Николай Хрипков
Барков советского розлива

Топольницкий каждый раз робел, заходя в кабинет полковника. Полковник восседал за массивным столом в черном кресле. Над ним висел портрет узкобородого железного Феликса, а слева портрет вождя мирового пролетариата, который щурил глаз и как бы спрашивал каждого входящего: «А что вы, батенька, сделали для победы мировой революции?» Но Топольницкий еще ровным счетом ничего не сделал.

Справа от железного Феликса как будто высеченный из гранита Леонид Ильич, который символизировал стабильность и мощь социалистического строя, который не поколебать никаким врагам.

Иван Семенович, не поднимая головы от бумаг, кивнул, приглашая тем самым присаживаться. Максим опустился на третий от главного стола стул. Слишком близко – не заслужил еще, а с краю могло не понравиться полковнику. Иван Семенович поднял голову. На лице никаких эмоций. Поглядел на Максима, который раскрыл перед собой блокнот и держал наготове ручку.

– Как тебе работа?

– Вникаю, товарищ полковник.

– Бумажками не надоело шебуршать? Ведь ты мечтал не об этом: ловить шпионов.

Как-то от слова «бумажки», а особенно «шебуршать» Максиму стало неудобно, и он заерзал на стуле. Всё-таки это были не бумажки, а документы, и некоторые с грифом «секретно» и требовали они не шебуршания, а серьезного изучения. Как ответить на вопрос, он не знал, поэтому счел самым разумным промолчать.

Если начальство задает вопрос, то это требует ответа. Ответом было его пожимание плечами и извиняющая улыбка. Оправданием для него было то, что вопрос был задан некорректно.

– Что же, Максим Николаевич, вот тебе реальное дело.

Полковник взял тетрадь и протянул ее. Топольницкому пришлось подняться и шагнуть к столу. С тетрадью он вернулся на прежнее место. Это была общая тетрадь в сорок восемь листов с синей обложкой. Обычная тетрадь, которую используют в старших классах и вузах. Максим не отважился открывать тетрадь. Сначала надо было выслушать полковника. Что же такого может быть в этой обычной тетради? Весьма интересно.

– Прочитаешь! – сказал Иван Семенович. – Это нашему сотруднику передала завуч шестьдесят девятой школы Елена Владимировна Снегирева. Проявила, так сказать, бдительность. Прочитаешь! Твоя задача – установить автора этого сочинения. А потом мы уже решим, что делать дальше. Сам за пределы своей задачи не выходишь.

– Антисоветчина? – тихо, чуть ли не шепотом спросил Максим.

– Ну, не то, чтобы… Хотя дело это тонкое и повернуть можно по-всякому. Ох, уж эти мне писаки! Ну, на антисоветчину не тянет. Но в нашей школе не место этому. Так что давай работай! И достань мне этого писателя-бумагомарателя хоть из-под земли. Ну, а что и как делать, сам сообразишь. Проявляй инициативу. Инициатива в нашей работе – это самое главное. И конечно, беспрекословное выполнение приказов. Возникнут затруднения, обращайся к опытным офицерам. Ну, вот, кажется, и всё.

– Я могу идти, товарищ полковник?

– Ты, лейтенант, конечно, думал, что придешь к нам в контору и сразу начнешь ловить шпионов, разоблачать происки империалистической агентуры. Знаю, что думал. Начнешь! Тем более, уверяю тебя, шпионы у нас есть. Город у нас большой. Столица Сибири. Восемьдесят процентов предприятий выполняют оборонный заказ. И было бы странно, если бы иностранные разведки не интересовались нашим городом. Интересуются еще как! Так что будут у тебя и шпионы. Чтоб им всем в аду гореть! Но это позднее. А пока найди мне этого пакостника, извращенца!

– Так точно, товарищ полковник!

