, «малых» лучше не брать! – говорил Автократов ребятам. – Всё-таки там не школьная дискотека.

– Ну да, – соглашался Спиридон, – младше пятнадцати лет там вообще делать нечего. Это смех только! Чего они там сделают-то? Потанцуют только?

Все засмеялись.

– Если только толпой на одного набегут, – улыбаясь, предположил Кислицын, – то, может, чего-то и получится.

– Да даже если и толпой, – заговорил Пономарь-младший, – им даже с Казаком не потягаться! Я про остальных вообще молчу.

…

Чайник был уже горячим.

– Будешь чай? – спросил Царь.

– Да нет…

– Давай! Вон конфеты, печеньки…

– Ну ладно. Давай.

– Как у тебя с женским полом? Подруга есть? – снова начал расспрос на эту тему Игорь.

– Сейчас нет, – с сожалением вздохнул Костя.

– Не переживай! Будет! У нас тут они толпами ходят. Сам же, наверное, уже видел.

– Угу, – согласился Федотов.

– Ну ты давай, расскажи, как, с кем, где у тебя было? Сколько раз? Сколько раз за раз?

– Да чё рассказывать-то? – с улыбкой смущения замялся Костя. – В прошлом году на Украине, у бабушки в деревне был, с соседкой как-то через забор разговорились. Потом на речку ходили. В клубе, наподобие этого, потанцевали. А потом, уже перед отъездом, сидели на завалинке целовались.

– Хорошо! Сколько тебе лет-то?

– Четырнадцать.

– Ну ты молодец! До секса не дошло?

– Нет. Я уехал быстро. А так, может, и получилось бы.

– А в кулачок баловался?

Костя покраснел, но сделал вид, что не понял о чём речь.

– Да ладно тебе. Мы все, мужики, это делаем. Этого не надо стесняться, – Царь показал кулаком.

– А-а… Ну… да. Бывало… – с трудом выдавил из себя Костя.

– Это нормально. Ты не переживай. И да! Это важно для мужского здоровья! Давно начал? Какая периодичность?

– Что?.. Какая… периодичность? – не понял Федотов.

– Ну… как часто ты это… – директор снова покачал кулаком.

– А-а-а… – снова покраснел Костя. – Ну… по-разному. Бывает, раз в неделю. Или в две недели.

– Да ладно?! В твоём-то возрасте?

– Ну… бывает и почаще. Э-э… бывало, что и каждый день…

– А сколько раз за один раз было?

– Один. А что? – удивился Федот.

– А хотелось ещё? – уточнил директор.

– Ну… не знаю.

– Говори не стесняйся! Сразу, как кончил, хотелось ещё?

– А-а-а… да не знаю… – задумался Костя, – У меня не получилось бы, наверное.

– Ну ничего, поправим, – твёрдо пообещал директор. – Будешь три, четыре, пять раз за раз «стрелять»! А с бабами наладится. Да вон прям сегодня же на дискотеке пригласи какую-нибудь на медленный танец. Да, а размер у тебя какой?

– Какой ещё размер? – растерялся Федотов, но потом сообразил: – А-а! Да я почём знаю? Я не мерил.

– А покажи, – неожиданно предложил директор.

– Да-а-э… фу-ух… – удивился Костя.

– Да не ссы ты! – вставил пошло-жаргонное словечко Царь на молодёжный манер, чтобы окончательно убедить собеседника, что он свой в доску человек. – Стесняешься, что ль? Считай, что я доктор. Надо же понимать проблему, как тебе увеличить свой потенциал. В военкомате вон бабы-медики смотрят и не спрашивают, стесняешься ты или нет. Покажи – и всё тут!

Костя ещё посомневался немного и с недоумением, но всё-таки сдался.

– Ну смотри, если так надо, – буркнул он и начал расстёгивать штаны.

– Ага… Волосы светлые, как на голове. Размер хороший! – рассуждая вслух, похвалил «пациента» «доктор», наблюдая с безопасного расстояния, через стол. – Ну всё. Хорошо. Одевайся.

– Светлые? – удивился Федотов, разглядывая своё «хозяйство». – Вроде там гораздо темнее, чем на голове!

