Борис Петров
Адаптер

Адаптер

«Во всех государствах справедливостью считается одно и то же, а именно то, что пригодно существующей власти»

Платон

Без экономической свободы

никакой другой свободы быть не может

Маргарет Тэтчер

ESG: Environment, Social, Governance

1. Молчаливое утро

Воздух, как всегда, был тяжел и растянут. К полудню дышалось легче, но по утрам Лиз задыхалась, втягивая в себя литр за литром тягучий, опьяненный каскадом отдушек аромат дома, потом кожаного салона, и почему отец любит такое старье, громоздкие крокодилы с четырьмя колесами из постиндустриальной эпохи? Но хуже всего дышать было здесь – в клинике, и это замечала она одна. Когда водитель въезжал, а ворота бесшумно вздыхали позади, Лиз вжималась в диван, желая стать незаметной, совсем крошечной, меньше жалкой песчинки на идеальной дорожке, обсаженной кустами сирени и заборами из гибридов чайных роз и дикого ореха. Цветы всегда были свежие, с прозрачными капельками росы, даже если не было дождя, но в выщербленной ветрами времени бетонной стене забора интерната Лиз видела больше честности и сочувствия к окружающим. Эти цветы смотрели на нее надменно, высоко задирая идеальные бутоны, источая вкусный, точно настроенный аромат. Они были такие же, как люди в клинике – отъюстированные, чистенькие, идеальные, с готовым набором фраз и коротких шуток, а от гармоничных улыбок на ровных приветливых лицах Лиз подташнивало. Ей говорили, что тошнота от голода, перед утренним сеансом нельзя было есть, а еще лучше и не ужинать.

Едва ступив на тропинку, Лиз, оглядываясь, скидывает туфли и идет к лечебному корпусу босиком. Ее, конечно же, отругают, начнут долго и нудно объяснять, что так она нарушает режим лечения, что идеально белый кварцевый песок может сильно поранить ее кожу, а ведь она только добилась небольшой ремиссии, сделала трудный, пускай и малый шаг к излечению. И все это будут говорить с неизменной улыбкой и дежурным сочувствием в глазах, но в глубине этих глаз Лиз видела пустоту, в матовом блеске лицевого интерфейса робота-консультанта в ресторане она видела больше жизни. В клинике она не ощущала себя даже вещью, больше походило на понимание себя в качестве сырья. И дело было вовсе не в этой клинике, она как раз была совсем неплоха, в первые недели Лиз даже понравилось, а дело было в ней самой. Как это объяснить кому-нибудь, Лиз не знала, она не могла ответить сама себе на простой вопрос «Кто я?» или «Что я?». Нечего было и думать пытаться рассказать об этом родителям, брату или мужу. А кто для нее были все эти люди?

Здесь ее звали Лиз, так было написано в медкарте. Каждый пациент мог выбрать себе имя, новую личность. Она сначала хотела назвать себя Насрин, но, как и в детстве, испугалась гнева отца, нелюбившего, когда кто-то или что-то указывало на его происхождение. А ведь так звали прабабушку Лиз, она хорошо помнила эту молчаливую старушку, кормившую маленькую девочку вкусными оладьями с медом. Прабабушка Насрин никогда не улыбалась, после инсульта у нее отказали мышцы на лице, но глаза ее светились такой радостью, что маленькой Лиз было все понятно без слов. Когда бабушка Насрин умерла, а она и была ее настоящей бабушкой, той женщине, что называлась матерью ее отца, и дела не было до внуков, Лиз в первый раз решилась уйти. Она хотела уйти с бабушкой, но так и не придумала, как это сделать. Маленькая девочка спросила совета у брата, а он сдал ее отцу, непонимающему, чего еще не хватает этой глупой и неблагодарной девочке, у которой есть все, будет все, что бы она не пожелала.

Идя по тропинке к белому зданию, на фасаде которого висели громоздкие панно из каких-то мифов, какие-то боги, дивные птицы и звери, Лиз вспоминала бабушку Насрин, ощущая во рту вкус оладий, меда, холодного до ломоты в зубах молока, вкус смеха, ее смеха. Она подходила к входу, автоматические стеклянные двери считывали ее чип, приветливо расплывались в улыбке, приглашая войти. Лиз думала, где все эти годы была ее мать, кто эта женщина, которую она каждый день видит за семейным ужином слева от отца, справа всегда сидит брат, наследник. Лиз ухмыляется своему отражению, искаженному глянцевым блеском стекла, боги не обращают на нее внимания, упиваясь однообразием наслаждения, недоступного простым смертным. Внутри оно доступно Лиз, – таким, как она, кого привели, принесли, втащили и за кого заплатили. Лиз даже не пыталась понять, сколько могло бы стоить такое лечение, и если бы она загадала, то попросила бы у этих богов, чтобы у отца не хватило денег, чтобы ее с позором вышвырнули отсюда, обнажив, наконец, честное лицо вора, похищавшего не деньги, их-то как раз было совсем не жалко, а методично, кусок за куском, капля за каплей выскребывавшего душу из человека.

Лиз много думала о душе, примеряла на себя всевозможные схемы и программы спасения: от застарелого авраамического монотеизма, до извращенного понимания души и ее копирования в виде матрицы души в защищенном хранилище, машина, в отличие от людей, была гораздо честнее и не предлагала душу спасать. И чем больше Лиз пыталась понять, что ей нужно, тем меньше понимала, что такое ее душа. В этой клинике Лиз поняла, что душа, чем бы она ни была, каждую процедуру выходит из нее, малой долей застревая в фильтрах, через которые гоняют ее кровь во время сеанса. Ощущение спокойствия и полной пустоты одолевало ею в конце, когда тело исчезло полностью, а сознание еще немного трепыхается в затылке, бьется, гаснет последними жалкими искорками. Она называла это чувство сухой паникой, и, если бы ее повели на казнь, она бы точно не сопротивлялась, а, скорее всего, пошла впереди. Наверное, так должно было выглядеть счастье, вот тоже еще одно непонятное слово, которое вбивали ей в голову с раннего детства. И все-таки она хотела жить, и не потому, что иначе это грех, а потому, что хотелось понять, как это жить?

Белый песок приятно колол ступни, Лиз с удовольствием сжимала и разжимала пальцы, смотря на то, как ее красивые, немного большие, чем было положено, стопы сжимаются и разжимаются, не в силах превратиться в кулак. Она оглядела себя в огромном зеркале, посетитель упирался в него при входе в здание. Лиз слабо улыбнулась себе, спрятанной под черное безразмерное платье с длинными рукавами, больше напоминавшее накидку или чадру, так она чувствовала себя увереннее, зная, что окружающие ее не видят. Больше на ней ничего не было, лишь крохотные сережки гвоздики с аметистом поблескивали детским озорством. Она никогда не красилась и привыкла стричь себя сама большими ножницами. Черные, как копоть сосновых чурок, волосы небрежно, и нарушая все правила симметрии и изысканной асимметрии, покрывали уши, слегка касаясь шеи, черные, как смола глаза, еще недавно живые и блестящие, потускнели и, как и волосы, покрылись пепельной сединой. Ее лицо почти не отражало чувств, а пальцы рук, скрытые длинными широкими рукавами, могли выражать все, что она хотела утаить от чужого взгляда – от любого взгляда. Только ступни были свободны, но никто на них не обращал внимания, оценивая ее состояние как спокойное, слегка заторможенное в рамках нормы.

Холл лечебного корпуса занимал почти весь первый этаж, процедурные и лаборатории, как здесь называли комнаты для индивидуального воздействия на основы подсознания, находились выше. Лиз знала куда идти, какая лаборатория отведена ей в это время. Интересно, скольких несчастных они окунают за день в этот аквариум? Этот вопрос она никогда не задаст, инстинктивно понимая, что это точно навредит ее рейтингу. Находясь здесь, вдавливая в себя сотни литров этого вязкого маслянистого воздуха, Лиз внимательно следила за собой, как ее животная сущность, не зная всего, не способная понять всей сложности методики, заранее верно угадывала то, как ей стоило себя вести, как двигаться, как молчать. Вокруг был враждебный непроходимый лес, все двери всегда были закрыты, и каждый, кто входил сюда, вынужден был стоять и смотреть на себя – так начиналась терапия, нулевая стадия познания себя. Лиз же называла это про себя игрой «спрячь себя», в эту игру она умела играть хорошо.

Дальняя левая дверь раскрылась, в холл вошли два приветливых белых человека. По покрою халата и каблукам Лиз определила в одном из них женщину. Белые люди были совершенно одинаковые, с одной несмываемой улыбкой и тусклой приветливостью в серых глазах. От их халатов, от них самих, как и от всего здесь пахло безысходностью. Лиз стала задыхаться, и только пальцы на ногах сильнее сжались от напряжения, держаться, удержаться любой ценой, не дать им понять, что ты можешь упасть в обморок, а он был такой заманчивый, прекрасный, спокойный и прохладный. Раз! И нет тебя. Откроешь глаза, а ничего не слышно, только непрерывный зудящий гул, обрывок последней ноты, последнего звука перед тем, как мозг решил отключиться. И мир видится иначе, по-новому, неизвестный, а в груди чувство приятной тревоги, когда попадаешь в новое место, но еще не знаешь, хорошее оно или нет, но надеешься.

2. Аквариум

– Лиз, здравствуй! Ты отлично выглядишь, – человек в белом, напоминающий женщину, по-дружески обнял Лиз. – Последняя процедура определенно пошла тебе на пользу. Я вижу, как в твоих глазах загорается веселый огонек!

Они не увидели, какой жест показала им Лиз, на бледном спокойном лице девушки не отразилось ни одной эмоции, лишь тонкий длинный нос ужасно зачесался. Лиз – Да, Лиз, ты и, правда, прекрасно выглядишь. У тебя появился аппетит? – человек в белом, похожий на мужчину, весело подмигнул.

Лиз ничего не ответила, можно было и не отвечать. Все эти вопросы, похлопывания, смешки и подмигивания были всего лишь заскорузлым ритуалом, доставшимся обществу с начала века, когда эти ужимки еще немного значили. Лиз в очередной раз отметила, что мужчина не здоровается. Возможно, здороваться должна женщина, так у них расписаны роли, но, что более вероятно, он не должен здороваться с женщиной. Так было принято, и после последнего исламского реванша, надежно закрепилось в обществе, давно выбросившим на помойку этику и мораль старой религии. Женщина должна здороваться первой, не смотря в глаза ни мужчине, ни женщине. Допускалось короткое рукопожатие, женщины могли проявить больше чувств, например, обнять или поцеловать в щеку, чтобы подчеркнуть расположение и власть. Обнимала всегда та, кто выше. Каждый взгляд, каждый жест, каждое слово несли с собой столько условностей и отполированных до болезненного блеска предрассудков, что разобраться в этом просто так было нельзя. Все двенадцать лет школы для девиц из первого круга Лиз осваивала эту науку, решив в итоге, что лучше всего молчать. Принятые правила поведения и кодекс морали для женщины поддерживали молчание, как одну из главных черт благочестия.

– Я думаю, что нам пора. Лиз, ты же спешишь по делам? – мужчина не громко засмеялся своей шутке, поддержанный точно таким же идеальным, откалиброванным смешком женщины. Смеяться следовало не громко и не тихо, чтобы всем было понятно, что ты смеешься, и чтобы никого не обидеть или потревожить своим смехом.

Он пошел первый, женщина следовала за Лиз. Так, наверное, вели заключенных в тюрьме, Лиз как-то была на экскурсии в бывшей тюрьме во втором круге. Теперь это был известный Лавотель, название сохранилось еще с индустриальной эры. В таких местах можно было все, что не позволялось в обществе, что впрямую запрещалось законом. Когда Лиз вели, она мысленно переносилась в сохранившуюся историческую часть тюрьмы, с железными дверьми и узкими коридорами, жуткими полками вместо кроватей и дырой в полу вместо унитаза. Но там все еще пахло жизнью, запертой, стесненной, злой и покалеченной, но жизнью. Лиз навсегда запомнила этот запах, больше ее не отпускали в такие места, ни в какие места больше. Она могла бы сама проделать этот путь с закрытыми глазами: войти в пятую дверь справа, пройти двадцать шагов и повернуть налево, тридцать шагов до лифта, отсчитать снизу двенадцать кнопок и выбрать третий этаж, из лифта налево до самого конца, пока не почувствует дыхание нагнетательного клапана, слева ее дверь. Кнопки в лифте имели довольно странные обозначения, и можно было гадать, куда они вели в девятиэтажном здании. Лиз это в первый раз удивило, ведь в таком элитном лечебном комплексе не должно было быть лифтов с кнопками. Как и у них дома, да, как и во всех домах первого круга, лифт сам считывал чип пассажира и отвозил его на нужный этаж согласно маршрутной ведомости. Кто и как заполнял эти ведомости, откуда система знала, куда она идет, Лиз долго и безуспешно пыталась выяснить, пока ее не заблокировали, вернув школьный статус «ограниченный». Отец часто говорил, что наши мысли и желания давно уже определены, спланированы и ограничены городской средой. В школе им рассказывали, из чего состоит город, и чем отличаются кольца городской агломерации. Получалось, что за четвертым кольцом начиналась доисторическая эра человечества. Никто из семьи или знакомых там не был, Лиз не задавала лишних вопросов. Бабушка Насрин рассказывала маленькой Лиз сказки об этих землях. Девочке они очень нравились, но потом она все забыла, и вот недавно стала вспоминать короткие отрывки во сне, собирать мир по кусочкам.

В кабинете, ее личном, по крайней мере, на эти два часа, не было ничего, что могло хоть немного сохранить напоминание о том, что она человек. Белые, отливающие мертвенным матовым блеском стены, идеально ровный пол с бесшовной плиткой, расчерченной черными прямыми линиями. Лиз они напоминали бессердечные линии авторедактора текстов, который с равнодушием машины удалял все, что противоречило нормам морали. Цинизм был в том, что до самой отправки сообщения, неважно было оно текстовым, нарисованным или голосовым, отправитель видел все, что у него вычеркнули, не дали сказать. Для большинства это был удобный инструмент авторедактирования, когда можно было не задумываться об орфографии или пунктуации, в школе уже давно учили работать с авторедактором, слегка объясняя правила. Лиз понимала, что все ее невысказанные слова и мысли запомнят, о чем и предупреждал авторедактор, и все же она снова и снова писала давним подругам длинные письма, желая сказать то, что действительно чувствует. В итоге уходили общие послания о погоде, здоровье и детях, в ответ она получала такие же выверенные тексты. И Лиз стала писать авторедактору, единственному читателю, незримому судье, упекшему в итоге ее в эту клинику.

У нее не было детей, таким, как она и не положено было иметь детей просто так. Она расстраивалась, очень завидуя школьным подругам, проверенным и одобренным девочкам, подобную проверку проходила и она сама, которые родили уже по пять-шесть малышей, снабжая Лиз историями и фото и видеоотчетами. Лиз не раз спрашивала себя, зачем она это смотрит, хранит и радуется вместе с ними или за них? При всей своей разрешенной жизнерадостности и активности ее подруги смотрели темными от усталости и затаенной грусти глазами, или это Лиз видела эту грусть, может, она сама придумала это?

Лиз покорно села на кушетку. Холодная жесткая ткань прожигала сквозь одежду, перед каждой процедурой Лиз ужасно мерзла, а еще этот слепящий свет в глаза, от которого не спрячешься. Врачи делали вид, что проверяют данные, шустро отстукивая пальцами по экрану терминалов. На Лиз они не смотрели, если бы слегка повернули голову, то увидели бы, как пристально она разглядывает их. Так смотрит любопытный и жестокий в своей истинной природе ребенок за насекомыми, попавшимися на его лабораторный стол. Как бы ни была совершенна диагностика, как бы легко приборы и камеры не считывали настроение, психическое состояние, нервные импульсы с кожи, накладывая эти данные на ритм сердцебиения, давления крови и внутриглазной жидкости, залезть в голову и прочитать мысли они не могли. В основном это никогда и не требовалось, для большинства, привыкшего следовать обозначенным и вбитым с раннего детства императивам и непоколебимым изгибам социальной политики, неотделимой от желаний власти.

Лиз смотрела на врачей и думала, что может быть в их жизни настоящего, как они ведут себя дома, смывают ли это застывшее в доброжелательности лицо или маска уже прочно приросла? По своему отцу и брату она знала точно, что маска вросла до костей, заново создав и перекроив человека, а были ли они другими? Она не знала и не хотела знать. К чему эти бессмысленные в своей основе знания, к чему гадать или узнать про то, как человек потерял свое лицо, выбрав более легкий и успешный путь. Совершенно ни к чему, ведь это был его выбор и, значит, это и есть он сам, просто сущность выросла, выкристаллизовалась внутри, выпирая острыми уродливыми краями наружу, ломая фасад нарисованного благополучия. Как старый дом, на стенах которого проявляются плесень и черные пятна. Сначала дом гниет изнутри, обманывая всех красочным фасадом, но постепенно, год за годом, десятилетие за десятилетием плитка лопается, краска облупляется, и обнажается мерзкая злобная личина с черными впадинами провалившихся окон, желающая поглотить этот мир. Наверное, поэтому ее и хотят постоянно лечить, знают, что она их видит.

Лиз закрыла глаза и уснула на десять секунд. Так было почти каждый раз, когда внутренние часы отбивали положенное до начала погружения. Со стороны ничего не менялось, она сидела ровно, дыхание в норме, кожные покровы бледные, но они и так были бледные, лишь хаотическое движение кистей и пальцев, сплетавших невероятные узлы, могли выдать ее, если бы они закатали ей рукава. Лиз научилась контролировать свои ноги, не давая пальцам воли. И это было больно, до сих пор больно так удерживать себя. Она просыпалась после прикосновения процедурной медсестры, которая входила в точно определенное регламентом время. Вся подготовка и этот театр перед терминалами длились не больше пяти минут, долгих и невыносимых трехсот секунд, каждую из которых Лиз ощущала в костях, будто бы кто-то вводил в пятки длинную тонкую иглу, желая достать до основания черепа. Ей не раз объясняли, что это побочное действие лечения, и что очень хорошо, что она это чувствует. Они называли это шагами к излечению, а Лиз, тогда еще девочка десяти лет, не понимала такого лечения, когда становится больно. Теперь же она знала точно – в этом и был смысл лечения.

Процедурный работник или оператор станции обновления, так они называли этот аквариум, куда Лиз должна была погрузиться через десять минут, еле заметным движением дотронулся до плеча Лиз. Этот человек был единственным, кого Лиз могла назвать своим другом здесь. У него не было пола, просто человек без пола, и Лиз хотелось называть его медсестрой на старый манер. Их набирали по большому конкурсу из третьего круга, и Лиз понимала, почему мальчики и девочки, еще не вступившие в тягостный период полового созревания, добровольно шли и шли, лишая себя другой, молодой и полноценной жизни. Это был шанс, один из лучших путей обеспечить свою семью. Добровольная жертва ради маленьких братьев и сестер, ради родителей и родителей второго уровня, если они были еще живы. Человеку без пола хорошо платили, денег хватало на всех, а ему самому требовалось совсем немного. Не имея никакого полового влечения, свободные от животного рабства инстинктов, они скорее напоминали роботов, добрых и теплых киборгов.

Лиз было интересно, и она нашла презентацию, как их готовят. Сначала им дают препараты, которые замедляют процесс развития половых органов, а на деле химически выжигают их изнутри. У всех был срезан кончик носа, где находился центр полового обоняния, доставшегося от динозавров, но об этом мало кто знал. А если бы Лиз публично такое сказала или написала, то авторедактор точно бы передал, Лиз бы не посадили надолго, но два месяца в яме, в полной темноте и ведром вместо унитаза обеспечены. Раньше бесполым выжигали напрямую мозг, но эти операции приводили очень часто к слабоумию, и дураков утилизировали работой на мусорных полигонах, там человек мог работать не более пяти лет, после чего у него отказывали все внутренние фильтры. Работой на полигонах пугали всех детей, как раньше бабайкой или волками. Но не было больше волков, а бабайка сбежал навсегда из этих мест, может, улетел на другую планету.

Бесполые играли важную роль в обслуживании людей, тех, кто жил в первом круге или на окраинах второго. Никто не мог осквернить своим прикосновением или затаенным желанием чистого человека, не мог возжелать его тело, принизить его в своих подлых фантазиях. Это полностью исключало возможность близости между пациентом или клиентом с обслуживающим персоналом. Так соблюдалась чистота мыслей и тела мужчин и женщин. Бесполый не мог вызывать ничего, кроме чувства хозяина, управляющего роботом. Лиз испытывала к медсестре симпатию и, по легким прикосновениям, осторожным улыбкам понимала, что она взаимна. Медсестра, как могла, пыталась помочь ей. Лиз знала, точно знала, хотя и не видела этого, что она помогает и другим пациентам, понимая их боль и тревогу. И пускай клиника заявляла о полном излечении, восстановлении души и тела, на выходе Лиз ощущала незатихающую тревогу, боль и опустошение. Наверное, так и должно было быть, и цели достигнуты полностью – она становилась больше ни на что не способна. Лучше бы просто дали умереть или убили, но Лиз была нужна им, поэтому ее следовало контролировать, управлять, заставлять.

Врачи ушли. Дежурная фраза о хорошем дне и прекрасной динамике рассыпалась мелкой пылью на полу. В кабинете осталась Лиз и медсестра, готовившая костюм. Вот в эту дикую белую ткань, стягивавшую все тело, как кокон, Лиз должна нарядиться. Она сняла свое платье, аккуратно сложив на кушетке. Голое тело дрожало от холода, так и подразумевалось, температура в комнате стремительно падала, чтобы все чувства обострились, а кожа напряглась.

Облачение в костюм было неподвластно одному человеку, и если бы Лиз помогала женщина или мужчина, то их бы за это могли забить камнями на площади в четверг. Такое разрешалось только бесполому. Костюм отдаленно напоминал гидрокостюм для подводного плаванья, обвитый трубками и пружинными кабелями. На левой и правой руке Лиз были цифровые катетеры, синхронизировавшиеся с общей системой управления. Лиз не помнила, когда их установили – они были всегда, и она росла вместе с ними. Как и костюм, сделанный по ее фигуре, выросший вместе с ней.

Аквариум находился за стенкой, и Лиз знала, что за другой стенкой стоит точно такой же. Все комнаты соединялись смежными дверьми, но Лиз никогда не открывала их. В костюме было сложно двигаться, медсестра вела ее под руку, терпеливо ожидая, когда Лиз сделает шаг, другой, третий. Легче становилось, когда она опускалась в большую ванную, вделанную в пол. Ванна была глубокая, Лиз погружалась не сразу, система проверяла, как поступает кислород в прозрачную маску, а медсестра следила за Лиз. Кивнув на прощание, медсестра, поймав слабую улыбку Лиз, запустила погружение.

Костюм резко отяжелел, и она шла ко дну, но до дна было далеко. Лиз хотела попробовать достать до него, опуститься ниже, пыталась, двигалась, но все без толку: вокруг нее была толща зеленой воды. И почему вода должна была быть обязательно зеленая, ведь Лиз никогда не видела ни моря, ни океана. В аквариуме Лиз напоминала странную молекулу, раскрутившую свои электронные щупальца во все стороны. Шланги и кабеля находили свою пару, Лиз не слышала всех щелчков, только после ощутимого электрического разряда понимая, что ее подключили. В кровь хлынула липкая материя, что это было, Лиз не знала, но ощущения были такие, что кто-то вдавливает в нее это. Разряд, удар по всем болевым точкам, и тут же стимуляция эрогенных зон. Тело Лиз станция знала лучше ее самой, и, перед тем как отключиться, она каждый раз испытывала долгий пульсирующий оргазм, от которого было больно, внутри, там, где находится сердце, там, куда она спрятала от всех свою душу.

3. Ю-ли

Лиз приоткрыла глаза. Все было на месте, ничего не изменилось: все тот же слепящий белый свет, безликие стены и холодная кушетка. По правилам она должна была лежать на твердой подушке с тонкими иглами, больно врезавшимися в затылок и шею, но медсестра убирала этот пыточный инвентарь, и Лиз дремала на простой подушке, слишком простой для жителя первого круга. Она решила, что в конце курса попросит у медсестры эту подушку. Лиз знала, что на ней лежит только она, не чувствовалось других запахов, а обоняние, как и остальные чувства, сильно обострялось после аквариума. Как и кто переносил ее из аквариума, снимал костюм и переодевал в одноразовую пижаму из невесомой бледно-голубой ткани, она не знала. Сколько Лиз не пыталась вспомнить, заставить себя выстроит, воссоздать из затухающих осколков первые десять минут после процедуры, результатом была сильнейшая головная боль, словно скрытая подпрограмма блокирует сознание. Боль была невыносимой, в первые дни Лиз громко стонала, хотелось кричать, но сил не было. Позже она перестала об этом думать, примирившись с запретом, и он был не самым первым. Все ее сознание состояло из малого числа разрешающих команд и целого массива правил и запретов, и вряд ли у других было иначе. Странно, но обдумывать это Лиз могла, скрытая подпрограмма не замечала подобных рассуждений, как не замечала и вопросов, которые Лиз задавала сама себе, боясь спросить об этом даже авторедактор. Одним из таких вопросов, за который точно был положен длительный срок заключения и принудительных работ по очистке канализационных коллекторов, было желание понять, могут ли они читать мысли.

Открывать глаза не хотелось, и не потому, что свет резал глаза, а просто так. Лиз привыкла после процедуры вот так полежать и отпустить мысли на свободу. Первое время после аквариума голова была пустая, ни единой мысли. Врачи, объясняя ей фазы трансформации после лечения, называли это состояние ясным мышлением. Лиз ощущала глубокую и всепоглощающую пустоту. Интересно, знали ли эти люди с одинаковыми лицами, что действительно чувствует пациент? Лиз думала, что нет – ничего они не могли знать, эти самоуверенные дураки! И вот, в обширной пустоте сознания Лиз четко увидела крошечную светящуюся точку – это был смех, ее смех, тихий, беззвучный.

Так начиналось пробуждение, или вторая фаза – осознание себя. И откуда они брали эти глупые термины? Лиз не думала о себе, тем более не хотела себя осознавать, и как это сделать, что это может значить? Она добросовестно выполнила норму, прочитав мегабайты электронных текстов настоящего и прошлого, где самодовольные ученые, в основном мужчины, рассуждали о самосознании и самоосознании. Единственное, что Лиз поняла точно в этих научных опусах, что никто и понятия не имеет о сути вопроса. Читать подобный мусор приходилось, одна из частей программы реабилитации, и Лиз читала, честно проходя строчку за строчкой или включая робота. Обмануть программу было нельзя, машина сразу ловила, когда она теряла внимание или делала вид, что читает или слушает. Читать было проще, чем смотреть лекции или визуализированную анимационную жвачку, от которой тошнило. И Лиз смеялась над ними, над этой клиникой, над ее реабилитацией, непонятно отчего и для чего, над этим городом, над собой. Потом смеяться совершенно не хотелось, а система считывала мимику, вписывая в журнал повышающий коэффициент адаптации, тренд с каждым разом все четче становился положительным.

