Андрей Николаев
Освобождая Европу. Дневники лейтенанта. 1945 г

Серия «На линии фронта. Правда о войне» выпускается с 2006 года

© Беретов А.И., 2023

© «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2023

От издательства

Николаев Андрей Владимирович (1922–2013), выдающийся русский художник-иллюстратор и еще философ, богослов, автор увлекательных воспоминаний, написанных по фронтовым дневниковым записям и сохранившимся письмам матери с фронта. Сразу после демобилизации в 1947 году Николаев поступил во Всесоюзный государственный институт кинематографии на художественный факультет (художник-постановщик), окончил его с отличием, но работать по специальности не стал: «тянуло в книжную иллюстрацию».

В 1957 году был принят в Московский союз художников. За творческую жизнь Андрей Владимирович создал серии иллюстраций примерно к двумстам книгам из отечественной и зарубежной классики, современных авторов. Широкому кругу читателей известен как автор иллюстраций к «Войне и миру» Л.Н. Толстого, «Князю Серебряному» А.К. Толстого, «Пиковой даме» А.С. Пушкина, «Белой гвардии» и «Мастеру и Маргарите» М.А. Булгакова. В начале 1970-х годов написал в «стол» необычную серию евангельских эскизов. В советские годы ее невозможно было опубликовать и, конечно, выставить. Последний созданный художником цикл работ – «Каменья Истории» – портреты исторических деятелей, оставивших особый след в промыслительном многовековом пути России. А еще ждут своего читателя богословские, экзегетические труды Николаева.

Родился будущий иллюстратор в Москве. Детство прошло в Протопоповском переулке, тогда Безбожном. Отец Николаева – бывший офицер царской армии. Но особое влияние на воспитание ребенка оказал, как вспоминал Андрей Владимирович, «мой двоюродный дед – материн дядя – Осипов Александр Семенович, бывший поручик артиллерии, разносторонне образованный человек, говоривший свободно на семи языках и подрабатывавший под старость подстрочными переводами для наших литераторов. Дядя Саша, как я его звал, пробудил во мне интерес к истории и, в частности, к военной истории. Он приносил мне журналы и книги с картинками, таблицы военных форм Висковатого…».

Начинал Николаев свой жизненный путь, как многие ребята его поколения: выпускной бал по окончании десятилетки, и тут же – объявление о начале войны. Первый год – отсрочка и учеба в Московском художественном училище памяти восстания 1905 года у художника-мистика и педагога Антона Павловича Чиркова.

В мае 1942 года девятнадцатилетнего юношу Андрея Николаева, студента первого курса, призвали на службу в армию. Отправлен он был на учебу в Великоустюгское пехотное училище. Полгода интенсивной учебы в сообществе курсантов (бывших студентов и аспирантов в основном московских вузов) начали выковывать из мальчика мужчину. После получения погон лейтенанта – Волховский фронт, так называемый Смердынский мешок. Тяжелые и опасные фронтовые будни.

А потом опять учеба – направление на Академические курсы усовершенствования офицерского состава в Боровичах; с середины августа 1943 года до начала марта 1944 года. Но почти каждое воскресенье – театр с актерами из ленинградских драматических театров, или фильм в кинотеатре, роман с девушкой, а потом снова шесть дней сверхнапряженной учебы. 7 апреля 1944 года – снова на фронте. Распределен в 534-й армейский минометный полк, вскоре получил должность командира разведки полка. Для Андрея Владимировича командир полка Шаблий Федор Елисеевич, как и многие офицеры и солдаты полка стали близкими друзьями до конца жизни. Вначале полк на Волховском фронте, затем – на Карельском. От начала активных боевых наступательных действий, прорыва «Карельского вала», взятия Выборга, до победы над Финляндией и установления мира. Несколько месяцев полк простоял на границе с Финляндией. А дальше Европа… О чем и повествует эта книга.

В июне 1999 года, заканчивая военные воспоминания «Дневники лейтенанта», Андрей Владимирович Николаев резюмировал: «Эти одна тысяча четыреста семьдесят шесть дней военной жизни, тяжкого ратного труда, строевой и штабной службы сформировали меня физически и духовно, дали мне нравственную закалку, подлинное прозрение жизни и человеческих отношений. Я прошел через горнило войны совокупно со всем народом. Я не познал горечи отступления в сорок первом, но мера испытаний была определена мне Свыше по слабым моим мальчишеским силам…»

Издательство признательно Верстову Александру Ивановичу и Ковальскому Михаилу Сергеевичу за помощь в подготовке рукописи к изданию.

На переформировании

1 января 1945 года. В ясном утреннем небе над Выборгом встает солнце. Хрустит снег под ногами. А по земле идет уже первый день нового, тысяча девятьсот сорок пятого года – пятого года войны!

В штабе 23-й армии стоит полная тишина. И я вспоминаю анекдот:

– Какие в мире есть три невоюющие армии?

– Шведская, турецкая и 23-я советская!

По мягким ковровым дорожкам я, старший лейтенант Николаев, начальник разведки 534-го армейского минометного полка, иду на узел связи. Дежурные офицеры скучают у коммутаторов и на мой вопрос: «Есть что-нибудь новенькое?» – лишь отрицательно качают головой.

Выйдя на улицу из серого, мрачного здания штаба армии, иду бродить по заснеженному Выборгу. Жителей еще немного, но тротуары расчищены, и, позванивая, ходят небольшие канареечного цвета трамвайчики. Скуки ради, в который раз посмотрел «Жди меня». К вечеру вновь наведался на узел связи и вновь получил в ответ отрицательное покачивание головой. Неприятный осадок в душе, оставшийся после ночи, постепенно исчезал.

2 января. Вечером стало известно, что эшелон нашему полку подают завтра – 3 января, на станцию Антреа, отстоявшую от Энсо на 25 километров в сторону Выборга, куда полк должен прибыть своим ходом. Меня тотчас соединили со штабом полка, и я передал начальнику штаба полка Коваленко полученные мною сведения.

– Проверь отправку эшелона из Выборга, – услышал я в трубке спокойный и неторопливый голос Коваленко, – а сам до Антреа выезжай с машинами тылов. Да проследи, чтобы тылы прибыли ко времени.

3 января. Лишь к полудню караван тыловых машин и фургонов дотащился до места погрузки. Полк уже на товарных путях. Идет лихорадочная работа. Помпотех Богданов, с закушенной папиросой в углу рта, тут главная фигура. Его голос, хриповатый и резкий, властвует надо всем. Бегают и суетятся автотехники Гвоздев и Карпушин. Важно, как индюк, прохаживается Романов. Продефилировали куда-то начальник политотдела Куриленко с комсоргом Князевым. И лишь командир полка подполковник Шаблий стоит в стороне, ни во что не вмешивается и держит себя так, как будто все это его ни в какой мере не касается. Коваленко я нашел в штабном фургоне – он что-то все пишет. Рядом сидит начальник штаба первого дивизиона Вася Видонов, улыбается и поглаживает свой подбородок. Не отрываясь от бумаг, Коваленко спрашивает:

– Что скажешь?

– А что ему говорить? – Вася Видонов хмыкнул. – Он, как слышно, под Новый год заснул не вовремя.

– Ты-то откуда знаешь? – оторвался от бумаг Николай. – Он, может быть, в самое время заснул.

– Что правда, то правда, – сказал я, и мы, все трое, расхохотались.

– В своем вагоне был? – спросил Коваленко. – Твои вещи Микулин с Масловым забрали.

– Куда они денутся, вещи-то, – ответил я, вспомнив, что всех вещей у меня: шинель, вещевой мешок да связка книг. И всё.