В кабинете, в котором поместили Максима, сидело трое сотрудников. Помещение было небольшое, так что столы стояли чуть ли не впритык. Остальное пространство занимали стулья, два шкафа, сейф, ключ от которого был только у старшего, капитана Егорова.

Максим открыл тетрадь. Аккуратный, даже красивый почерк, заглавные буквы с завитушками. Так пишет человек, которому нравится сам процесс письма, и он из этого хочет сделать предмет искусства. Это были стихи. Максим пролистал тетрадь. Ого! Почти вся тетрадь исписана. Он не был поклонником поэтической музы. Чистыми были лишь три последние страницы. «Да, тут целая поэма! О чем же можно написать столько стихов?»

Крупным почерком на первой страницы выведено название, еще и дважды обведено «На лесной полянке». Про природу что ли? Тогда чего так полковник всполошился? Но с первых строк понял, что совсем не про природу.

На полянке на лесной

Собрался народ честной,

Раки -…

Мошки, блошки…

Нецензурные слова почти в каждой строчке. И вот на лесной полянке разворачивается такая непотребщина! Лев пристает к жирафе с непристойным предложением.

Лев, увидев ту картину,

Вынул… наполовину,

Стал к жирафе приставать,

Чтоб дала ему…

Но жирафа была дама

И ему сказала прямо:

– Не тебе меня…

А слону…

Жирафа говорит, что в нее влюбился слон, и куда льву с его хозяйством против слона. Дальше шли живописные картинки совокуплений представителей флоры и фауны. Причем звери разных видов совершали это без всякого стыда и презрев даже законы дикой природы. Совокуплением занимались не только звери, но и пресмыкающиеся, и насекомые, вплоть до тлей и мошек. И все это красочно описывалось на нескольких страницах. И лесные растения, деревья, кустарники, папоротники, ягоды, грибы не могли оставаться безучастными и тоже вступали в свальный грех. А поэтому в лесу стоял невообразимый грохот, треск, скрип, стон, визг. Всё в лесу трепещет, колышется, колеблется, нагибается и разгибается, стелется, топорщится. В конце концов солнце и облака, наблюдая все это, не выдерживают и совокупляются с матушкой землей, которая в экстазе вся сочится влагой.

Трахаются листики с листиками, иголки с иголками, шишка залазит на шишку.

В избушку на курьих ножках вваливается Леший и по полной программе шпарит Бабу-Ягу, а потом и печку, и саму избушку на курьих ножках. И несчастный кот не избежал этой веселой участи.

 -

Шестьдесят девятая школа стояла на берегу Затона, так называли залив, которые углубили и расширили. В Затон заходили суда на зимовку и ремонт.

Это было старое бревенчатое двухэтажное здание с крышей, крытой деревянным тесом. Здание стояло на высоком фундаменте, поэтому в школу можно было попасть, поднявшись по высокому деревянному крыльцу.

Топольницкий подумал, зачем сделали такое крыльцо. Всё-таки ребятишки, балуются. Толкнет один другого и полетит, руки-ноги может поломать. Он попал в длинное помещение, где был гардероб. Ряды вешалок были пронумерованы по классам. Оказалось, что средних классов было три параллели, а старших – по две. Занимались в две смены. На одну смену не хватало ни классов, ни учителей. Гардеробщица, пухлая пожилая женщина, первой поздоровалась с ним.

– Мне бы к завучу Елене Владимировне.

Она объяснила, где её кабинет и добавила:

– Если она сейчас не на уроке. Посмотрите расписание. Она ведет литературу и русский язык в старших классах.

Тояло Елена Владимировна была у себя. Это была крупная моложавая женщина с римским профилем: длинный прямой нос, широкий подбородок и маленький рот. На ней был серый костюм. Юбка доходила почти до щиколоток. На стеллаже вдоль стены стояли горны, барабаны, вазы с флажками, лежали папки и стояло несколько, как их называют «гармошек», самодельных картонных выставок. На «гармошках» были фотографии, а под ними крупные подписи разного цвета, сделанные печатными буквами. Она улыбнулась Топольницкому и указала на стул за длинным столом. Топольницкий показал удостоверение. Елена Владимировна кивнула.