– Ну это тебе самому так кажется, – объяснил директор, уже споласкивая кружки в умывальнике собственного кабинетного туалета. – Порнуху смотрел когда-нибудь?

– Э-э-э… «Горячую жевательную резинку», – уже не стыдясь, сказал Костя.

– А! Ну это комедия с элементами эротики… Порно, значит, не смотрел… А хочешь?

– А! Ещё эту… – перебил Костя, – не знаю, как называется, типа «Секс вокруг» или что-то в этом роде. Там про женскую школу.

– О! Да, есть такой. Тоже, правда, не помню название, но это уже ближе к порно, – констатировал Игорь. – Там ещё на велосипеде одна ездила с фаллосом в сиденье, да? Потом упала с велосипеда ещё.

Они посмеялись.

– Ну так, хочешь посмотреть, настоящую?

– Ну… не знаю…

– Да расслабься ты. Мы тут все свои. Я тебя ненамного старше-то ведь. В пионерские лагеря ездил?

– Да.

– Ну, там с вожатыми ведь по-свойски? – убеждал директор. – Считай, что я твой старший брат.

– Ну… можно и посмотреть, – сдался Костя.

Цариков включил старый чёрно-белый телевизор, который долго щёлкал, свистел и нагревался, пока мутный серый экран засветился. Директор вставил в видеомагнитофон «Электроника» видеокассету.

– Звук плохо настраивается, – оправдывался Царь. – Да он там и не нужен. Там всё равно по-русски нет перевода.

Они около получаса сидели и смотрели в тусклый серый экран. И когда совокупление героев фильма было уже в полном разгаре, директор спросил:

– Что чувствуешь? Возбуждение есть?

– Ну… да, – смущённо усмехнулся Костя.

– А что почувствуешь, если вот так сделать? – сказал «доктор» и попытался погладить «пациенту» по внутренней части бедра.

– Э! Э! Э-э! Убери-ка руки! – возмутился Федот, отстранив директорскую ладонь. – Это голубизной какой-то попахивает!

– Да какая голубизна? Я, как доктор, хочу проверить реакцию твоего организма, чтобы понять, какое средство применить для «лечения». Типа, как… анализы же берут!

– Да не нужны мне твои анализы! Нормально у меня всё! Я думал, ты расскажешь, как тёлок клеить, а такое мне не надо.

– Конечно, расскажу. Это всё ерунда. Ведь склеить это одно, а вот удержать – это совсем другое, – прищурился директор, сменив тему. – Да и… потом они друг с дружкой начнут делиться – «сарафанное радио» называется. Помнишь песню «Сектора», как там?.. – Царь задумался и пропел строчку из песни про то, что девушки не за белое лицо любят.

– Ха! Ну да. Помню, – засмеялся Костя.

– Ну вот так и с тобой будет, отбоя от баб не будешь знать! Если три-четыре раза сможешь сразу. Все бабы будут хотеть с тобой потрахаться.

– Ладно, – облегчённо, но всё-таки с сомнением вздохнул «пациент». – Я всё понимаю. Но я лучше пойду.

– Хорошо. Я тебя не держу. Мы свои! – улыбнулся Царь. – Надо просто, чтобы ты мне доверял. Давай иди. Потом поговорим ещё.

…

Обсуждения среди старших продолжались довольно долго. Уже давно принесли выпивку и разожгли костры. Для многих это был просто повод побухать и повеселиться. В итоге все решили, что поедут только те, кому от пятнадцати и старше. Ближе к девяти вечера младшим сказали, что они, если хотят, могут уйти прямо сейчас или пока остаться, но в Удельную точно не поедут. Тех, кто едет, пригласили поближе к старшим. Был коротко озвучен план действий.

