Татьяна Немшанова
Собачий рай

Мужество серого пса

О собачьей верности, о собачьем разуме написано немало. А мне бы хотелось поведать одну охотничью историю о собачьем мужестве. Итак:

Серый – по собачьим меркам – старый охотничий пёс, лайка, восьми лет от роду. Появился в нашей жизни по воле рока – ее величества судьбы, в весьма непростое и далеко несытное «перестроечное время». Тогда, годами, в геологоразведочной экспедиции небольшого сибирского посёлка на Крайнем Севере Югры не считали нужным платить зарплату геологам за труд. Экспедиция теплилась. Люди работали. Руководство в тесном «профессиональном» контакте с юристами, бухгалтерами экстренно вкладывали деньги в обеспечении своего счастливого и светлого будущего: строило на Большой земле семейные дворцы и офисы коммерческих левых золотодобывающих предприятий. На то уходили все наши зарплаты, о чём мы не сразу и догадались, ибо нас кормили посылами на трудности в стране и «выше».

***

Зарплату не выплачивали уже год! И всё кормили нас надеждами на лучшее будущее, маячившее светлым пятном впереди. И мы, как грамотные дипломированные «лохи» советской эпохи, «дуранутые» своими же, теперь уже бывшими коллегами и лучшими друзьями, по-прежнему вкалывали, борясь изо всех сил за выживание уже не существующей геологии, не зная, что уже высятся многоэтажные офисы, множатся элитные квартиры в центральных городах страны за счёт нам не выплачиваемых денег. Мы по-прежнему сидели под одной крышей камералок, за одними далеко не праздничными столами, начиная голодать, тогда как наши соседи уже не понимали, ибо те не голодали, а жирели.

И в то лихолетье кормить не то что дополнительного щенка, но и собственных детей стало крайне затруднительно. Молодые, полные сил и знаний специалисты геологической отрасли впервые ощутили на себе реальное понятие слова – «голод».

В один из таких дней, проходя по центральной улице таёжного села, мимо железного балка одной из семей, загруженная нерадостными мыслями о том, где достать денег на булку хлеба и, чем сегодня накормить детей, мой взор остановился на серой лайке по имени Лайма. Она ждала на крыльце свою новую – нынешнюю хозяйку, с едой.

Лайма – дочка моей лайки Мухи. Жизнь собаки сложилась нерадостно. Щенком отдала её в хорошие руки. В ней текла сильная охотничья кровь северных промысловых собак Западной Сибири, в том числе бурлила и волчья кровушка в третьем колене, доставшаяся по стечению обстоятельств от тундрового волка Приполярья. Родилась Лайма от нашей чистопородной няксимвольской лайки и оленеводческого пса, чья мама за неимением в глуши подходящего кавалера из числа собачьего рода, отгуляла при каслании стада оленей у берегов Северного Ледовитого океана с волком. Дедушка Лаймы был настоящим огромным тундровым волчарой, а бабушка – типичная оленегонная ненецкая лайка, которая и оленей пасла, и охотилась, и гружёные нарты тягала, впрочем, как и все женщины Севера умела делать всё, не деля на женское и мужское.

Встреча родителей Лаймы произошла случайно. – Моя Муха планово «потекла», крепко призадумавшись о продолжении лаечьего рода. И к нам во двор, на её гормональный природный призыв прибежал невероятно огромный кобель чистокровно волчьей масти. Он вмиг разогнал толпящихся местных кавалеров и, по-хозяйски, обосновался не за забором, а во дворе, забравшись в конуру, где расположился рядышком с будущей мамашей его серых чад – с Мухой. Собачий дом стоял вплотную к крыльцу в метре от входной двери нашего жилища. Прогонять огромного волчару не рискнула, да и не захотела: слишком красив и огромен «зятюшка» оказался! Да и пёс сразу оградил нас от неизбежных хлопот, связанных с собачьей традиционной свадьбой, где кровавые драки – норма, где лайки сражаются за право стать отцами насмерть, отправляя на свет и старых, и молодых. Люди в те годы не вмешивались в естественный отбор лаечьего рода, оттого любой двортерьер села, лишь завидев ружьё, сам бежал в тайгу на промысел. И сложнее было его оставить дома, нежели не допустить к охотничьему промыслу. Тогда не завозились в село бесчисленные породистые мелкие шавки, овчарки, спаниели и прочие собаченции не лаечьих генов. Тогда не издавались законы, карающие охотника за выгул лайки на свободе, не доносил сосед на соседа, стремясь отомстить, отжать деньжат. Миром правил Закон Тайги, а не капиталистическая алчность и криминальный авторитет…