Нельзя сказать, что теперь очень хотелось жить, Лиз было все равно. Совершенно не хотелось умирать, и это стойкое болезненное чувство нетождественно желанию жить – Лиз это знала или, быть может, осознавала?

Она засмеялась громче, услышав, наконец, свой смех. Какой-то он некрасивый, как будто кто-то трет чем-то шершавым по асфальту. А какой у нее голос, может это и есть ее голос? Лиз захохотала и села, по-детски растерев глаза до красноты. У нее больше нет голоса, какая разница, как он звучит. И так решила она, без указки или программирования, замолчав еще в раннем детстве, а когда? Лиз напряглась, но вспомнить не сумела. Зато она увидела лицо бабушки Насрин и заплакала. Плакала она тихо, чуть вздрагивая, не в силах зареветь

по-настоящему. И это была третья фаза постпроцедурного синдрома или выхода, по терминологии восковых кукол – фаза прощения. И что означала эта чушь, какое она имеет отношение к ней, кого она должна прощать? Лиз рассердилась и перестала плакать. Система заметила это и понизила коэффициент, недовольно пискнув.

Лиз с ненавистью посмотрела на терминал, затем на часы. Что-то было не так, медсестра уже давно должна была прийти и помочь ей переодеться. Прошло уже больше часа, а ее все не было. Внезапно Лиз почувствовала страх, ей стало так одиноко и холодно. Она вжалась в угол, спрятав лицо в колени, и стала слушать. Какой-то странный звук доносился до нее, еле уловимый плеск или даже барахтанье. Потом еще звук, непонятный, но знакомый.

Она вскочила и бросилась к двери. Закрыто! Без сотрудника клиники она не могла не войти, не выйти, только в туалет, в ослепительно белый храм без дверей, чтобы пациент был всегда на виду. Монтировать камеры в туалетах было запрещено, инфракрасная камера включалась в экстренных случаях, поэтому двери не ставили, так было можно. Звук повторился и усилился, сомнений больше не было, Лиз знала, что это. Первые десять процедур она слышала этот звук, и его издавала она, находясь в аквариуме в дикой панике, желая выбраться. Плеск, скрежет гофрированных шлангов о края аквариума, скрип костюма – вот что она слышала сейчас.

Лиз открыла дверь в аквариум, панель послушно ушла в стену, как только она приблизилась. Эти двери никогда не запирались, открываясь почти мгновенно, стоило подойти. Ее аквариум был пуст, зеленая вода неподвижно молчала, недобро смотря на Лиз. Плеск и скрежет с шуршанием доносились из соседней комнаты. Лиз поколебалась и пошла туда. Страх немного сковывал движения, но непонятно откуда возникшая сила толкала вперед, Лиз крепла, мышцы напрягались до боли и расслаблялись, словно готовясь к неизбежной схватке.

Второй аквариум был красным, Лиз никогда еще не видела такого красного цвета, переходящего в бордовый, смешиваясь с зеленой водой до глухой черноты. Лиз застыла на месте, не в силах пошевелиться. И это не был страх, в голове вспыхнула странная мысль о том, сколько же в человеке на самом деле крови. Лиз смотрела в кровавый аквариум и спокойно обдумывала ее. Спокойствие, внезапно охватившее ее, испугало Лиз гораздо больше, Чем предчувствие и животный страх, которые овладели ею на кушетке. Она испугается себя, но позже, когда останется одна.

Спешить было некуда, Лиз отчетливо понимала это. Надо было все обдумать, чтобы не навредить тому, кто в панике барахтался в аквариуме. Костюм небольшой, как у нее, наверное, тоже девушка. Лиз видела себя со стороны и жалела ее, но не себя.

Тело медсестры лежало справа у края аквариума. Кто-то положил его ровно, перпендикулярно и так, чтобы кровь стекала прямо в воду. Отрезанную голову небрежно бросили в дальний левый угол, и Лиз видела короткие бесцветные волосы и затылок. Она не хотела знать, как выглядят сейчас ее глаза, какая маска застыла на добром лице, вид мертвеца не пугал ее, Лиз чувствовала, что подобное любопытство оскорбит медсестру, пускай она и мертва.

Лиз подошла ближе и осмотрела тело. Разрез ровный, резал сильный и умелый, не в первый раз делавший это. Лиз посмотрела на голову, заметив на затылке кровь, сначала она не заметила ее. Медсестра не сопротивлялась, ее оглушили, а затем убили, но зачем? Кому мог навредить бесполый медработник?

Пациент в аквариуме заметил Лиз и успокоился. Они смотрели друг другу в глаза, определенно это была девушка, и она улыбалась Лиз. У стены возле двери в ее кабинет пищал терминал. Лиз подошла к нему и подтвердила команду окончания процедуры. В графе «пациент» было написано странное имя Ю-ли. Пока отщелкивались шланги и кабеля, а костюм надувался, чтобы тело пациента не пошло на дно, Лиз пробежалась по меню, найдя идентификатор Ю-ли. Запомнить шестнадцать цифр было несложно, Лиз в школе легко справлялась с подобными заданиями, не задумываясь, для чего их этому учат, натаскивают, как служебных собак.

Вытащить человека в костюме из аквариума оказалось не так просто. Девушка была слабая и почти не соображала. Лиз порвала штаны на коленях, содрав ноги и руки в кровь, пока вытаскивала. Еще сложнее оказалось снять костюм и дотащить холодное бледное тело на койку.

Девушка дрожала от холода и страха, боясь закрыть глаза, то с подозрением, то с благодарностью смотря на Лиз. Когда Лиз накрыла ее четвертым одеялом, два она принесла из своей комнаты, девушка стала успокаиваться, проваливаясь в сон на несколько секунд и вздрагивая при пробуждении, едва не сваливаясь с узкой кушетки. Лиз уложила ее на свою подушку и села на пол рядом, сжимая ледяные пальцы девушки в горячих ладонях. Девушка успокоилась и, перед тем, как отключиться, прошептала: «Спасибо. Я Ю-ли».

Лиз кивнула, что поняла, и девушка уснула. Лиз показалось, что она умерла, настолько холодной и неподвижной стала Ю-ли, лишь слабое дыхание вытекало из аккуратных ноздрей. Лиз не запомнила ее лицо, только красивый тонкий нос с аккуратными ноздрями и тонкие белые губы, сжатые в уродливой гримасе ужаса. Она ощутила невыносимую усталость и, не отпуская ладони, облокотилась на кушетку и уснула. Лиз знала, что их скоро найдут… или не скоро… какая разница? Дверь она все равно не откроет, а камеры и так все висят, все считали, измерили и передали.

4. Допрос №1

Из приоткрытого окна приятно дул летний ветерок, перемешанный с запахами сирени и розовых кустов. Если сосредоточиться, вслушаться в песню прохлады раннего утра, то можно было уловить запах цветущей вишни и вкус мокрой травы, еще не тронутые просыпающимся ленивым солнцем, до полуденного марева оставалась целая жизнь. Ветер пугливо бродил по комнате, заглядывая под стол, прячась по углам, рассыпаясь на тысячи мягких иголок, приятно щекотавших уши и ступни. Свободный по своей природе ветер затихал, сникал в этой комнате, принимая правила тишины, истинной хозяйки, незримо следившей за порядком.

Вишня давно отцвела ярко и радостно, глубоко запав в душу Лиз. Каждую весну она выбирала дерево, за которым следила, запоминала, как набухают почки, появляются первые молодые листья, как растение радуется новой жизни. Наблюдение за природой поощрялось врачами, входя в курс самореабилитации, задавать вопросы, выяснять, почему всё, чтобы она ни делала, записывалось в актив ее реабилитации, Лиз не хотела. В детстве, когда еще не понимала, боролась за свою жизнь, как ей тогда казалось, она задавала много вопросов, получая в ответ усиление курса, ожесточение терапии. Если бы она сейчас рассказала о том, что завидует деревьям – об этом и думать было страшно. С другой стороны не порежут же ее на кусочки и не скормят служебным псам, а пусть даже и так, что изменится для нее?

Лиз поежилась, все же она немного замерзла, но закрывать окно совершенно не хотелось. В доме предварительного содержания, куда помещались все свидетели или иные лица, способные помочь следствию, все было довольно старым, допотопным, как называл старший брат, а отец добавлял что-то про убогость казенных зданий и застарелость мозгов. Лиз все нравилось, здесь было уютнее, чем дома, а был ли это ее дом или дом отца и старшего брата, она так и не определилась. По правилам она не должна была скрывать свои руки во время допроса, наряжаться она не любила, так и не распаковав пакеты с одеждой, которые передали из дома, поэтому она сидела за столом в ожидании допроса в светло-бежевой пижаме из плотной мягкой ткани. Пижама ждала ее в шкафу для личных вещей, без штампов или логотипов, без номеров, совершенно безликая и свободная от этого места вещь, безразмерная. Рукава и штанины Лиз аккуратно закатала, подолгу проглаживая каждую складку. Удивительно, но здесь, добровольно интернированная, правда отказаться было практически нельзя, она успокоилась и первую ночь спала прекрасно и очень долго, почти четырнадцать часов.

Допрос должна была начать она, здесь никто никого не тянул или подталкивал, тем более не принуждал, как это практиковалось раньше, об этом она читала в книгах и видела в учебных фильмах. Свидетель сам решал, когда он будет готов пройти допрос, и расчет был верный, мало кто хотел оставаться в полном заточении с короткими прогулками утром и вечером. Большинство шли на допрос на следующий день, спешили, нервничали. Лиз пробыла здесь уже целую неделю, пропустив процедуры и работу, которую она ненавидела, сколько себя помнила. Она отдыхала здесь, запертая, без права на свидания, и потому свободная.

Она поежилась, потерла озябшие плечи и кивнула в камеру над головой. Терминал на столе медленно загорался, давая возможность свидетелю передумать, не желая пугать. Лиз почитала о новых методах и исследованиях, целью которых было подтвердить выбранный метод дознания, основанный на доверии или, как насмешливо отмечалось в критической статье, метод убаюкивания и взятия клиента тепленьким. Что это значило, Лиз так и не поняла, старые обороты речи и фразеологизмы давались ей с трудом, а доступа в сеть не было. Зато была обширная электронная и, что ее особенно удивило, физическая библиотека, собранная из репринтных изданий романов двухсотлетней давности. Книги оставляли «постояльцы», которые как и Лиз, не спешили покидать добровольное заточение.

Терминал предложил Лиз физическую клавиатуру для ввода ответов и вопросов, на допросе она имела право задавать встречные вопросы дознавателю. Правила проведения допроса висели в ее комнате, достаточно было потратить десять минут, бесконечно много для тех, кто спешил выбраться отсюда. Терминал предложил выбрать голограмму следователя. Открылся каталог с двадцатью группами моделей мужчин, женщин или бесполых существ. Лиз пролистала всех, в итоге выбрала раздел сказочных персонажей. Особенно ей понравился большой черный кот в круглых очках. Феи, драконы, микробы и молекулы показались Лиз слишком глупыми, а героев новых сериалов для детей она не знала, не ощутив никакой симпатии к этим ярким и дерзким фигурам не то зверей, не то киборгов.

Напротив появился кот. Он вышел из виртуальной двери, неся в зубах коричневый кожаный портфель с блестящей медной пряжкой. Лиз видела такие в музее, было что-то в этой веще притягательное и отталкивающее, будто бы в этом портфеле можно было заново написать человека или полностью его уничтожить, стереть даже самую малую память о нем.

Кот встал на задние лапы, пушистый черный хвост слегка задрожал от ветра, но голограмме не должно было быть холодно. Поставив портфель на стол, кот галантно поклонился, сдержанно, но искренне улыбнувшись Лиз, и сел за стол. Он деловито раскладывал прибор для письма, а писать он собирался белыми перьями, массивная чернильница из бирюзового камня с вырезанными иероглифами, медное пресс-папье, стопка плотных чуть желтоватых листов и пачка с промокашками. Кот делал все медленно и обстоятельно, топорща от удовольствия длинные усы. Лиз особенно понравились его глаза: левый темно-синий, как море перед бурей, а правый ярко-зеленый, как глаза у рыжей девчонки, когда светит солнце и она счастлива от чего-то – просто счастлива и смеется, а веснушки на солнце разгораются ослепительными звездочками. Кот посмотрел на Лиз и подмигнул, и она увидела эту девчонку, с любопытством разглядывающую ее.

– Мяу, – сказал кот и слегка склонил голову.

Лиз негромко рассмеялась. Кот выглядел забавно и фантастично, хотелось верить в его реальность, отбросив действительную суть дела назад. Она и забыла, что умеет так улыбаться – искренне, широко, не заботясь о том, что за ней наблюдают, что все ее поступки, жесты, каждая улыбка будут оценены, проанализированы, как-то интерпретированы и куда-то сложены. Она не забыла, что вся комната для допросов была нашпигована камерами, как солдат осколками в войнах индустриальной эры, и это ее совершенно не заботило. Ей захотелось погладить кота, потрепать его за ушами, дернуть за длинный пушистый хвост. Кот уловил озорство в ее взгляде, и рыжая девчонка подмигнула ей, а хвост завертелся в беспорядочном шуточном танце.

– Вы будете использовать текстовый чат и жесты. Так мы оценили ваше желание отвечать на наши вопросы, – сказал кот низким приятным баритоном, в котором слышалось довольное мурчание. Лиз кивнула, продолжая улыбаться.

– Вы приняли обет молчания?

Она отрицательно покачала головой и пожала плечами. Кот старательно записывал ее ответ, аккуратно макая острозаточенное перо в чернильницу. Слева от Лиз появился экран, где она видела все, что пишет кот. Она и так это видела, анимация была продуманной, и на виртуальной бумаге появлялись красивые буквы. Заглавные кот выводил с затейливыми вензелями.

– Молчание – это ваше право. По-моему опыту это первый признак честности. Уверен, что допрос не доставит вам неоправданных волнений и тревог. Я готов, начнем, а то у меня еще много дел.

Лиз кивнула и прыснула от смеха, глядя на хитрую морду кота. Как жаль, что там, за стенами, на свободе, как называли это пространство все остальные, у нее не будет такого друга, пускай и виртуального. Все виртуальные помощники были плоские и натянутые по сравнению с ним, как и люди, с которыми она вынуждена была жить. Лиз вздохнула и кивнула, подтверждая, что готова.

– Вы указали, что хотите, чтобы вас называли Лиз. Также этот ник используется в вашей больничной карте. Вы не любите свое имя? – кот внимательно посмотрел синим глазом, зеленый прищурил в недоверчивой улыбке.

Она пожала плечами. Это всегда была первая реакция на этот вопрос. В клинике ее много раз пытали по этому поводу, выуживая кусочки затаенного в душе чувства, которого Лиз сама не могла толком понять. Она не знала, как относиться к своему имени: не она его придумала, и не ей дали право называть себя, как нет такого права у собаки или кошки, попугая или змеи, разрешенных животных для лиц первого круга. Она мысленно вошла в их террариум, небольшую темную комнату рядом с кабинетом отца. По периметру был вделан в стену высокий аквариум, на полметра приподнятый от пола и уходящий прямо в потолок. В аквариуме жил удав, свободно ползавший от одного конца к другому, так и не найдя выхода. Посреди комнаты стоял стеклянный куб, в котором плавали водяные змеи, бросавшиеся на стекло при виде человека. Отец часто пропадал в этой комнате, о чем-то разговаривая со змеями, называя каждую по имени, а для Лиз они все были одинаковыми. Лишь удава он не назвал, оставив ему право самому выбрать себе имя. Лиз завидовала молчаливому полозу, несмотря на аквариум, у него было больше свободы, чем у нее. Не найдя ответа, она вновь пожала плечами, едва заметно тряхнув головой, желая выбросить террариум, но перед глазами остался неподвижный взгляд удава, будто бы собиравшегося что-то ей сказать.

– Хорошо, я буду называть вас Лиз, – кот старательно внес запись и отложил исписанный лист. – Подумайте и скажите, вы хорошо относились к погибшему медработнику?

Лиз, не задумываясь ни секунды, утвердительно кивнула головой. Перед глазами встал аквариум, полный крови, отрезанная голова лежала в углу, но теперь она повернулась и смотрела, улыбаясь, на Лиз. Губы что-то беззвучно шептали, она не умела читать по губам, расслышать мешал скрип пера, кот старательно записывал наблюдения за ней. Лиз мельком взглянула на экран, не найдя ничего интересного в детальном психосоматическом анализе ее реакции.

– А как вы относитесь к другим сотрудникам клиники? Можете ли вы оценить их положительно? – кот внимательно следил за ней то синим, то зеленым глазом, поочередно закрывая их. Лиз покачала головой, отметив про себя, что она не может оценить их и отрицательно. Ее больше интересовала игра кота, что-то пытавшегося сказать этим перемигиванием и опусканием усов то слева, то справа, или ей это только так казалось.

– Но вы не можете оценить их работу и с отрицательной точки зрения? Верно я понимаю, что вы не имеете мнения по этому вопросу?

Лиз кивнула и улыбнулась. Неужели у нее все было написано на лице, или руки ее выдали. Она посмотрела на пальцы и ничего не заметила, на удивление они вели себя более чем спокойно. Кот проскрипел пером и резко почесался, вызвав легкий смешок у Лиз. Она закрыла рот рукой, следуя общим правилам не показывать открытого рта при мужчинах.

– Лиз, вы изучали профиль другой пациентки с ником Ю-ли. Вы с ней знакомы?

Лиз покачала головой, руки потянулись к клавиатуре и остановились на полпути, сказать было нечего, кот и так все понял верно, о чем свидетельствовали записи на экране.

– Как вы думаете, почему ее хотели убить? – кот, не мигая, смотрел на нее. Лиз пожала плечами. Мысль о том, что это была попытка убить девушку в аквариуме ей не приходила. Кот заставил ее задуматься, и от мыслей заболела голова. Лиз потрогала свое лицо, не веря в то, что может так нахмуриться.

– Я вижу, что вы и не думали об этом. Хорошо, ваш ответ честен на 88,9%, что выше заложенного нормативом допуска. И все же, почему ее хотели убить? Подумайте, вы и она адаптеры одного класса. Так почему же вас и кто может хотеть убить?

Лиз с удивлением посмотрела на кота. Кот с не меньшим удивлением смотрел на нее. Через секунду в его глазах вспыхнул огонек мысли, и он заскрипел пером с удвоенной скоростью.

– Вы знаете, что проходите плановый курс адаптации к обновленной версии биокодеров? – кот смотрел ей прямо в глаза, от его взгляда и вопросов у Лиз закружилась голова, и комната поплыла перед глазами. Она замотала головой и заплакала. – Простите, но я обязан задавать вам эти вопросы. Ваши права были нарушены, вам должны были по достижению совершеннолетия объяснить и предоставить выбор. К сожалению, так часто бывает, и антропоморфные адаптеры, полное наименование слишком длинное, чтобы его называть, лишены прав, человеческих прав. Мы не можем следить за всеми, не имеем права. Обязанность информирования возложена на вашу семью. К сожалению, ваш возраст не позволяет вам сделать выбор и вернуться в состояние обыкновенного человека – это убьет вас. Мне жаль. Хотите ли вы больше узнать об адаптерах, узнать о себе?

Лиз закивала, утирая ладонями слезы. Как же ей хотелось сейчас обнять этого кота, чтобы рядом был кто-то живой, теплый и мягкий. Его вопросы всколыхнули внутри нее затаившийся огонь, с наслаждением хищника пожиравший ее изнутри. Она всегда чувствовала его внутри себя, боялась растревожить, запрещая себе думать о себе, пытаться понять, кто она и что с ней делают. Видимо, так работала блокировка, и сейчас Лиз решила терпеть до последнего. Она притянула клавиатуру и написала: «Я хочу знать. Пожалуйста, очень прошу вас!».

– Вы имеете право знать, и я не вправе отказать вам в этом. Вся информация будет доступна для вас в вашем профиле. Также я должен предупредить вас о том, что ваша основная функция не предполагает отступления от заложенных в вас алгоритмов, поэтому вы можете испытывать тревогу, страх и, что вероятно, физическую боль. Это разрешенная блокировка, утвержденная законом. Не буду грузить вас номерами и кодами, но, если хотите, могу подготовить для вас юридическую справку.

Лиз часто закивала. От огня внутри было трудно дышать, но она уже чувствовала, понимала, что это не убьет ее, что она сильнее. Слабая болезненная улыбка промелькнула и скрылась в бледности лица. Она написала: «Почему вы мне помогаете?»

– Я вам не помогаю, и тут не должно быть никаких заблуждений. Я, как вы должны понимать, робот, программа, действующая в рамках прописанного алгоритма. Я обязан следовать строго в рамках принятого свода законов, и вы должны понимать, что без вашего запроса, выраженного в устной, письменной или невербальной форме, я не могу предоставить вам никакой информации.

«Спасибо, я должна подумать, что хочу знать», – написала Лиз и, нахмурившись, добавила: «Для меня пока не понятно, что я могу, имею право хотеть знать. Надеюсь, вы меня понимаете».

– Думаю, что я вас верно понял, – кот промокнул исписанные листы промокашкой и прокатал пресс-папье. Сложив аккуратной стопкой, он достал иглу и прошил листы, надписав на каждом листе дату и время. Из портфеля он достал круглую старомодную печать и отштамповал все листы. Лиз с улыбкой следила за ним.

– Наш допрос или разговор, мне этот термин нравится больше, мы продолжим в другой раз.

Лиз закивала, улыбаясь шире. Она почти ничего не соображала, хотелось вернуться в свою комнату и лечь спать. Сон виделся ей сейчас избавлением от всего, главное не забыть, не струсить.

– Вы можете вернуться домой и прийти позже, когда будете готовы. Я вам рекомендую задержаться у нас, чтобы исключить возможность давления со стороны вашей семьи. Я не вправе это утверждать, но вероятность подобного поведения ваших близких программа оценивает в 97,59%.

Лиз кивнула, возвращаться домой было нельзя – дома ее вновь превратят в обескровленное послушное тело, в безропотную куклу. Кот кивнул в ответ, на экране появилась соответствующая запись.

– Вы можете назначить продолжение допроса в любое время суток. Не забудьте плотно поесть – это позволит вашему организму легче перенести блокировку. Других советов я найти не могу, единственно, есть краткая запись, что в большей степени снятие блокировки зависит от вашего желания. Согласно основным положениям Конституции воля человека имеет главенствующее право над всеми остальными ограничениями и правами. Стоит упомянуть, что это не позволяет оправдывать любые проступки и преступления.

Лиз замотала головой, показывая, что ничего не понимает. Кот саркастически улыбнулся, встал, собрал бумаги, письменный набор в портфель, галантно поклонился и ушел. Виртуальная дверь захлопнулась и растворилась в воздухе, Лиз осталась одна в комнате. Голова горела, тело дрожало от холода. С трудом поднявшись, она пошла к себе, как слепая, держась за стену. Кто-то подхватил ее под руку и довел до комнаты, она так и не увидела, кто это был.

На столе уже ждал обед. Здесь она могла заказать все то, что воспрещалось есть дома. Лиз набросилась на еду, в один момент съев суп и принявшись за свиные ребрышки. Видел бы ее отец и старший брат – они бы позеленели от злости. Разгрызая кости в пыль, она наполовину спала, мозг отключил мысли, оставив работать второй мозг. Когда на подносе не осталось ничего, Лиз легла и завернулась в одеяло с головой. Она спала, вздрагивая от судорог, стуча зубами от холода, изредка вскрикивая.

5. Смерть удава

Молитвенный зал озарился кровавыми всполохами восходящего солнца, еще не набравшего полной силы из-за тусклых рваных облаков, нависших над горизонтом. Комната медленно наполнялась густым теплым заревом, уничтожавшим, делавшим ничтожным все, что было внутри, пронизывая, вытесняя и сжигая все мысли и чувства, недостойные, греховные. Над городом разнесся глас муэдзина, призывавшего к молитве. Усиленный слепой техникой, не способной понять и принять величие момента, глас врывался в молитвенный зал, и кровавое зарево солнца обретало объем и небывалую силу. В такие моменты стирались все сомнения, и Бог переставал быть абстрактным, не понятным трансцендентным сверхсуществом – он был рядом, он входил в каждого, кто был достоин, в каждого, кто хотел быть достойным этого.

Молитвенные залы в квартирах и домах первого круга располагались строго на восток, панорамные окна с адаптивными линзами впускали в себя весь свет утра, забирали его ночью в час последней молитвы. Когда наступал час первой молитвы, линзы фокусировались на солнце, и город за окном пропадал, весь мир исчезал, растворенный в инфракрасном излучении. В таких комнатах или залах, если позволял статус владельца дома, не было ни камер, ни микрофонов, стены имели хорошую звукоизоляцию, поглощавшую не только звуковые волны внутри и снаружи, но любое другое электромагнитное излучение. Единственным незащищенным местом оставались окна, открытые взору любого, ведь молитва не может быть скрыта ни от Бога, ни от простого смертного, так гласил закон человеческий.

Муэдзин еще не начал свою песню, а в молитвенном зале стояли на коленях, покорно склонив головы перед всемогущим светилом, трое мужчин. Одеты они были в соответствие со своим статусом, но по золотой вышивке на черных молитвенных одеяниях любому было ясно, что перед вами люди высшего круга.

В молитвенные комнаты или залы мог войти любой человек, любого сословия и статуса, встать рядом на коврик и вознести хвалу небесам, но все соблюдали негласный закон, поэтому для слуг и низших родственников всегда делали отдельную молитвенную комнату. Женщины совершали намаз отдельно от мужчин все вместе, без деления на сословия, и им разрешалось исполнять долг немного позже или в другие часы, чтобы при выходе не столкнуться с мужчинами. После молитвы из них выходило столько тепла и солнца, что видом своим, блеском в глазах и не сдерживаемому дыханию, вырывающемуся из полуоткрытого рта, они способны были ввести мужчин в искушение, заставить возжелать себя. Час после молитвы все должны были провести в своих комнатах, слуги за работой, но мужчины и женщины отдельно. Кто и когда придумал это правило, никто не знал и не задумывался, как не задумываешься о том, почему дует ветер, или идет дождь, почему солнце встает утром и уходит за горизонт вечером, погружая мир в тяжелую ночь, полную опасностей, страстей и соблазнов. Обо всем этом не имело смысла думать – закон был един, и рука Бога вела законотворцев, а божественная искра наделяла их умы чистотой разума и мудростью Вселенной. Закон един и неделим, и создан Богом – он и есть сам Бог, и это тоже Закон.