– Приезжаем туда, парни, – говорил Автократов собравшимся, – там только один клуб, «Победа» называется. Точнее, ДК. Из «электрона» идём налево и чуть назад. Там недалеко. За нами пойдёте, короче. И дальше «змейкой» друг за другом. Маленькими группками пойдём, чтобы без па́лева. А там внутри уже по обстановке смотрим…

– Пацаны! – вступил Пономарь-старший, Михаил. – Когда внутрь на дискач зайдём, смотрите на нас, короче. И ждите команду. Команда будет: «Погнали!». Короче, кто-то из старших её крикнет: я или вон… – он пошарил глазами по толпе и стал показывать на тех, кого называл, – Пахом там, Кран или Мельник… Короче, кто-то из нас! Смотрите на нас или на своих «старшаков»… «Старшаки», вы постоянно смотрите на нас и ориентируйте своих пацанов…

Почти все и почти внимательно слушали выступающих. Но стоял неслабый галдёж – многие о чём-то спорили, перебивали друг друга, смеялись. Однако основные моменты информации отложились у них в головах.

…

Федот вернулся на своё место в дискотечном зале. Шурика там не было. Костя прошёлся вдоль всех сидений. Вышел на улицу. Там стояли «охранники».

– Ну чё, как ты? – спросил его тёзка «толстый».

– Нормально. Шурика Сало не видели?

– Да он с пацанами вон туда пошёл. Бухать, наверное.

«Толстый» показал куда-то в частный сектор.

– Пойду посмотрю? – спросил Федот.

– Конечно.

Уже почти стемнело. Федотов прошёл между домами и вышел на грунтовую улицу. Невдалеке стояла группа парней, что-то бурно и весело обсуждая и ярко мерцая в синих сумерках огоньками сигарет.

Он, с оглядкой, медленно пошёл в их сторону, пытаясь разглядеть, нет ли среди них Сальмина.

– О! Костян! Иди к нам! – выкрикнул тот, когда Федотов уже почти сравнялся с компанией. – Выпьешь?

– Давай, – твёрдо сказал Костя.

– Пацаны, знакомьтесь: это мой дружбан Костя! – представил приятеля Шурик и добавил, обращаясь к разливающему: – Налей ему!

Все выпили за знакомство. Потом ещё. И ещё. Пока пойло не закончилось.

Сало вывел Федота из круга и спросил:

– Ну чё, как там у Царя?

– Жопа там! – возмущённо начал Костя. – Чё ты не сказал, что он педик?

– Я же говорил, что он… Ну, что с ним поаккуратнее надо, – парировал Сальмин. – Я его сразу на хер послал.

– Ну, я на хер не стал посылать, но сказал, что мне не надо этого и ушёл.

– Ну и всё. Нормально. Пошли на дискач?!

Они вернулись к клубу. Федотов прошёл внутрь первым.

– Костян! – Сальмин, пошатываясь, выставил перед собой пятерню, радостно приветствуя толстого охранника. Они хлопнули ладонями, и Сало обратился к его напарнику: – Лёха!

– О! Да ты «нормальный» уже! – констатировал тот.

– Ну да… Мы нормально бухнули. Ща плясать будем! – ответил Шурик и подпрыгнул, хлопнув руками по лодыжкам, словно в народном танце.

– Давай! – усмехнулся Лёха. – Сильно не бузи.

– Всё норма.

Ребята подошли к кругу каких-то парней, поздоровались и стали танцевать.

Потом был медленный танец, и приятели пригласили потанцевать двух подружек.

Парочки скромно переминались с ноги на ногу под одну из красивейших песен Жанны Агузаровой про то, как город живёт в разноцветных огнях, как слепая луна заглядывает в окна, а отель приютит ночью путника в своих старых стенах.

…

Как и договорились до клуба (ДК) «Победа» перемещались небольшими группками. Старшие сразу зашли внутрь на разведку. Основная часть жуковских ребят оставалась на улице неподалёку. Потом «старшаки» по два-три человека с небольшими интервалами выходили оттуда и снова заходили, чтобы сориентировать остальных. Затем, так же мелкими группами, в клуб стали заходить все остальные.

Внутри была приятная обстановка: многие танцевали, играла музыка, Игорь Селивёрстов исполнял песню в модном стиле «рэп». В куплетах он выдавал речитатив, а в припеве очень приятно для слуха звучал высокий женский вокал, призывающий Санту Лючию быть снисходительнее к бедному музыканту.