***

Через три дня прибежала зырянка – оленеводка, в национальной одежде, – крепкая, волевая. Она потеряла пса. Оказалось: её сын – оленевод, недавно приехал с тундры в гости, а за ним увязался пёс и махом пропал. Они обыскали все близлежащие деревни, опросили людей. Сыну нужно возвращаться в стадо, а собака исчезла. От селян узнали про собачью свадьбу у нас. Женщина позвала кобеля, тот нехотя вылез из конуры. Она привязала поводок. Меня удивило поведение пса. Оно отличалось от лаечьего. Кобель не лаял, не крутил хвостом, – молча подчинился. Зырянка увела кавалера на поводке и попросила оставить щенка, рассказав родословную. Однако в назначенный час за родившейся Лаймой никто не пришёл. Пришлось отдать щенка другим.

Хозяева Лаймы – геологи, жили в нашем дворе. Экспедиция катастрофично разваливалась. И геологи, бросая квартиры, собак, уезжали, – кто – куда, в надежде на лучшую жизнь. Каждый выживал, как мог. Хозяева Лайму оставили родственникам и уехали на родную Украину. Только собака не прижилась у других людей и сутками лежала на теплотрассе перед нашими окнами, напротив опустевшего дома, свернувшись тоскливым погибающим клубком. Она не вставала, не ела, не пила, не ходила. Она, молча умирала от осознания тоски брошенности, предательства человека и не проявляла интереса к жизни, поняв, что хозяева оставили её, уехав навсегда.– Погибала тихо, незаметно, не сопротивляясь судьбе, не как остальные собаки, оставшиеся ничейными – брошенными и семьями, и разваливающимся государством.

Я каждый день проходила мимо, не зная, к кому собаченцию пристроить. Кормить своих собак и тех, было нечем! Уезжали семья за семьёй. Брошенных собак некуда деть. Забрать себе не позволял уже «маячивший» не призраком, а реальность, голод. Лишний рот – нечем накормить. Когда выходила во двор с миской съестного для своих псов, следом набиралась голодных собак стая. Тяжело было проходить мимо несчастных оголодавших беспризорных глаз. А Лайма, даже не смотрела на процессию, не поднимала головы, лежала клубком на голых трубах теплотрасс, что беззаветно дарили тепло из наших худых карманов небесам Севера.

Главной заботой для меня стало повседневное: «Чем сегодня кормить детей?!..». Давно, с мужем, отворачивались от хлеба, слишком стремительно исчезающего со стола, говоря друг другу, что наелись. Денег с великим трудом наскребали на единственную булку чёрного хлеба. А тот в секунды исчезал за обеденным столом. И как назло, – рыба не ловилась. Идти в лес на охоту не получалось. – Всё пытались спасти экспедицию, пластались в две смены задарма: писали отчёты, проекты, мотались по командировкам, выбивая деньги на зарплату, защищались в министерствах. А «выбитые» деньги плавно оседали на счетах бухгалтеров, начальства, партийных коммунистических боссов, которые махом неожиданно превратились в ярых противников коммунизма, а стали сторонниками, восславляющими капитализм. Деньги вкладывались в золото и золотодобывающие уже не наши государственные, народные, а теперь частные компании наших же товарищей, коллег – босов. Мы же продолжали верить в искренность и честность наших «друзей», с кем вместе растили детей, разведывали месторождения, поднимали тосты за здоровье на днях рождения, на праздниках «! Мая», «7 Ноября», поднимали тост: «За тех, кто в поле!». Только в поле я уже собираясь, покупала продукты для себя и на бригаду бездомных работяг уже на свои кровные копейки, с единственной целью: спасти геологию от тотально уничтожения, спасти семьи трудяг от голода безработицы…