– Я поняла. Это я отнесла к вам тетрадь. Посчитала это своим долгом. Такой мерзости не место в советской школе. Это настоящая идеологическая диверсия, которая подрывает…

– Вы читали эту…эээ… поэму?

Елена Владимировна замялась.

– Нууу…Я же должна знать, что это такое. Но меня хватило на несколько страниц этой мерзости. Такого отвратительного… не могу назвать это стихами.. мне не доводилось…

– Елена Владимировна, моя задача найти автора этого… эээ… опуса.

– Да. Конечно.

– Расскажите мне, как она попала к вам.

– Я веду литература в старших классах. Это восьмые и десятые классы, наши выпускные классы. Вот вчера на уроке вижу, что на «камчатке» какое-то нездоровое возбуждение. Глаза горят, о чем-то шепчутся, шебуршат и вроде как что-то перелистывают. «Камчаткой» у нас принято называть последние парты, их обычно занимают слабые ученики.

– Я знаю.

– Почему-то они считают, что на задних партах они не так заметны и поэтому можно позволить себе некоторые вольности. Но это не так. Как раз передние парты преподаватель почти не видит. В поле его зрения задняя стена и задние парты. Ну, и естественно, и те, кто сидят за ними. Я заметила нездоровое возбуждение на одной из задних парт.

– Что вы имеете в виду, когда говорите о нездоровом возбуждении?

– Подростки были явно заняты чем-то посторонним. Взгляд Сорокина и его соседа были устремлены вниз. Сорокин что-то держал на коленях и они это что-то читали. Еле сдерживали смех, зажимали рты ладонями. Я применила военную хитрость. В арсенале каждого педагога целый набор таких хитростей. Что вы хотите? Мы имеем дело с детьми. Рассказывая по теме, я ходила между рядами. Для учеников это привычно. Так как-то и рассказывать легче и опять же контроль осуществляешь. Подростки потеряли бдительность. Они даже не заметили, как я подошла к ним, чтобы узнать, что же это так заинтересовало и развеселило их. У Сорокина на коленях лежала тетрадь, которую они и читали на уроке. «Дай сюда!» – сказала я. Сорокин покраснел, захлопнул тетрадь и стал толкать ее в портфель. Но видно учебники и тетради мешали ему сразу сделать это. Я повторила своё требование. Ну, обычное: «Елена Владимировна! Простите нас! Мы больше не будем делать этого. Честное слово!» Я настаивала. Но Сорокин наотрез отказывался отдать тетрадь. Мне стало понятно, что в этой тетради что-то такое, что они стыдятся мне показать. Я пригрозила, что вызову директора. Директор у нас Роман Васильевич Пятак. В общем-то боятся его. Нет, он не кричит, не пугает, но так глянет. Только после этого они отдали мне тетрадь. На перемене я прочитала несколько страниц и пришла в ужас. Разумеется, коллегам даже не решилась показывать. Это такая пакость, такая похабщина, такая мерзость. Это разрушает всю нашу воспитательную работу, подрывает принципы морального кодекса. И такое в нашей советской школе! Да что там в школе, в нашем обществе не должно быть место такому. Это идеологическая атака на нашу мораль. Вы согласны со мной? Вы же посмотрели, что это такое?

– Целиком и полностью согласен с вами, Елена Владимировна, иначе я не сидел бы сейчас в вашем кабинете. И вы поступили совершенно правильно, что обратились к нам. Это не простая детская шалость, это нечто подрывное, разрушительное. Всё-таки мы живем в окружении, сами знаете, каком. В борьбе против нас они пользуются всеми средствами, в том числе и такими.

– Вы считаете, что это враги?