Многие танцующие во время припева начинали двигаться следующим образом: в ритм музыке они энергично выставляли вперёд поочерёдно то одни ногу и руку, то другие, делая широкий шаг и при этом разворачивая корпус на пол-оборота. Это было очень модным веянием и доставляло массу эмоций и удовольствия как танцующим, так и созерцающим это действо.

– Пацаны! Пономарь! – перекрикивая музыку, обратился к ближайшим соратникам Автократов, – Смотрите этих чуваков, которые в «Молоке» были. Кто увидит, сразу «цинк» мне и остальным!

Местные веселились и танцевали, ничего не подозревая. Жуковские ребята, чтобы не особенно выделяться из толпы, тоже стали вливаться в группы танцующих. Одни девушки, увидев незнакомцев, подавали себя с лучшей стороны, другие наоборот горделиво воротили носы. Молодых людей из местных тоже было порядком. Заметив, что на дискотеке необычно много чужих, некоторые из них начали шушукаться по углам, но никаких активных действий не предпринималось.

Заиграла песня про лебедей синего цвета в исполнении молодой певицы Натальи Королёвой, которая стала безумно популярной после выступления в «Песне года – 90».

– Вон этот… как его? Казак! – сказал Кислый на ухо Пономарю-младшему, показывая на вошедших. – И «длинный» вон тоже там.

Дима Пономарёв передал информацию брату, и старшие из «Птиц», а с ними и Пономарёв-младший, пошли в сторону, где находились Казак с «высоким» и ещё несколько человек.

– Ну и чего, длинный! – провокационно заговорил подошедший Автократов. – Кто тут теперь ссаный мудак? Кого вы там мочить собирались?

Удельнинские, находившиеся в том углу, сразу же всполошились, когда к ним подвалило с десяток агрессивно настроенных парней.

Вокруг всё так же безмятежно продолжали танцевать и веселиться под пение Наташи Королёвой. Но в других углах зала уже начали кучковаться местные, присматриваясь за подозрительной «движухой» и готовясь к возможной агрессии со стороны чужаков.

Жуковские ребята тоже танцевали и веселились, но стали потихоньку оставлять танцпол и неспешно стекаться в угол, где происходило что-то пока непонятное.

– Димон, а где тот «петух», что тебя бил? – спросил Пономарь-старший младшего брата.

– Да я пока его не видел ещё, – ответил Дмитрий. – Он здоровый вообще такой.

– Где этот хрен ваш – Дарэ́н? – поинтересовался Михаил Пономарёв у «высокого».

– Не знаю я! – возмущённо и испуганно ответил тот. – Где-то тут был.

– Знаешь, кто мы? – спросил Миша у этого любителя ножей.

«Высокий» отрицательно покачал головой.

– Про «Птиц» жуковских слышал что-нибудь?

– Нет…

– А вы чего-нибудь слышали про «Птиц»? – обратился Пономарь-старший к другим удельнинским ребятам.

Те тоже отрицательно покачали головами.

– Это самая известная жуковская мафия! – громко провозгласил Михаил. – Это – мы!

Прорычав это, он поднял крепко сжатые кулаки, сделал небольшую паузу, убеждаясь, что до всех дошло значение его слов.

– Ты трогал этого пацана? – с угрозой спросил Миша у «высокого», показывая на своего брата.

– Ничего я его не трогал… – стал оправдываться «высокий».

– Чё ты пиздишь? – возразил Михаил. – А кто ему руку порезал?

– Да он сам на нож тогда напоролся!

– А хер ли ты ему по карманам лазил?! – Пономарь-старший грозно навис над противником. – Ты вообще знаешь, кто он?!

«Высокий», который по сравнению с Михаилом оказался не такой уж и высокий, в испуге застыл под его натиском и молчал.

– Ну?! Знаешь?! – прорычал Миша. – Это братан мой! Я тебя за него порву, урод! – прорычал он. – Второй кто?

– Вот он, – показал на Казака Дима.

– Я вас порешу ща ващще! – крикнул Михаил и с размаху ударил «высокого» по челюсти.