– Тогда ладно, – сказал Николай Коваленко, ни к кому не обращаясь, и принялся за свои бумаги. Потом вдруг обратился ко мне: – Запомни, номер нашего эшелона – 11613.

– Так я же его знаю.

– Да, да, – засмеялся Николай, – ты ж его и караулил. Тогда давай проваливай. Не морочь нам голову, пока не понадобился.

Микулина, Маслова, Федорова я нашел в вагоне штабной батареи. На верхних нарах мне было забронировано место, как я и любил, сбоку, у окна. Нагулявшись досыта, я уснул под звуки ругани и паровозных гудков.

4 января. Погрузка машин и минометов продолжалась всю ночь и первую половину дня. Стоит страшный ор, матерщина, стучат кувалды по дереву, по железу, гудят паровозы. Вагон наш через регулярные промежутки времени толкают, подгоняя под резкие свистки сцепщиков очередную платформу эшелона к погрузочному трапу.

Тронулись мы лишь к вечеру и к ночи прибыли на окружную линию железнодорожного пути Ленинград – Москва. Тут в последний раз родственники наших ленинградцев пришли их провожать.

5 января. Эшелон № 11613 идет по линии железной дороги Ленинград – Москва. Наши офицеры, дежурные по эшелону и на паровозе, осведомлены о маршруте только лишь до следующей узловой станции и не далее. Только на станции Бологое стало очевидным, что цель ближайшего перегона – Москва. Покой был потерян.

6 января. Медленно, порой со скоростью пешехода, уступая дорогу пассажирским поездам, тащится эшелон по разбитым путям Октябрьской железнодорожной магистрали.

7 января. Стоим в Калинине. Разбитый город, разбитая станция, и все это припорошено новогодним и рождественским снегом. Странная человеческая особенность – привычка. Помнится, когда впервые увидели мы эти места, освобожденные от немцев, увидели сожженные города и деревни той же Ленинградской области, в окрестностях Гатчины и на Псковщине, увидели обездоленное, обнищавшее население, дотла сожженные поселки, одиноко стоящие обгорелые печные трубы, чувствам нашим мы не могли тогда найти словесного выражения. Теперь мы смотрели на те же самые «картины» всеподавляющей разрухи и понимали, что иначе и быть не может – война и есть война!

Когда-то, в первой половине XIX века, великий теоретик войны генерал прусской армии Клаузевиц провозгласил доктрину: «Война есть продолжение политики иными средствами» и что «война есть орудие политики». И вот, лежа на нарах товарного вагона и смотря в небольшое оконце на разбитый и сожженный город, который когда-то назывался Тверью и был столицей Тверского княжества, соперничавшего с Москвой, я думал о том, как мало стоят «человеческие ценности» и сам «человек» в той «политической игре», которую ведут люди себе же на забаву!

9 января. Два часа ночи. Эшелон № 11613 прибывает на станцию Лихоборы Окружной железной дороги города Москвы. Выскочив из вагона, я вижу, что паровоза нет. Бегу к дежурному по станции.

– Когда отправляемся?

– Когда дадут паровоз.

– А когда дадут паровоз?

– Неизвестно.

– Я москвич, – говорю я, чуть не плача, – мои дома ничего не знают. А я тут.

Тягостная пауза. Дежурный пристально смотрит на меня. И наконец говорит уже иным тоном:

– Да не раньше утра.

– А позвонить можно?

– Давай! – сказал дежурный и, махнув рукой, сел в свое кресло.

Звонил я долго и настойчиво. К телефону никто не подходил. Я было потерял уже всякую надежду, как вдруг знакомый голос в трубке, сонным и недовольным шепотом протянул:

– Алллоо!

– Танюшка! Здравствуй! Дорогая!

– Кто это? – услышал я. И нотки раздражения звучали на противоположном конце телефонной линии.

– Это же я. Я. Ты что, меня не узнала?

– О господи! Андрюшка?! Где ты?!

– В Москве. На станции Лихоборы. В дежурке.

– Так приходи домой.

– Не могу!

Трубку берет мать, потом тетка, потом дядя Сережа. Я говорю с ними подолгу – то с одним, то с другим. Дежурный по станции, пожилой железнодорожник с серебряными погонами на черном кителе, и молодая девушка в гражданском молча слушают нас и улыбаются. И никакого упрека, что я слишком долго занимаю служебный телефон на узловой станции. Со слов дежурного я объясняю матери и тетке, как проехать городским транспортом до Лихоборов. Дело в том, что трамваи, троллейбусы и метро начнут действовать только лишь с шести часов утра.

Невыносимо тянутся томительные часы ожидания. Ночь светлая, прозрачная, морозная. Горят огни стрелок и светофоров. А в небе холодным отсветом поблескивает диск луны. В белом полушубке, с сигнальным фонариком на пуговице, хожу я вдоль эшелона, прислушиваясь к похрусту снега под собственными валенками.

– Чё не спите, товарищ старшлейтенант? – окликает меня часовой, и я узнаю в нем Бадейкина.

– Да вот, жду. Может, мать подъедет – повидаться.

– Хорошо б, – улыбается Бадейкин. – А времячко-то сколь будет?

– Скоро шесть, – говорю я и выхожу за ворота.

В городе зажигаются неяркие фонари уличного освещения. На трамвайном кругу, позванивая, появляются первые вагоны и первые пассажиры. Вереницей по тротуару потянулся рабочий люд. Кто-то идет пешком, кто-то спешит сесть на трамвай.

«Моим добираться трамваем, поди, более часа, – рассчитываю я, – следовательно, здесь они могут быть не ранее семи, а то и в половине восьмого. Что же, наберемся терпения и будем ждать».

И я вновь начинаю ходить вдоль эшелона. В вагоне мирный храп и запах теплой испарины человеческих тел. Рыжего Бадейкина сменил незнакомый солдат, очевидно из огневиков. Иду вновь на трамвайную остановку и начинаю ходить вдоль какого-то забора по тротуару. Один за другим идут трамвайные вагоны и, сделав круг, удаляются в обратном направлении. Наконец, я вижу мать и тетку, выходящих из очередного вагона, – обе в потертых шубейках, в старых стоптанных ботах, в меховых шапочках, повязанных поверху дырявыми шерстяными платками, с большими сумками в руках. Я встречаю их, веду по путям к эшелону. Они с трудом поднимаются в вагон по приставной лестнице. В вагоне тепло, горит масляный ночник, дневальный топит печку. Понемногу все просыпаются, здороваются с матерью и теткой, идут умываться.

Тетя Лида оглядывается в непривычной для нее обстановке – она всем интересуется. Мать же ничего не замечает и смотрит только на меня. И меня это начинает угнетать. Маслов, Микулин, Куштейко, даже Федоров заводят с тетей Лидой разговор. Она реагирует весело, энергично, со смехом – окружающим это нравится. Появляется в вагоне командир батареи Миша Заблоцкий[1] и громогласно заявляет тете Лиде, что и он, и его отец, военный врач и участник войны четырнадцатого года, всегда были поклонниками таланта и голоса Сергея Петровича Юдина[2]. Тетя Лида в восторге. Она смеется и тоже громогласно начинает рассказывать о том, чем теперь занят дядя Сережа и какие партии готовит ее дочь и моя кузина – Таня.

Куштейкина Валентина разогревает на печке целую сковороду вчерашней каши, и наш замкомполка по строевой садится «снидать». Через довольно короткий промежуток времени он отдает пустую сковородку Валентине, срыгивает и выходит из вагона.

– Сколько же он ест?! – шепчет мне на ухо тетя Лида и смеется.