– Конечно, враги. А кто же еще? А детские души очень впечатлительные. Они, как губки, впитывают и хорошее, и дурное. Это мы с вами, зрелые сознательные люди, можем оценить, что это такое. А детским душам еще недоступна такая оценка. В них легко проникает любой яд. Ну, что же… мы с вами делаем одно общее дело. Вы по-своему, мы по-своему. Но дело у нас общее – защита нашего социалистического строя. Я должен побеседовать с Сорокиным. Кстати, что он собой представляет?

– Ну, троечник. Думали, что после восьмого класса он пойдет в ремесленное училище. Учебная мотивация низкая. В седьмом классе оставался на второй год. Имел неудовлетворительные оценки по трем предметам. Ну, вот что такому делать в старших классах? А он заявился – не запылился. Отказать мы не можем. Тем более, что выпускные экзамены он после восьмого класс сдал. Пусть и на одни тройки. Да и тройки ставили потому, что думали, что он уйдет из школы.

Сорокин боком протиснулся в приоткрытую дверь и посмотрел на Топольницкого, как затравленный зверек, который понимает, что перед ним сильный враг, от которого можно ожидать самых больших неприятностей и застыл у дверного косяка.

– Чего ты там стоишь, Сорокин? – прикрикнула Елена Владимировна. – Вот на уроках был бы таким застенчивым. – Какие мы скромные стали. Проходи и садись!

– Присаживайся! – поправил Тополницкий. Ему уже давно объяснили разницу между «садись» и «присаживайся». – Пока!

Пошутил он и тут же осознал, чо шутка получилась глупой. Глянул на Елену Владимировну, никакой реакции.

Сорокин опустился на стул напротив Топольиницкого и тут же поспешно ухватился за полы свитера домашней вязки и потянул их чуть ли не до колен. Это был высокий подросток. Его можно было назвать даже симпатичным, если бы не маленькие глазки, которые метались, как испуганные зверьки, которые желают спрятаться от опасности.

Елена Владимировна глянула на Топольницкого, который как раз в это время делал записи в блокноте и произнесла:

–Я вас оставлю с вашего позволения.

Она поднялась и направилась к выходу. Топольницкий отметил, как она прямо держит спину. Такое наблюдается у уверенных в своей правоте людей.

– Сорокин Анатолий, ученик десятого Б класса, – пробубонил Топольницкий. – Так?

– Так, – кивнул Сорокин и опять потянул полы свитера к коленям.

Топольницкий неторопливо растегнул папку и извлек крамольную тетрадь.

– Узнаешь?

– Да, – кивнул Сорокин.

– Твоя?

– Да. То есть нет.

– Так да или нет?

– Ну, я ее взял у брата.

– А брат у нас кто?

– Витя. Старший брат.

– А Вите у нас сколько лет?

– В прошлом году летом восемнадцать исполнилось.

– А Витя у нас учится или работает?

– Учится. Он фазан.

Топольницкий оторвался от блокнота и глянул на Сорокина. Сорокин опять потянул полы свитера. Он был явно напуган. Глазки его бегали.

– Не понял. Какой еще фазан?

– Ну, фазанами называют тех, кто учится в речном училище.

– Училище?

– Ну, да.

– Ага. Значит, твой старший брат Витя учится в речном училище. А как попала к тебе тетрадь? Ты ее сам взял или Витя дал тебе ее?

– Ну, смотрю, он что-то читает, смеется. Спросил, что такое. Он сказал: не твое дело. Ну, положил у себя на полке в шкафу, где у него тетради и учебники лежат. Ну, а когда его не было дома, я взял тетрадь, почитал, ну, и решил пацанам почитать.

– Пацанам? Это кому?

– Ну, друзьям во дворе. В школе там.

– В школе ты ее читал на уроке с соседом по парте, когда Елена Владимировна забрала у тебя эту тетрадку.

– Ну, не только.

– А где еще?

– В туалете.

– В туалете?

– Ну, да. Пацаны там курят на перемене. Я им читал тоже.