Все старшие из жуковских – человек десять или немногим больше – встрепенулись и, приготовившись к драке, наблюдали расправу старшего Пономаря над «высоким». Остальные жуковские тоже подтянулись к своим. Удельнинские, что были в углу с Казаком и «высоким», стали оттуда прорываться. Музыка вдруг резко оборвалась. Неожиданно ярко вспыхнувший свет резанул по глазам. Крик Автократова: «Погнали!» в наступившей тишине прозвучал пугающе громко. Девушки мгновенно прижались к стенам, а парни, толпу которых будто ножом разрезало на две части, ринулись друг на друга.

Образовавшийся в центре зала клубок из тел начал медленно откатываться к выходу, сметая всё на своём пути. Дверь была вырвана «с мясом». Участники драки вывалились на улицу. Мирная полянка перед клубом превратилась в «лобное место». Здесь же добивали лежачих. Били и руками, и ногами, и по лицу, и по корпусу, и в живот. Все перемешались, и отличить своих от чужих было уже проблематично. Драка получилась почти на равных, хотя жуковские парни надеялись, что такой толпой, какой они приехали, «поставят на колени» своих противников.

Через несколько минут после начала потасовки некоторые парни, видимо из более трезвых, сообразили, что пора бы и заканчивать эту жесть, и принялись разнимать дерущихся. Почти сразу после этого подоспел милицейский УАЗик. Жуковские, кто ещё был на своих ногах, стали ретироваться по кустам. А кто уже не мог убежать или кому помогали подниматься с земли сотрудники МВД, остановившие их избиение местными, уходили уже в сопровождении милиции.

Жуковские ушли злые и оскорблённые. Не получившие ожидаемого удовлетворения.

Дискотека продолжилась. В зале погасло основное освещение, вновь заиграла музыка, включилось мерцание цветных фонарей светомузыки, девушки продолжили беззаботно танцевать.

Большинство местных участников драки стояли у клуба и вспоминали подробности:

– Хорошо мы им дали! Будут теперь знать! – говорил Дарэн. – Москвичи хреновы. Из Раменского! – пошутил он и громко захохотал. Толпа подхватила смех.

– Ну да, ништяк мы им нарезали! – вторили ему одни.

– А ты видел, как я ему всандалил? – хвалились другие.

– Не хер сюда ездить! – грозили третьи.

Начались шутки, оскорбления врагов. Постоянно звучал смех. Но вдруг из темноты вынырнул парень. Его лицо было в кровоподтёках и ссадинах, одежда порвана. Смех оборвался.

– Мужики, наших бьют, – прохрипел побитый и повалился на руки стоящих вокруг него ребят.

– Суки! – возмутился Дарэн. – Я думал, что менты их до станции проводят! Педрилы! Походу, мусора просто свалили.

Все поняли, что уходящая толпа жуковских избивает всех на своём пути.

Через некоторое время появились ещё избитые.

…

– Давай мочи всех подряд! – прокричал Автократов, когда милицейский «бобик» скрылся за изгибом дороги.

«Птицы» бросились избивать ни в чём не повинных прохожих. Под раздачу попал даже старик, который шёл со своим сыном: стали бить сына, заодно и отцу досталось.

Один молодой человек, который только что «познакомился» с кулаками жуковских парней, пришёл в себя, поднялся на ноги и побежал через кусты на другую улицу. Пытался остановить проезжающие машины, но никто не остановился. И вдруг он увидел патрульный уазик. Он стал кричать и размахивать руками, привлекая к себе внимание. На милицейской машине включили мигалку, и она сразу же направилась к пострадавшему.

– Серёг, ты, что ль? – улыбаясь, спросил милиционер, открывая дверь пассажирского сиденья, когда «бобик» подъехал к избитому парню. – Чего такое?

– Давай к станции! – скомандовал Серёга, садясь в машину. – Там толпа отморозков бьёт всех подряд!

Уазик рванул с места в сторону станции.

– Эти, с дискотеки в «Победе», снова активизировались! – доложил патрульный милиционер с переднего пассажирского сидения в рацию. – Едем к станции!

Подъехав к разъярённой толпе жуковских, двое милиционеров – водитель и патрульный, а также их новый пассажир ринулись к хулиганам.

Толпа начала разбегаться в разные стороны. Задержать удалось только троих: братьев Пономарёвых и их приятеля – Костю Ерохина. Всех поместили в КПЗ.