– Разве много? – спрашиваю я и тоже смеюсь.

– Неужели же и ты столько же ешь?

– Нет. Я столько не ем.

– А чем вас кормят? – интересуется мать.

– Принесут завтрак, увидишь.

– А это-то, что же, – шепчет мне тетя Лида, – перед завтраком слегка закусывал, что ли?

Мать распаковывает сумки: достает копировальную бумагу, машинописные ленты, карандаши, пачки писчей бумаги. Я спешу отнести эти подарки в штабную машину, чтобы обрадовать Коваленко и Нину Шаблий.

Вернувшись, я увидел на столике поллитровку и четвертинку «Московской», какие-то домашние гостинцы, которые они выделили из своего скудного карточного пайка. Ординарцы несут завтрак: котелок каши и чай. Но есть я не могу – гортань блокирует спазм.

– Ты что не ешь-то? – спрашивает тетка.

– Не хочу. Потом съем.

Мать и тетя Лида совсем освоились. Они рассказывают Маслову, Микулину и Заблоцкому о московской жизни, о том, как добирались до Лихобор, каким я был маленьким и что можно теперь получить дополнительно сверх обычного карточного пайка. Куштейко, смолотив и свой, и Валькин завтрак, сидит в отдалении, сонно покачиваясь и изредка рыгая.

На улице совсем уже рассвело. Вдоль эшелона прошел дежурный и оповестил, что подают паровоз, чтобы все были на месте и что эшелон пойдет по Окружной до станции Москва-3 Курской железной дороги.

Всей компанией – Заблоцкий, Маслов, Никулин и я – пошли провожать тетю Лиду до трамвайной остановки. Мать решила ехать со мной в эшелоне до Курского вокзала. Тетя Лида шла, опираясь на руку Миши Маслова, Заблоцкий шел рядом, и она с ними о чем-то оживленно говорила и громко смеялась. Проходя мимо платформы, на которой стоял автобус командира полка, мы увидели Федора Елисеевича в нижней рубахе с полотенцем в руках. Он готовился умываться, и Сашка Бублейник держал воду наготове.

– Здравствуйте, здравствуйте, мамаша, – улыбаясь, кричит Шаблий. – Сына повидали! Это хорошо! А за подарки вам спасибо!

Уехала тетя Лида, и мы возвращаемся в вагон. Через полчаса вновь прошел дежурный с вопросом: «Все ли на местах?» Раздался резкий свисток паровоза, эшелон дернулся и стал медленно набирать скорость. В открытые двери вагона мелькают станции Перерва, Каланчёвская. Эшелон идет над Рязанской площадью мимо Казанского вокзала, проходит под Новобасманным мостом и останавливается у Курского вокзала. В вагон поднимается Николай Коваленко.

– Теперь, мамаша, прощайтесь, – говорит он моей матери, – дальше вам ехать не положено. Эшелон теперь пойдет ходом.

Мать прощается с моими товарищами по вагону. Я вывожу ее на пассажирскую платформу через пути, прощаюсь с ней и возвращаюсь к себе в вагон. Она же стояла на платформе до тех пор, пока эшелон не тронулся, и все махала и махала нам вслед рукой.

Между станциями Серп и молот Нижегородской дороги и станцией Москва-3 Курской, эшелон шел медленно-медленно, то останавливаясь совсем, то снова дергаясь и клацая буферами. Я стоял в полуоткрытых дверях. Мелькает Андроников монастырь, Рогожская застава, начинается знаменитая Владимирка. Взгляд мой примечает двух идущих по путям женщин: что-то очень знакомое привлекло в них мое внимание. Эшелон идет совсем тихо и останавливается. Я оборачиваюсь и вижу: женщина помоложе смотрит на меня, улыбается и плачет.

– Ника! – кричу я и соскакиваю на землю.

Она бежит мне навстречу. Я обнимаю ее, целую. Она берет меня под руку, смеется, тяжело дышит.

– Ты совсем не изменился, – успевает только сказать мне, – я узнала через Юдиных, где ты.

Гудок паровоза, скрежет тормозов, клацанье буферов, состав трогается и набирает скорость. Мне кричат. Я судорожно целую Нику и бегу вдоль вагонов, протягиваю руки к поручням, солдаты подтягивают меня, и вот уже нога ощущает качающуюся петлю железной подножки. Я оборачиваюсь – Ника машет мне варежкой, а ее фигурка становится все меньше и меньше. Эшелон № 11613 набирает скорость. Сообщаю по телефону в свой вагон, что все в порядке. Но, отъехав не более километра, эшелон наш остановили, и он простоял до позднего вечера – видимо, не судьба была мне провести с милой Никой при встрече более положенной одной минуты.

Вернувшись в свой вагон, я лег на нары и заснул. Проснулся я от шума – солдаты гремят котелками, собираясь идти за ужином. В вагоне появился Заблоцкий – он давно уже не бреется, и небрежная поросль на лице превращается в солидную и окладистую бороду.

– Неужели мы все еще в Москве? – спрашиваю я.

– Нет, в Серпухове! А ты что? Проспал? – Заблоцкий смеется.

– Угу, – ответил, зевая, – я ж всю ночь глаз не смыкал.

– Товарищи командиры, – кричит Логинов, – на ужин! Каши в котелках на четверых.

Я достаю поллитровку «Московской» – подарок матери и тетки, кусок копченой колбасы и кусок сыра. Кашу из двух котелков вываливаем на общую сковородку, водку разливаем поровну по кружкам и выпиваем за то, чтобы наши родные дождались нашего возвращения. Закусили колбасой, сыром и кашей с общей сковороды. Много говорили, много шутили. И кто-то даже сказал, что сам слышал, будто в высших сферах готовится «Особая армия вторжения» и что мы едем именно на ее формирование. Само собой разумеется, что после моей бутылки «Московской» появилась еще одна, потом на столе оказался портвейн и даже бутылка сухого. Компания сильно захмелела, и всех теперь интересовал только один вопрос: Кто она?! Кем она мне доводится?! Почему пришла, и отчего никто до сих пор не знал о ее существовании?!

– Ты, Андрюха, хитрый парень, – Микулин пьяно щурится, – ежели б не этот случай, мы бы так и не узнали, какую невесту он от нас прячет!

– А я-то, я-то, – кричит сильно захмелевший Заблоцкий, – я так ее-то и не увидел. Ведь вот как получилось-то.

– Это что, мужики, – вертя длинной шеей, шепчет Коля Кузнецов, – комиссару-то нашему так по шее дали, чуть было в трубу не вылетел… Два раза в политотдел вызывали… Отстранить от должности… Ежели б не переезд этот – отстранили бы…

– Одного снимут – другого поставят, – сказал Миша Маслов, до того молчавший. – А другой не всегда бывает лучший…

– Слушай, комсорг, – еле ворочая языком и щуря глаза, заговорил Микулин, – Мишка прав… Один очень умный и старый еврей сказал очень умную вещь: «Всё в жизни ер-р-рунда…» или как там – «су-е-та»… Вот…

– Что за еврей такой? – как-то сразу обмякнув, спрашивает Кузнецов. – Из тыловиков наших, что ли?.. Я его знаю?.. А?..

– Нет, Николаша, – Заблоцкий весело хохочет, – ты его не знаешь!.. К твоему сведению, товарищ комсорг, этот еврей был не из наших тылов, а из тылов значительно более дальних… И имя ему было Соломон…

Капитан Микулин, откинувшись на нарах, храпел и ничего уже не слышал. Маслов полез укладываться. Коля Кузнецов, цепляясь за стенки вагона, шел в противоположный конец к своему месту. Заблоцкий, пользуясь остановкой, побежал в свой вагон.