Мужчины молились молча, отбивая поклоны по очереди, перебирая изумрудные четки, одними губами шепча священные тексты, воздавая хвалу Аллаху и небесам, благодаря за милость его, ниспославшего на их грешную землю мудрых и справедливых правителей. В конце оставалось немного времени для своих просьб, и этим пользовались в основном только люди низшего круга, верившие и просившие за детей и близких, но никогда не просившие за себя. Высший круг молчал, зная, что любая просьба может разгневать Бога, и так давшего им все от щедрот своих, наделивших их жалкие души невозможной милостью, величину и цену которой не способен понять человек, только вера способна вместить в себя эту великую радость, невообразимое счастье.

– Отец, ты знаешь, где Мара? – спросил один из мужчин у высокого седого старика, все еще перебиравшего четки и что-то шептавшего свистящим голосом. Молитвенный час был окончен, и пришло время для осознания и познания.

Старик повернул голову к спросившему, с презрением смерив его грузное тело и напряженное большое лицо. Они были очень похожи, только выкаченные пустые глаза и слегка крючковатый нос отличали сына, делая его лицо глупее и завистливее. Маленький рот с тонкими губами прятался за толстыми щеками и нависшими густыми усами.

– Ты и сам все знаешь, Эмир, – процедил сквозь зубы отец и повернул голову к третьему мужчине, который стоял неподвижно на коленях, смиренно склонив голову перед солнцем. Он был другой, что сильно бросалось в глаза: невысокий, с тонкими чертами лица и аккуратным тонким носом. Если бы некороткая борода и подстриженные по последней моде усы, он был бы больше похож на женщину. Маленькие руки, тонкие пальцы, невыдающиеся плечи и мягкий голос, обычно тихий и спокойный, обманывали окружающих, которые и представить не могли, какая сила таится в его красивых пальцах. – Беджан, где твоя жена? Ты должен был забрать ее домой!

– Мара там, где она хочет быть. Я не вправе нарушать закон, ведь так повелел Аллах, – Беджан вежливо посмотрел сначала на старика, потом на молодого, приятно улыбнувшись. – Я думаю, что лучше ей пока находиться там.

– Ты что, дурак! – рассвирепел молодой, глаза его налились кровью, а усы заплясали в гневном танце. – Ты же видел, что нам прислали оттуда!

– Ты боишься? – Беджан с интересом посмотрел на Эмира. – Не ты ли всем доказывал, что Мара дурочка и все равно ничего понять не сможет. А теперь ты боишься. Пожалуй, ты впервые признал ум своей сестры, а ведь я вас предупреждал.

– Врешь! Ты все знал! Ты знал, что так будет! – рассвирепел старик и попытался встать, но у него затекли ноги. – Эмир, подними меня!

– Вы, почтенный Ата, ошиблись. Вы отвергли все наши предложения и сделали так, как привыкли. И вы ошиблись, – Беджан вежливо склонил голову.

– Как ты говоришь с потомком пророка?! – взревел старик. – Я следовал воле Аллаха!

– Воля и Слово Аллаха на нашей грешной земле известны – это есть Закон. Иного слова я не могу знать. Я передаю вам весть, во всем остальном воля Аллаха, – Беджан почтительно поклонился солнцу и поднялся. – Никто не может знать заранее, что ждет его, но каждый должен знать, что требуется от него.

Он поклонился старику, потом Эмиру и бесшумно вышел. Старик сжимал и растягивал четки, скрежеща зубами, отвернувшись от яркого солнца, ослеплявшего его взор и разум.

– Подними меня! – приказал он сыну.

– Что будем делать, отец? – испуганно спросил Эмир.

– Подними меня, дурак! – крикнул старик, выплеснув всю злость и гнев из глаз в лицо сына. – Не тебе об этом думать, я сам все решу!

Эмир тяжело встал и с трудом поднял старика. Отец с презрением посмотрел на запыхавшегося сына и, подволакивая левую ногу, вышел. В коридоре его ждал верный слуга с подносом. Старик выпил стакан ледяной воды и пошаркал к себе. Остановившись у кабинета, он вернулся и вошел в террариум. Закрыв дверь на замок, он встал у аквариума с водными гадами. Змеи не бросились на него, как обычно. Они сбились в кучу и смотрели куда-то вниз, не обращая внимания на хозяина.

– Эй, тупые создания! – старик постучал костяшками пальцев по стеклу. Внезапно что-то большое и холодное скользнуло по его ногам. – Это еще что за шайтан?

Голос старика дрогнул, лишенный силы и уверенности. Старик огляделся и вскрикнул, не увидев в длинном аквариуме молчаливого полоза. Что-то темное двигалось на него слева, он бросился к двери, но удав повалил старика на пол, быстро и безмолвно обхватывая тело мощными кольцами. Старик издал последний глухой крик, когда полоз продавил грудную клетку, превращая тело в бесформенную груду раздавленного мяса и переломанных костей.

Так их и нашли. Удав не то уснул, не то сдох, разбираться никто не стал. Ему прострелили голову, отрубив для надежности, но освободить тело старика так и не смогли. Накрыли простыней, прочитав короткую молитву. В террариуме остались Эмир и Беджан. Эмир со страхом и плохо скрываемой радостью смотрел на бесформенную кучу под простыней, Беджан, как обычно, злил водных гадов, осмелевших после гибели могущественного собрата.

– И что теперь? – задыхаясь от волнения, спросил Эмир.

– Теперь ты глава рода, – бесстрастно ответил Беджан. – Тебе стоит быть умнее своего отца, а ум для тебя – это послушание.

– Я не буду таким дураком, как отец, – процедил сквозь зубы Эмир, если бы не было Беджана, он бы пнул тело, стал бы его топтать.

– Твой отец не был глуп. Не порочь его имя, тем более не вздумай никому об этом говорить. Ты должен уважать память своего отца, иначе тебя не примут.

– Что я должен делать?

– Пока ты должен скорбеть. О Маре позабочусь я. Я ее муж, а тебе надо возглавить семью.

– Но как мы без нее сможем? Срок перевода близится.

– Это уже не твоя проблема. Пока я знаю, что его перенесут. И в этом нет нашей вины. Твой отец знал, что идет большая игра. Он сделал ставку и проиграл, не ошибись и ты, – Беджан пошел к выходу. У двери он обернулся. – Поговори со своей матерью, подготовь ее. Ваши отношения не должны стать известны. Даже не думай пытаться их узаконить.

Эмир побледнел, глаза налились кровью, но смолчал. Беджан долго смотрел ему в глаза до тех пор, пока Эмир не отвел их в сторону. Оставшись один, Эмир занес было ногу, чтобы пнуть отца, и отпрянул назад. На мгновение ему показалось, что тело под простыней зашевелилось. Вскрикнув, он выбежал, забыв закрыть дверь.

В коридоре никого не было, Эмир стоял у двери комнаты матери и прислушивался. Замок щелкнул, и он вошел.

– Он мертв, – шепотом выдохнул Эмир, упав на колени перед матерью. Она сидела на кровати в тонком коротком халате и расчесывала длинные черные волосы. – Он мертв, слышишь, мертв!

Женщина удивленно посмотрела на него, словно видела впервые? Он подполз к ней, положив большую голову на колени. Она гладила сына, изредка выдергивая волоски, а он терпел. Внезапно она разразилась диким скрипучим хохотом. Белое лицо, еще недавно красивое в застывшей молодости украденных лет, исказилось жуткой гримасой ужаса и беспредельной радости, продолжая гладить голову Эмира.

– Мама, – он поднял на нее полные слез и счастья глаза.

Она ничего не ответила, смотря на него безумным взглядом. Женщина склонилась и впилась зубами в его губы, глубоко засовывая длинный язык. Почувствовав вкус крови, она оттолкнула его и распахнула халат, открывая не утратившее привлекательности тело, портили ее облик кисти рук, не способные скрыть возраст, и безумный взгляд, искривленное похотью и гневом лицо сумасшедшего. Она встала, он покорно снял с нее халат. Женщина дала ему пощечину, потом еще одну, еще и еще, пока все лицо не запылало и надулось, как переспелый помидор. Закончив бить и внимательно осмотрев его лицо, она улыбнулась и села на кровать, широко расставив ноги. Схватив его за волосы, она прижала его лицо к себе, сжав голову бедрами, желая задушить, отпуская, давая передышку на несколько секунд, и с новой силой вжимая в себя, душа ногами.

6. Беджан

Колючая и приятная слабость охватила его перед входом в храм. Так бывало каждый раз, с самого первого посещения, когда Беджана, еще совсем юного референта высокого чина, о котором все успели забыть, начисто стерев его имя и заслуги из документов и встроенной человеческой памяти, ввели в храм в составе шумной делегации. Посещение храмов входило в основную программу культурных дней. В отличие от других, таких же молодых и дерзких технократов, застарелый термин академии госуправления и госстроительства, Беджан не пропускал ни одного культурного дня. И дело было не в том, что на весь день он освобождался от обязанности сидеть десять часов в душном стеклянном доме, выискивая ошибки и багги в программах и документах, спускаемых с самого верха. Работы он не боялся и находил в ней ледяное удовлетворение, как успокаивается нутро в знойный день после долгого глотка ледяного напитка, а в том, что Беджану нравился город, особенно его старинная часть. Он любил после работы гулять от одного островка старины к другому, выискивая свидетельства былой жизни в стекло-железных исполинах, как маленькая мышь находит щели и лазы в лабиринте безликих заборов.

Он не спешил, ему и некуда было спешить. Статус заставлял спешить и ждать других, а он всегда приходил вовремя. После того, как тело главы рода увезли в морг готовить к погребению, Беджан покинул дом. Личный автомобиль без водителя, небольшая белая капля из зеркальных панелей на четырех колесах довезла его к храму. Он не задавал маршрут, не отдавал приказов роботу, зная, что его маршрут уже составлен, что неспящее око уже просчитало за него все вероятности, определив желания и потребности. Беджан много думал о том, сколько в жизни современного человека осталось воли, свободной от анализа и математического расчета, свободного от рационализаторского алгоритма и модных тенденций, которые задавал тот же незримый интеллект. Раньше люди называли его искусственным интеллектом, пока Бог не воспротивился, и не вышел закон, утверждавший волю и власть Бога, воссозданную в бесконечно мудром и идеально точном машинном коде. С раннего детства всех учили, даже детей третьего и четвертого круга, что интеллект вместил в себя мудрость и волю пророка и его апостолов, навеки вечные дав им новую жизнь, а людям шанс на спасение и немного счастья при жизни. Никто не обещал рай на земле, закон устанавливал обязанность каждого получить немного счастья. Как потешались его однокурсники над подобными формулировками, не понимая, не видя очевидных вещей, что жизнь каждого просчитана, определена и решена – это и есть тот идеальный мир, то, к чему так упорно стремилось человечество все сотни лет, тысячелетия проб и ошибок – желанный, понятный и справедливый священный мир.

Беджан оглянулся, прямо, глаза в глаза посмотрев в широкоугольную камеру, нависшую над подземным переходом. По дороге, закрытой от пешеходов прозрачными экранами, неслись робокары, сливаясь в ярких солнечных лучах в живую плазму, как лава, вырвавшаяся из недр земли, эта плазма меняла город, прожигала, прокладывала новые русла, разрушая старое, ниспровергая новое в пользу сверхнового. Подземный переход вел к мечети, стоявшей напротив храма. Спорившие в прошлом конфессии, смотрели друг на друга со спокойствием победителя, всегда понимая, что им нечего было делить между собой. Люди жили, умирали, рождались с мыслью, что так было всегда, лишь немногие, у кого был доступ, знали про религиозные войны, про борьбу за влияние и потоки ресурсов, борьбу за людской ресурс. Беджан тоже знал об этом, в своих поисках не переходя грань дозволенного, не углубляясь в исходники священных текстов. Он ходил в христианский храм не потому только, что по статусу был обязан это делать, ему нравилась атмосфера, так он приближался к Богу, как он его понимал и чувствовал. Камера знала, что он не пойдет в мечеть, что никто из прохожих, суетливо спешащих на службу, не пойдут по своей воле в мечеть, выполнив положенный намаз на восходе.

Беджан вошел в храм. Старые, оббитые железом в виде странных узоров, отдаленно напоминавших цветы, двери поддавались с трудом. Здесь никогда не было случайных людей, а для экскурсионных групп и делегаций двери раскрывали настежь, удерживая их железными крюками, огромными и уродливыми, почерневшими от времени, пахнущими кислой смертью. Крюки вонзались в плиты, массивные двери тянули на себя, прогрызая в когда-то белой композитной плите глубокие борозды, словно вспахивая землю, снова и снова, раз за разом, ожидая, что кто-то посадит семя, и взойдет колос. Беджан видел, как из земли вырастают эти колосья, переплетаясь друг с другом, превращаясь в величественные колоссы, рушащие этот город, как землетрясение, ниспровергая величие человека до грязных обломков и густой неопадающей пыли. И вокруг царит кислый запах смерти – так пахли в музее танки и другие ржавые машины, пробитые и сгоревшие до космической черноты машины смерти, сжигавшие, уничтожавшие людей, сжигавшие дотла тех, кто управлял ими, сидел внутри. Беджан часто ходил в музеи, на весь день застывая перед панорамами, разгуливая между обломками прошлых войн, впуская в себя, вбирая чужую смерть, не думая о том, была ли она заслуженной, может быть оправданной или случайной, нелепой, жалкой и нечестной. Смерть не знает оттенков, она и не должна быть никакой, как и жизнь, идущая сама по себе, пропуская через себя множество организмов, биотел, рисовавших в своем воспаленном воображении понятный и простой мир, бесконечно далекий от жизни. И все же Беджан знал запах смерти – запах, вкус ржавого сгоревшего железа, кислый и прогорклый вкус крови, несущей жизнь по руслам биотела, забирающей жизнь с собой. Вихрь мыслей, воспоминаний и тревог пропадал мгновенно, как Беджан входил внутрь храма, вторгался в неподвижность воздуха, насыщенного запахами ладана и гари от свечей, запаха настоящих книг и вкуса старого ржавого железа. Он растворялся в этом воздухе, позволяя себе не думать, а просто быть.

Взяв в лавке три свечи и подтвердив запись, робот-продавец сам вписал «За упокой», Беджан пошел к дальнему канону. Это было его место, скрытое от случайного взгляда, с остатками его свечей и нескольких новых огарков. Он улыбнулся, хотелось бы узнать, кто ходит сюда, не ленится уйти в темный угол, свободный от камер, не желая получать допбаллы в рейтинг. Беджан зажег свечи и некоторое время держал их в руках, смотря на нависший каменный свод, исписанный ликами святых и картинами никому непонятной жизни прошлого. Святые глядели на него зло, плоскими лицами и неподвижными глазами, угрожая, желая изгнать врага из святого места. Беджан улыбался им в ответ, он бы засмеялся, вложив в каждый звук все свое презрение к ним, но этого нельзя было делать. Такое поведение влекло за собой разбирательство в полиции совести.

Из-за алтаря к нему вышел высокий и грузный старик, облаченный в вышитые золотом покровы. Массивный золотой крест вгрызался в грудь и живот, длинные седые волосы, аккуратно расчесанные, светились неестественным синим светом.

Беджан почтительно поклонился, пускай это и была голограмма последнего патриарха, так и не пережившего реформацию церкви, перехода веры в бездушный цифровой код, так называли реформацию противники, не собравшие под свои знамена и малой части, способной воспротивиться. Процесс реформации главенствующих религий, их объединение под волей единого Бога, длился два десятилетия и, как раньше, старое и старые ритуалы, атрибуты, сменялись новым, не отрицавшим и не ломавшим, а сдвигавшим, прятавшим вниз, менявшим облик и интерфейс, не меняя сути. В этом была главная задача и честность реформации – людям, наконец, открыли саму суть, заставили их ее увидеть и принять, вместить в сердце так глубоко, чтобы нельзя было вырвать. Все стало просто и понятно, жизнь расписана от рождения до смерти, и воцарил на родной земле Закон Божий, без ненужных сказок, сказаний и прочей мишуры, способной лишь затуманить плоский мозг, вырастить либо фанатика, либо заставить сомневаться. Сомнения – вот они главные враги веры. Сомнения рождает низменная часть человека, и тогда человек рождает в себе дьявола. Не дьявол вводит в искушение человека, новая догма не отрицала, но и не утверждала дьявола, как самого по себе, как могущественного и до сих пор непобедимого противника Бога. Дьявол рождается в самом человеке, человек и есть сам дьявол, если сойдет с пути, посеет и взрастит в себе сомнения.

– Здравствуй, Беджан, – голограмма милостиво склонила голову.

– Здравствуйте, патриарх Сергий, – Беджан отвесил вежливый поклон, подняв вверх левую руку, в которой он держал зажженные свечи, уже начавшие капать биовоском на пол.

– Мы все скорбим о вашей утрате. Твоя жена, должно быть, безутешна от горя, настигшего вашу почтенную семью. Бог забрал его к себе, не нам решать, какая участь ему уготована на небе или в аду. Мы же должны чтить память ушедших, не забывать их поступков и не отрицать их заслуг или злодеяний. В забвении, в желании умолчать, стереть из памяти своей и других и добро, и зло, прорастает семя дьявола – он есть сама ложь.

– Вы правы, – Беджан склонил голову, грустно улыбаясь. – Но я не могу. Что-то мешает мне сделать положенное.

– Делать надо по велению сердца, чувствовать, а не осознавать свое деяние, будь оно совершенное или несовершенное. Внутри тебя, правда, остальное ложь. Каждый раз, поступаясь велению сердца, тому свету добра и справедливости, что мерцает внутри каждого, мы отступаемся во тьму, губим себя и близких. Сделай то, что велит твое сердце. Свеча лишь символ, напоминание о том мерцании добра, что живет в тебе. Не все видят это, выполняя предписанный другими ритуал, не понимая его суть – это гордыня и тщеславие, ощущение себя праведником и добродеятелем. И это ложь, если действие твое не идет из сердца. Церковь не нужна, она помогает посмотреть в себя, узнать себя и полюбить. Мы уже давно не ведем службы, и не потому, что люди не приходят, сам знаешь, что собрать прихожан дело простое, достаточно одного распоряжения, и они будут стоять в очереди, желая выполнить его первыми. И в этом тоже будет ложь, ведь они, подобно роботам, придут сюда и будут выполнять команды, не зная и не желая знать истинного смысла ритуала, не станут слушать и вникать в слова молитвы, а будут повторять и повторять, как заведенные куклы, как роботы постиндустриальной эры на стойке отеля или в аэропорту.

– Я хочу поставить за свою жену, – сказал Беджан. Голограмма патриарха еле заметно дернулась, так было всегда, когда программа обращалась к базам данных полиции совести и другим госхранилищам. Беджан спрашивал себя, намеренно ли так было сделано, чтобы человек понимал, когда его семью и его самого сканируют, анализируют, или все это только ему казалось? Узнать было негде, а спрашивать даже самых близких друзей было опасно. А кто были его друзья? Он подумал о Маре, закрыл глаза, чтобы вглядеться в ее умные и понимающие глаза, ощутить теплоту ее руки, доброту ее молчания, и из глаз потекли мелкие слезы, приятно щекотавшие нос. Беджан утер слезы и улыбнулся.

– За нее и ее детей.

– Сделай это, сделай так, как велит твое сердце, – одобрительно кивнул патриарх. – Она взяла серьезный грех на душу. Закон слаб, искупление слишком легко и бессмысленно. Ты же внес за нее залог, верно?

– Вы все знаете, – улыбнулся Беджан. Он по очереди растопил концы свечей и бережно поставил их, на короткое мгновение залюбовавшись ими. Легкий ветерок раздул крохотное пламя, дешевая уловка для верующих, чтобы они ощутили значимость действия. – Вот только грех этот мой, и мне за него отвечать.

– Твоя любовь способна искупить ее грех, но она доведет тебя до ада. Знаешь ли ты об этом?

– Да, знаю. Я все знаю, – Беджан, не отрываясь, смотрел на пламя свечей, если бы он взглянул на патриарха, то увидел бы, что голограмма смотрит туда же, не мигая и не дыша. – Я хочу, чтобы она стала свободной.

– Но ее свобода будет стоить многих жизней. Понимаешь ли ты это, готов ли ты взять их на себя?

– Нет, не готов. К этому нельзя быть готовым. Нет большей лжи, чем забота обо всех.

– Ты прав, и ты ответишь за свои грехи, а они за свои. Мы все ответим за все. Ты видишь меня, как и те, кто пожелает видеть. Таких немного, и их становится с каждым годом все меньше. Как ты думаешь, где я и кто я?

– Могу ли я отвечать честно? Мой ответ не способен вместиться в утвержденные законом каноны, – Беджан побледнел, не понимая, почему вдруг стал откровенничать с этой шпионской программой.

– Ты можешь говорить честно, не боясь, что сказанное тобой дополнит твое дело. Многие не знают, но реформация церкви по-настоящему завершила создание тайны исповеди. Думаю, тебе знакомо понятие кольцевой записи и логический разрыв кольца? Вижу, что ты знаешь об этом. Остается понять для себя, веришь ли ты себе, боишься ли ты себя.

– Не знаю, – честно ответил Беджан. – Я могу и так сказать, без страха или раздумий. Я об этом много думал и знаю, что вас после смерти воссоздали, внедрили ваше цифровое Я в это здание, где вы существуете вот уже много десятков лет.

– И откуда я не могу выйти или просто исчезнуть, – кивнул патриарх. На его морщинистом лице появилась улыбка радости, что его понимают.

– Наверное, раньше бы это назвали Чистилищем, но, по-моему, это настоящий Ад.

– Ты прав, и ты первый, кто это понял. Я вижу твой путь, как ты из третьего круга поднялся до самого верха. Ты потерял свою семью, твой род уничтожен. Ты сам выбрал путь оскопления и отрезал будущее от себя. Твоя воля, ведущая к выбранной цели, приведет тебя в Ад, и он настанет еще при жизни.

– Я знаю, и я не готов к этому. Но я не отступлю.

– Пока это лишь обещание самому себе. Не клянись именем Бога, будь честен перед собой, и тогда будешь честен перед Богом. Твоя ненависть даст тебе сил, а твоя любовь спасет тебя.

Патриарх склонил голову и исчез. Это произошло в тот момент, когда в храм вошли полицейские. Они быстро перекрестились и направились к Беджану. Он следил за ними периферическим зрением, не сводя глаз с пламени свечей, видя в подрагивающем огне Мару и ее детей, мальчика и девочку, двух чудесных малышей, так похожих на нее, но никогда не видевших мамы. Едкая горечь разлилась по его сердцу, отчего перехватило дыхание, и он глухо вздохнул, отгоняя от себя слезы. Мара не знала ничего о своих детях, чистая и невинная, лишь донор в подлой игре.

Полицейские склонились в почтительном поклоне, выполнив нужный ритуал перед высоким лицом. Когда-то давно так кланялись вельможам в древних странах, и глубина поклона зависела от статуса, перед императором положено было падать ниц, прямо в грязь.

– Нам поручено сопроводить вас до дома Правительства. Простите, что помешали вам, но у нас приказ, – почтительно, не тихо и негромко произнес полицейский с тремя полосками на погонах. Беджан никак не мог запомнить их звания, просто считая полоски и деля их по цветам, чтобы обращаться к нужному чину, не оскорбить его разговором с подчиненным.

– Я уже закончил. Идемте, я готов, – спокойно сказал Беджан. Хотелось проверить свой рейтинг, не обманул ли его патриарх, но этого не следовало делать прямо сейчас, не при них. Он все узнает, когда начнется заседание, и система выдаст всю информацию на терминал. Падение рейтинга не хуже, чем рост, ведь он мог стать выше министра. По его лицу пробежала незаметная тень усмешки, на вид он оставался бледным и напряженным, как и положено было скорбящему.

7. Череп

Белая кость, абсолютный все отражающий цвет, обратная сторона ночи. Нет ни запаха, ни вкуса, ни оттенков, только кривое пулевое отверстие возвращало в несовершенную действительность. Пуля вошла под неправильным углом, нарушив симметрию и расколов гармонию на жесткие части. Если ударить по нему ложкой, то он запоет, зазвенит, но глухо, напоминая голос хозяина, безнадежно сросшегося с молчаливым питомцем.

Лиз, не моргая, смотрела на череп, положив голову на ладони. Иногда ее глаза закрывались, и она проваливалась в короткие сны, после которых она долго не могла придти в себя, понять, где она и кто, заставить себя подняться со стола и размять затекшие руки. Поясница превратилась во что-то инородное, вделанное в нее неумелой рукой. Как бы она не садилась, не двигалась, вся нижняя часть мешалась, и Лиз ложилась на стол, чтобы смотреть в мертвые глазницы, угадывать слова в раскрытой хищной пасти, потерявшей несколько мощных зубов. Удав был стар, как и его хозяин, и в черепе Лиз видела отца. Нет, она не могла вспомнить лицо отца, как не могла вспомнить лица брата и матери. Она помнила, что в каждом из них она видела отца, его звериный оскал, резкость черт, придававших весомости, пугавших других. Страх – вот основная его черта. И это был не только страх, который он вселял в ума и души, но в первую очередь это был его страх, заставлявший бить первым, не слушать и не желать понимать никого, кроме себя, кроме своего страха.

Его черты были и в ней. Лиз вставала и подходила к зеркалу. Вот он, тот же оскал, когда она думает о семье, о клинике. Она пыталась повторить, показать зубы, чтобы глаза налились холодной ненавистью, и не могла, растворяясь в смехе. Она смеялась над собой, смеялась над ними, если бы она знала мир, то смеялась бы и над ним. Лиз вдруг поняла, что ничего не знает, кроме отцовского дома, дороги до клиники, натянутости вежливых улыбок, загородных резиденций для лиц первого круга, обнесенных двенадцатиметровыми заборами с вышками, клирингового центра, где она должна была работать. Мысль о работе или миссии, как называл это отец, вводила Лиз в острое болезненное состояние, переходящее в приступ паники и удушья. Она уже слишком много знала о себе, и что-то в ней противилось этому знанию, сопротивлялось, угрожало. Глядя на череп удава, раздавившего отца, как собаку, она находила в себе осколки памяти, коловшие в самое сердце – она уже знала это раньше, она все знала и забыла. Или ее заставили забыть?