…

После дискотеки, друзья пошли провожать девушек.

Та, что была с Сальминым, жила недалеко от клуба, а вторая – на довольно ощутимом расстоянии, у церкви Владимирской иконы Божией Матери – красивейшей белокаменной постройки с куполами-шпилями, в готическом стиле, похожей больше на древний замок, чем на храм. Он был построен по проекту великого русского архитектора XVIII века Василия Ивановича Баженова, в честь которого названа одна из улиц Лацковского микрорайона. Храм расположен по соседству с Воронцовским парком. И парк-усадьба, и храм когда-то принадлежали древнему дворянскому роду Воронцовых.

– Ну ты давай иди провожай свою, а я пока тут останусь, – подмигнул приятелю Сало. – Встретимся у верхнего выхода.

В село Быко́во и конкретно к упомянутым выше церкви и «Воронцовскому парку» из городской черты Жуковского с высотной застройкой можно было попасть двумя путями: «верхним» или «нижним». Между этими дорожками, в самом их начале, был огромный котлован – городская свалка, которую называли «быко́вской». Между свалкой и школой № 12 пролегала дорога – улица Келдыша, которая являлась границей между городом Жуковским и селом Быково. Ближайшие к этой улице дома, относящиеся к Жуковскому, в обиходе называли «ни к селу ни к городу». «Понизу», вдоль свалки (слева от неё), можно было пройти по грунтовой автомобильной дороге, которая была вся в ямах и ухабах и уходила у тыльной границы свалки левее на бетонный мосток через реку Быко́вку. А прямо от этой грунтовки к Владимирскому храму вела тропинка вдоль реки, мимо родника, у подножия довольно высокого и крутого склона. «Поверху», над склоном, справа от свалки, вдоль деревенских домов, также шла грунтовая дорога. Зимой этот склон, что располагался за свалкой, был облюбован детворой с санками, ледянками и лыжами. На городской свалке пацанва постоянно жгла костры, плавила свинец и взрывала шифер, стреляла из рогаток и самодельных духовушек по воронам и крысам, находила там для себя и множество других интересных занятий.

Была ещё и третья дорога из города в село – асфальтированная, которая вела через всё село в соседний посёлок Верею́. Она пролегала правее, между «верхней» дорожкой и Быко́вским шоссе – основной магистралью, ведущей из Жуковского в сторону Москвы, по другую сторону которой располагался Быко́вский аэропорт. Чтобы попасть к церкви от этой, третьей дороги, нужно было повернуть налево у самого клуба и пройти ещё метров двести – получалось, в обход. Поэтому таким кружны́м путём к церкви пользовались крайне редко.

Федотов проводил свою подружку. Несмотря на хмельное состояние, он вёл себя достойно, по-джентельменски, не позволяя ничего лишнего. Просто милое общение. Распрощавшись с ней, он вышел на «верхнюю» улицу, непосредственно возле храма, и двинулся в сторону обговорённого с приятелем места встречи. Но тут ему преградила дорогу кучка местных деревенских ребят.

– Опаньки!.. А кто это тут у нас? – с сарказмом сказал один из местных.

Федот молчал.

– Чё?! Светку Петрухину провожал?! – агрессивно сдвинув брови, продолжал свой «допрос» местный.

– Ребят, я не знаю о чём вы… – растерялся Костя.

– Молодец, – будто не услышав оппонента, продолжал деревенский. – А ты знаешь, чья эта девочка?

Костя молчал. Его одолевал страх. Он ждал развязки, надеясь на лучшее.

– Молчишь… Не знаешь… А это моя девушка! Она что – не сказала тебе?

– Пацаны, я не понимаю, о чём вы толкуете. Я просто домой иду.

– Да я вижу, что домой! Какого хера ты бабу мою трогал?!

– Да не трогал я никого… Я… вон… от тётки иду.

– Тётка твоя в том доме, что ли, живёт? – местный показал на дом, до которого Федот проводил девушку.