10 января. Утром в Туле опохмелялись пивом и ели мороженое.

11 января. Проезжаем Орел и Курск.

12 января. Льгов.

13 января. Киев. Впечатление удивительно однообразное: вокзалы разрушены – одни больше, другие меньше. Ведутся восстановительные работы, а трудятся бабы, девчонки, дети да инвалиды. Торговки предлагают шаньги, ватрушки, лук, молоко.

Леса постепенно уступают полям и перелескам, а поля переходят в сплошные степи. И вот потянулся типичный украинский или малороссийский пейзаж.

14 января. Прибыли в Житомир. Началась разгрузка эшелона. Тут совершенно иной ритм и иные темпы, нежели там – на севере, в Финляндии. Тут во всем ощущается большая напряженность военной атмосферы. Комендант станции не дает нам минуты покоя – торопит и торопит с разгрузкой. За нарушение графика выгрузки грозит трибуналом.

– У меня через этот узел идет не один ваш эшелон! – кричит он простуженным, трескучим голосом, озираясь воспаленными до красноты глазами. Мы понимаем его. Но существует объективная реальность, которую никто не в силах ни обойти, ни подогнать, ни ускорить.

15 января. Лишь где-то под утро, на часы не было время смотреть, полк выгрузился, и конфликт с комендантом станции был исчерпан.

Наши машины, довоенные ленинградские газики, видавшие виды на Ладожской трассе, на Псковщине и в Карелии, еле-еле держатся на ходу. Тарахтят, дребезжат и глохнут – чувствуют, видимо, механическим своим «сердцем», что осталось им трудиться считаные дни. Только вот именно теперь требуется им проявить чудеса «трудового героизма» и оттащить полк подальше от места выгрузки из эшелона. А сделать это не так-то просто в тех самых условиях, в которых мы теперь оказались.

Дорога от станции Житомир-Товарная до Житомирских учебно-артиллерийских лагерей – ЖУАЛ – протяженностью в пятнадцать километров занесена снегом, не чищена, вся в колдобинах, ухабах и наледях. Сплошное месиво из снега и земли. Тут же в колеях валяются бревна, доски, куски брезента, обломки окон и дверей – все, что военная шоферня волокла с собой, чтобы в нужный момент подбросить под буксующие скаты машины. Ни о каких бульдозерах или тракторах нет тут и речи.

Пока полк пробирается по ухабам и колдобинам, выволакиваемый силою солдат и матерщиной Богданова и шоферни, управление и штаб полка во главе с его командиром отправились на одной из головных машин осматривать лагерь. То, что мы увидели, представляло собой картину огромных размеров варварского и беспорядочного погрома.

Среди высокого соснового леса размещены бревенчатые бараки, минимум на сотню человек каждый. Двери в бараках выломаны, стекла в окнах выбиты, нары раскиданы, железные печи изуродованы. Шаблий, Коваленко и все прибывшие в молчании осматривали развороченный лагерь.

– Как думаете, товарищ майор, – обращается командир полка к своему замполиту, – размещать людей в таких бараках?

– Упреждя усяго надыть людям объяснить, – нравоучительно начал было Куриленко. Но Шаблий его перебил:

– Вот вы и объясните. Это ваша прямая обязанность. Согрейте людей теплом ваших слов.

Замполит смотрел на командира полка с выражением тупой ненависти, застывшей на его грубом, корявом лице. Но Шаблий уже забыл о присутствии своего заместителя по политической части.

– Майор Куштейко, – голос командира полка в адрес его зама по строевой части звенел резкими металлическими нотами и теми интонациями, которые не допускали возражения. Умел подполковник Шаблий властью одного своего голоса заставить выполнять приказ без промедлений и оговорок. – Немедленно позаботьтесь о том, чтобы во всех бараках, предназначенных полку, были двери, окна и печи.

Приказ четкий и ясный. Оба зама понимают, что недостающее из пальца не высосешь, – нужно из нескольких соседних бараков собрать все необходимое; быстро, без проволочек отремонтировать и привести в надлежащий жилой вид. Если это не сделать организованно, солдатня стихийно начнет устраивать свой быт, и вот тогда-то можно ждать чего угодно.

– Коваленко, Видонов, – обращается к нам Шаблий, – проверить наличие состава подразделений и оформить документы. Капитан Микулин, чтоб связь была по всем направлениям. Линии тянуть стационарные, на подвеске. А ты, Николаев, бери солдат и по деревням. Чтобы, пока народа мало, нашим офицерам обеспечить квартиры. Действуй, не теряй время.

Крикнув разведчиков, отправился я по окрестным хуторам и деревням в квартирьерскую разведку. Для себя, Никулина и Маслова забронировал комнату в доме поляка-гончара на хуторе Вчелька. Морозы стоят до десяти – двенадцати градусов. Однако нет в этих краях той мягкости, которая ощущалась там – в Финляндии. Тосковали мы в северном крае Страны Суоми, а уехали оттуда – и жаль стало тех высоких сосен, гранитных валунов и скал, зеркальных озер и тихих, уютных, теплых красно-белых домиков под черепичной крышей. Теперь мы на юге, и ветры – лютые, степные ветры обжигают холодом даже в такие небольшие морозы.

В бараках солдаты орудуют топорами, пилами, лопатами. И к вечеру в раскаленных докрасна бочках горят березовые поленья, прогревая наледенелый воздух, насквозь промерзшие нары и земляной пол. Люди сгрудились у печек – атмосфера тяжкой влажной испарины и прелой вони насытила все внутреннее пространство барака. Ни Куриленко, ни Князев не пришли «согреть сердца людей теплотою своих слов». Они наглухо заперлись в своем «политфургоне», натопленном до состояния парной бани стараниями их ординарца Пригаева.

Следом за нами в ЖУАЛ прибыли: 205-й пушечный полк под командованием подполковника Гулитова, имевший на вооружении 76-миллиметровые орудия ЗИС-З, и 211-й гаубичный полк под командованием уже пожилого подполковника Крочнева. 205-й пушечный, так же как и наш полк, был на автотяге. 211-й гаубичный, сформированный еще в Гражданскую войну, тащил свои тяжелые орудия в конной упряжи. До слез было больно смотреть, как, налегая из последних сил в хомуты, понукаемые ездовыми, косматые и низкорослые лошаденки тащили по разбитой и ухабистой дороге тяжелые 122-миллиметровые гаубицы.

16 января. Получен официальный приказ на формирование 57-й артиллерийской бригады в составе: 211-го гаубичного Рижского полка, 205-го пушечного полка, 534-го минометного Выборгского полка. Командиром бригады назначен полковник Игнатьев Василий Александрович.

Прибыло и новое штатное расписание полка. Наконец-то я утвержден в своей должности начальника разведки полка с окладом в 900 рублей.

– Поздравляю тебя с законным основанием, – шутит Шаблий, – хватит тебе прятаться за ветеринарного фельдшера. Как получишь второй орден, можно рассчитывать и на капитана.

17 января. В полк прибыло пополнение офицеров: лейтенанты Грачев, Митюшов, Рубцов, Макаров, Колычев и Тарасик.

Лейтенант Колычев имел персональное назначение на должность начальника топослужбы. Лейтенант Митюшов принял взвод топографов. Остальные офицеры получили направления в дивизионы.

Новый начальник топослужбы оказался фигурой более чем примечательной. У нас у всех сложилось впечатление, что там, в отделе кадров, решили над нами жестоко подшутить и прислали Колычева либо «в отместку», либо «смеха ради». Иного предположить мы не могли.