Лиз села за стол и уставилась на череп. Перед ним лежала короткая записка от Беджана, он и раньше писал ей такие записки, она вспомнила, где они хранятся в их доме. Лиз улыбнулась сама себе, уверенная, что никто не сможет их там найти, кроме Беджана. Она взяла записку и перечитала несколько раз. Беджан писал красивым мелким почерком, коротко и без эмоций. И все же в наклоне букв, в порядке слов и цвете бумаги Лиз чувствовала его волнение. Она боялась признаться себе, отгоняла от себя эти чувства, вспоминая и заново обретая непонятную близость к этому человеку, которого она совсем не знает. Или не помнит? Одно Лиз знала точно – он любит ее, она вспомнила об этом, когда получила письмо и череп. Никто больше ничего не писал ей, не сообщал о смерти отца. Первым и единственным, до письма Беджана, был робот-следователь, принесший свои соболезнования и предложивший помощь, доступ к препаратам. Но Лиз ничего не почувствовала, узнав о смерти отца. Даже радости не было, только одна сплошная пустота. Ей было все равно, и, наверное, отец этого и боялся в ней, зная, что Лиз все равно: жив он или мертв.

«Дорогая Мара,

Вот уже шестнадцать дней я не видел тебя, не слушал твоего молчаливого разговора. Я должен сообщить тебе о смерти Ата. Поплачь о нем, отбросив все из своего сердца, оставив его чистым. Я знаю, что внутри тебя, и оно как солнце всегда озаряло мою жизнь. Никто не заслужил такой жестокой и мучительной смерти, но каждый из нас сам шьет себе саван и готовит костер с самого рождения.

Церемонию мы проведем без тебя. Эмир и твоя мать слишком убиты горем, так что позволь мне отдать последние почести Ата. Наш дом осиротел, и он останется пустым навсегда, пока ты не вернешься.

Ты знаешь, чей это череп. Ты знаешь, как он долго ждал своего часа. Ата сам решил свою судьбу, ты же знаешь, что он никому не доверял кормление своего удава. Мы все ждем своего часа. Я знаю, что ты уже поняла, почувствовала в себе то, что ты должна сделать. Не печалься о том, что ты не помнишь, что чувствуешь что-то и боишься этого – никогда не печалься о том, что ты сделала, лучше реши, что ты будешь делать. Я поддержу любое твое решение, можешь быть в этом уверена.

Череп твой. Реши, пойми, что не завершено. Отпусти их, выпусти из себя.

Навсегда твой Беджан. И в жизни, и в смерти я буду рядом».

Беззвучно Лиз прошептала: «Никто не заслужил такой». Она посмотрела на череп и улыбнулась, покачав головой. «Заслужил, а он заслужил!» – рассмеялась она и сложила из письма Беджана голубую розу. Розочка получилась крохотная, она легко затеряется в ее бумажном букете. Этот букет она собирала, складывала из клочков настоящей бумаги, которые удавалось найти в кабинете отца или в мусорном ведре. На каждом кусочке разноцветной бумаги она писала свою самую тайную мысль, то, что нельзя было даже подумать, складывала крохотный цветок и приклеивала к картине. Врачи одобряли ручной труд, и Лиз никто не дергал, не мешал и не отбирал обрывки бумаги. Позже она добавляла в свою картину письма Беджана. Скорее всего, он знал это. Лиз вспомнила, как ее муж, заходя к ней в комнату, долго улыбаясь, смотрел на бумажный букет и никогда ничего не спрашивал.

Лиз вспомнила Беджана. Тот образ холодной тени, с которым она жила в последние месяцы, проходя курс реабилитации, вспыхнул, и она увидела красивого человека. Она увидела его глаза, неизменно смотревшие в ее глаза, он никогда не отворачивался, как брат или отец, не хмурился, не искажал лицо в недовольной злобной гримасе. У него были черные умные глаза, и Лиз казалось, что глядя на нее, они вспыхивали, искрили неподдельным интересом. Они поженились давно, ей исполнилось восемнадцать, ему двадцать четыре. Их брак был рассчитан, определен заранее, и даже отец не решал это, он лишь исполнял. Лиз не до конца понимала, почему так произошло, но чем больше она узнавала о себе, тем меньше у нее было сомнений, что иначе и быть не могло. И ей повезло, очень повезло. Беджан не бил ее, не насиловал, он даже никогда не прикасался к ней, сразу поняв, что Лиз не хочет этого.

Лиз знала, чего хотят мужчины, и что она должна делать в браке. Если бы Беджан захотел, она бы позволила ему, сделала бы все, как учили, но что принесет мужчине близость с покорной куклой, пускай и живой, и теплой, но бесчувственной. Они никогда не обсуждали это, и их брак не требовал продолжения рода. Находясь здесь, Лиз узнала, что у них был особый вид брака, который скорее стоило назвать опекунством. Беджан точно знал это, и Лиз чувствовала, что ему претит сама мысль о половой связи опекуна с подопечным. Лиз это не расстраивало, она никогда не испытывала полового влечения. Организм жил своей жизнью, исполняя положенное, поэтому раз в месяц, когда укажет ее датчик, встроенный в артерию левого бедра, она ходила в клинику и сдавала яйцеклетку для заморозки. Что с ней потом делали, она не знала, но было интересно. Один раз она спросила об этом отца, за что он в третий раз избил ее. Он бил долго, вгрызаясь каменными кулаками в живот и грудь, пока Лиз не провалилась в спасительный обморок. Тогда еще не было Беджана, после замужества отец не позволял себе трогать ее. Лиз верила, что отец боялся Беджана. Она видела, что ее муж, на вид маленький и нежный, на самом деле физически и морально сильнее отца и брата, который открыто боялся и отца, и Беджана, боялся и ненавидел.

Лиз кивнула черепу и усмехнулась. Чтобы они не делали с ее генетическим материалом, она пропустила очередную сдачу. Это не было больно или унизительно, Лиз не могла подобрать слова, чтобы определить то чувство пустоты, замешанной со злостью и отчаяньем, которое накрывало ее после входа в стерильный бледно-голубой кабинет. Гинеколог, такой же бесполый, лишенный гендера человек, доброжелательно улыбался ей. Он делал все быстро, осматривал вежливо, рассказывая смешные истории или новости, и Лиз смеялась вместе с ним. Благодаря ему что-то втискивалось в эту злую пустоту, и ей было не так тяжело, а через несколько дней она обо всем забывала. Пускай медработник был и бесполый, такой же, как и остальные отекший и бесформенный, добрый и вежливый, но не робот, Лиз знала, что он родился мужчиной. Она боялась спросить, жалеет ли он об этом, пока несколько лет назад он, сделав все быстрее, чем обычно, не показал ей фотографии своих детей, учившихся в университетах второго круга. И она поняла, что он не жалеет. Она увидела это в его счастливых глазах, в крупных слезах, которые он не успел стереть с лица. Если бы она заявила об этом, он мог бы потерять работу, Лиз знала о правилах и штрафах, ей об этом рассказывал Беджан, приоткрывая занавес реального мира, ненадолго, так, чтобы несильно испугать ее.

Принесли обед, а вместе с ним плотный пакет из плетенного пластика и тяжелый молоток с деревянной ручкой. Лиз видела такие только в музее, и в этом архаичном здании нашлось такое оружие. Раньше его называли инструментом, но Лиз, взяв в левую руку молоток и ощутив его тяжелую мощь, поняла, какое это страшное оружие. Она оставит его себе, как напоминание о добровольном заточении здесь.

Справившись с обедом, она заказывала двойное второе и два десерта, Лиз убрала со стола. Поднос с тарелками она вынесла за дверь, поставив у стены. Вернувшись, она некоторое время вертела череп в руках, трогала пальцем пулевое отверстие, обломанные зубы, и улыбалась. Положив череп в пакет и крепко завязав, Лиз прошлась по комнате, выстукивая левой ногой пол. Ей понравился кусок пола у окна. Здесь не было плитки, не то забыли положить, не то ремонтировали и не доделали. Она положила на этот кусочек бетона пакет с черепом, прицелилась, и одним точным и сильным движением расколола его молотком. Лиз отпрыгнула назад, не ожидая от себя такой силы и решимости. Глухой каркающий смех вырвался из сжатых губ, тень безжалостной игривой улыбки скользнула по лицу. Присев на корточки, она методично, не растрачивая сил зря, словно она это делала не в первый раз, дробила осколки черепа в пыль.

8. Допрос №2

Кот появился внезапно из облака белого дыма. Лиз рассмеялась, наблюдая за недовольной мордой виртуального следователя, чихавшего и ворчавшего. Начало было положено хорошее, Лиз расслабилась и была готова к разговору. Зеленый глаз кота одобрительно подмигнул, в остальном кот был сама серьезность. Он деловито раскладывал письменный набор, приглаживал чуть скрученные листы нежно-голубой бумаги, покашливая и морщась от белого дыма, все еще висевшего в воздухе. Лиз показалось, что откуда-то потянуло жженой бумагой, запах неизвестный большинству жителей первого круга. Не все мысли и вопросы, которые Лиз доверяла клочкам бумаги, становились крохотными цветами или листиками. В ее комнате был небольшой алтарь, так назвал его Беджан, увидев в первый раз, когда она впустила его к себе. Она так боялась, что он захочет получить положенное, и сильно удивилась и обрадовалась, когда Беджан ни словом, ни жестом или взглядом не посмел намекнуть ей об этом.

Алтарь она сделала сама из толстой глиняной миски, которую она поставила на подоконник. Позже Беджан принесет для нее выкованную из черной стали подставку в виде ветвей, сплетающихся в странную и немного жуткую фигуру, образуя круг на самом верху, куда как влитая вошла ее чаша. Жгла она редко, когда все спали, выкрутив вытяжной вентилятор до максимума, чтобы датчики дыма не сработали. Пламя завораживало ее, как оно вгрызалось в нежную плоть обрывка, как оно пожирало навсегда ее мысли, страхи и вопросы, на которые никто не смог бы ответить.

Кот внимательно посмотрел на Лиз и поправил стопку листов. Вытащив один из середины, он водрузил на стопку пресс-папье и придирчиво стал рассматривать гусиное перо. Было ли оно на самом деле гусиным или срисовано с другой птицы, Лиз так и не поняла, потратив один день на справочники и энциклопедии о животных. Она запуталась, все перья перемешались в голове, поэтому она называла его гусиным – пришло первым в голову и никак не хотело оттуда уходить. Она долго размышляла о том, где могла слышать это выражение или видеть такое перо, и не могла вспомнить. Сначала Лиз решила, что во всем виноват блок в ее голове, мешавший не только думать, но и пытаться вспомнить. И неважно что, голова болела от любых воспоминаний о школе, о прочитанных книгах или любимых деревьях. В какой-то момент Лиз ощутила, что ничего в себя не вмещает, что в ней ничего нет – сплошная и вязкая пустота, которую она с настойчивостью глупого ребенка пытается растревожить грязной палкой. Все говорило в ней, советовало, шептало и требовало от нее забыть, перестать мучить себя, забыться в блаженном неведенье, таком сладком и манящим, обещающим земной рай. В краткой справке, подготовленной котом, Лиз ассоциировала программу и следственных роботов с черным котом, было указание на «эффект сладостности забвения». Это была встроенная в нее защита психики и тела от информации. Больше ничего не было, одна строка и скупое слово «информация», не дающее ничего, кроме разочарования.

Она оглядела свою пижаму, выданную горничной, с удовольствием отметив, что она точно в тон с бумагой, на которой кот красивым почерком выводит безликие слова и предложения, складывающиеся в безразличный текст бюрократического формуляра.

– Вы хорошо справляетесь. Я предполагал, что будет хуже. Простите, но робот не умеет делать хороших комплиментов, – кот улыбнулся и слегка склонил голову, игриво щекоча себе за ухом.

Лиз протянула к нему руки, желая потрогать и, если разрешит, погладить. Руки застыли на столе, поняв раньше нее, что голограмму трогать не получится, и лучше не разрушать искусственный, но такой живой образ. Она довольно улыбнулась, напечатав в чат: «Спасибо. Вы тоже ничего выглядите. И все же вам нужно больше отдыхать. Не высыпаетесь?»

– Ах, да! – шумно вздохнул кот. – Работа не ждет, не дает отдохнуть.

Лиз кивнула, ее щеки слегка покраснели от удовольствия. Попросившись на второй допрос, она очень волновалась, хотела даже отказаться, а сейчас не понимала, что ее так страшило. На самом деле выглядела она ужасно. Борьба с собой не далась легко, сделав лицо мертвеца с черными кругами под глазами и опухшими веками. Несколько дней назад она с трудом открывала глаза, а свет давил на голову, врезаясь тысячами ржавых игл в мозг, лишая сил и желания жить. Ее каждый день посещал медработник, ставил капельницы, снимал головную боль странным прибором. Это был жуткого вида спрут, который надевали на голову, закрывая щупальцами-электродами затылок и большую часть лица. Потом включали высокий ток, и Лиз отключалась. Просыпалась она через три часа, минута в минуту, бодрая и веселая, забыв про головную боль и с диким аппетитом. Она набрасывалась на еду, кто-то думал о ней, оставляя на столе двойные порции всего и несколько видов десерта. Как выглядел медработник, что на самом деле надевали ей на голову и били ли ее током, она не знала, не могла вспомнить. Лиз представляла себе кота в белом халате и с неизменным фонендоскопом на шее, а из кармана белоснежного халата торчал блокнот и толстая зеленая ручка с пугливым зверьком на конце. Она видела такие в музее, как и халат и эту непонятную штуку, название которой маленькая Лиз зазубривала, путая и переставляя буквы и слога. Фонендоскопами никто уже не пользовался, всю необходимую информацию выдавали датчики, внося записи напрямую в медкарту, цифровую летопись жизни больного. Как странно и плоско звучит то, что рассказывает о тебе самое сокровенное, то, что недоступно чужому взгляду и уху, то, что у тебя внутри.

Лиз написала: «Я чувствую себя лучше. Спасибо, что помогаете мне».

– Не стоит за это благодарить. Ваш муж оплатил пребывание, положив на депозит неограниченный массив. Думаю, что вы смогли пропустить через себя часть информации о себе и об адаптерах, чтобы понимать, почему мы не используем устаревший термины денежные средства, кредиты или залоговые расписки.

Лиз задумалась, острая головная боль пронзила ее до самых пяток, а вслед за ней пришло томительное блаженство, будто бы ее поместили в ледяную ванну и накрыли снежной шапкой. Боль преследовала ее каждый раз, когда она открывала документы, присланные котом. Всего несколько десятков страниц и столько же с ссылками на документы, но каждая фраза, каждое слово встречало внутри нее яростное сопротивление, с которым она научилась справляться. Нельзя было сдаться, поддаться на мольбы тела об успокоении и блаженном неведение. Да, она понимала, о чем говорит кот. В голове Лиз раскрылся многоуровневый массив данных, вмещавший в себя бесконечное множество сделок, сводящихся к сверке лимитов, сумматоров других массивов, которых она не видела. Каждая грань величественного куба данных соединялась с другой гранью, изредка разрываясь, исчезая или блокируясь, когда лимиты исчерпывались или слоты свободных сделок были переполнены, ожидая разрешения – она давала это разрешение, через нее набухшие массивы разрешались, как разрешается свиноматка десятком поросят.

Лиз сильно затошнило. Она зажала рот рукой и стала шумно дышать. Кот покосился на дверь, и через минуту вошел бесполый работник с подносом. Он по-доброму улыбнулся Лиз, ставя перед ней поднос с горячим чаем и большим стаканом ледяного томатного сока, обильно сдобренного перцем. И это помогало от приступов паники и желания вывернуть себя наизнанку. Откуда они знали, что поможет Лиз, почему они знали ее лучше, чем она могла понять себя? Лиз не задавалась этими вопросами, сжимая стакан ледяного сока и отпивая маленькими глотками жидкость, так похожую на кровь, она мысленно благодарила их, пока мир не затуманивался от слез.

Кот демонстративно достал большой белый платок с голубой вышивкой, и шумно высморкался. Он в очередной раз рассмешил Лиз, ей действительно стало гораздо лучше. Она подумала, что тот же бесполый работник приносит ей обед, меняет белье и моет пол, когда она гуляет в небольшом дворе, слушает пение живых птиц, свивших гнездо на старой липе. Она ни разу не видела этих птичек, но слышала их пение, стрекотание и шелест крыльев. Больше всего она любила слушать писк птенцов, вечно голодных и требовательных.

– Должен отметить, что ваш муж открыл доступ к своему лимиту. Ваша семья не давала никаких распоряжений, и доступ к вашему лимиту, к вашей части наследства, закрыт по решению суда. Если вы хотите, то можете составить жалобу, и она немедленно попадет в суд. Ваше присутствие не требуется, мы перепроверили и вычислили, что ваши права были нарушены. Хотите, чтобы заявление было отправлено?

Лиз задумалась. Ее совершенно не интересовали возможности и могущество, которые открывались перед ней по праву рождения. Она представила старшего брата, его маленькие жадные глаза, шарящие по человеку во время разговора, его большие толстые руки с крохотными ладонями, больше подходившими женщине. Она подумала о матери, молчаливой, со странным отрешенным взглядом с кратковременными вспышками ненависти и безумия. Лиз не помнила, чтобы ее мать когда-нибудь говорила с ней, умела ли она говорить? Лиз подумала о доме отца, где они жили все вместе, каждый в своей клетке, в аквариуме, как удав, сумевший победить хозяина. Она отрицательно покачала головой.

– Ваше решение принято, но вы можете всегда его поменять. Ваш муж правильно оценил вас и принял верное решение. Должен вас уведомить, что вы можете по своей воле распоряжаться его средствами и заключать любое количество сделок по своему усмотрению.

Лиз потянулась к клавиатуре и написала: «Я не знаю, не понимаю, что могу хотеть». Кот понимающе кивнул и стал очень серьезным. Лиз допила сок и взяла остывший чай, кивнув, что готова.

– Прошу Вас подумать и ответить честно: как вы относитесь к своему отцу? – Кот внимательно следил за ней, подмигивая зеленым глазом, синий глаз был напряжен и даже начал слезиться. – Если вам нужно больше времени, то мы можем перейти к другим вопросам.

Лиз кивнула и развела руками. Она думала об этом и не пришла к единому мнению. А могло ли оно быть, почему всегда требуется выбрать одну позицию, встать на одну точку, отбросив все лишнее назад, забыв про все остальное. А кто и как будет решать, что лишнее, кто должен это решить, и почему она должна принять это решение как свое? Отец вызывал внутри нее множество чувств, живших отдельно друг от друга и, как ни странно, не мешавших и не соперничавших друг с другом. Она ненавидела его до боли в скулах, боялась так, что сводило живот, с радостью вспоминала, как она с братом, еще совсем малыши, ходили вместе с ним в зоопарк смотреть на живых и воссозданных вымерших животных. И глаза ребенка не видели разницы, искренне, открыто поражаясь, радуясь и боясь огромных монстров, от которых жутко воняло настоящей жизнью. И с ними был отец, другой, спокойный и добрый, способный так же как и дети, радоваться солнцу, играм обезьян и неторопливой задумчивости слонов. Сейчас Лиз казалось, что там он был настоящий, освободившийся из плена, в который он сам себя посадил. Она запуталась, не понимая и не желая определять, как к нему относится. Одно она знала точно – смерть отца не вызвала в ней никаких эмоций.

– Хорошо, я повторю свой вопрос в конце нашего разговора. Предполагаю, что вы понимаете или догадываетесь, что смерть вашего отца связана с тем происшествием, что случилось с вами в клинике, – кот изготовился записать ее ответ, Лиз лишь пожала плечами. Смутные мысли посещали ее и, не дождавшись никакой реакции, растворялись в бледно-желтой полуяви, в которой она пребывала большую часть дня. – Следствие установило, что было совершено преступление. Убийство вашего отца было тщательно спланировано задолго до инцидента в клинике. Для понимания картины происходящего, кратко сообщу, что глава семейства девушки, которую вы спасли, также был убит вскоре после убийства медработника и покушения на убийство Ю-ли. Вы же помните ее?

Лиз кивнула, а потом замотала головой. Она не могла вспомнить ее лицо, в памяти поднимался звук ее дыхания, ровный красивый нос и подрагивающие от страха и боли ноздри. И все же Лиз чувствовала, что знает ее, а она знает ее, но когда и как они познакомились, где общались и сколько, Лиз не могла вспомнить

Это знание было на уровне чувств, и Лиз не доверяла себе.

Лиз написала: «Как она? Она до сих пор здесь или вернулась домой?».

– Она здесь и пока домой вернуться не может. Процесс идет гораздо тяжелее, чем у вас. Она адаптер того же уровня, что и вы. Я заметил сомнения в вашем лице, наверное, вы пока не можете восстановить свою память. Как я уже говорил – это побочный эффект терапии и шока. Думаю, что вам поможет следующая информация, которая нам известна. Итак, вы познакомились в клинике год назад, когда проходили очередной сеанс терапии. Адаптеры вашего уровня всегда проходят реабилитацию в строго определенные периоды года. Ваше общение ограничивалось территорией клиники. После окончания курса реабилитации вы получали некоторую свободу и могли общаться с другими пациентами в рекреационной зоне. Отмечу, так как это важно, что раньше вы не общались ни с кем из адаптеров вашего уровня. В целом, адаптеры вашего уровня редко общаются с кем-либо, гораздо теснее их связь с медработниками. У вас и Ю-ли был общий медработник, могу предположить, что он и познакомил вас.

Лиз задумчиво кивнула. Что-то мимолетное всколыхнулось в ее голове, будто бы кто-то открыл кусочек окна, отодвинул шторы, впустив в абсолютно темную комнату луч света, настолько яркого и теплого, что память о нем остается надолго, а душа немного, но согрелась, распрямилась и улыбнулась.

– Вернемся к вашему отцу. Следствие установило, что одна из стенок аквариума была ослаблена, поэтому удаву удалось выбить ее и выбраться наружу. Видно, что делал это человек неспособный к физическому труду и не имевший опыта самых простых слесарных работ. Если упрощать, то крепление расковыряли столовым ножом. Мы нашли этот нож, он лежал в столе вместе с другими сервировочными приборами. Понимаете, о каких столовых ножах идет речь?

Лиз задумалась. Ужин сервировали всегда одной той же посудой. Приборы лежали ровно, всегда на своих местах, и это были всегда одни и те же приборы: массивные столовые ложки с коваными ручками, исчерченные старомодными узорами, страшного вида вилки, которыми можно было убить, ложки малого размера, десертные вилки, нелепо повторяющие образ старших. Лиз очень боялась этих приборов, тяжелых тарелок с отлитым родовым гербом на дне, стеклянные стаканы в серебряных подстаканниках и нож для мяса: тяжелый, заостренный нож с массивной литой ручкой и выгравированным гербом на лезвии. Его клали иногда, в основном готовили так, чтобы хозяин мог все есть ложкой. Лиз старалась им не пользоваться, со страхом наблюдая за матерью, державшей нож так, словно она готова воткнуть его кому-нибудь в горло, один рывок, стремительное движение, и белая скатерть наполнится густой вонючей кровью. Лиз ненавидела запах крови. Она вдруг вспомнила, как ездила с Беджаном на ферму, и это было не так давно, и там она видела, как кровь хлещет из горла барана, еще недавно живого и настороженного. Она видела кровь у себя на руках, словно это было по-настоящему. Лиз вскрикнула, отбрасывая от себя воображаемый нож – это был другой, страшный и огромный нож, которым она только что отсекла голову барану.

Ее затрясло. Не хватало воздуха, он стал вновь тяжелым и вязким. Лиз сжала свое горло и завыла. Все было в крови, от нее некуда было деться – она была в крови, задыхаясь от ее запаха, не в силах стереть, сбить с себя липкую массу, вгрызающуюся в кожу, проникающую внутрь. Внезапно все исчезло, и осталась пустота спокойная и теплая, как летнее солнце. Дул легкий ветерок, пахло цветами и яблоками, и где-то вдалеке плескалась вода. Плеск нарушал эту гармонию, усиливаясь и пропадая, двигаясь по кругу, отдаляясь и приближаясь.

– Вам лучше? У вас был приступ, и мы вынуждены были ввести препарат. Эта мера была подтверждена вами, если хотите, я отправлю вам договор, – кот внимательно смотрел на нее. Лиз полулежала на стуле, тупо смотря в потолок. Во рту скопилась едкая слюна, сглатывать было больно, и ее тошнило. – Потерпите, скоро должно подействовать лекарство, и вы вернетесь.

Медработник подставил под шею блестящее судно, и Лиз вырвало. Сразу стало так легко и здорово, что слезы счастья вырвались из глаз бурными потоками. Медработник помог ей вытереться, она совсем не запачкалась, от приступа остался горький вкус во рту. Схватив кружку с мятным чаем, в который клали много сахара, Лиз в два глотка осушила ее.

Она написала: «Мне лучше, спасибо. Что со мной произошло?». Медработник кивнул и вышел, забрав с собой все свидетельства ее слабости.

– Это приступ. К сожалению, вы адаптер, и вас могут душить подобные приступы в моменты сильных эмоциональных потрясений. Возможно, это покажется странным, но мне искренне жаль, что вы адаптер. Считайте это цеховой солидарностью. В старые времена это было распространенным явлением. Отправить вам энциклопедическую статью, объясняющую этот фразеологизм?

Лиз кивнула и вздохнула. Ужас, который она испытала совсем недавно, исчез, оставив после себя невыносимую усталость. Сколько она уже сидит в этой комнате, мучает себя и этого чудного кота? Лиз с удивлением посмотрела на часы – допрос длился уже больше пяти часов. Сколько же времени она была без сознания или наоборот она что-то вспомнила?

– Попробуйте подумать, если вам трудно, то оставим это до следующего допроса, – кот выжидательно смотрел на нее. Лиз неуверенно кивнула. – Как вы думаете, кто мог подготовить убийство вашего отца? Это было умышленное убийство, но мне кажется, что оно было больше спонтанным, хотя и растянутым по времени. У нас три подозреваемых, те, кто имели доступ в комнату: ваш брат Эмир, ваша мать и вы. На ноже мы не нашли отпечатков и следов ДНК, и ваш отец не мог сам этого сделать. Мы изучили характер проведенной работы, и это могла сделать либо сильная женщина, либо слабый мужчина. Вашего мужа мы исключаем, так как индекс силы у него выше среднего для мужчины, как и у вашего отца.

Лиз неуверенно показала пальцем на себя, вопросительно посмотрев на кота.

– Вы думаете, что это могли сделать вы? Что ж, следствие не исключает такой возможности, но твердых улик против вас нет. Поэтому, если вы не уверены, а я вижу это по вашему психическому анализу, то не стоит свидетельствовать против себя. Если вы вспомните или поймете это, тогда я готов принять от вас признание. Пока я не могу этого сделать, алгоритм определяет ваше признание как лжесвидетельство против себя.

Лиз подтянула клавиатуру. Пальцы застыли над клавишами, она до боли закусила нижнюю губу и резко, делая ошибки, тут же исправленные авторедактором, написала: «Я ненвидл отца и люююблилаа его! Он мой отец, а нно нме ать!».