В противоположность другим кинутым псам выжить Лайма не пыталась. Она лежала сутками, неделями молча, не реагируя на окружающую суету жизни. Другие собаки давно перешли на подножный корм: мышковали, ловили птиц, дрались, клянчили, вычищали туалеты, свалки, подъедали всё чаще появляющуюся во дворах падаль (погибших лаек),– выживали как волки. В конце концов, мне всё-таки удалось пристроить Лайму на прокорм поварихе поселковой столовой, у которой всегда имелся доступ к столовским объедкам. Женщина – хорошая! Собаку приняла без особых возражений, – из жалости и сострадания. Повариха жила в тесном маленьком железном вагончике с семьёй. Такие считались роскошью в геологической истории тех лет. Муж с геологии ушёл работать в милицию. В те годы слово «полиция» воспринималось с жутким контекстом «полицаи – убийцы Великой Отечественной войны», а «милиция» – то порядок, идущий от народа, а не от тоталитета алчных буржуйных верхов. Там платили из бюджета села и округа, – богатейшего нефтяного Клондайка! И сотрудники не голодали.

***

И вот, – жизнь вновь свела меня с ними…

Я шла мимо балков с серыми мыслями о еде. На крыльцо вышла женщина с огромным полным тазом пищевых отходов, что принесла с работы. Увидев, я даже позавидовала. У нас давно ничего не оставалось в кастрюлях. Если даже и варилась пятилитровая бадья пустых дешёвых рожек в расчёте «на неделю», хватало её на полдня. Вначале удивлялась: «Куда девалась еда?». А однажды пришла с работы днём за необходимой на работе книгой и всё разъяснилось:

– Едва родители уходили на работу, как вокруг кастрюли собиралась толпа дворовых друзей сына, таких же голодных детей геологов. И шесть литров макарошек улетучивались в минуты! Компания дружно работала ложками, не раскладывая макароны по тарелкам, – ели из одной огромной бадьи! По приходу с работы кастрюля блестела, как новенькая, вымытая, выскобленная! Муж просто говорил мне, что не голоден, и уходил в комнату к телевизору. А я колдовала над смесью дешёвой крупы, – варила очередное ведро каши на следующий день, как выяснилось, – на весь наш геологический двор.

И теперь, – каково же было мое изумление! Когда из-под вагончика, к тазу с едой, выбежала стайка крепких диких волчат – щенков моей Лаймы. Собака не просто выжила, но и стала матерью. Щенки имели идеально волчий окрас. Походили, как две капли воды, друг на друга: стройные, упитанные, с круглыми животиками! – шесть штук чудесных лаек!

Не могла отвести взор: давно не видела таких красивых, породистых откормленных щенков! Невольно вспомнилось, что отцом Лаймы являлся крупный оленеводческий пёс с волчьими генами, – помесь лайки с тундровым волком. То были настоящие волчата! Хвосты у них не завивались в идеальные лаечьи колечки. – Их невозможно отличить от диких волчьих деток. – Встреть в лесу… – решила б, – волки!

Я подошла, заговорила с женщиной. Она посетовала, что собрались уезжать из села в соседний посёлок Игрим: мужа переводят туда по работе. Он уже уехал. Перевозят вещи. И вот сейчас некуда деть щенков. Лайма ощенилась зимой под вагончиком. И пока щенки сами не выбрались, достать не смогли. Теперь нужно кому-то раздавать, а у всех и так своих, и чужих собак нечем кормить. – Не знаю почему, не понимая себя, неожиданно попросила дать щенка. Повариха с радостью предложила выбирать любого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.