Лейтенант Колычев имел без малого два метра росту. Крупные черты тупого и хищного лица. Кисти рук портового биндюжника и налет приблатненного одесского выговора. Судя по всему, он имел самый минимум образования, возможный в наше время. Расписывался он с трудом. В топографии он, естественно, не смыслил ничего. Карта топографическая была ему столь же непонятна, как и ассиро-вавилонская клинопись. Единственные карты, в которых он разбирался, и неплохо, были карты игральные.

Что касается лейтенанта Митюшова, то он оказался на редкость симпатичным и скромным человеком, грамотным специалистом, выполнявшим работу и за себя, и за своего начальника Колычева. Невысокий, сухопарый, коми по национальности. Общение с ним для меня было чрезвычайно приятным.

Пополнился полк и рядовым составом. Из вновь прибывающих в полковую разведку отобрал я двоих: сержанта Жука – одессита, сильного, красивого и наглого парня, и поляка Лещинского – худого, долговязого и скромного малого, уроженца Западной Украины и хорошего конника.

Штабу полка, штабам дивизионов предстоит огромная работа по перемещению личного состава. Полк переформировывается из шестибатарейного в пятибатарейный. Но, самое главное, для готовящейся «армии вторжения», или 9-й армии генерала Глаголева, подбирают преимущественно молодежь, а солдат и сержантов старше определенного возраста отчисляют в резервные части. Заблоцкий прощается со своими друзьями-солдатами: георгиевским кавалером Кимайкиным, вестовым Федором Нечаевым, вечно небритым Китаевским. Самого Заблоцкого переводят старшим офицером во вторую батарею Хлебникова. После расформирования шестой батареи я взял к себе в полковую разведку своего земляка из Банного переулка – веселого и заводного Борьку Израилова, которого до того никак не отпускали ни Солопиченко, ни командир батареи Баранчиков.

18 января. Впервые ночуем на хуторе Вчелька. Небольшая глинобитная мазанка, земляной пол, хмурый неразговорчивый хозяин-поляк. Сидя в углу у гончарного станка, босой ногой он ловко и быстро вращает диск, напряженно следя за тем, как его мокрые руки формируют из серо-зеленой глины макитру или миску. Тут же сушится готовая продукция. В доме жарко, душно и влажно от обилия сырой глины. Освещение до того скудное, что ни читать, ни писать невозможно. Спали на лавках вдоль стен, подостлав ветошь и укрывшись шинелью.

19 января. Осознав очевидность ошибки в выборе нашего местожительства, мы отправились искать новое пристанище на хуторе Коротынка.

Не думал я, что в советские времена увижу картину достопамятных времен гоголевской Диканьки. Малороссийские мазанки под соломой, с малюсенькими оконцами, плетнями и лазами через них, с холодными земляными полами и множеством блох. Хозяйская дочь, грудастая дивчина, косолапо бегает по хате босиком, топит печь соломой и непрестанно, совсем как Параська, смотрится в осколок зеркальца, вмазанный в печку. Тут тоже мало комфорта. Но тут хоть дом как дом, а не производственная мастерская. А кроме того, наличие в доме женщин-хозяек облагораживает жилище, наполняет его каким-то особенным уютом и теплотою душевной.

21 января. Суббота. По старинной традиции на хуторе «вечорници». Парни допризывного возраста и девчата поют украинские песни, лузгают семечки и попеременно пляшут. Хата освещена керосиновой лампой. Местные парни приглядываются к нам, расспрашивают о службе в армии. Они сознают, что «были под немцем», и их интересует собственная судьба. Расходились за полночь, долго топтались на улице, и в морозном воздухе нет-нет да и прорежется заливистый, звонкий голос нашей молодой дивчины.

Сегодня утром Коваленко сказал мне, что Богданов со своими помощниками Карпушиным, Гвоздевым и шоферами отправился в Житомир оформлять и получать новую технику еще вчера. Первоначально нам предназначались американские небольшие и открытые автомашины «Додж 3/4». Но машины эти оказались неудовлетворительными в качестве тягача для орудия. И нам выделили модели «Шевроле» и «Студебекер».

И вот сегодня весь день на дорогах стоит неумолчный рев моторов. Это наша шоферня с техниками-инструкторами осваивает «американскую техническую помощь». Командир полка сам лично садится за руль новенького «виллиса». Почему-то остался им недоволен, и Богданов отправился его менять. Получают новую автотехнику и в полках 205-м пушечном и в 211-м гаубичном. Покидают свои стойла отслужившие лошади.

22 января. Несмотря на воскресенье, по всем подразделениям идут усиленные занятия и тренировки. Новый командир взвода топослужбы Митюшов работает с вычислителями и топографами. Проконтролировав их, я отправляюсь в штаб, где идет подготовка к завтрашней инспекторской поверке всей бригады в целом.

23 января. Инспекторские показательные стрельбы полков 57-й артиллерийской бригады на Великошумском полигоне.

Тут только все мы впервые и вблизи познакомились со своим бригадным начальством. Комбриг полковник Игнатьев невысокого роста, кряжистый и хмурый, со склеротическими жилками на лице и окающим нижегородским выговором. В отношениях с подчиненными офицерами груб, хамоват и циничен. Столкновение Шаблия с Игнатьевым произошло в первый же день.

– Сколько в полку стволов? – спрашивает Игнатьев.

– Тридцать два, – отвечает Шаблий.

– Где еще четыре?

– Потеряны в боях.

– Разболтались! – взревел Игнатьев.

– Мы, товарищ полковник, воевали, – снизив тон, отвечает Шаблий, – а в боях всегда есть потери. Они закономерны.

– Распустились, – кричит Игнатьев, не слушая ответа, – привыкли самовольничать! Я этого не допущу, не позволю. Тут вам не армейский полк. Тут бригада, и я ее командир.

– Что ж, товарищ полковник, – слегка усмехнувшись, говорит Шаблий, – посмотрим, как мы будем воевать под вашим началом. На положении армейского полка мы воевали неплохо.

Этого полковник Игнатьев никогда не смог простить подполковнику Шаблию.

Начальник штаба бригады – подполковник Бухвалов: безынициативный, малокультурный, вечно пьяный. Непонятно, кто и как назначил этого человека на такую должность. Однако его заместители и помощники были офицерами знающими и работящими: майор Груздев, капитаны Бажанов и Зиновьев отличались образованием, интеллигентностью и незаурядными качествами штабных офицеров. Моим непосредственным начальником по разведке в штабе бригады стал майор Пудов, или просто Ванька Пудов. Среднего роста, худощавый, белобрысый, разбитной парень. Отчаянный дебошир и пьяница.

Так, в первый день инспекторских показательных стрельб, которые по плану должны продолжаться три дня и две ночи, состоялось наше непосредственное знакомство с начальством 57-й артбригады.

25 января. Двое суток непрерывной работы в полках. Огневики копают окопы полного профиля в мерзлом грунте. Разведчики трудятся над сооружением наблюдательных пунктов и мерзнут у стереотрубы, фиксируя деятельность «противника» в журнале наблюдений. «Противника» изображают специально выделенные группы солдат – потом действия этих групп сличают с записями в журналах наблюдателей. Телефонисты бегают с катушками и аппаратами, налаживая связь, которая должна работать безотказно по всем направлениям. А в штабах полка и дивизионов кипит работа над планшетами и документацией, которую требуется оформлять грамотно и тщательно.

Утро 25-го числа выдалось морозным и солнечным. Стрельбы состоялись в присутствии командира 57-й арт-бригады полковника Игнатьева и командующего артиллерией 38-го стрелкового корпуса полковника Зубчанинова.