– Ваш ответ был ожидаем. Прогноз составил более 90%. Не имею права ответить вам на ваш вопрос, а он есть в вашем ответе, – кот вздохнул, Лиз понимающе улыбнулась. – Есть ли у вас вопросы или пожелания? На сегодня стоит закончить нашу беседу, вам необходимо придти в себя.

Лиз быстро застучала по клавишам: «Могу я увидеться с Ю-ли? Могу я ей помочь?».

– Я выясню, можете ли вы увидеться с Ю-ли. Необходимо проверить и принять решение. Вы находитесь под следствием в ранге свидетелей, поэтому по общим правилам такое решение должно приниматься коллегиально. Я отправил запрос, вам сообщат. Вы можете помочь Ю-ли, открыв доступ к вашему счету. Напомню, что ваш муж открыл для вас нелимитированный доступ, и вы можете оплатить ее медицинские счета и усилить терапию. От ее семьи мы пока не получили решения, и вы, как совершеннолетний гражданин, можете оплачивать счета других людей, не являющихся вашими родственниками, при наличии соответствующих ресурсов. Ваши ресурсы легко покроют эти затраты.

Лиз закивала, приложив руку к сердцу. Она заплакала, не понимая почему. Усталость победила, и Лиз с трудом поднялась со стула. Кот все записал, быстро попрощался и исчез в облаке бутафорского дыма, как фокусник из мультфильмов индустриальной эры. Лиз любила смотреть их в школе, выбирая курс детского контента до цифровой эры. В коридоре ее ждала инвалидная коляска, она не стала упрямиться и села, отключившись от мира, едва колеса сдвинулись с места.

9. Дом Пророка

Незримая сила схватила за голову и, набирая ход, пыталась оторвать ее от тела. Лифт падал вниз, стягивая внутренности в напряженный узел, заставляя затаенному страху добраться до глотки, запереть дыхание. В доме Правительства все было устроено наизнанку, точнее вся суть располагалась в вывернутом пространстве. И когда случайный гость или бунтовщик со старым автоматом и мертвыми гранатами попробует ворваться и схватить ненавистных властителей, он поднимется в зал заседаний и не увидит ничего, кроме богато обставленного зала, блестящего от ежедневной уборки. Даже те, кто по долгу службы обязаны находиться в этом здании, не знают, где находится настоящий центр управления.

Здание выстроили заново больше ста лет назад, предусмотрев все возможные ловушки и обманки. Дом Правительства напоминал сказочный замок злого колдуна или колдуньи, что подходило больше по стилю и жестокости ловушек. Одна часть здания величественно смотрела на город, и каждый мог ощутить рядом с ним мощь и величие ума Пророка. Дети ходили на экскурсии, где на большой высоте, откуда можно было разглядеть свой дом, им рассказывали про Великого Пророка, бегло, без лишних подробностей, говоря о том, что после смерти Пророк не покинул нас, что он живет в этом здании, в каждом доме, в каждом персональном устройстве, выполненном в виде громоздкого браслета и выдававшимся каждому гражданину при рождении. И все, больше рассказывать было нечего, экскурсоводы сами знали так мало, что боялись сказать лишнее слово. Детям нравились эти экскурсии, не было ни одного мальчишки или девчонки, которые бы отказались подняться на смотровую площадку и съесть самое вкусное мороженое под бубнёж пугливых взрослых с выцветшими лицами. Любой желающий мог бы узнать больше про Пророка, достаточно было прийти в библиотеку, к которой он был приписан, и сформулировать верный запрос. А вот на этом все и заканчивалось, ведь большинство и не могло подумать, что им надо что-то узнать, выяснить, разъяснить для себя. Но даже те, кто взрастил в себе такую потребность, чаще всего трусливо пасовали перед авторедактором, запинаясь, переводя в шутку, в итоге просиживая положенное для самообразования время в просмотре старого юмористического контента из курса «История юмора и мемов начала цифровой эры». Это был самый популярный курс, не требовавший ничего, кроме потраченного времени. И все же кто-то доходил до сути, выяснял, причем вполне легально, без читерства по затормаживанию вездесущего авторедактора, что Пророк был не один, что он един в семи лицах, живших в одно время и постепенно перешедших в полностью оцифрованное «Я» еще при жизни – это и был Пророк! Сложная и запутанная программа, высшая ступень искусственного интеллекта, как называли раньше необразованные люди начала цифровой эры. Искусственный интеллект понятие устаревшее и детское, об этом знал каждый, даже малые дети – есть только пророк, который не ест и не спит, а все время работает, думает, решает и спасает наши жизни. Иного и быть не может, иного и мыслить нельзя.

Что было с теми, кто приоткрывал занавес, старались не говорить. Кто-то шел вверх по службе, но большинство пропадало, и все следы методично зачищались в инфопространстве, вне которого человека существовать не могло. Если человека стирали, то он переставал существовать, у мертвых было больше прав и свобод, чем у такого человека. Иногда их встречали в сводках из четвертого круга, но вскоре они пропадали навсегда, лишенные почвы под ногами. Кто-то называл это выйти из государства, и лишь единицы знали, что человек имел право выйти сам.

Беджан знал об этом и не боялся, много раз прокручивая про себя маршрут выхода, но не для себя. Эта идея овладела им после рождения детей, и пусть это были не его дети, он думал о них и Маре. Спускаясь на лифте в подземелье, он прокручивал в голове весь план, отметая эмоции и страхи. Не получалось, рациональная часть его протестовала, разрушая шаткие надежды. Беджан провел рукой по лицу, желая снять проступившие сквозь бесстрастную маску эмоции. Камера следила за ними, он потом посмотрит, что она определила, сейчас было главное не привлечь к себе внимания. Как бы ни высоко он поднялся, с каким бы он не породнился родом, его место было отмерено и закреплено, и любая сложная мысль или тревога на лице станет поводом для разбирательства, а пытать они умеют, оставалась только одна надежда – умереть раньше, чем откроется рот.

Лифт остановился, вернув внутренности хозяевам. Поездка длилась не больше десяти секунд, и этого было достаточно, чтобы пассажиры выходили с ватными ногами и побелевшими лицами. Беджан думал, что это сделано специально, рассчитано и утверждено, чтобы перед лицом Пророка никто не смел видом своим или мыслями противопоставить в малой толике жизни самому Пророку. Каждый должен был знать и помнить, что есть жизнь, и кому он обязан своей жизнью. Простым людям было проще, как бы ни был строг и жесток Пророк, он любил пошутить над собой, и когда над ним шутят в дозволенных пределах. Философы объясняли это мудростью Пророка, дававшего простым людям возможность через смех изгнать из себя скверну. Беджан знал точно, что один из тех, чья личность стала Пророком, любил пошутить над другими, не чураясь пошутить над собой. Шутки оценивались как понятные и адаптированные для народа, Беджану они казались глупыми и злыми. Поднявшись высоко, а сейчас опустившись на самый верх, в самое святое место, Беджан знал, видел, как власть и богатство связывают всех членов почтенных родов все туже, и любой житель четвертого круга был гораздо свободнее и, что возможно, счастливее этих небожителей, к которым примазали и его. Жители третьего и четвертого круга могли сами решать свою судьбу, пускай и запертые на своей территории, зоне проживания, пускай и с малым выбором, но могли сами решать, как жить. Добровольное рабство на заводах или стать бесполым было их решением, осознанным и твердым. Философы и церковь называли это добровольной жертвой, и это было единственное, с чем Беджан соглашался, не забывая о жертве своих родителей, не забывая обещание отцу.

Стены, гладкий матовый пол, низкий потолок, изъеденный неподвижными глазами видеокамер, всегда закрытые раздвижные двери, пропадавшие в толще стен, неподвижность воздуха и мертвенная стерильность – все было ровно также, как и полвека назад. Менялись материалы, цвета, сливавшиеся в однообразие жесткого света ламп, не менялась суть, скелет и дух здания.

Они шли по длинному коридору, из-за закрытых дверей не раздавалось ни звука, ни единого дуновения, ни запаха, напоминавшего о том, что здесь есть живые. Референты и личные помощники шли быстро, не разрешалось опаздывать, а лифт для низшего звена находился дальше всех. Сколько было всего лифтов, не знал никто. Главный лифт привозил глав родов и министров, что часто было соединено в одном человеке, второй уровень имел свой лифт, потом шли референты и помощники, обслуга и охрана. Что находилось за закрытыми дверями знать не разрешалось, об этом старались не говорить, боясь доноса. Беджан думал, что там расположены пульты и серверные клиентского уровня, где располагался главный сервер было государственной тайной. Ходили шутки, что сервер находится за рубежом, в самом логове врагов. В пользу этой версии-шутки говорило то, что после небольшой войны страну изолировали от технологий и оборудования, поэтому Пророка создали там.

Тридцать два человека, одетых в строгие узкие костюмы цветов рода, допускалось носить черный костюм с черной сорочкой и черным галстуком, если разрешит хозяин. Синие, темно-зеленые, пурпурные, красные и желтые манекены послушно ждали у неприметной двери, встав в ровную, вычерченную по линейке шеренгу. Беджан носил черное, покойный Ата разрешил и прописал в уставе. Эмир хотел заставить Беджана надеть синий костюм с красной сорочкой, повторяя цвета родового герба, но дальше угроз за ужином дело не пошло. Раньше Эмир ездил с ним в одном лифте, а теперь он стал главой рода, но статус не дал ему ни смелости, ни мудрости, разжигая внутренний пожар озлобленности от неполноценности.

Беджан относился к рангу смотрящих, так их называли негласно. Они всегда стояли позади, как правило, одетые в черное, молчаливые и спокойные, в отличие от молодых референтов и личных помощников, боявшихся опоздать, прогневить шефа или забыть поручение, что было невозможно. Каждое поручение, наказ, приказ или просьба, требующая немедленного выполнения, записывалась, дублировалась в ежедневники, обрастая напоминаниями и графиками выполнения, рассчитанными и прописанными вездесущей программой. Забыть и не выполнить мог только тот, кто умер, причем внезапно. Программа рассчитывала состояние здоровья каждого, рассчитывая вероятность невыполнения, заранее передавая дела другому. Сбоев не было, все работало идеально, и все слепо доверяли алгоритму. Много лет назад впервые столкнувшись с этим, Беджана мучил вопрос – зачем тогда нужны они, люди из плоти и крови, со своими проблемами, глупостью и слабостью?

Дверь бесшумно открылась. Войти можно было по одному, низко склонив голову в почтительном поклоне. Некоторые старались показать свою преданность и почтение наивысшим образом, отбивая поклон до самого пола, покорно сложив руки в замок на пояснице. Этому тренировали с детства, чтобы «лебедь» получался красивым. Особенно следили за тем, чтобы колени оставались прямыми. Смотрящие были освобождены от этого ритуала, довольствуясь вежливым поклоном.

Каждый раз, входя в зал заседаний, Беджан внутренне трепетал, до режущей тошноты кружилась голова, и сердце билось в неистовстве пожирающих друг друга чувств ненависти и распирающего благоговения перед Богом. Беджан не знал, почему все это в нем вдруг вскипает, взрывается, норовя разорвать плоть на бесформенные куски. Других трясло, как одержимую в падучей, а око Пророка вбирало в себя их страх и любовь, давая каждому заново пережить рождение и смерть, понять ничтожество своего существа. Разбредаясь по местам, они старались не смотреть ни на кого, кроме нечеткого образа Пророка, рождавшегося в растревоженном возбужденном мозгу.

Зал заседаний напоминал древнюю пирамиду, усеченный конус, состоящий из концентрических окружностей. Снаружи здание напоминало октагональную пирамиду, давая гражданам ложное понимание, что на вершине и сидят правители, что они немногим не касаются неба рукой и в определенные фазы луны могут слышать голос Пророка. Если бы можно было увидеть разрез или чертежи, то стало бы понятно даже школьнику, что пирамида расположена под землей, и ее вершина стремится к ядру планеты, к точке рождения жизни

Над пирамидой в зале нависло огромное выпуклое зеркало, простая стилизация под древние мифы, дающая слабому уму образ ока Пророка. На самом деле весь зал был рассчитан, разделен на зоны, и каждый миллиметр находился под неусыпным контролем сотен камер, искать которые было бесполезно – они были везде, куда бы ни посмотрел или не ступил человек. За каждым следил робот, отрисовывая модель, анализируя эмоции, движения, температуру тела, давление крови, залезая в голову, с большой долей вероятности угадывая мысли. Здесь никто не мог скрыть правды, чтобы на самом деле не означало это понятие. Нередко под оком Пророка люди начинали каяться, не выдерживая, ломаясь, разрушаясь пред Пророком.

Беджан сел на свое место. Над ним возвышались высокие чины, Эмир сидел в первом круге. Его трясло, он задыхался, как и многие другие. Потом все резко закончилось, будто бы кто-то выключил злую машину, давившую на всех низкими частотами и микроволновым излучением, заставлявшим внутренности и мозг закипать, сгорать внутри в неистовстве пламени веры.

10. Сделка

– Вам плохо? Вам нужна помощь? – полицейский склонился над Беджаном, рыская по лицу не хуже камеры наблюдения.

– Нет, все в порядке. Я просто устал. Спасибо, – Беджан открыл глаза и вежливо улыбнулся полицейскому. Интересно, откуда за ним следили, и когда приставили к нему эту огромную тень?

– Я могу проводить вас домой. Ваша машина будет отправлена в гараж, я могу дать команду вашему автопилоту, – не отставал полицейский.

– Спасибо, я доберусь сам. Я хочу посидеть в тишине. Посмотрите, какой прекрасный вечер, как прекрасно поют птицы, а деревья шелестят новой листвой.

Полицейский оглянулся. Казалось, он впервые увидел парк, ровные дорожки, по которым размеренно прогуливались пары с колясками. Беджан смотрел, как непроницаемое лицо офицера, так напоминавшее маску робота-полицейского из старых фильмов, подергивается, дрожит, сопротивляется и все же приобретает подобие улыбки. Беджан кивнул ему, и полицейский сел рядом, в одно мгновение потеряв громадный рост и массивность тела. Он снял фуражку и вытер пот посеревшим от времени платком. Он был не молод, отец Беджана погиб на заводе не многим старше этого полицейского, и какая-то неуловимая черта во взгляде, в манере хмуриться проступала сквозь профессионализм и стойкость, два главных качества блюстителя порядка.

Они сидели молча, не смотря друг на друга, выбрав точку для созерцания в разных частях парка, не залезая взглядом на территорию соседа. Беджан следил за молодой парой, напряженно-счастливой, спорившей на грани ругани, затихая, когда малыш в коляске требовал внимания, не осознавая своей власти над ними, требуя для себя, но останавливая и миря родителей. Беджан представлял себя и Мару вместе с детьми, как бы это могло быть, давя на себя, выжимая по капле глупые и несвоевременные мечты. Он знал, что этому не суждено сбыться, никогда, не для них. И как бы он ни старался держаться, не позволять себе впускать в себя глубоко, прогрызая онемевшее сердце, он чувствовал, как внутри разливается едкая горечь, утолить которую было нельзя. В памяти рождались картины прошлого, перевранные, переписанные и выхолощенные, но не до конца. Он хотел родиться раньше, уйти в прошлое, если бы это было возможным, жить в небольшой, но свободе, чувствовать ее и не думать о будущем.

– Вы знаете, у меня приказ доставить вас домой. Уверен, что вы понимаете, откуда и почему он поступил, – полицейский говорил, не отрывая взгляда от шумной ватаги воробьев, ловивших семечки на лету возле детской площадки. Два мальчика и девочка играли с птицами, приманивая к себе, не пытаясь схватить или напугать. Воробьи осмелели и иногда садились на вытянутые руки девочки, быстрыми прыжками добегая до ладоней, хватая семечку и скача обратно на плечи. Мальчиков они побаивались, выхватывая на лету семечки из ладоней, не касаясь их рук. Дети смеялись и подпрыгивали от радости, вокруг них ездил робот-нянька и снимал их, попискивая от радости. Такие роботы вновь вошли в моду, их делали похожими на живую капсулу или бочонок, повторяющие дизайн роботов постиндустриальной эры.

– И что вам еще было приказано?

– Оценить ваше психоэмоциональное состояние и доложить. По закону вы имеете право знать, когда за вами назначается слежка. Поэтому я могу сообщить, что я вас веду уже второй месяц, – полицейский вздохнул и потер красные глаза. Беджан посмотрел на него, примеряя к себе эти огромные кулаки, с ними бы он смотрелся очень смешно, детям понравится.

Беджан закрыл глаза и очутился в зале заседаний. Когда это было, сколько часов назад? Мысли спутались, а ощущение времени пропало. Почему-то он один в этом зале, больше никого нет – Пророк и он, маленький и жалкий пред его величием. Но Пророк не смотрит на него, и Беджан не смеет смотреть, повинуясь воле и непостижимому замыслу машины, собранной из оцифрованных личностей вождей прошлого, такого сладостного и недостижимого. Все лучшее осталось в прошлом, и мы должны стремиться туда, не воссоздать, но повторить, закрепить и полюбить.

Беджан смотрит на экран, нависший над его местом голографической панелью. Теперь он не один, ощущение единения с Пророком исчезло по щелчку тумблера. Он не видит лиц и позы сидящих рядом или выше, ему дозволено смотреть только в экран. Пламя, жадное и ненасытное, раздуваемое ветром до бешеного танца, пожирает людей, пожирает цех, реакторы, сжирая бетонные колонны, желая обрушить крышу цеха. По стенам, несущим колоннам, по полу, капая с потолка, течет горящая лава, вгрызаясь, поглощая все на своем пути. Лава не кончается, насосы из соседнего цеха не останавливаются, нагнетая новые порции топлива. Так горели заводы, последние обломки карбоновой эры, как было принято называть в курсе истории. Несовершенное прошлое, через которое без тени сожаления перешагнуло настоящее, смотря только вперед. На самом деле огромные заводы, напоминавшие малые города, продолжали коптить небо, перерабатывая остатки черного золота и природного газа в монополимеры и масла, без которых совершенная действительность не могла существовать.

Заводы горели постоянно. Не всегда дотла, сгорая и забирая с собой в преисподнюю души рабов, заключивших контракт на пожизненную работу. Люди осознанно шли на это, принося в жертву себя ради будущего детей или внуков. После подписания контракта человек терял все права, становясь биороботом, способным работать по двенадцать часов в день. Рабочие требовались всегда, заводы были старые с умершей автоматизацией, и вкладываться в модернизации или ремонт никто не хотел. Оборудование отказывало, реакторы изнашивались, покрываясь язвами, выпуская из себя пары и газы, разливая по цеху едкую жидкость. И с каждым умершим заводом росла котировка переработки, возникал искусственный дефицит на фондовом рынке. В этом новое совершенное время ничем не отличалось от прошлого, переводившего работу в индексы, а смерти в рост котировок.

Заключившие контракт жили не более десяти лет. Их кололи препаратами, снижавшими токсическое отравление, кормили по часам синтезированными сублиматами со стероидами, на время обманывая тело, разлагающееся изнутри. Мужчины и женщины становились похожи, расширяясь от мышц и отеков, не менялся лишь рост. Умирали прямо в цеху, тихо и незаметно уходя в темный угол, находя последний приют в топке электростанции, древнего монстра.

– Вы хотите мне что-то предложить, – Беджан выбрался из воспоминаний, отбросив назад мысли о том, что весь завод и прилегающий город было принято изолировать, закрыть границы зоны оседлости и объявить карантин на 180 дней. Завод было решено бросить, а людей утилизировать. Для этого имелось достаточное количество патогенных вирусов, справлявшихся с переизбытком населения лучше десятка расстрельных отрядов.

– Да. Я хочу предложить вам сделку. Система уже рассчитала, что вероятность вашего ареста в будущем полугодии более 96%. Возможно, у вас остались незакрытые дела, в которых я бы мог помочь, – полицейский говорил тихо, не смотря на Беджана.

– Я должен вас проверить, – ответил Беджан, немного подумав. – Правильно я понимаю, что вы предлагаете контракт на полное использование?

– Все верно. Я знал, что вы все поймете правильно, – ответил полицейский, почти не двигая губами. Он все так же смотрел на игру детей с птицами. Со стороны ни случайный прохожий, ни дальняя камера не смогли бы распознать их разговора. Беджан специально выбирал такие места, где незримое око давало сбой.

– Для кого вы готовы исчезнуть?

– Для внука.

– Но вы понимаете, что он не сможет попасть во второй круг, про первый я не говорю, так как это невозможно. Я вижу это по вашему профилю.

– Я хочу, чтобы он вышел за границы четвертого круга. Вы понимаете, о чем я?

– И вам нужны деньги, неограниченный лимит?

– Верно. Я знаю ваш уровень, и это не сильно затруднит вас.

– Тем более, что через полгода мне уже ничего не будет нужно, – улыбнулся Беджан, посмотрев на воробьев. – Ответ я вам дам на следующей неделе. Дату и время вы поймете сами, ваша смена дневная?

– Да. Не беспокойтесь, я пойму, когда надо, – полицейский быстро почесал нос. Он сильно волновался, и не мог больше сдерживаться.

– Хорошо, у меня и у вас будет время подумать. Мои условия просты: вы должны будете вывести за четвертый круг четыре человека, два ребенка. Это усложняет задачу, но дает вам гарантию, что наша сделка будет исполнена с моей стороны полностью.

– Я согласен, – тут же ответил полицейский. – Нам пора. Скоро сюда придет патруль, мы выбиваемся из графика.

– Идемте. Я поеду сам, а вы можете следовать за мной или впереди, как вам будет удобнее, – Беджан встал и потянулся руками к солнцу. Затекшее тело захрустело, мышцы, недовольные бездействием, отозвались болью, требуя движения.

– И еще, – полицейский встал, делая вид, что поправляет амуницию, проверяет заряд шокера. – Когда вы будете на площади, вас помилуют. Не сразу, мы не можем светиться, но терпеть придется не очень долго.

– Я об этом не думал, – Беджан нахмурился, представив себя, распятым на площади Справедливости. – Это было бы неплохо.

11. Ю-ли

После полудня все стихло, пропал и теплый ветер, перебиравший листья кленов за окном, птицы улетели по своим делам или спрятались от жары. Несмотря на то, что Лиз сидела в комнате у окна, ей казалось, что она на улице, так тепло и хорошо было. А еще она радовалась, сама не зная чему, просто радовалась. И это была чистая и искренняя радость, льющаяся из глубины сердца, как в раннем детстве. Она видела себя малышкой, только-только научившейся разговаривать, путая слоги и проглатывая буквы, маленькая Мара хотела передать свою радость всем! И потому, что день был такой яркий и солнечный, и потому, что ненадолго перестали ныть зубы, а рядом был отец, недовольный брат и бабушка Насрин. Лиз вновь воссоздала в себе любовь к ним, не исключая никого.

Она поерзала на старой деревянной скамье, спинка неделикатно врезалась в тело, зато не уснешь, всегда будешь в сознании. Наверное, поэтому ее и принесли в эту комнату допросов с площадки. Толстый слой прозрачного лака сходил острыми лепестками, за которые так хотелось потянуть, обнажить дерево, дать ему вздохнуть в последний раз. Лиз мысленно щелкала себя по пальцам, не позволяя начать эту детскую игру. Комната была больше той, в которой она встречалась с котом, и все же точно такая же, если не считать запаха разогретой листвы и солнца. Воздух в комнате застыл в знойном мареве, сквозь которое Лиз наблюдала за котом, деловито раскладывавшим пасьянс. Кот был так увлечен своим занятием, что у него топорщились усы от удовольствия, пасьянс сходился, и он слегка подпрыгивал на стуле. Сегодня они не говорили, ни одного слова, лишь вежливый и немного дружеский кивок кота и приветливая улыбка Лиз. Она была очень благодарна ему, так точно определившему ее настроение, и пускай это сделал сложный алгоритм, рассчитав данные от камер и датчиков, Лиз решила для себя, что кот сам все понял. Если все анализировать, разбирать по частям, выворачивая исходную структуру, то и вся жизнь окажется набором правил и алгоритмов, написанных и внедренных кем-то другим, и в этом массиве не останется ничего своего, только чужая воля, чужая правда и выгода. Кот стал ее волей – волей Лиз, настоящий, умный честный, как любая справочная программа.

Последняя карта хлестко легла во главу пирамиды, и кот победно потер лапы. Скосившись на Лиз синим глазом, блестевшим от гордости, кот что-то промурлыкал в усы. Лиз засмеялась, одергивая себя в тысячный раз, чтобы не подойти к нему и не погладить. В дальнем углу слева вспыхнуло пламя, и в комнату вошел устрашающего вида дракон. Когда он дышал, то из пасти вылетали клоки пламени, расползавшиеся по воздуху, сгорая и осыпаясь серым пеплом. Кот встал, и коллеги пожали лапы. Дракон галантно поклонился Лиз и, подождав разрешения кота, жестом пригласившего гостя сесть, с трудом уселся на слишком малом для дракона стуле. Спинка стула затрещала и отвалилась, высвобождая мощный хвост. Лиз предполагала, что Ю-ли выберет что-нибудь подобное с дымом и колючей шкурой.

Открылась дверь, и вошла бледная худая девушка в голубой пижаме, подшитой по фигуре. Лиз была точно в такой же, и вместе они напоминали узниц прошлого, не хватало цепи с гирей на левой ноге. Девушка напряженно посмотрела на кота и дракона, специально не глядя на Лиз. Сказочные звери принялись играть в преферанс, кот умело тасовал колоду, а дракон в предвкушении тер зеленые лапы. Девушка поправила хвост русых волос, рыжевших на кончиках, и медленно пошла к окну.

Лиз встала и обняла ее, и девушка расслабилась, обхватив Лиз за шею и уткнувшись мокрым от слез носом в щеку. Ю-ли не отпускала Лиз, немногим ниже ростом и гораздо худее, она напрягала последние силы, не желая никому отдавать ее.

Лиз покачнулась, и они свалились на скамейку, тихо рассмеявшись. Теперь они смотрели друг на друга, гладили по лицу и голове, до белизны сжимая пальцы в замках, которые не раскроешь никаким бездушным механизмом. Ю-ли не была красивой, скорее наоборот, в ней слишком сильно выделялось вырождение рода, желание не портить породу, что было принято у элиты. Лиз повезло, вырождение на лице и, как шутил Беджан, в голове получил ее брат.

Лиз поцеловала Ю-ли в лоб, в глаза и щеки, стерла слезы с носа. Ю-ли расцеловала ее в ответ, наконец, улыбнувшись, радостно смеясь.

– Я боялась, что ты меня забыла! – воскликнула Ю-ли, покосившись левым глазом на кота с драконом. – Они все равно все слышат и записывают, да?

Лиз кивнула и улыбнулась, посмотрев на игру за столом. Комната вся состояла из камер и датчиков, поэтому ни одного вздоха, не говоря уже о шепоте, не могло быть тайной. Лиз нахмурилась, обдумывая, что может быть тайной, что может она скрыть внутри себя, не выдав себя в самый неподходящий момент, а по-другому и быть не могло – всегда было неподходящее время.