– Да нет… я с… – у Кости пересохло в горле, он сглотнул и прокашлялся, – …с Вереи иду…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ки́пень – устаревшее слово женского рода, обозначающее белую пену на поверхности бульона или воды при кипении или бурном волнении. Кипень прибоя, кипень водопада. В данном контексте произнесено неправильно, но с нужным смыслом – кристально чистое, отбеленное посредством кипячения. До 90-х годов бельё для отбеливания кипятили.

Вернуться

2

Путяга – на сленге обозначает ПТУ – профессионально-техническое училище.

Вернуться

3

КВСК – комсомольский военно-спортивный клуб.

Вернуться

4

Портал – строительный термин, обозначающий дверной проём от лат. porta – вход, ворота.

Вернуться

5

Сборник – сборный пункт Московской области в военкомате города Железнодорожного.

Вернуться

6

В солдатской среде «шакалами» называют офицеров.

Вернуться

7

ПХД – парково-хозяйственный день. Обычно проводится по субботам или в предпраздничные дни. В этот день везде: в казармах, на складах и в других помещениях, и на территории воинской части, наводят порядок (генеральную уборку). Солдаты в шутку расшифровывают так: «полностью хреновый день».

Вернуться

8

Рама – Раменское.

Вернуться

9

Жук – Жуковский.

Вернуться

10

«Порядочные пацаны» из состава группировок называли обычных ребят, не имеющих отношения к группировкам и, соответственно, статуса «порядочного (нормального) пацана» – «лоха́ми», «чушка́ми» или «чухана́ми».

Вернуться

11

«Ножички» – дворовая игра с использованием перочинного складного ножа. Лезвием на земле чертится круг. В центре круга рисуется квадратик – так, чтобы две ступни спокойно умещались. Это «нейтральная территория» и «завоевать» её нельзя. Проигравшему она даёт последний шанс отыграться. На неё можно встать, когда всю твою «территорию» уже «завоевал противник». Круг делится пополам: от двух углов квадратика, что в центре, прочерчиваются две линии к краям окружности (ось). Потом сбрасываются, на «камень-ножницы-бумага» – кто будет первым ходить (вариант: «каманоу-ваганоу», а вместо «раз-два-три» добавляют «чи-чи-фо»). Выигравший жребий начинает метать ножик в землю (в «территорию соперника») так, чтобы тот воткнулся в то место, откуда легко можно дотянуться до края круга и провести линию от него к «своей территории». Линия проводится параллельно воткнувшемуся лезвию ножа. Потом «завоёванная» зона объединяется с уже имеющейся «своей территорией», старая линия стирается. И постепенно нужно «завоёвывать» новые «земли». Заступать за свою «территорию» или опереться рукой на «чужую» нельзя – дотягивайся как хочешь. Если не можешь дотянуться и/или дотрагиваешься до «чужой территории», или падаешь при попытке дотянуться – переход хода. Если смог линию прочертить – кидай ещё раз, пока ошибку не совершишь. «Занял» весь круг – победил. Если нож не воткнулся – переход хода. Проигравший может с нейтрального квадратика попробовать отыграться.

Есть ещё разновидность этой игры – на деревянной лавке. Складываешь лезвие перочинно-го ножика так, чтобы оно встало под прямым углом к рукоятке, втыкаешь кончик в лавку – ле-гонько, чтобы только не падал. Держась пальцами за край рукоятки, подкидываешь ножик, чтобы тот в воздухе перевернулся (сделал «сальто»), снова воткнулся в лавку и удержался в этом поло-жении. Игра идёт на баллы или на очки. До скольки играть, договариваются. Если нож воткнулся и рукоятка касается лавки – один балл. А если рукоятка возвышается над лавкой, то получишь столько баллов, сколько пальцев влезло между концом рукоятки и лавкой. Если же нож воткнулся распрямлённым (правда, это практически невозможно), – получай 10 баллов.

Игра была очень популярной: все лавки были истыканы ножичками. А там, где чаще всего играли, даже выемки образовывались.

Вернуться

12

«Пугач из болтов» делался следующим образом: между двух, преимущественно оконных, болтов, соединённых гайкой, засыпалась сера с головки спички. «Конструкция» туго закручивалась руками, насколько хватало сил, и бросалась шляпкой одного из болтов на твёрдую поверхность (асфальт, бетон и т. п.). Сера воспламенялась (взрывалась), раздавался резкий хлопок, похожий на выстрел из пистолета. Если заряд был более одной головки спички, то болты могли разлетаться очень далеко, и найти их бывало проблематично.