Полки – 211-й гаубичный, 205-й пушечный и 534-й минометный – стреляли по мишеням и по площади. Стреляли отдельно побатарейно, дивизионами и всем полком в целом. Стреляли по очереди и одновременно. Программа стрельб оказалась в высшей степени насыщенной, ответственной и сложной. Не знаю, как стреляли пушкари и гаубичники, но минометчики отстрелялись успешно, и командир полка остался доволен.

26 января. Последний день стоят в конюшнях нашего лагеря упряжные и верховые лошади. Сегодня они уходят вместе со своими стариками-ездовыми. Любители коней идут к ним прощаться, потрепать матерого жеребца или ласковую кобылу по шее, сунуть кусочек черняшки с солью, пощупать их теплые губы и ноздри, подышать запахом конского пота – такого притягательного для каждого врожденного кавалериста. Старики-ездовые подбрасывают лошадям сено, отмеряют гарнцем меру овса, поят теплой водою, согретой на железной печке, заботливо укрывают попонами, чтоб не простыли на морозе. Трудно лошадям в артиллерийской упряжке, но человеку уютнее с лошадью.

27 января. Совещание старшего офицерского состава полка. Подполковник Шаблий обращается к собравшимся: «Мы пришли с севера. Мы хорошо дрались на землях Александра Невского и Петра Великого. Теперь мы вышли на Суворовские дороги. Только что окончившиеся полигонные стрельбы, проводимые совместно с тактическими учениями, показали хорошие результаты. Все пять батарей нашего полка получили оценку «отлично». И еще: сообщение конфиденциальное – нашу бригаду должен посетить Главный маршал артиллерии Николай Николаевич Воронов».

На этом же совещании решались и конкретные вопросы передислокации полка к линии фронта. Майор Коваленко вновь назначен начальником эшелона, а я его помощником по противовоздушной обороне. Мы не знаем еще конкретного пункта своего назначения – ясно лишь, что участвовать в боях нам предстоит где-то на юго-западном театре военных действий.

А это значит, что авиация противника должна представлять для нашего эшелона реальную угрозу и нужно изыскивать внутренние средства для создания системы ПВО, хотя бы силами пулеметных расчетов.

После совещания ко мне подошел Коваленко. За последние дни нам не удавалось даже перекинуться лишним словом.

– Счастливый ты, Владимирыч, – сказал Николай, добродушно улыбаясь.

– Это почему же? – спросил я с недоумением.

– Да так. Счастливый, и всё тут, – продолжал он, смеясь. – А я по пути сюда в трех километрах от хаты проезжал. Мои живут в селе Красная Слобода Сумской области. Эшелон на станции Путынь не остановился. Тебе повезло. Ты мать повидал.

1 февраля. Еще накануне вечером стало известно, что бригаду посетит инспекционная комиссия Ставки во главе с Главным маршалом артиллерии Вороновым.

Затемно, в шестом часу, 534-й минометный полк вывели на окраину жилого комплекса лагерей и разместили побатарейно в боевые порядки в лощине под бугром. А на гребне бугра обосновались наблюдательные пункты батарей, дивизионов и наблюдательно-командный пункт полка.

Погода не предвещает ничего хорошего: утро туманное и хмурое, дует резкий ветер, подымая с земли вихри колючего жесткого снега. По дороге на Житомир выставлены дежурные посты оповещения и протянута временная линия связи. Ждать пришлось долго, все основательно продрогли.

Командир полка в белом полушубке, опоясанный ремнями, с выражением каменной неподвижности на лице молча ходит взад-вперед по протоптанной в снегу тропинке. Он уже несколько раз подходил к старшим офицерам батарей и медленно, отчеканивая каждое слово, повторял вполголоса:

– Вы рапорта Главному маршалу не отдавайте. Я первый буду его встречать и отдам рапорт за весь полк. А вы только представитесь ему.

– Что вы волнуетесь, товарищ подполковник, – вдруг выпалил Заблоцкий, – что переживаете?! Ну, приезжает Главный маршал. Но ведь он такой же человек, такой же, как и мы с вами.

Ничего не сказал подполковник Шаблий лейтенанту Заблоцкому, а молча продолжал мерить шаги по протоптанной им же тропе.

Часам к двенадцати дня, когда все уже успели основательно промерзнуть и проголодаться, посты оповещения сообщили, что по дороге от Житомира движется колонна «виллисов». Не доезжая до фронта боевых порядков полка, машины остановились, и впереди группы генералов и офицеров, направлявшейся в нашу сторону, заметно выделялась фигура маршала Воронова. Следом двигались представители Ставки, Главного артиллерийского управления, штабов артиллерии фронта и армии – генералы и полковники. Замыкали это шествие Зубчанинов и Игнатьев.

– Смир-р-рна! – раздалась команда подполковника Шаблия. И командир 534-го минометного Выборгского полка стал отдавать рапорт Главному маршалу артиллерии.

После рапорта прозвучала команда: «Приступить к занятиям». И весь личный состав стал изображать момент ведения огня: наводчики наводили, заряжающие опускали в ствол деревянные болванки мин и кричали: «Выстрел!», старшие офицеры подавали команды, сержанты их дублировали. Но среди всеобщего шума голосов и криков особенно четко выделялся густой баритон лейтенанта Заблоцкого. С развевающейся по ветру бородой, зычным голосом, независимым видом, Заблоцкий оказался в центре внимания, и маршал Воронов направился прямо к нему на батарею. Протрубили «отбой».

– Старший офицер второй батареи 534-го минометного Выборгского полка лейтенант Заблоцкий.

Воронов пошел вдоль фронта батареи. Около четвертого орудия он остановился. Командир расчета младший сержант Алексеев – высокий, полнолицый, совсем еще молодой парень – представился Главному маршалу.

– Ну что, Алексеев, – спрашивает Воронов, – сколько же ты мин выпустил из своего миномета?

– Три, товарищ Главный маршал артиллерии, – не задумываясь, отвечает Алексеев.

– Как же так-то, три? – недоумевает Воронов.

– Да, так. Три. Три мины выпустил, и финны пардону запросили. Миномет-то этот – он новый. А тот, что старый, – от огня устал. Вот его и заменили.

– Что ж, Алексеев, молодец. Продолжай и дальше так-то. – И, обратившись к командиру полка, Воронов сказал: – От моего имени сержанта Алексеева представить к награждению орденом Красной Звезды.

Простившись с Заблоцким, Воронов отправился на соседнюю, третью батарею, где старшим офицером служил лейтенант Черемисинов, приятель Заблоцкого. Адъютант Воронова, подполковник с усиками, усталый и не бритый, задержался и как-то не по военному спросил Заблоцкого:

– Вы, вероятно, из запаса?

– Почему из запаса? – удивился Заблоцкий. – Воевали под Ленинградом, под Псковом, на Карельском перешейке.

– Так, так. Это понятно. Адо войны-то чем занимались?!

– До войны я зубрами занимался. Зубров разводил в Кавказском заповеднике.

– Так, так. Понятно, понятно, – как бы про себя проговорил адъютант Воронова и пошел догонять маршала, который о чем-то беседовал с наводчиком первого расчета третьей батареи. Подполковник с усиками что-то шепнул Воронову и тот, вернувшись, громко спросил:

– Да кто тут у вас зубрами-то занимается?

– Это я, товарищ Главный маршал, – отвечает Заблоцкий и выходит вперед.

– А ну-ка, ну-ка, расскажите.