– Не хмурься! – Ю-ли щелкнула Лиз по носу и сжала ее пальцы. – Они все знают, мне дракон сказал. А ты вспомнила? Я вот не все, хочу и боюсь, что-то мешает.

Лиз пожала плечами. Она вспомнила, но не все. Признания от нее кот не требовал, он и так все знал с самого начала, и Лиз хотелось понять самой, без подсказки, зачем она это сделала.

– Слушай, я тут пыталась ему мозги выкрутить, – Ю-ли зашептала, сощурив серо-голубые глаза. – И у меня ничего не вышло. Я не понимаю, зачем они нас здесь держат?

Шепот Ю-ли достиг уха кота. Он оторвался от карт и внимательно посмотрел на девушек.

– Вы здесь потому, что должны вспомнить. Мы не можем вас заставить, тем более в этом нет практического смысла. Это нужно для следствия, но это и нужно вам.

– Ю-ли, вы проходите как свидетель с подозрением на соучастие. Ваш статус вам известен. Также вам известно, что вам не грозит никакого наказания. Ваша семья уже оплатила положенный штраф, и перед законом вы чисты. Вы находитесь здесь потому, что сами этого пожелали, – когда дракон закончил говорить, воздух перед девушками горел от его вырвавшегося пламени. Ю-ли игриво сунула руку в это пламя, и оно осыпалось густыми серыми хлопьями пепла.

– Если бы я могла, то сказала, что все сделала я. Но там везде камеры, они видели тебя и меня, они все знают. Я попросила дракона, и он мне показал запись. Ты не смотрела? – Ю-ли тараторила, задыхаясь от волнения.

Лиз покачала головой и поцеловала ее в лоб. Ю-ли немного успокоилась и прильнула к ней.

– Вот и не смотри. Ты сама все вспомнишь, если уже не вспомнила, – тихо проговорила Ю-ли, закрыв глаза. Лиз гладила ее по голове, и она постепенно входила в состояние небытия между сном и явью. – Мы все сделали правильно. Она сама нам предложила, я это помню. У них ничего не вышло, понимаешь – не вышло!

Лиз по-доброму шикнула на нее, и Ю-ли замолчала, блаженно закрыв глаза. Кот и дракон разыграли третью партию, а девушки сидели, не двигаясь, словно застыли в солнечном свете, как замирают в полном штиле распустившиеся бутоны полевых цветов, тянущиеся к солнцу, не думая и не боясь, что сгорят.

– Мне муж писал, требует, чтобы я вернулась домой немедленно. А я не хочу. Я больше не хочу быть адаптером, – зашептала Ю-ли. Лиз поцеловала в лоб, и она улыбнулась. – Это я вспомнила, спасибо дракону. Знаешь, как мне было тяжело. Я думала, что умру, я и хотела умереть, но потом вспомнила о тебе, как ты запрещала мне это. Я все помню, что ты мне говорила, чему учила.

Лиз пожала плечами. Она ничего не помнила, ни одной мысли, ни даже самой слабой картины не всколыхнулось в ее голове.

– И это ты тоже говорила, что ничего не будешь помнить. А я почти все вспомнила. Мне проще, у меня гораздо меньше циклов пройдено. Если бы не ты и Беджан, я бы никогда не узнала, кто я, – Ю-ли поднялась и, игриво улыбаясь, прошептала. – У них же больше ничего не получится. Я знаю, я об этом много думала.

Лиз покачала головой. Острая боль пронзила голову, молнией уходя в пятки. Ю-ли округлила глаза, следя за тем, как искажается болью лицо Лиз, принимая маску смерти. Она оглянулась на кота и дракона, ища помощи. Кот кивнул, что следит. Лиз покачала головой еще раз и с тоской посмотрела на Ю-ли, затем похлопала себя по сгибу локтя левой руки, где спал ненавистный катетер.

– Я не понимаю, – со слезами на глазах воскликнула Ю-ли.

Лиз прижала палец к ее губам и улыбнулась. Ю-ли распустила хвост и стала выглядеть моложе. Они были похожи, неявный, но и не особо скрытый отпечаток жизни ложился на лица и фигуры адаптеров, старя их не по возрасту, истощая никому не нужную молодость и красоту. Лиз заметила, что Ю-ли отстригла волосы до середины лопаток. Ю-ли намотала несколько волос на палец и безжалостно дернула, не издав ни одного, даже самого слабого вздоха. Ей было больно, и это была мимолетная, незаметная боль по сравнению с той, что ожидала на пороге. Дракон показывал на часы на стене, и Ю-ли утвердительно кивнула, что знает.

– У меня мало времени, – Ю-ли стала задыхаться, губы побелели, а тело сгибалось в уродливую фигуру. У двери стоял медработник с коляской, ожидая команды. – Я пока не могу. Не бойся, я смогу, смогу!

Ю-ли намотала вырванные волосы на мизинец левой руки Лиз. Она старалась улыбаться, приступ одолевал ею, с настойчивостью садиста, уверенного в своих силах, подтягивая ремни, сдавливающие беспомощное тело.

– Я смогу, смогу! – повторяла Ю-ли. – Пусть немного меня останется с тобой, тогда мне будет легче.

Лиз помогла ей встать и усадила в кресло. Ю-ли ушла, глаза закатились, а губы затряслись в сдерживаемой судороге, за ними и задрожало тело. Лиз видела в ней себя, когда она впервые перебарывала то инородное, что жило в ней, что управляло и владело ею. Теперь оно было почти мертво, ослабшее, дохнущее в собственном бессилии нечто, что нужно им – они нужны им.

Когда Ю-ли увезли, Лиз подошла к столу и кивнула коту. Кот достал из воздуха бланк и быстро заполнил его красивой перьевой ручкой.

– Жду вас завтра утром. Время назначьте сами. Не говорите ничего, что не хотите говорить. Лжесвидетельствовать на себя преступление, и за это вам придется ответить, – предупредил кот.

Лиз кивнула и улыбнулась. Она протянула руку и дотронулась до кота. Пальцы пронзило высокое напряжение, но ток был слишком слабый, чтобы навредить ей. Лиз почувствовала, что он живой, немягкий и теплый, как настоящие звери, а живой по-другому. Кот недовольно фыркнул и поежился, но зеленый глаз подмигнул ей, приглашая попробовать еще раз. И Лиз погладила кота, осмелела и почесала за ухом. Долго это делать было нельзя, начинала неметь рука.

– Ю-ли в первый день меня всего ощупала, – сказал дракон. Это сложно было описать, но дракон улыбался. От такой улыбки должна была стыть кровь в венах, но видимо день был такой солнечный, и ощущение безотчетной радости до сих пор наполняло сердце, Лиз его улыбка показалась очень милой, но дотронуться до него она не решилась.

12. Допрос №3

Все стало вдруг понятным, картина высветилась полностью, не оставив ни одного темного угла. Лиз наблюдала за собой со стороны с бесстрастностью камеры слежения. Вот Мара открывает глаза, сеанс реабилитации остановлен, и медработник помогает высвободиться из костюма. Ей холодно, она дрожит от возбуждения и страха, ища в глазах медработника тот же страх. Но его там нет, она улыбается Маре, помогает одеться и шепчет на ухо, что готова, чтобы она не боялась.

Они идут в соседнюю камеру, в аквариуме лежит Ю-ли без сознания, проходя первую стадию сеанса. Все так, как договаривались. Мара не разрешила Ю-ли это видеть, то, что она сделает, может видеть только она и молчаливая камера. Никто не придет на помощь, никто не ворвется сюда, не остановит. Водитель Мары держит под прицелом врачей, запрещая им поднимать тревогу. Отец все продумал, рассчитал, но не знал, что Мара его опередила. Она не могла ничего предотвратить, но могла повернуть в свою пользу, переиграть и отца, и семью Ю-ли, немногим опоздавшую на этот праздник.

Медработник сама все рассказала Лиз. Это было два месяца назад, нет, уже больше. Лиз могла по слогам восстановить их разговор, который она передала Беджану. Они перекупили ее, Мара заключила договор с медработником, и не важно, сколько это стоило. Беджан все рассчитал, по-другому было нельзя, чтобы выйти на свободу, необходимо принести жертву.

Медработник протягивает ей нож. Таким режут скот, Мара делала это на ферме, ее учил Беджан. Нож не дрожит в руке, она не боится. Медработник готова, она покорно ждет у края аквариума. Дыхание ее спокойно, а глаза открыты. Лиз видит, как Мара снимает одежду и уходит в свой кабинет. Когда она возвращается с вазой в руках, цветы она выбросила в ведро в туалете, слишком красными показались ей розы, медработник все так же стоит у аквариума.

«Не бойся. Я готова и хочу этого», – улыбается ей медработник и, видя вазу в руках Мары, понимающе кивает. Лиз хочет зажмуриться, не видеть того, что будет дальше, но не может – оно преследует ее, плеск воды, ее прерывистое дыхание, этот яркий болезненный свет.

Удар. Сильный и точный. Ваза рассыпается на мелкие осколки, о которые Лиз поранит руки и ноги, вытаскивая Ю-ли из аквариума. Медработник падает лицом вниз. Как же ровно она легла, не шевелится и не дышит. Мара склоняется к ней, боится, что она очнется. Голова запрокинута, четкими хладнокровными движениями ножа Мара отрезает голову и кидает ее в угол, чтобы не видеть глаз, не видеть больше никогда лица. Она вся в ее крови, и Маре кажется, что кровь прожигает тело насквозь, снимает кусками кожу, обнажая пульсирующее в ужасе мясо и стонущие кости.

Она уходит к себе, моется и одевается. Ей надо лечь, поспать десять минут, время есть. Когда проснется Лиз, она не увидит своих кровавых следов на полу, не заглянет в туалет и не увидит розы в ведре и потеки крови в душевой кабине. Мозг защитит ее, так устроены адаптеры, в них это внедряют, чтобы сохранить подобие сознания

Лиз открывает глаза. Перед ней молчаливый кот. Он больше не играет, не подмигивает, а терпеливо ждет.

«Я убила медработника. Я до сих пор не знаю, как ее зовут», – написала Лиз.

– Хорошо, что вы это вспомнили. Наш расчет, что ваша встреча с Ю-ли поможет вам вспомнить, оправдался полностью. Должен отметить, что вы заключили с медработником договор на полное использование. За границей, откуда к нам пришла эта норма, такие договоры более распространены, чем у нас. Они называются full human’s use. В рамках этого договора вы можете использовать человека в своих целях. После заключения договора человек переходит в статус объекта использования. Подобное применяется в договорах рабочих заводов и, собственно, в договорах тех, кто решит стать бесполым медработником или работником сферы обслуживания. Objects of full human’s use contract, этот термин мы считаем предпочтительным во внутренних документах, перевод не передает полноты понятия, они должны выполнять вашу волю вплоть до сознательной гибели или получения тяжких травм при необходимости. Они могут стать донорами или объектами исследований, не разрешается откровенный садизм без анестезии. Ваш проступок в том, что вы попадаете под эту статью административного кодекса. Штраф вам был назначен, ваш муж его оплатил. Поэтому, как я и объяснял вам раньше, вы перед законом чисты и можете быть свободны.

Лиз кивнула и вопросительно посмотрела на кота. Он зашуршал документами, на экране слева от нее появились текстовые массивы документов. Она могла остановить их и ознакомиться, но Лиз махнула рукой, закрыв меню. «Что грозит Ю-ли?» – спросила Лиз, пальцы ее дрожали, она не с первого раза попадала в нужную клавишу, авторедактор моментально все исправлял.

– Марфа Юмашева проходит как свидетель. Она свободна и может в любой момент покинуть это здание. Как и вы, она сознательно не желает этого делать. Нам необходимо знать, зачем вы разработали этот план? Еще раз оговорюсь, что убийство objects of full human’s use contract не является преступлением, а классифицируется как проступок.

«Кто убил ее отца? Вы же уже знаете это? Я точно знаю, что это не Ю-ли», – Лиз требовательно посмотрела на кота.

– Ваши дела объединены, поэтому я могу вам об этом сообщить. Убийство Юмашева Виталия Андреевича совершили его вторая дочь и жена, которая по факту также является его дочерью. Думаю, что для вас не секрет то, что главы родов практикуют продолжение рода со своими дочерьми и внучками. Эти термины уже давно устарели, но до сих пор они наиболее четко отражают степень родства между субъектами права, поэтому они были оставлены в корпусе юридического языка. Можете ли вы сказать, кто мог бы подготовить гибель вашего отца?

«Моя мать, но она мне и не мать. Если я правильно поняла, то она мне и мать и сестра. А мой старший брат мне приходится племянником и братом», – Лиз перечитала написанное и пожала плечами. Сначала все это шокировало ее, она не смогла уснуть всю ночь, как разобралась, блуждая по зарослям юридических форм и формулировок, выуживая, отсеивая по крупицам знания о себе.

– Все верно. Хорошо, что вы сами разобрались в этом. Ваша мать или, что будет точнее, донор яйцеклетки, действительно приходится вам сестрой Она должна была стать адаптером, как вы, но врожденная патология не позволила внедрить в нее эту функцию.

«Она сумасшедшая! Она спит с моим братом, со своим сыном!» – написала Лиз и поморщилась. Перед глазами встала картина, как Эмир наваливается на небольшое тело ее матери, а она кричит не то от боли, не то от страсти. Лиз видела их, когда ей было двенадцать лет. Она задержалась в молельной комнате дольше всех, солнце было такое яркое и манящее, что маленькая Мара застыла перед ним. Очнулась она от звуков в комнате отдыха, где молящиеся женщины пережидали выхода мужчин и могли спокойно посидеть и выпить чай безнаказанно со стороны хозяев. Мара не раз пила чай с прислугой, иногда и ее мать присоединялась к ним, смотря немигающим взглядом на Мару. Мара вошла в комнату и увидела их. В ужасе она убежала, хотела спрятаться от всех, но лучшего места, чем террариум, она не нашла. Она сидела у аквариума с удавом и смотрела на него, змей спал или делал вид, что спит. Тогда Мара увидела, что часть аквариума повреждена, будто бы кто-то царапает стыки снаружи, рвет их когтями. Там ее нашла мать и, лукаво улыбаясь, принялась расцарапывать аквариум, пока из пальцев не полилась кровь. Она потащила Мару за собой, заставив вымыть в ванне себя, заставив тереть ее тело щеткой до кровоподтеков. Это был единственный раз, когда они поняли друг друга, не произнеся ни одного слова.

– Как вы думаете, почему она хотела убить вашего отца. Султан Магомедович Ахматов был человек влиятельный, глава рода первых вождей. Смерть такого человека не может быть результатом желания одного. Не думаете ли вы, что это могла быть спланированная операция? Могла ли ваша мать попасть под чужое влияние и выполнять команды извне?

Лиз задумалась. Она представила перед собой эту женщину, матерью она больше не могла ее назвать. От ее безумного взгляда, улыбки, изгибающей красивый рот в дикой усмешке, становилось жутко. Она придвинула клавиатуру: «Она ненавидела его, как ненавидела и своего сына. Не думаю, что кто-то смог бы заставить ее что-то делать. Она ничего не боялась. Я знаю, что отец долго бил ее, а потом насиловал».

– Вижу, что ваш ответ честен. Принимается. Мы тоже считаем, что смерть вашего отца имеет бытовой характер. Мы допрашивали вашу мать, и она просила вас не возвращать. Не удивляйтесь, она может говорить, когда захочет. Также мы допросили вашу прислугу, и вы должны знать, что ваша мать не раз вынуждала вашего отца отступиться от двери в вашу спальню. Это подтвердили и записи с видеокамер.

Лиз вздрогнула и написала: «Я догадывалась об этом. Во многом мое замужество было ее идеей. Первое, что мне сказал мой муж после церемонии, было то, что теперь я в безопасности».

– Ваш муж неохотно рассказывает об этом, но проведенный анализ его ответов подтверждает ваши слова. И все же, – кот смотрел на нее, не мигая, зеленый глаз больше не улыбался, став жестким и строгим, как синий. – Зачем вам понадобилось убивать медработника? Ваше психоэмоциональное состояние подтверждает, что в вас нет садистских наклонностей, и не получится объяснить этот проступок внезапным желанием. По практике большинство убийств objects of full human’s use contract связаны с патологической страстью к садизму. После этого всех, кто совершил подобный проступок, отправляют на принудительное лечение. Скажите честно, зачем вам и Ю-ли это понадобилось?

«Вы знаете это. Ю-ли должна была все рассказать», – написала Лиз и склонила голову влево, немного насмешливо посмотрев на кота.

– Не могу врать, да, мы имеем ответ Ю-ли. Марфа Юмашева дала полный и исчерпывающий ответ, подтвержденный на 87,6%. Но мы должны получить ваш ответ. Напоминаю, что это не является преступлением, и ваши ответы помогут в расследовании преступления в высших сферах. Думаю, вы понимаете, о чем я говорю.

Лиз кивнула и задумалась. План они отработали точно, но что надо было делать дальше, она не понимала и очень боялась. Еще недавно желанная свобода, возможность вырваться и сбежать, стать ненадолго свободными подпитывала ее силы. Теперь она гасла, сталкиваясь с неизбежностью возвращения. Пройдет время, уже скоро, и их потащат в расчетный центр, заставят силой препаратов выполнять их приказы. Ю-ли придется терпеть дольше, а она умрет раньше. Лиз знала, что ей осталось не больше двух полных циклов, в тридцать лет ее спишут и утилизируют.

«Мы больше не хотим быть адаптерами», – Лиз вскинула руки от клавиатуры и застыла в задумчивости. Кот ждал, старательно записывая все в протокол. Лиз продолжила: «Здесь нас никто не сможет заставить ничего делать. Это был единственный путь, чтобы нас взяли под арест. Это придумала я. Не скрою, Беджан мне помог, но разве он совершил преступление?»

– Ваш муж не совершал преступления. Но, в связи с вашим делом, а также смертью глав родов, он был взят в разработку. Он знает об этом, знает, что его статус изменен, но его никто не лишил никаких прав и свобод. Кроме одного – он не может покинуть пределы первого круга. Ваш ответ полностью совпал с показаниями Ю-ли. Должен обратить ваше внимание, что Марфа очень слаба, и отсюда она вынуждена переехать прямо в больницу. Ее приступы не проходят, она борется, вы это знаете по себе. Прошло слишком мало времени.

Лиз вздохнула и протянула руку к коту, он в ответ дотронулся до ее пальцев лапой. По телу Лиз пробежали колючие мурашки, она улыбнулась и написала: «Когда они будут использовать наших доноров?».

– Это очень правильный вопрос. Я вижу, что вы досконально изучили юридическую справку, которую для вас подготовили. Ваши доноры будут привлечены к операциям в ближайшее время в том случае, если вы не выйдете отсюда самостоятельно и не согласитесь продолжить выполнять ваши функции. Должен отметить, что в связи с важностью ваших функций, вы и Марфа можете быть принудительно возвращены в расчетный центр. Пока такого запроса не поступало, и без решения суда ваши права не могут быть нарушены. После решения суда о признании ваших прав ничтожными по сравнению с государственной необходимостью, вы измените статус.

«Objects of full human’s use contract?» – Лиз грустно засмеялась.

– Нет, еще ниже. У субъекта договора полного использования есть право завершить договор с выплатой полагающегося штрафа. У вас такого права быть не может.

«И это будет уже скоро?» – Лиз с тревогой посмотрела на кота.

– По нашим подсчетам ваши доноры не выдержат и одной транзакции. Возможно, донор Марфы сможет, но вероятность этого не более 27%. Исходя из этого, у вас остается около месяца до получения решения суда. Такие суды длятся больше недели, и решение принимает коллегия судей без вмешательства главной базы данных.

Лиз удивленно вскинула брови: «Пророк не участвует в этих судах?»

– Да. Есть глубокое заблуждение, что Пророк повсюду, – кот улыбнулся. – Мне кажется, что ваш муж лучше меня объяснит вам это. Безусловно, Пророк, как единый центр управления нашим государством, влияет на всю нашу жизнь, даже на мою, но никаких мощностей не хватит, чтобы просчитать и контролировать каждый аспект жизни людей. Ваш статус выше обыкновенного гражданина, но вы не лишены права отстаивать свои права, как и остальные граждане. По традиции подобные дела должны рассматриваться коллегией судей. Так завещал Пророк. Не удивляйтесь, люди многого не знают о том, как все на самом деле работает.

«Они и не хотят ничего знать!» – Лиз слишком сильно вдавила клавиши и погладила клавиатуру, извиняясь перед неживым устройством. Пускай оно и было неживым, но и не было мертвым в биологическом смысле. С детства Лиз любила технику, находя в ней надежных и понимающих друзей.

– Не переживайте, вы ее не испортили. Она привыкла и не к такому обращению, – кот грустно улыбнулся. – По моим расчетам, вы хотите передать сообщение вашему мужу.

«Передайте ему, что мы готовы», – написала Лиз и улыбнулась коту.

– Хорошо, ваше сообщение уже передано Беджану. Я напоминаю, что Марфа слишком слаба. Вам будут даны указания и набор препаратов для домашнего ухода. Мы рекомендуем положить ее в больницу.

«Спасибо. Она не захочет этого. Мы справимся. Честно, не переживайте, и спасибо за все. Никогда не думала, что здесь живут настоящие люди. Вы же понимаете, о ком я?»

Кот потер глаза лапами. Лиз показалось, что по его мохнатой морде потекли слезы. Он просто кивнул в ответ и закрыл протокол. Лиз снова почудилось, что за ним, где-то в глубине здания, стоит живой человек, может и не один. Она встала и подошла к коту. Следователь выглядел очень грустным, и все же в зеленом глазу играла радостная улыбка. Лиз обняла кота, чуть не потеряв сознание от удара высокого напряжения, острой тянущей болью наполнившего каждую клетку.

– Должен предупредить, – кот внимательно смотрел ей в глаза. Лиз стояла у стены и улыбалась, несмотря на остатки колющей боли в ногах и спине. – Когда вас объявят в розыск, или вы совершите преступление, а попытка бегства будет считаться и определена как злонамеренное действие, вас будут искать и обязательно найдут. Я не вправе вам сказать больше.

«Я знаю. Спасибо, я вас люблю» – прошептала одними губами Лиз. Кот шмыгнул носом и исчез, и она почувствовала такое одиночество, рвущееся из груди хриплым плачем, что не заметила, как очутилась на полу, уткнувшись лицом в колени. Рядом стоял медработник, вежливо ожидая, когда она перестанет реветь.

13. Ужин

Беджан с тоской смотрел на часы. Он вернулся в дом полчаса назад и никак не мог заставить себя переодеться к ужину. Он стоял у окна в рабочем костюме, белая сорочка потеряла вид, галстук с тремя красными полосками на черном непроницаемом фоне небрежно лежал на кровати. Напоминания сыпались каждую минуту, браслет мелко дрожал, принимая новые сообщения от Эмира.

За окном цвело лето, почти что настоящее лето, какое только и возможно в городе. Глядя на аккуратные островки садов и зеленых лужаек посреди идеальных линий стекло-металлических конструкций, Беджан вспоминал раннее детство, когда ему было немногим больше, чем детям Мары. Тогда отец и мать были еще людьми, и летом они могли на пару месяцев выбираться за основной контур четвертого круга, занимая один из брошенных домов в далеком поселке. Отец рассказывал, что когда-то здесь жили люди, и была птицеферма, а бескрайние заросшие борщевиком поля засеивали ячменем и рожью. Маленький Беджан не мог в это поверить, видя перед собой лишь полуразрушенные панельные дома, одинокие, чудом сохранившиеся одноэтажные домики с заросшим одичавшими растениями садом. Он все время спрашивал, была ли здесь война, про которую уже настойчиво рассказывали в детсаду, но отец качал головой и вздыхал. Мать всегда молчала, настороженно озираясь, не подслушивает ли кто-нибудь. Но здесь не было ни души, даже бродячих собак не осталось. Если уходить глубже, идя в сторону разрушенных фабрик, можно было встретить на дороге обглоданные до яркой белизны скелеты разных животных. Один раз Беджан видел скелеты людей, они лежали в канаве и ворчали, смотря бессмысленными черными впадинами глазниц в бесконечное голубое небо. Беджану слышалось, что они именно ворчат, не хотят, чтобы тут кто-то был, кроме них. Мать тогда сильно перепугалась и хотела уехать обратно в город, отец успокоил, запретив Беджану одному гулять по поселку.

Он никогда не вернется туда, никогда не станет веселым и любознательным мальчиком, верившим в людей, верившим людям. В дверь осторожно постучали.

– Слушаю вас, – Беджан улыбнулся служанке, стоявшей у его двери, склонив голову и сцепив руки внизу живота.

– Вас просили придти на ужин. Господин Эмир очень злиться, – она быстро посмотрела на Беджана. В ее глазах была просьба, и он понял, что Эмир вымещает свою злость на прислуге. Как быстро он изменился, став господином, заняв место мертвого отца.

– Я буду через несколько минут. Мне надо переодеться, – ответил Беджан. Служанка кивнула и бесшумно удалилась в столовую.

Беджан задержался у двери, следя за ней. Он простоял еще пару минут, не меняя позы, когда она скрылась за дверью. Он понимал и не понимал тех, кто идет на заключении договора полного использования. Старый хозяин часто бил и насиловал служанок, после одаривая крупными суммами. Он мог бы этого и не делать, но что-то терзало старика, ему хотелось не скрыть свое преступление, а сгладить, накрыть искусным ковром, как закрывали пятна на полу в этом доме. Эмир с первого же дня полной власти бил, кричал, стеная потом от того, что разбивал в кровь свои женские кулачки. Ни о каком поощрении не могло идти речи, он вымещал свою злобу на всех, на ком мог.

– Ты опоздал! – крикнул Эмир, когда Беджан вошел в столовую. Он восседал на кресле своего отца, постоянно ерзая, пытаясь выбрать лучшую позу. Все было бесполезно, и со стороны он напоминал мешок с углем, но вряд ли Эмир когда-нибудь видел такой мешок или топил углем. А Беджан хорошо помнил, как он горит, сколько от него дыма и копоти, и сколько от него радости в мальчишеских глазах, когда он помогал отцу растапливать печку, весь перепачканный, черный, как чертенок. Так называла его мать, мама. У Беджана защипало в носу, и он закрыл глаза, чтобы никто не заметил тонкой слезной пелены. – Ты что, забыл свои обязанности? Чего ты молчишь?

– Я задержался на работе, и мне надо было отдохнуть, – вежливым бесцветным голосом ответил Беджан и сел на свое место. Слуги придвинули его стул, и вскоре перед ним оказалась тарелка с ухой.

– Да мне плевать на твою работу. Знаешь, я думаю, что тебя здесь скоро не будет. Я не стану терпеть тебя в моем доме, как мой отец!