– -Пацаны – это кто?

– Ну, из старших классов. Ну, и мелкие подходили. Слушали

– И вот эту похабщину ты чи?ал при младшеклассниках?

Сорокин опустил голову. Натянул свитер на колени.

– А брат хватился тетради?

– Да.

– И что?

– На меня наехал. Я сказал, что не брал. Он дал мне по шее. Я сознался.

– Сказал, что забрала Елена Владимировна?

– Ну.

– И что?

– Ну, брат пинал меня, даже по морде дал. Ругался.

– Что он тебе говорил?

– Ну, что я дурак, что за это посадить могут.

– Значит так, Анатолий. Давай сделаем так! Ты о нашем разговоре никому. Могила. Понял?

– Ага.

– Адресок мне свой скажешь. Хотя не надо. В школе он есть.

Сорокин поднял голову. На этот раз глаза его не бегали.

– Меня посадят?

– Посадить не посадят. А вот в комсомол точно не примут.

– Да я туда и не рвусь. Больно надо.

– Это плохо, что не рвешься. А рваться надо. Комсомол – это молодость мира, а его возводить молодым. А куда после школы собираешься?

– Да куда7 В ремеслуху. Не в институт же.

– Это точно. В институте тебя не ждут.

– Я могу идти? У нас урок физики. Любовь Александровна не любит, когда опаздывают на ее уроки.

– Иди! Уговор наш помнишь? Никому! Ни одной душе!

– Ага! Ага!

Уже взялся за ручку.

– Постой, Сорокин! А что ты всё время одергиваешь свитер?

– У меня э то…

– Ну, говори!

– У меня замок разошелся.

– Вон что! Ну, давай дуй на урок!

Зашла Елена Владимировна.

– Забыла вам сказать, Максим Николаевич, Сорокин состоит у нас на учете в детской комнате милиции.

– По поводу?

– Употребление спиртных напитков, драки, прогулы. А сейчас еще и вот это. Гнать надо таких из школы!

–

Речное училище стояло на окраине сразу за судоремонтным заводом. Поднявшись по широкому каменному крыльцу, Топольницкий попал в просторный холл, по которому расхаживали будущие речники, все в одинаковой одежде. Темные синие рубахи, черные расклешенные брюки, которые держались на ремнях, на бляхах которых был изображен якорь и серп с молотом.

И черные туфли на всех.

Завуч на этот раз был мужчина лет сорока в морском кителе. Предупрежденный об его приходе по телефону, он ждал его в холле на первом этаже возле расписания. Протянул руку, представился;

– Заместитель директора училища по учебно-воспитательной части Жильцов Борис Петрович. Сорокин предупрежден и сидит у меня в кабинете. Могу я поинтересоваться, что он натворил? Поверьте, я спрашиваю об этом не из праздного любопытства.

– Он никого не убил и не ограбил. Он может помочь мне в поиске автора одного сочинения, которое не нужно читать советской молодежи.

– Антисоветчина?

– Не совсем. Но тоже ничего хорошего.

Они, не торопясь, поднялись на второй этаж. Топольницкий хотел узнать о Сорокине до того, как встретится с ним.

– Ну, что такое Виктор Сорокин? Середнячок. Себе на уме. Почти по всем дисциплинам тройки. Познавательная мотивация низкая. На уроках пассивен. Интереса не проявляет. Не комсомолец. Не спортсмен. Ни одного кружка не посещает. Какой-то вялый. Ну, знаете, к нам в основном приходит контингент, от которого школы желают избавиться.

Топольницкий кивнул. Зашли в кабинет.

– Мне оставить вас наедине? – спросил завуч. – Или мое присутствие обязательно?

– Совсем необязательно.

Топольницкий сел на место завуча. Поманил Сорокина.

– Ближе подсаживайся!

Юноша пересел. Почти ничего похожего с младшим братом. Ага! У них же разные отчества. Значит, от разных отцов.