И Заблоцкий стал рассказывать о состоянии племенной работы по сохранению этого реликтового зверя и увеличению его поголовья по заповедникам в довоенное время. Главный маршал артиллерии и рядовой лейтенант спокойно и непринужденно ходили вдоль фронта батареи и в течение получаса вели между собой какую-то непонятную для всех беседу.

– Да, – сказал Воронов каким-то особенно невоенным, домашним тоном, – жалко вот, как мне сообщили, что немцы всех зубров в Беловежской Пуще уничтожили.

– Нет, товарищ Главный маршал, не всех. У вас неверные сведения, – возражает Заблоцкий, – семнадцать голов осталось, и их собрали. Немцы их выпустили в лес из питомника, а наши их собрали и снова водворили в питомник.

– Как же так? – недоумевает Воронов. – Мне доложили, что уничтожили всех.

– Это неверные сведения, – возражает Заблоцкий, – я получил письмо от московского зоолога, профессора Гепнера, который как раз и сообщил мне о том, что семнадцать голов уцелело.

Генералы, прибывшие с Вороновым, слушая беседу маршала с лейтенантом, улыбаются и вполголоса о чем-то говорят. Шаблий хранит мертвое молчание. И вдруг при паузе проскрипел еле слышный, но достаточно отчетливый голос полковника Игнатьева:

– Чего этот лейтенант с ним спорит? Раз доложили, что всех уничтожили, значит, уничтожили, и всё тут.

Воронов, словно очнувшись, покосился на Игнатьева, вздохнул и обратился к Заблоцкому:

– Так что ж, все очень хорошо! Кончайте воевать с немцами и снова к зубрам!

– Нам бы очень хотелось скорее окончить войну, но мы вот сидим в этих лагерях и не воюем. Нам тут так надоело.

– Ничего, – смеется Воронов, – скоро поедете! А как окончится война, вы мне напишите, прямо на мое имя, и напомните наш сегодняшний разговор. Мы вас тотчас отзовем, и вы отправитесь к себе в питомник.

Командир бригады Игнатьев никак не ожидал подобного оборота дел: выпуклые глаза его стали совсем красными и вылезали из орбит. Он находился в состоянии, близком к шоковому: к добру ли эта получасовая беседа маршала с бородатым лейтенантом о каких-то зубрах. Но главное – маршал артиллерии остался довольным – пожал руку Игнатьеву, Шаблию и мимоходом как бы заметил, что борода красит офицера, а Заблоцкий – так вообще похож на Скобелева. Правда, полковник Игнатьев не знал, кто такой был Скобелев, но борода Заблоцкого обрела магическую неприкосновенность. И когда кто-либо из высших чинов, особливо политработников, выражал неудовольствие по поводу бороды Заблоцкого и требовал, чтобы ее сбрили, полковник Игнатьев авторитетно заявлял:

– Не надо сбривать! Его в Ставке Верховного с бородой знают.

Вечером, после длительной голодовки и пребывания на чистом воздухе, мы собрались в теплой хате хутора Коротынка. Выпили первача, а разговорам не было конца. Естественно, Миша Заблоцкий стал героем дня, и никто не мог себе представить: как это он так запросто болтал более получаса с самим Главным маршалом артиллерии. Шуток и острот на эту тему было не сосчитать. А захмелевшему Мише, наверное, казалось, что война уже закончилась, а поголовье зубров достигло такого числа, что их стало больше, нежели обычного домашнего скота…

5 февраля. 534-й минометный полк покидает ЖУАЛ и едет грузиться на станцию Житомир-Товарная. Мощные «студебекеры» и «шевроле» с ходу преодолевают дорожные ухабы и рытвины, на которых смешно подпрыгивают наши легкие минометы.

По поручению Коваленко, прихватив с собой Борьку Израилова, еду я на одной из машин в отдел кадров ЖУАЛа за пополнением шоферов. Батарейный «студебекер» высадил нас на какой-то площади и поехал на станцию грузиться. В отделе кадров сказали, что шоферской состав прибудет только завтра и только завтра может быть удовлетворена наша заявка.

Делать нечего, а до завтрашнего дня нужно где-то переночевать – не ехать же назад, в лагерь. Житомир – небольшой провинциальный городок – старинный и мало разрушенный. Переночевать попросились в приглянувшемся нам одноэтажном особняке.

В уютной комнатке, оклеенной цветастыми обоями, топится кафельная печь – тепло и как-то особенно по-домашнему интимно. И мне кажется, что я тут не в чужом доме, не случайный посетитель, но жил тут постоянно и все тут мое – связанное с моею личной судьбой. Даже висящие по стенам фотографии в рамках незнакомых мне людей – старинные фотографии с клеймом «Г.В. Труновъ – Придворный фотографъ – Москва» – кажутся мне своими, такими близкими и знакомыми. А с фотографий смотрят на меня усатые господа в сюртуках и крахмальных стоячих воротниках, дамы в широкополых шляпах, гимназисты, офицеры в фуражках с кокардами.

– Интеллигентно! – тихо и уважительно произносит Борька Израилов.

Мебель в доме старая и старинная. От всего тут веет покоем, и кажется, будто ни войны, ни революция, ни строительство социализма не тронули этого особняка. Я не могу даже себе представить, как это могли уцелеть на выцветших стенах поблекшие фотографии придворного фотографа Трунова из Москвы и Черепахина из Нахичевани.

Сидя за чайным столом и угощая старушку Алевтину Николаевну – хозяйку этого заповедного особняка – печеньем, сахаром и сухарями, я думал о том, сколько же людей пило чай за этим столом?! Ведь побывали тут и белые и красные в Гражданскую войну, и комиссары, и зеленые, поляки и немцы, а теперь вот сидим мы. Кругом рушатся города, выгорают дотла села и деревни. А тут хрупкие рамки мореного дуба и красного дерева с фотографиями придворного фотографа висят на стенах, и почему-то никто их не сорвал, не разбил, не выбросил.

6 февраля. Выспавшись и позавтракав, мы простились с добродушной и гостеприимной старушкой Алевтиной Николаевной, так и не спросив у нее, кому все-таки принадлежал этот особняк, кто был его хозяин. Не решились. Во всякой Тайне есть тоже своя привлекательность.

Утро морозное, ясное, солнечное. От дыхания идет пар. Улицы под снегом белые и чистые. Струйки сизого дыма столбиками подымаются вверх над домами.

В управлении отдела кадров ЖУАЛа очередь. За барьером надменно неразговорчивый старшина и такие же лейтенанты административной службы. Никакие вопросы не способны нарушить их гробовое молчание. По коридору идет офицер с красной повязкой на рукаве. Я к нему:

– Товарищ капитан.

– Все только в порядке живой очереди.

– Наш полк уже грузится в эшелон.

– Все только в порядке живой очереди, – и ушел прочь.

Лишь только в четвертом часу услышал я из-за забора голос:

– Представитель 534-го минометного полка!

Подхожу к барьеру. Неразговорчивый и хмурый старшина вполне вежливо, но отработанно коротко перечисляет:

– Общий список на двадцать пять человек. Продовольственный аттестат на двадцать пять человек. Личные дела на каждого и вещевые аттестаты на каждого. Проверили? Распишитесь. Люди во дворе. – И по телефону: – Шоферы в 534-й на построение.

– Пошли, – говорю я Борису, – ребята уже строятся…

Во дворе стоят две шеренги по двенадцать человек и рослый, молодцеватый старшина. Старшина докладывает, как положено, по уставу и подает мне список команды. Я вычитываю фамилии и слышу в ответ разноголосое «здесь».