Беджан почтительно склонил голову, когда Эмир упомянул отца. Он встретился взглядом с матерью Эмира. Она незаметно улыбнулась ему. В ее глазах сегодня не было пугающего блеска, рот не кривился в дикой усмешке. Беджан невольно залюбовался ей, одетой в темно-зеленое платье без украшений, что было удивительно. Обычно она надевала большие серьги, наматывала на шею жемчужные бусы, а все пальцы были в громоздких для женщины перстнях. Сейчас она очень была похожа на Мару и как мать, и как сестра. Она медленно опускала ложку в прозрачный бульон, ждала, когда масляная пленка полностью покроет ее, и, почти не двигаясь, отправляла ложку в рот. Эмир продолжал что-то кричать, требуя ответа от Беджана, а он смотрел украдкой за тем, как изящная статуя напротив играет в человека.

– Уберите это дерьмо! – Эмир в ярости бросил тарелку с недоеденным супом в стену. Обученный слуга успел поймать ее, на белый фартук плеснуло светло-желтой краской. – Знаешь, Беджан, я так решил. Ты не улыбайся, тебя это касается, я обо всем договорился. Ты завтра же заберешь Мару оттуда и приведешь ее сюда, а дальше вали куда хочешь. Посмотри, ну посмотри свой статус. Ты скоро будешь никто, понял?

– Мара не хочет возвращаться. Она должна сама решить, что будет для нее лучше, – спокойно ответил Беджан. То, что он был под следствием и ему запретили выезд за границу первого круга, Беджан знал, более того, он ожидал этого. – Пока на твой счет я не получал никаких распоряжений. Когда Пророку будет угодно, тогда я покорно приму его волю.

Он вежливо склонил голову и прижал руку к сердцу. В глазах искрилось столько насмешки, что даже Эмир смог отчетливо заметить это. Женщина напротив опять улыбнулась Беджану, сложила губы трубочкой и подула в его сторону. Чтобы это ни значило, Беджан вдруг понял, что она ждет. Спокойная и хладнокровная, незажатая в тиски препаратов, как обычно, она ждет в засаде, готовая нанести удар. Сейчас она напоминала змею, застывшую перед броском, гипнотизирующую жертву неподвижным взглядом.

– Если она не захочет идти сама, я эту тварь за волосы вытащу оттуда! – взревел Эмир. Беджан отрицательно покачал головой, но Эмир этого не замечал. Он смотрел на мать, требуя от нее почтения и одобрения. Лицо его менялось ежесекундно от лютой ненависти до жалкой мольбы. – Она отработает свое и пусть валит отсюда. Я прикажу вывести ее в четвертый круг, там пусть и сдохнет. Ты не думай, что я дурак! Я знаю, что она скоро и сама сдохнет. Ой, отец не создал смену, забыл про это, старый болван. Но у нас есть резервы – я сам позабочусь об этом! Женщина ткнула ложку в тарелку и со страшной силой провела по дну. Раздался резкий скрип, от которого Эмир вздрогнул и замолчал, пугливо глядя на мать.

Слуги поменяли блюда, положив каждому справа по устрашающего вида ножу для мяса. Беджану захотелось есть, и дело было не в том, что мясо было приготовлено прекрасно, мягкая, пышущая жаром баранья отбивная. Он следил за женщиной напротив, как она с удовольствием режет мясо и отправляет аккуратные кусочки в рот вместе с шариками зеленого горошка под покровом воздушного картофельного пюре. Мара тоже очень любила мясо, в этом они были с матерью похожи, в остальном их привычки и пристрастия к еде не совпадали.

Эмир долго ковырялся с отбивной. Он ругался, злился, обещая наказать повара за плохую прожарку и жесткое мясо. Женщина отпила вина из высокого непрозрачного бокала из синего стекла. Она пристально посмотрела на сына, и он замолчал, сделав обиженную морду.

– Завтра срок ожидания кончается. Ты знаешь, Эмир, что в сложившейся ситуации место Мары займет ее брат, – Беджан отпил воды из бокала, вино и другой алкоголь он не употреблял.

– Не смей называть этот биореактор ее братом! – взревел Эмир. – Это всего лишь донор! Он даже не человек, он даже не эти куклы, которых мы купили!

Эмир ткнул ножом в слуг и захохотал. Женщина с силой провела ножом по тарелке, скрип был невыносимый, и Эмир завыл.

– Мама! Прекрати, пожалуйста!

Женщина отложила нож и посмотрела на Беджана. Она больше не улыбалась, губы сомкнуты, челюсть напряжена, а в глазах горит маниакальная решимость. На секунду Беджану показалось, что болезнь вновь одолевает ею, что еще секунда, и она разразится диким смехом, как это часто бывало за ужином. Она еле заметно качнула головой, левый край рта дрогнул в презрительной усмешке. Она перевела взгляд на сына, ожидая от него продолжения.

– Этот донор отработает свое. Два цикла он выдержит, а больше нам не надо. Папаша мой не доделал, а я сделаю, и наш род будет главным. У него не хватило духа выгнать этих Юмашевых, а я заберу себе все! Понял, ты? Можешь так и передать наверх в своих отчетах. Я получил на это благословение Пророка! – Эмир гордо посмотрел на него и мать. Схватив кубок отца, он с жадностью стал пить вино, булькая и чавкая.

– А ты не думал, что у рода Юмашевых есть такое же благословение? – Беджан склонил голову и улыбнулся. – Ресурсы их донора велики.

– Но у них нет смены! А эти ублюдки скоро подрастут, пару лет мы продержимся до того момента, как я их введу, – Эмир запнулся, нечетко понимая свою мысль.

– Они слишком малы, чтобы стать адаптерами. Напомню тебе, что адаптером может быть только женщина.

– Или модифицированный мужчина. У нас будет два адаптера сразу и никаких больше доноров! Скоро им будут давать гормоны. Я их хозяин. Ты до сих пор не понял, что все уже согласовано наверху? У меня есть благословение от Пророка!

– Можешь так не орать, здесь нет никого, кто бы с тобой спорил, – заметил Беджан. – Но я тебе напомню, что у рода Юмашевых тоже есть такое благословение.

– Ты врешь! Ты не можешь этого знать! У тебя не тот уровень!

– Запроси сам, – Беджан принялся за еду, украдкой следя за женщиной. Все это время она не сводила глаз со своего сына.

– Посмотрим, кто окажется прав, – буркнул Эмир и допил вино. – Еще налить!

Ему налили полный кубок, и он с жадностью набросился на него. В глазах Эмира заблестел злой пьяный огонек. Он ухмылялся, с торжеством глядя на Беджана.

– А знаешь что еще, а? – он хихикнул и ткнул в его сторону вилкой. – Я не мой папаша, который заигрался с биоинженерией. Я буду действовать по-старинке, понимаешь, о чем я?

– Нет, не могу знать твои мысли, – ответил Беджан и вытер рот салфеткой. Еда была прекрасная, и даже вид брызжущего слюной Эмира не смог испортить блаженного спокойствия.

– Я запросил медкарту Мары. Знаешь, что она еще способна иметь детей? Но ты тут ни причем, ты никто! – Эмир загоготал, захлебываясь от хохота. – Я бы хотел, чтобы ты видел это, как я буду трахать твою жену. Я имею право – во мне течет кровь Пророка, я ношу в себе семя Пророка!

Беджан внимательно смотрел на Эмира. То, что он говорил, было правдой, и он имел право в целях продолжения рода потомков Пророка оплодотворять Мару. В его случае оплодотворение становилось грязным и уродливым действом. Старый глава рода отдавал свой материал в лабораторию, где его скрещивали с яйцеклетками Мары в поисках здорового потомства и сохранения генов потомков Пророка. Получилось один раз, и то с яйцеклетками матери Мары. Вырождение рода было слишком сильным, и все завязавшиеся организмы утилизировались, как дефектные. Ни Эмир, ни Беджан не заметили, как женщина взяла нож и до белизны в костяшках сжала его рукоять.

– А когда ее дочь подрастет, то я быстро ее осеменю. Старик был бесплоден, он был способен создать только уродов!

Эмир не успел договорить. Когда он победно облокотился о высокую спинку кресла, подбирая слова, давалась ему это тяжело, он был сильно пьян, женщина встала и одним движением воткнула нож ему в левый глаз до половины рукояти, пригвоздив его голову к спинке. Эмир застыл, потом тело дернулось, а правый глаз так и остался таращиться мертвым взглядом на всех. Он был мертв, так просто и так быстро. В столовой стало невыносимо тихо, слуги боялись дышать, но никто не посмел сдвинуться с места.

Женщина грациозно села. Вытерев руки салфеткой, она протянула руку к Беджану, и он отдал ей нож. Женщина принялась за остывшую отбивную. Когда она все съела, Беджан сам подлил ей вина. Она пила медленно, смотря прямо в глаза, не мигая, заставляя Беджана не отводить взгляда.

– Ты должен увезти их, – хрипло проговорила она. Беджан закрыл ненадолго глаза и открыл, без слов соглашаясь с ней. Она улыбнулась, в ее наряженной улыбке, уже несущей в себе признаки надвигающегося приступа, он увидел искреннюю радость и немного счастья. – Я в тебе не ошиблась. Мара выживет, я знаю. А теперь уходи, я больше не смогу вернуться.

Лицо женщины исказилось от внутренней борьбы. Она замахала на него руками, и Беджан поклонился ей и вышел. Стоя за дверью и проверяя свой статус, система разрешала ему покинуть место преступления, записи камер было достаточно, он слышал, как мечутся слуги, и как утробно кричит она, переходя от плача в хохот, теряя последние частицы разума. Он перестал слышать ее крики, хотя они и не прекращались. Беджан видел ее глаза, счастливую улыбку. Здесь все было кончено.

14. Прощание

Ночное небо осветилось сигнальными огнями, ударили с трех точек лучи прожекторов, выхватив медленных патрульных дронов. Все погасло также резко, как и вспыхнуло, глаза с трудом привыкали к темноте. Беджан зажмурился, отгоняя от себя назойливые вспышки и яркий свет прожекторов в небе. Смысла в прочесывании неба прожекторами не было, они остались как память, отголоски далекой войны, указание для спящих, что враг не спит. Беджан никак не мог отделаться от детской привычки следить за лучом прожектора. Перед глазами больше не вставали картины героических воздушных боев между роботами за столицу, налепленные из кадров псевдоисторических фильмов и роликов, которые запоем смотрели все мальчишки в школе, представляя себя героическим оператором робота или командиром целой эскадрильи роботов-истребителей.

Зашелестел гравий, послышался тихий гул электродвигателя. Беджан встал со скамьи и пошел навстречу одинокой инвалидной коляске. Она была старая, скрипела колесами, застревая в гравии, часто пробуксовывая. Новые были и удобнее, и мощнее, позволявшие пассажиру не задумываться о дороге и скорости, робот сам вез по нужному маршруту. В этой части небольшого парка не было видно корпусов пансиона. Здесь доживали свой век важные лица первого круга, которых выгнали из дома, чтобы не мешались, и содержались доноры адаптеров. Жильцы редко пересекались друг с другом, большинство не хотело никаких контактов, находясь в глубоком маразме или под действием сильных препаратов.

Коляску сопровождал медработник, высокий с широкими плечами, но лицо напоминало о том, что когда-то он был женщиной. Когда коляска застревала, медработник подталкивал или приподнимал из колеи, перенося на ровную часть.

– Беджан, я так рад, что ты пришел! – старик в коляске приветливо помахал костлявой рукой

– Здравствуй, Марат. Я не мог не придти, – Беджан без брезгливости пожал ему руку.

– Да, все так быстро меняется, – вздохнул старик. Он был лысый, без бровей и ресниц. Сквозь тонкую кожу проступали нити вен и артерий, кожа обтягивала кости, на которых не осталось ни лоскута мышечной ткани.

Беджан взял коляску и кивнул медработнику. Она улыбнулась и села на ближайшую лавку, достав из кармана халата планшет.

– Она любит читать, – пояснил старик. – Знаешь, в таком месте любой начнет читать. Я познакомил ее с античной литературой, и она делает успехи.

– Она? – удивился Беджан.

– Конечно она. Ты разве сам не видишь, что это женщина. Не важно, что в нее накачали, она все равно остается женщиной, – он приветливо помахал медработнику, женщина улыбнулась и поправила белую шапочку, не желавшую ровно держаться на отросших до ушей волосах.

– Я стараюсь не думать об этом.

– И правильно, незачем об этом думать. Но у меня больше ничего нет, остается только думать, – старик поднял руку, и они остановились. Он долго смотрел на луну, считал про себя звезды и улыбался. – Расскажи, как моя сестра? Я боюсь, что не выдержу.

– Она все вспомнила. У нас есть время, тебе нечего бояться.

– Кроме смерти. Но я ее не боюсь, – старик тихо рассмеялся. – Мне иногда кажется, что я давно уже умер, вот донашиваю тело, а сам уже где-то далеко отсюда.

– Мне трудно это понять.

– Тебе и не надо ничего понимать, – старик строго посмотрел на Беджана. Сейчас он был очень похож на Мару, умевшую смотреть точно также. – Поехали. Меня выпустили ненадолго, и я хочу проехать этот парк в последний раз.

Беджан покатил коляску, совершенно не чувствуя веса. Коляска отключилась, решив, что ее помощь больше не нужна. Проехав по аллее до конца, они свернули на темную дорожку, выводящую к забору.

– Как Эмир? Этот придурок ничего не натворил?

– Ваша мать убила его сегодня за ужином, – без эмоций ответил Беджан. Смерть Эмира никак не отозвалась в нем, сплошная липкая пустота.

– Что ж, так оно и должно было кончиться. Ты этого не знаешь, но мать часто навещала меня. Когда она бывает в себе, тогда она приезжала ко мне. И мы гуляли. Она любила эту дорожку, где никого не видно. Она несчастная, мне ее искренне жаль.

– Да, ты прав.

– А Мара знает? Она оставила себе новое имя?

– Да, она теперь называет себя Лиз. Про смерть Эмира она ничего не знает.

– Жаль, что мы так ни разу не встретились, – старик тяжело вздохнул. – С другой стороны так лучше для нее. А как малыши, ты забрал их?

– Да, все сделано. Мы ждем, когда Мара выйдет.

– Я волнуюсь. Зря она навязала на себя эту Ю-ли. Бросила бы ее и все. Она слишком слабая, я знаю это. Не думай, что мы тут ничего не знаем друг о друге. Я знаю ее донора. Я думаю, что он не выдержит.

– Это плохо, тогда у нас будет меньше времени, – Беджан повернул обратно, идти вдоль забора не разрешалось.

– Я вот все думаю и надеюсь, что вся эта подлая система рухнет, – сказал старик после долгого молчания.

– Не рухнет, но изменится. Система слишком устойчива, и люди не захотят перемен. Большинство все устраивает, и мало кто захочет менять понятную жизнь. В их понимание это означает, что жизнь справедливая.

– Да-да, я все это понимаю. И все же верх надо срезать. Пускай, и придут такие же, ходившие в слугах у этих. Все равно ненадолго всем дадут вздохнуть свежего воздуха. Как бы тебя не топили, бывает, что хватка ослабнет, и тогда всплывешь, увидишь солнце, вдохнешь чистого кислорода. И пусть тебя тут же утопят обратно, но память останется.

– Ты слишком это идеализируешь, – покачал головой Беджан. – В этом ты полная противоположность Маре. Она не верит в перемены, и я не верю.

– Но ты же пытаешься их совершить. Почему ты это делаешь?

– Я дал обещание отцу. Ты прав в том, что будут перемены, кратковременные и многие их не заметят, но они будут вынуждены поменять правила на самом верху. Да, я знаю, что это игра высших, что нас используют, но и мы используем их. Разве не так?

– Все так. Ты знаешь свою смерть, и те, кто руководил тобой, они первые будут требовать твоей казни.

– Они не знают, что мы решили, этого не знает и Мара, иначе бы они вытянули все из нее.

– Она не будет против. Для меня главное, чтобы ее детей не ждала наша судьба. Пусть проживут обыкновенную и пресную жизнь. Нет ничего хорошего быть важной государственной функцией. Неужели и у них там то же самое?

– Никто не может знать, кроме тех, кто имеет доступ. Думаю, что система похожа. Мы слишком низки, чтобы это понять.

Запищал браслет старика. Он вздохнул, и Беджан повернул к аллее.

– Вот и мое время вышло. Получается, что во всех смыслах, – старик тихо засмеялся. – Я вот никак не могу себя вспомнить. Я помню себя только таким дряхлым, источенным и изъеденным. Сколько во мне осталось от меня? Не знаю, никак не могу подсчитать. Я придумал себе воспоминание. Мы еще малыши и вместе. Рядом с нами наша мать, пускай этого и не было, и мы счастливы. Пусть так будет! Сделай так, Беджан, сохрани Мару и детей, тогда…

Он замолчал и протянул руку. Беджан пожал, почувствовав, как старик вложил все силы в последнее рукопожатие.

– Прощай, Беджан. Не говори обо мне Маре.

– Она спросит, и я не буду врать, – покачал головой Беджан.

– Может ты и прав. Слишком много вранья окружает нас. Делай так, как чувствуешь. Прощай.

Беджан крепко пожал его руки, чувствуя, как мертвенный холод пронизывает молодого старика, забираясь под кожу, стискивая сердце. Медработник покатил коляску к корпусу, А Беджан никак не мог унять дрожь в теле. Они всегда разговаривали загадками, оставляя в недосказанности большую часть того, что копилось в душе.

15. Город роботов

Беджан шел по ночному парку, ускоряясь с каждым третьим шагом, считая про себя, пока не перешел на бег. Камеры тут же засекли бегущего человека. На браслет пришло уведомление, что он может быть в опасности, не требуется ли помощь. Беджан отменил все запросы, и побежал изо всех сил.

Когда он добежал до стоянки в четырех километрах от пансиона, он никогда не ставил машину рядом, чтобы было меньше записей в логе, Беджан тяжело дышал, а перед глазами висели красные круги. Он понял, что очень устал. Бороться с собой больше не было сил, он сел в машину и задал маршрут наугад, не думая, что следует делать сейчас. Камеры видят его, он сам активизировал режим слежки. Засыпая, он подумал, что все сделал правильно. В его жизни, как и в жизни большинства, не было своего укромного угла, где человек мог бы остаться один сам с собой. Оставался единственный путь спрятаться – заставить систему специально следить за тобой, делать все максимально бессмысленно и глупо. После такого человек получал направление к психиатру для реабилитации, но на короткое время его считали неопасным и бесполезным.

Робот кружил по городу, все ближе подбираясь к границе первого круга, стремясь в старый город, заброшенный после войны, оставленный молчаливым памятником. Новый город располагался в западной и юго-западной части старой Москвы. Кругами это называли условно, по факту они больше напоминали малые княжества со своей границей, инфраструктурой и валютой. Второй круг располагался на северо-западе и частично на севере старого города, границей служила брошенная транспортная артерия старой Москвы, по документам ее называли третьим кольцом, внутри которого начинался мертвый город, огромный памятник, посещали который в основном школьники и студенты третьего и четвертого круга.

Третий и четвертый круг называли Москвабад, по аналогии со старыми городами Средней Азии, канувшими в небытие, как и большинство старых агломераций после войны. Основная часть населения собиралась вокруг главных агломераций, сохранивших свои исторические имена, в память о прошлом величии. На княжества или первый, второй и третий круги делились Казань и Ленинград, раньше он назывался как-то иначе, но Беджан так и не смог найти, постоянно натыкаясь на блокировку. Карта страны сохранила очертания и наименования из прошлого, исчезли малые города и поселки, вымерли до почерневшего фундамента деревни, вся пахотная земля была отдана роботам, за которыми следили вахтовики инженеры и слесари. Чем дальше шла дорога от Москвабада к Уральским горам, тем безлюднее становилась земля. Беджан знал из курса официальной истории, которую преподавали в университете, в школе учили только истории побед и завоеваний, что и в лучшие времена, еще до глобальной войны, за Уральскими горами жило мало людей, и большинство стремилось уехать в центр ближе к Москве и Ленинграду или уехать в другую страну. Думать о том, зачем нужна такая огромная территория, изрытая гнойниками добычи металлов, пустотами под землей, где когда-то был природный газ и нефть, не разрешалось. Люди должны были гордиться и радоваться, что живут в такой большой, а значит Великой стране, сквозь которую шли эшелоны с отходами атомных станций, текли реки сгущенного осадка сточных вод издалека, заполняя пустоты, наливая овраги, котлованы и заливая живые поля.

Ничего этого не могли знать люди, проживавшие в закрытых зонах, микрогосударствах или колониях, подчинявшихся Москве. Люди не хотели ничего знать, удовлетворяясь понятной и справедливой жизнью, зная свое место и свою цену.

Робот вез Беджана по городу, идя по случайному маршруту. Такой простой код мог собрать даже самый глупый школьник, и у Беджана было много заготовок. Раз в полгода он позволял себе вот так кататься по границам зон, не выезжая и не въезжая во второй круг, о третьем и речи идти не могло, его бы затормозили на первых же ста метрах шоссе. Как только камеры ловили его автомобиль, роботу приходило напоминание и указание, и робот послушно менял маршрут. Въехать в запрещенные зоны можно было только при ручном управлении, но быстро приходил блокирующий сигнал с вышки, и машина вставала на месте, беспомощно мигая фарами. Разблокировать автомобиль мог только полицейский наряд.

Он проснулся от настойчивого писка. Звук был невыносимым, высоким и истеричным, Беджан сам установил сигнал, игнорируя настойчивые рекомендации, зная, что другие варианты никогда не разбудят его. Робот встал на границе старого города, нулевого круга, как называли его в шутку чиновники из министерства. Дальше машина ехать не могла, путь был закрыт бетонными блоками, изъеденными временем и ветрами. Влево и вправо уходила разрушенная дорога, высохшая и заброшенная река города, когда-то оживленная и неспящая магистраль внутри неспящего города.

Беджан вышел, шепотом отдав команду, чтобы робот ждал его здесь. Машина послушно встала на стоянке, присоединившись к допотопной зарядной станции. Беджан огляделся, пытаясь представить старый город таким, каким он видел его в хронике и на фотографиях. Ничего не выходило – эта пустынная местность с редкими обломками зданий, вспученным асфальтом, выщербленным временем до вида грязной губки, и больше ничего, сплошная тьма впереди и резкий свет от осветительных мачт позади. Все говорило о том, что надо возвращаться назад, к свету, к жизни, в прекрасный мир первого круга, до которого было всего пятьдесят километров. Беджан знал это и пошел во тьму.

Ему пришлось надеть очки, чтобы не провалиться в трещину в земле или не свалиться в яму, оставленную лихим снарядом. Он до сих пор не мог для себя уяснить, кто и с кем воевал. Всех учили еще с детсада, что страна воевала за свободу со всем миром, возжелавшим погубить священную землю и поработить предков. Первые сомнения в Беджана вложил отец, всегда морщившийся и кашлявший, когда Беджан отвечал заученный урок матери. Мама старалась держаться, изображая лицом каменную статую, но и по лицу камня нет-нет да пробегала тень сомнения и злости. Когда Беджан с классом был на экскурсии в старом городе и впервые увидел брошенный и разрушенный почти до основания город, он спросил, почему его не восстановили, почему бросили самое сердце Родины. Ему никто не ответил, а мать вызвали на собрание в школу, после которого она долго била сына, чтобы он никогда больше не смел раскрывать рот. Ее остановил отец, вернувшись с работы, и они проговорили всю ночь. Отец знал мало и не верил тому, что утвердили как правду. Беджан не сердился на маму, не головой, а другим внутренним чувством, еще не осознанным и пугающим, что мама боялась за него и не знала, как объяснить по-другому. Их воспитывали также из поколения в поколение, не разрешая спрашивать, не разрешая думать, учили молчать, до атрофии собственного Я, до полного слияния с государством.

Он шел сквозь сгущавшуюся темноту. Луну и звезды закрыли тучи, почему-то в этом месте всегда скапливались тучи и часто шел затяжной дождь, будто бы планета хотела водой скорее размыть останки города, стереть его со своего лица. Он видел рельеф, очки не меняли цвета, не подсвечивали зрение, помогая глазу адаптироваться, обозначая неровности и опасные места. Позади осталась площадь с оплавленным памятником, карта не могла найти точного наименования. Он шел по Ленинскому проспекту, часто останавливаясь, чтобы обойти препятствие или лучше рассмотреть останки зданий. Туристические маршруты прокладывались по бывшему Ярославскому шоссе или с юга по Каширскому шоссе, где дорога чудом сохранилась, и робобус мог без проблем проехать в очищенные части старого города.

Слева был пустырь, карта подсказывала, что раньше здесь был Нескучный сад, от которого не осталось ни одного дерева, лишь покрытая расплавленным бетоном черная набережная. К воде спускаться было опасно, там могли ходить лишь патрульные лодки – река была полностью отдана роботам, как и весь старый город. На пустырях стояли роботы. Их было столько, что глаз не хватало объять стройные ряды, вычерченные безмолвным машинным интеллектом. Многие из роботов доживали здесь свой век, их отправляли на склад под открытым небом, изредка привлекая для расчистки снега или других работ. Любой робот был условно гражданским, и его без особого труда могли оснастить ракетной установкой или сделать роботом-сапером. Из больших роботов, отработавших свой срок, делали минопроходческие щиты, которых скопилось столько, что идя по проспекту уже больше двух часов, Беджан устал их считать. У него была привычка с детства все пересчитывать, этому его научила мама, так было легче справляться с эмоциями и обманывать камеры.

Когда Беджан дошел до бывшей Калужской площади, он сильно устал. На площади остался почерневший от гари памятник, карта точно называла имя этого человека, но кто он был, и почему ему поставили памятник, Беджан не знал. В курсе истории и материалах библиотеки имя этого человека отсутствовало, словно кто-то специально стер его, зачистил следы. И все-таки он был, не зря стоит памятник и в честь него назван проспект и целый город. Отец Мары как-то за ужином шутил, что у Пророка есть разногласия с этим памятником. Беджану очень хотелось расспросить его, определенно Ата что-то знал, но этого делать было нельзя. Вот так и уходят знания со стариками, исчезают полупрозрачные обрывки прошлого, а впереди могло быть только будущее. И его Беджан видел сейчас, наблюдая за тем, куда смотрит Ленин.

Каменный человек смотрел на вспученную от взрывов и жара дорогу. Правая рука что-то держала в кармане, левая опущена, готовая в любой момент к действию. Беджан не видел его лица, сбитого осколками снарядов, удивительно, что осталась большая часть головы. Беджан забрался на постамент и смотрел на дорогу – перед ним было будущее: в ночном небе летали дроны, что-то непонятное и хаотическое было в их полете, не зная маршрутов и программы можно было подумать, что они играют. Он слышал, как по реке ходят патрульные роботы, как тянется самоходная баржа с контейнерами, едва не касаясь дна реки. Большая часть мостов была разрушена прицельными попаданиями ракет, дороги разбомблены и брошены, и остался, как и в прошлом, речной путь из одной части города в другую. И здесь будущее встречалось с прошлым, но здесь не было ни одного человека – человеку здесь больше не было места.