Вернуться

13

«Строительный дюбель». Его забивали в асфальт на треть или наполовину, затем вытаскивали. В образовавшееся отверстие засыпали серу, как правило, одной-двух спичек. Дюбель вставляли обратно в отверстие и на него бросали что-то тяжёлое, например камень. Происходил «взрыв». При большом заряде (три спички и более) могло выворотить кусок асфальта.

Вернуться

14

«Карбид в дихлофосе». Из жестяной банки из-под «Дихлофоса» (отравы для насекомых в виде спрея), дезодоранта или освежителя воздуха выламывали верхнюю крышку и проделывали отверстие внизу стенки. Внутрь клали несколько кусочков карбида. Их смачивали небольшим ко-личеством жидкости (обычно каждый из присутствовавших плевал в ёмкость). К отверстию в стенке подносили зажжённую спичку или зажигалку – и все радовались яркому воспламенению с форсом огня.

Вернуться

15

«Банки» – любимая дворовая игра подростков, наподобие городков. Действо проходило, как правило, на асфальтированной площадке, длиной 15–20 метров, шириной 1,5–2 метра. Чаще всего использовался тротуар. На нём мелом расчерчивались «ступени», по образцу колоды карт – от «шестёрки» до «короля». При этом делалась ещё одна, низшая ступень – «рядовой». За ступенью «король» находилась зона водящего – «во́ды». Метров через пять от ступени «короля» рисовался круг диаметром 1,5–2 метра, в центре которого на отметке ставились друг на друга две пустые консервные банки. Играть могли сколько угодно человек.

Перед игрой проводилась жеребьёвка: кто будет водить и кто в какой последовательности будет играть. Называлось это – «конаться». У каждого игрока была палка, длиной примерно от земли до груди. Обычно это были старые лыжные палки или сломанные клюшки. Самыми «ко-зырными» считались палки из тонкой арматуры. Одним концом палка ставилась на мысок ноги и от нулевой отметки подкидывалась, можно и с разгона, вдаль – в сторону банок. Чья палка улетала дальше всех, тот играл первым, чья ближе всех – тот «водил».

Потом по очереди начинали кидать свои палки по банкам, от нулевой линии – «рядовой». Если сбил банки, то в следующий раз будешь кидать со следующей ступени, пока не дойдёшь до «короля». Когда все свои палки бросили, нужно было идти их подбирать, при этом постараться не оказаться на месте «во́ды». Он должен как можно быстрее поставить сбитые банки на место и/или, когда они были уже там, не давать игрокам подобрать свои палки. При этом надо было стараться своей палкой дотронуться до кого-то из них – «осалить», чтобы освободиться от «почётной» обязанности «во́ды». Пока «во́да» подбирал сбитые банки и ставил их на место, можно было подбежать и забрать свою палку, прямо в середине кона, и уже не рисковать в конце. Или, в крайнем случае, можно было отвлекать «во́ду», фехтуя с ним на палках, или стараться сбить банки, пока остальные подбирают своё «оружие». Если «во́да» зазевался, какой-нибудь ловкий игрок мог сбить банки своей палкой, чтобы дать возможность другим игрокам подобрать палки и вернуться из «зоны» на «ступени». До банок ногой или рукой дотрагиваться нельзя: прикоснёшься – тебе водить, поэтому сбивать их можно было только палкой.

У каждой ступени: свои «привилегии»: кто-то «неприкасаемый» (его осалить нельзя), кто-то мог сбивать банки ногой. «Король» в любое время и без последствий для себя мог заходить в зону водящего и кому-то мешать сбивать банки, поставив свою палку перед ними, чтобы не дать под-няться в «иерархии», а кому-то, наоборот, мог помочь: если этот игрок не попал по банкам при броске, «король» имел право вместо бросавшего сбить их своей палкой.

Вернуться

16

Про Колонец говорилось в исторической справке про г. Жуковский в главе 1.

Вернуться