– Здравствуйте, товарищи шоферы! – обращаюсь я к людям, стоящим в строю. – Я представитель того полка, в котором вам предстоит служить. Полк боевой: воевал под Ленинградом в блокаду, на Псковском направлении, на Карельском перешейке. Удостоен звания «Выборгский». Вопросы есть? Нет. Сержант Израилов, командуйте.

Я подаю пропуск часовому, и взвод, в колонну по четыре, выходит за ворота. Вечереет. Горизонт окрашен в малиновый цвет, а воздух вокруг становится как бы все более и более иссиня-серым. Улица тянется под гору – видны низовая часть, пригород и товарная станция.

Погрузка закончена. Эшелон стоит на запасных путях, ожидая паровоза. Сдав документы в штаб и передав людей Богданову, я отправился искать свой вагон.

– Прибыл, – слышу я веселый говорок Николая Микулина, – а твое место чуток не заняли.

– Кто же это польстился-то?

– Да какой-то мимо проходил. Место свободное, а мне ехать надо. Так, говорит, не положено.

– Ну вы его, конечно, не пустили.

– Как можно. – И Микулин засмеялся добродушно и весело.

– Голову он тебе морочит, – зло сплюнув, подал реплику Федоров.

– Так я и сам знаю, что морочит, – отозвался я шуткой.

– Ничего ты не знаешь, – напирает Федоров, – эшелон пришел некондиционный. Нар в вагонах наполовину нет, печек нет, дров нет. Скажи спасибо, что ребята лучший вагон захватили, а то бы на чем спать-то?

– Ну а как теперь поедут те, кому не досталось? – слышу я голос Миши Маслова.

– Как?! – усмехнулся Микулин. – Будут проявлять военную находчивость. То есть драть все, что плохо лежит. Русский солдат не пропадет – у него «суворовская школа».

В восьмом часу, сквозь дремоту, я услышал крик дежурного: «По вагонам!» Последовал толчок, другой, и эшелон тронулся, постукивая на стыках колесами.

7 февраля. Проснулся поздно. На улице совсем светло. Эшелон стоит на какой-то станции.

– Где мы? – спрашиваю я, садясь на нары.

– В Бердичеве, – отвечает Маслов, вытирая полотенцем раскрасневшееся лицо.

– Поедем скоро?

– Кто знает. Паровоза нет.

Не спеша умывшись и сделав небольшую разминку, я стал завтракать, разогрев на печке остывшие чай и кашу. В вагон поднялся Микулин, обил снег с валенок и весело произнес:

– Дела. «Виллис» Шаблия с платформы снимают.

– Зачем? – в недоумении спрашивает Маслов.

– Говорят: солдатушки – бравы ребятушки еще затемно, как только эшелон стал, пивоваренный завод разгромили. – Микулин потер руки и подсел к печке. – Комендант эшелон не выпускает и паровоза не дает.

– Что ж теперь будет? – спрашивает озадаченно Маслов.

– Ты его больше слушай, – вмешался Федоров, – солдатня на пивоваренном заводе только доски от забора отдирала. Вон, дрова в углу, ты спросил: откуда?! У печки все мастера греться, а как о дровах заботиться, так вас нет. Один я должон.

Приехав на пивоваренный завод, Шаблий принес извинения директору. И тут же пообещал компенсировать ущерб какой-либо работой, которую могли бы выполнить солдаты. Директор смягчился. Работа нашлась – да еще совместно с рабочими завода, то есть с молодыми и здоровыми девчатами. Директор был доволен и выставил солдатам бочонок пива. Естественно, и железнодорожный комендант был рад исчерпанности неприятного инцидента.

8 февраля. Тронулись из Бердичева.

9 февраля. Проехали Казатин, Жмеринку.

11 февраля. Могилев-Подольский. «Едем по Украине, – пишу я. – Много яблок, пирогов, орехов, молока. Молоко – 10 рублей литр».

Эшелон идет на запад

12 февраля. Полдень. Переезжаем Днестр и вступаем в пределы Бессарабии. Снега тут нет и в помине. Только бурые просторы степей, лишь кое-где перерезанные невысокими складчатыми горами. Погода солнечная, ясная. Пользуясь своим положением начальника противовоздушной обороны эшелона, большую часть дневного времени провожу я в кабине «студебекера» на платформе, наблюдая несущиеся мимо и постоянно меняющиеся пейзажи невиданного мною доселе края…

Цыганы шумною толпой
По Бессарабии кочуют.
Они сегодня над рекой
В шатрах изодранных ночуют.

Я декламирую Пушкина, глядя вниз – туда, где на берегах небольших речек виднеются многочисленные таборы бессарабских цыган. Странное дело – война будто бы даже и не коснулась их. Идут эшелоны по бессарабским степям, а голые цыганята, пританцовывая, тянут ручонки и просят копеечку. Их родители – отцы и матери, – одетые в драное тряпье, заняты каким-то своим делом. Тощие, не линялые, в клоках слежавшейся шерсти, неподалеку пасутся их кони.

На значительном расстоянии от линии железной дороги видны упряжки волов и степенные молдаване в высоких барашковых шапках, идущие следом. Такая папаха стоит 100 рублей, и их выносят продавать на станцию. Мужики и бабы ходят в добротных домотканых свитках и смазных сапогах.

На станциях торгуют пшеничными пышками, белыми и мягкими, яблоками, орехами, печеной «кукурицей», меховыми жилетами и, конечно же, молодым виноградным вином.

13 февраля. Проезжаем узловую станцию Отица. Глаза разбегаются от обилия товаров на привокзальном базаре. Лейтенант Горячев, старший офицер четвертой батареи, плотный и добродушный интеллигент, ходит по базару и записывает в блокнот молдавские и румынские слова, наименование товаров и их стоимость.

14 февраля. Пограничная станция Унгина. Комендант КПП поднимается на платформу в штабной фургон. Идет проверка документов, и по эшелону передана команда: «Всем оставаться на местах, из вагонов не выходить!» Наряд пограничников с автоматами в руках идет вдоль эшелона и, не поднимаясь в вагоны, спрашивает:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Заблоцкий Михаил Александрович (1912–1996) – советский и российский зоолог и зоотехник, кандидат биологических наук. Основатель первого российского зубрового питомника на базе Приокско-Террасного заповедника. Внес значительный вклад в восстановление популяции зубра. Награжден премией «The Global 500» Программы Организации Объединенных Наций по окружающей среде (ЮНЕП) ООН. В 2015 г. заповеднику было присвоено его имя.

Вернуться

2

Юдин Сергей Петрович (1889–1963) – русский и советский артист оперы (лирический тенор), режиссер и педагог. Заслуженный артист РСФСР (1933). 14 февраля 1911 г. впервые выступил на сцене Большого театра в партии Баяна в «Руслане и Людмиле» М. Глинки. Дебютной главной ролью Юдина стала в 1913 г. партия Ленского в «Евгении Онегине» П.И. Чайковского. В 1914 г. Юдин переходит из Большого театра в частную оперу С.И. Зимина, где вскоре становится ведущим исполнителем репертуара лирического тенора и одним из лидеров труппы. Юдин неоднократно выступал вместе с Ф.И. Шаляпиным. В 1919 г. Юдин возвращается в Большой театр. Юдин как режиссер в 1932–1933 г. осуществил постановку ряда опер: «Риголетто» Дж. Верди, «Паяцы» Р. Леонкавалло, «Моцарт и Сальери» Н. Римского-Корсакова. С 1948 по 1963 г. С.П. Юдин преподавал в Московской консерватории. Стал автором книги «Певец и голос», изданной в 1947 г., в которой отразил свой исполнительский и педагогический опыт.

Вернуться