– Я сотрудник комитета государственной безопасности. Слыхал о таком?

Сорокин кивнул. Смотрел он в угол, избегая встретиться с ним взглядом. Значит, есть, что скрывать.

– Не догадываешься по какому поводу я собираюсь беседовать с тобой?

– Нет.

Топольницкий достал тетрадку.

– Узнаешь?

– Узнаю.

– Твоя?

– Моя.

– Читал?

– Читал.

– То, что ты не автор этого, понятно. Возникает вопрос: кто тебе дал эту тетрадь? Или ты переписал у кого-то?

– Дал.

– Кто?

– Не скажу.

– Я, кажется, сказал, откуда я. От нас никаких секретов нет. Ты это не знал? Еще раз повторяю: кто тебе дал эту тетрадь?

Сорокин еще ниже опустил голову.

– Понятно. Значит, продолжим беседу в другом месте. Ты догадываешься, где? Отвечай, когда тебя спрашивают!

– Догадываюсь.

– Ты понимаешь, что там в игрушки не играют. И если там с кем-то желают поговорить, то это очень серьезно. Так что? К нам на допрос?

– Не надо.

– Тогда говори!

– Ну, меня же будут стукачом считать.

– Если ты скрываешь правду от органов, знаешь, кем ты становишься? Государственным преступником со всеми вытекающими последствиями. Говори!

– Ну…

– Говори!

– Ну, в общем, мне Вовка Зябликов дал почитать. На три дня. А этот придурок утащил ее у меня.

– Придурок – это твой младший брат? А Владимир Зябликов – это кто? Вы с ним друзья?

– Он старше меня на три года. Уже в армии отслужил. Сейчас на стройке работает. Мы так с ним пересекаемся. Ну, пили пиво у реки. Он достал эту тетрадь, стал читать. Я попросил у него. Он сначала не хотел давать. Но потом дал. Сказал, что на три дня. Если хочешь, то перепиши. Но никому не давай!

– Переписал?

– Не.

– А что так?

– Не люблю писанины. Меня и в училище за это преподаватели ругают, что не пишу конспектов. Ну, я-то вообще пишу. Ну, не успеваю я. Потом у кого-нибудь переписываю. Беру у кого-нибудь конспект и переписываю.

= Так! С конспектами понятно. Кто еще тогда с вами у реки пил пиво?

– Ну. Толька Муханов, Лёшка Коноплев. Вот. Четверо нас было. Взяли трехлитровую банку пива.

– Адрес Вовки Зябликова?

– Ну, в одном доме мы живем. Только он в другом подъезде. Квартира восемь. А комната у них прямо, как заходите в коридор. Слева будет кухня, а прямо их дверь.

–

Конечно, Зябликова можно было вызвать официальной повесткой в комитет на допрос. Тут были две причины, которые заставили Топольницкого отказаться от этого. Первая: указание полковника о том, чтобы провести это дело тихо, без шума, чтобы о нем никто не знал и автора похабщины взять за жабры без лишних свидетелей и без шумихи. Вторая: это наставление Ивана Кузьмича Огородникова, который читал им курс оперативной работы. Иван Кузьмич говорил о том, что неформальная беседа часто дает больше, чем официальный допрос в кабинете. Человек, оказавшись в кабинете, уже чувствует себя виновным, даже если за ним нет никакой вины. Такова человеческая психология, на нее давят стены, стол, протокольная запись. Человек в напряжении, он боится хотя бы на миг утратить бдительность, потому что от каждого его слова зависит его судьба, он ведет себя не так, как в обычных естественных условиях. В неофициальной же обстановке он раскован, больше склонен к откровенности. Если даже проболтается о чем-то тайном, то не сильно переживает об этом. Он знает, что в любой момент может отказаться от своих слов. «Не помню, чтобы я такое говорил. Да не может быть, чтобы я такое сказал! А докажите, что я такое говорил! Протокол же не вели».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.