До рези в животе и горле хотелось есть и пить. Беджан шел по Большой Якиманке, включив в очках режим достраивания, видя темные силуэты зданий, которые когда-то здесь были. Сквозь силуэты он видел пустыри и воронки от снарядов и ракет, и бесчисленное множество роботов, ждущих команды у зарядных станций из прошлого века. Техника работала до сих пор, подземные коммуникации погибли, и каждые сто метров стояли вышки ЛЭП, питавшие роботов и несущие на себе громоздкие и вечные станции управлении, объединенные в единую сеть, дублирующие друг друга на случай повреждения, на случай новой войны, о которой никогда и никто не забывал. Все жили в ожидании вражеского удара, не зная и не понимая, что значит война, воспринимая ее беззаботнее, чем природные катаклизмы.

Дойдя до Патриаршего моста, Беджан выбился из сил. Скоро рассвет, он идет уже больше четырех часов, успел подвернуть ступни на выбоинах, угодил несколько раз в трещину, порвав штанину и расцарапав в кровь левую ногу. Мост был почти разрушен, ни одна машина не смогла бы проехать по нему. Баржи были низкие и свободно проплывали под ним, каналы расширили, заполнив водой из подземных рек. Вода свинцовая, от нее воняло затхлостью, перемешанной с непонятным химическим запахом, напоминавшим топливо для древних машин.

Он взошел на мост и прошел почти половину, идя по балкам, обнажившимся внутренностям моста. Пришлось снять очки, уведомления об угрозе жизни мешали идти. Перед ним был выжженный участок земли, он знал, что здесь была крепость древних, памятник и символ власти. Они называли ее Кремль, такие крепости были и в других городах, отец рассказывал, что на севере что-то сохранилось. Но в центре, в самом сердце страны ничего не осталось. В этом месте особо остро ощущалось, что власти смотрят только в будущее, начисто, с остервенением уничтожая память о прошлом.

Слева виднелся памятник царю, от которого остались только ноги. Голова и туловище оплавились, и ноги словно одели в уродливую юбку. Беджан перешел мост и спустился к набережной. Ее почти не тронула война, сквер сгорел, как и любая органическая жизнь в этом городе роботов, не принимавшем больше ничего, кроме ферро-углеродной формы жизни. Беджан медленно шел по скверу, превратившемуся в стоянку дронов, мигавших ему сигнальным светом. Он решил, что они его приветствуют, и приветливо помахал, получив в ответ яркий столп света.

Он ненадолго ослеп, мелкими шагами продолжая путь. На востоке небо подернулось кроваво-красной нитью, заливая пустыри на другой стороне реки кровью звезды. Он стоял у памятника. Его пощадила война, кто-то отмыл, и отлитые статуи немного блестели чистотой. Названия было не нужно, он знал, что перед ним грехи человеческие, которые одолевают и калечат детей. Дроны охраняли памятник, он чувствовал, что за ним следят, что ему не позволят ничего сделать с этими фигурами. Нет, он не получал уведомлений, не сжимался с угрозой браслет на руке – Беджан это чувствовал.

Он снял пиджак и постелил на асфальт. Встав на колени, он готовился совершить намаз. Роботы успокоились, если бы они могли, то встали с ним рядом, ведь звезда общая для всех, какая бы в тебе не билась жизнь.

16. Пустой воздух

Коридор длился и длился, нарочно запутывая изгибами, заставляя беглеца испугаться и повернуть обратно. Он был мертв, как все построенное человеком из песка и железа, и одновременно жил своей, непонятной для человеческого разума жизнью, пропитанной болью и муками тысяч человеко-тел, сгинувших в этих стенах много лет назад. Возможно, в прошлом по этому коридору выводили заключенных в последний путь, сажали в черный фургон и увозили на полигон. Лиз читала об этом в одной книге, которую нашла в библиотеке отца. Книга старая, страницы выцвели настолько, что текст читался с трудом, и отец прятал ее от всех, поэтому Лиз так тянуло к ней. Она читала ее украдкой, не делая сканов или фотографий, старалась не читать шепотом, так лучше запоминалось, чтобы камеры не распознали текст по движению губ. Неспящие глаза государства могли и сами заглянуть в книгу и попытаться распознать текст, но что-то сломалось в продуманном алгоритме, и камеры не сканировали страницы, следя под потолком за всеми и всем, что происходит, закрывая всевидящий глаз с той же легкостью, как полицейские не видят разрешенных бесчинств высших граждан.

Лиз медлила. Она останавливалась и оглядывалась назад, чувствуя холод в груди, желая побежать назад в спасительную камеру, запереться в своей келье и не выходить, пока ее не выволокут, не скрутят и не бросят в кузов, как барана. Она понимала, что так работает защитная программа, что она изо всех сил старается напугать, довести до паники, когда перестает работать ее мозг, еще живой и настоящий, без инородной надстройки, горячий и пульсирующий, как дикий зверь, почуявший свободу, готовый все отдать за шанс вырваться из клетки. Никто ее не сопровождал. Находясь в полумраке, едва различая темно-зеленый цвет стен, оставшихся точно такими же, как и сто лет назад, слой краски стал толще, и масляная краска перестала блестеть, Лиз слушала, как снаружи сюда рвется ветер, слабым сквозняком щекоча голые ступни. Она вдруг поняла, что пол ледяной, до ломоты в костях, такой же безликий и молчаливый камень, как и все, что окружало ее с рождения. И она побежала вперед – прочь от этого места, прочь от себя, зовущей спрятаться, кричавшей в самое сердце, грозившей смертью. Паника сжимала горло, ей не хватало воздуха, а коридор все не кончался, и из его стен доносились стоны бывших здесь, здание стонало вместе с ними, дрожало, пол пошел острой волной, ужасно заболели ноги, словно кто-то вонзил в них десятки крохотных стрел с ядом. В сознании, уже на излете, когда дыхание кончилось, и начался медленный обморок, вспыхнула мысль, что это не она, что это все ее бред, она не сошла с ума, просто надо пережить, перетерпеть.

Кто-то поднял Лиз с пола и понес на руках. Она не могла открыть глаза, не могла отдышаться, воздуха не хватало. Воздух был таким пустым, что казалось легкие ничем не могут наполниться, сдуваясь, как проткнутый воздушный шарик. Свет обжег глаза, Лиз зажмурилась и долго не разрешала себе открыть глаза. Дыхание успокаивалось, сердце больше не сжималось ледяными пальцами, лишь угасающая паника жгла голову, заставляя кровь стучать в висках, колоть толстой иглой под затылком.

– Можешь открыть глаза, – услышала она знакомый голос, добрый и слегка насмешливый. Лиз приоткрыла левый глаз и тут же закрыла его, свет все еще больно бил по глазам, требуя от нее повиновения. – У нас много времени, мы никуда не торопимся.

Голос Беджана успокаивал, он, как ливень летом, успокаивал землю, давал время отдышаться. Лиз открыла глаза и улыбнулась. Сидеть на жесткой скамье было до колких мурашек приятно, вот так просто сидеть на свободе. Она тихо засмеялась, смотря в его внимательные глаза. Он не улыбался, следя за ней, за ее реакциями, держа запястье ее левой руки в сильных пальцах, одними губами считая пульс. Лиз встала и пошатнулась. Он поймал, крепко и в тоже время нежно держа, не опуская взгляда от ее глаз. Лиз потянулась к нему и поцеловала, робко, без показной страсти. Поцелуй обжег губы, впуская его тепло в самое сердце.

– Ничего, скоро пройдет. Это все фантомная блокировка. Тебе придется научиться отличать реальность от галлюцинаций. Ты же знаешь это, вспомнила, что я тебе рассказывал?

Лиз кивнула и поцеловала его, долго, без смущения, не думая о том, что за ними наблюдают.

– Хватит! Я вообще-то тут сижу! – возмутилась Ю-ли, беззлобно фыркнув. Она вышла раньше, сразу побежав, чувствуя, что точно сбежит обратно и спрячется. Беджан поймал ее у выхода, Ю-ли успела свалиться в обморок. От лавки болела спина, хотелось пить и есть, но больше всего хотелось спать, вернуться обратно. Она несколько раз пыталась это сделать, но ее останавливал Беджан.

– Мы тебя больше часа ждали!

Лиз подошла к ней и, обхватив лицо теплыми ладонями, и поцеловала Ю-ли в глаза. Ю-ли прижалась к ней, уткнувшись лицом в грудь.

– Пора идти. Здесь слишком долго оставаться нельзя. У вас не должно быть выбора, а то вы сломаетесь. И это будет не ваша слабость, просто программа слишком сильна.

Лиз помогла Ю-ли подняться, и, держа ее под руку, пошла за Беджаном. На стоянке она не увидела машины Беджана, он остановился у небольшого фургона с эмблемой транспортной компании. На таких обычно развозили продукты и другие товары, робот ехал сам по маршруту, и в машине сидели грузчики. Как бы не был роботизирован город, относить контейнеры и пакеты должны были люди из плоти, даже без экзоскелетов, так было проще и дешевле.

– Вам придется ехать здесь. Не бойтесь, там вполне удобно, – Беджан открыл заднюю дверь фургона и жестом пригласил их внутрь. На полу лежали надутые спальники, закрепленные к полу, чтобы не качало во время езды. Возле каждого спальника стоял металлический ящик с термосом и бутербродами, из решеток вентиляции дул прохладный ветерок. Не хватало только туалета, места для него не осталось.

Лиз помогла Ю-ли забраться, девушка с трудом стояла на ногах, часто закатывая глаза. Взглянув на Беджана, Лиз залезла в машину. Перед тем, как дверь закрылась, она увидела высокого пожилого мужчину рядом с Беджаном. Они о чем-то переговаривались кивками и жестами. Она доверяла Беджану, пугливая мысль, что он предаст их, недолго точила ее сердце.

Внутри оказалось вполне уютно, нельзя было стоять, потолок был слишком низким. Они поели, забавно раскачиваясь, когда фургон поворачивал. Ю-ли много смеялась, на время забыв про усталость. В спальники Беджан положил чистые пижамы, мягкие, из толстой приятной ткани. Ю-ли прижала пижаму к лицу и долго дышала, чувствуя запахи лета, вкус цветов и щебет птиц. Лиз ощутила запах вишни и начавшей цвет яблони. Они переоделись, Лиз сложила чадру, больно коловшую тело. Ю-ли отшвырнула свое платье и косынку, с ненавистью смотря на грубую ткань. Отец Ю-ли назначил ей послушание, заставляя ходить полностью закрытой, в платье и платке из грубой плохо обработанной ткани, ужасно коловшей кожу, до тошноты жаркой, не разрешая расстегнуть ни одной пуговицы на впивавшемся в шею и подбородок воротнике. Они легли и, взявшись за руки, уснули.

Фургон выехал на шоссе, оставляя позади цветущие сады и стеклянные башни.

Город уплывал в вечернем мареве, оставляя в жадных объятьях все богатства первого круга, пронизанные жаждой большей власти и страхом перед неизбежным падением. Робот шел на большой скорости, шоссе двигалось в заданном ритме, просчитанном алгоритмом. Это была иная жизнь, незнакомая жителям первого круга, просыпавшаяся под вечер и стихавшая ранним утром. Сотни машин развозили заказы по домам и ресторанам, забирая с собой мусор и другие отходы. В фургонах и рефрижераторах ехали грузчики, жители третьего круга, работа грузчиком и мусорщиком считалась престижной, и рабочие четвертого круга не допускались. Исключением были строительные работы или серьезные аварии в канализационных коллекторах и приемных станциях, когда из-под земли вырывалось человеческое нутро, измазывая яркий блестящий облик города.

На браслет Беджана пришло уведомление, что он слишком близко находится от зоны отчуждения, где располагались склады и мусоросборники, рядом с которыми сиротливо ютились общежития вахтовиков из третьего круга. Нахождение столь высокого лица в таком месте должно вызвать обеспокоенность всевидящего ока, о чем будет составлен отчет в министерство. Беджан знал, что до разбирательства у него остается не более тридцати шести часов, по истечении которых его объявят в розыск и найдут, если он не вернется в город.

– Я вот часто думаю, почему все так, – глухо произнес полицейский. Беджан настороженно кивнул на камеру в салоне. – А, не беспокойтесь. Эта камера почти слепа, а микрофоны давно требуют замены. Вы же знаете, как все происходит, верно? Ну, вот так и есть: подали заявку, набирается объем, а потом делают ремонт. Пока все заявки суммируют, потом тендер, а в итоге полгода ездит так. Иногда присылают следователей с технарями, ищут намеренную порчу – тоже время уходит, а техника она же как человек, вроде одинаковые, а каждая камера со своим характером. У одной старая прошивка, другая дефектная с завода, а ремонта нет и нет.

– Да, я понимаю, о чем вы, – улыбнулся Беджан. Он до сих пор не понимал, почему доверился этому человеку. Полицейский, не задумываясь, расписал всю схему побега и доставил двойника – уже этого хватало, чтобы Беджана арестовали, но он на свободе, и не было ощущения, что его втянули в сложную и запутанную игру. Беджан умел видеть это в самых малых морщинах у глаз или в несвоевременном и глупом смешке, без сомнения отказываясь от предложений теневых сановников в министерстве, где шла бесконечная игра на выбывание.

– И что надумали? Какое ваше мнение?

– Простое, другого и быть не может, – полицейский тяжело вздохнул и долго всматривался в проекцию на лобовом стекле камеры заднего вида, город скрылся, осталась лишь закатная пелена, похожая на вспенившуюся кровь из аорты. Кровь густела, пена превращалась во что-то твердое, багровое, сжирающее пространство, медленно следуя за ними.

– Вот чувствуете, какой здесь воздух?

– Нет, ничего не чувствую, – Беджан открыл окно, впуская поток жаркого воздуха. Стало трудно дышать, легкие требовали больше, заставляя глубоко дышать.

– Тяжело дышать, кислорода мало. А так больше ничего не чувствую.

– Вот и я не чувствую, – кивнул полицейский. Беджан закрыл окно, и система вентиляции салона заработала с удвоенной силой, нагнетая холодный густой воздух. – Нет запахов. Я не про вонь города, такой характерный запах из духов и выхлопа ресторанов.

– А еще запах нагретого стекла и железа, – добавил Беджан.

– Вот-вот, и я об этом. В городе только в парке можно почувствовать жизнь, а вокруг совершенно пустой воздух. И мы пустые внутри.

– Так зачем это нужно?

– А чтобы молчали и были согласными со всем. Я так это вижу.

Беджан задумался. Такие разговоры вели по вечерам мать и отец, думая, что он не спит, и тогда он не понимал, о чем они говорят – он же живой, и они живые.

– Человек стал функцией или инструментом ее выполнения. На самом деле в этом и есть издевка эволюции. Человечество всю свою историю хотело возглавить этот процесс, и сейчас мы находимся в его высшей точке. Но есть куда расти, а потом неизбежен спад. И это понимают правители, искусственно затягивая рост, консервируя общество, а для этого человека надо превратить в функцию. Вы не задумывались о том, что у роботов больше свобод в принятии решений, чем у нас?

– Нет, так глубоко я не думал. Что-то есть в ваших словах, но я пока не могу понять. Вы же знаете, мне надо все хорошо обдумать.

– Знаю, и это очень неплохая черта. Скорые решения почти всегда становятся необдуманными, сделанными по стандартам и клише, заготовленными для нас Пророком.

– Не говорите мне о Пророке, я не могу понять, кто это такой или что это такое.

– Это сложно понять, ведь придется отбросить веру, а без веры весь этот мир разрушится.

– Так зачем жить? – полицейский пристально посмотрел на Беджана.

– Каждый решает сам. Жизнь она не будет ждать вашего понимания или следовать вашим желаниям. Мы можем лишь следовать за жизнью и жить. По-моему, этого уже более чем достаточно, – улыбнувшись, ответил Беджан.

– Попробуйте это объяснить моей жене, – хмыкнул полицейский.

17. Двойник

Фургон въехал на складской терминал. Десятки машин создавали непрерывный поток, заезжая и выезжая из безликих серых корпусов, не сбавляя хода, двигаясь с единой скоростью. Складской терминал напоминал живой организм, внутри которого текла механизированная кровь, наполняющая и истекающая из него, как реки и ручьи наполняют озеро, рождающего в ответ новые потоки безмолвных роботов. Уследить за этой гармонией машин человеку было не под силу. Контролеры всецело доверялись алгоритму, включаясь только в случаях аварий, виновником которых всегда был человек. Грузчики, утомленные долгой сменой, работая на износ, вахта была долгая, больше полугода с отдыхом три месяца, попадали под колеса грузовиков и фургонов, желая сократить путь от складов к общежитию, успеть проскочить в неразрывном потоке складской крови.

Беджан никогда не был в таком месте. Все знания обыкновенного жителя города сводилось к приему заказов и выносу мусора, а работавшие на складах и очистных сооружениях редко рассказывали о своей работе. Очистные располагались рядом с основными складами, замыкая единый комплекс обеспечения жизнедеятельности человека. Беджан немного знал об очистных, держа эти знания при себе. Не все были способны понять и принять тот факт, что вся вода, поступающая из водопровода в дома и рестораны, на три четверти очищенный сток города. Для горожан первого круга было бы настоящим оскорблением знать, что качество воды во всех кругах одинаковая и подчиняется единому стандарту, не взирая на статус. Большинство водохранилищ обмелело, а основные водные артерии из-за войны стали непригодны для водозабора. Когда-то давно, когда еще был жив Пророк, состоял из мяса и костей, всех пугали экологической катастрофой. И вот она наступила, но жизнь не пропала, трансформируясь вместе с человеком. Ни один из сценариев гибели человечества не сработал достаточно, чтобы уничтожить цивилизацию. Человек оказался непобедим в своем упрямстве менять окружающий мир под себя, меняясь вместе с ним, следуя воле Пророка.

Фургон исчез в черном зеве склада, стало невозможно тихо и пусто. В слабом освещении угадывались громады стеллажей, а молчаливые кран-балки казались щупальцами застывшего перед атакой спрута. Человеку не было места в этом месте, все делали роботы, загружая и выгружая грузовики и фургоны палетами с товаром, их разберут позже на другом складе распределительного центра, упакуют и подготовят. Раньше этим занимались люди, воруя и намеренно порча товары, к человеку больше доверия не было. Аллеи стеллажей уходили далеко в глубь здания, фургон двигался по вспомогательной дороге в ремзону, к единственному месту, где человеку было дозволено находится.

Беджан с затаенным страхом смотрел, как за окном мелькают стеллажи, нависая сотнями тонн над крошечным фургоном, как несутся с палетами погрузчики, напоминающие злого кальмара. Движение было постоянное, тени мелькали то тут, то там, проходя в опасной близости от медленно двигающегося автомобиля. В полумраке человеческий глаз с трудом понимал, что происходит, роботам же свет был не нужен, как привыкшему к темноте зверю легко ориентироваться в подземных ходах и пещерах, сканируя пространство ультразвуком, нападая и пожирая глупых случайных гостей с жалкими фонарями. Беджан понимал, что погрузчики не тронут их, действуя по строго очерченному маршруту, но страх с каждой минутой усиливался, и ему стало нечем дышать. Он посмотрел на полицейского, тот закрыл глаза и откинулся на подголовник. Казалось он спал, лишь подрагивание век подсказывало о том, что он чувствует каждую встречу с механическим кальмаром, сжимает кулаки, готовясь к невозможному и неизбежному удару. Рациональная часть мозга успокаивала, говорила о вершине технологий, а животный ум дрожал и готовился к бою, к бегству, заставляя напрягаться все мышцы, видя в непроглядной и упорядоченной тьме опасность, притаившуюся на повороте, в самом темном месте. И Беджан заставил себя закрыть глаза, всматриваться в черные шевелящиеся нагромождения впереди не было сил, но приходилось подавлять себя, не разрешая открывать глаза, когда фургон вновь слегка качнет после встречи с гигантским кальмаром.

Фургон въехал в ремзону, и ворота, ужасно скрипя, грохнули о пол. В этом мерзком скрипе и грохоте было столько настоящего, столько жизни, говорившей о том, что это была территория человека, что Беджан невольно рассмеялся.

– Приехали, – сказал полицейский, усиленно массируя виски.

– Жуткое место, – шепотом произнес Беджан.

– Это еще малый склад, – усмехнулся полицейский. По правилам нас здесь быть не должно, а нас тут и нет.

Он щелкнул пальцем по потемневшему от старости объективу камеры. Беджан кивнул, что понял. В ремзоне было гораздо светлее, и глаза неохотно привыкали к желтому свету. К ним шли четыре человека, одного из которых он знал – это был его двойник, которого он нашел для себя много лет назад в четвертом круге. Каждый высокий чин имел в запасе двух-трех двойников и одного тайного,,

о котором система не знала. Их обычно находили в третьем или четвертом круге, держа на обеспечении. Мало кто успевал ими воспользоваться, попадая в камеру, а оттуда был только один выход на площадь Правды. В каждом круге была такая площадь, основные казни проводились в третьем и четвертом круге, где население было более подготовленным к подобным зрелищам. Но Беджан знал, что его ждет столб на площади Правды первого круга, такого преступника не вывезут в Москвабад на потеху черни, а будут добивать сами. От этих мыслей Беджану стало совсем дурно, и это был не страх, просто его воротило от традиционных ценностей, определявших публичные наказания для опасных преступников и госпредателей.

– Вы опоздали! – резко сказал невысокий коренастый мужчина, лицо было скрыто черной полумаской, а на глазах блестели интерактивные очки. Судя по движению зрачков, он параллельно что-то искал. – У нас мало времени. Объекты готовы?

– Насколько это может быть возможным, – улыбнулся ему в ответ Беджан.

– Сначала расчет, потом все остальное, – мужчина в маске тряхнул головой в сторону контейнера, окруженного стальной клеткой.

Двойник весело кивнул Беджану, удивительно, как они были похожи, двойник был немногим плотнее, но это мог заметить не каждый. Две женщины, копии друг друга, с интересом разглядывали Беджана, шепча и хихикая на ухо. Он выглядел рядом с ними как подросток, не каждый мужчина мог похвастаться такими широкими плечами и крепким корпусом, как у этих женщин. Несмотря на всю схожесть, было сразу понятно, что они не были сестрами, но халат, шапочка и безразмерные брюки старались нивелировать их различия. Беджан различал их по носам и глазам: у одной был приплюснутый и узкие черные глаза, вторая смотрела большими синими глазами, вздергивая прямой крупный нос. Беджан подумал, что они пришли в сказочный лес, каким его рисовали в детских сказках, а это его жители, любопытные, но готовые сменить свой интерес и растерзать пришельцев в клочья.

В сорокафутовом контейнере была оборудована операционная. Двойник ушел с одной из женщин за ширму и стал раздеваться. Беджан достал из кармана небольшой мешочек с монетами и передал мужчине в маске. Тот с сомнением взвесил мешок и положил его на металлическую плиту с тонким экраном внизу, так похожую на лабораторные весы из прошлого. Экран замигал и выдал сумму. Мужчина с сомнением достал одну из монет и долго ее разглядывал.

Это была металлическая монета с гербом и ликом пророка. Как бы ее не подкидывали, она всегда падала ликом Пророка вверх. Внутри каждой монеты находился энергонезависимый накопитель с индивидуальной аппаратной защитой. Монеты остались с прошлого века, став незаменимым средством теневой экономики, по сути заменив отсутствующие вот уже больше ста лет фиатные деньги. Беджан видел деньги прошлого, даже сумел подержать их в руках, ощутив непонятное волнение и желание обладать ими. Пускай это были полимерные бумажки, яркие, с малым номиналом и странными картинками, но это были живые деньги, сохранившие тепло и грязь человеческих рук и желаний.

Внутри монеты установили безразмерный криптокошелек, и узнать номинал можно было только на специальном считывателе. Такие терминалы мог собрать любой школьник старших классов на семинаре по технологии. Государство могло раз и навсегда пресечь хождение этих монет, отследить каждую, провести сотни и тысячи операций и облав на теневые биржи, но не делала этого, само часто пользуясь этим денежным инструментом. Как бы ни был велик Пророк, как бы ни была могущественна система контроля, государству требовались неучтенные деньги, без которых многие вопросы не решались. Любая система требовала канализации напряжений, иначе жесткая идеальная конструкция разрушит сама себя.

– Идите, мы теряем время, – мужчина в маске кивнул на ширму.

Беджан зашел за ширму и стал раздеваться. Его двойник уже лежал на операционном столе, рядом стоял точно такой же стол, у которого ожидала Беджана женщина со сплющенным носом, не двусмысленно перебирая и раскладывая хирургические инструменты в лотке.

– Не надо бояться, – неожиданно ласково сказала она, голос совершенно не вязался с ее внешностью.

– Я буду стараться, – ответил Беджан и лег на стол. Лежать голым перед ней было неловко, стол жесткий и холодный. Он вскрикнул от неожиданности, когда женщина в халате без предупреждения сделала ему укол в левую ногу. Боль прожгла его до кончиков волос на голове, а потом он перестал чувствовать ноги.

– Будет немного больно, вот здесь, – женщина ткнула Беджана в левый бок и ниже, железным пальцем ударив по тазовой кости, – может на время отняться левая рука, но это пройдет. Не надо бояться.

– Постараюсь, – Беджан закрыл глаза, двойник на соседнем столе страдальчески охнул.

Операция длилась больше часа. Сложность была не в том, чтобы сканером найти место установки личного чипа в нижней части левого бедра, это было делом пары минут, а в том, чтобы сохранить больше крови. Сканер точно указал место установки чипа, их ставили детям в семь лет под общим наркозом. Чип вгрызался одной частью в мышечную ткань, другая его часть присасывалась к артерии, пропуская часть потока сквозь себя. В отличие от надежд и прогнозов людей прошлого, чип был массивным и уродливым, после операции оставался еле заметный шрам, а сама операция проводилась роботом хирургом. Самостоятельная выемка чипа грозила неизбежной смертью от потери крови. Если человек терял ногу, то его чипировали в оставшиеся части тела, редко чипировали мозг, артериальный чип был значительно дешевле и надежнее мозговых имплантов.

Беджан не смотрел, что с ним делают. Он чувствовал, как его ногу разрезали, как выдернули чип, но это была не боль, а какое-то странное и мерзкое ощущение, что внутри тебя кто-то есть, и этот кто-то скребется, жрет тебя. Он потерял много крови, двойник оказался удачливее, его чип выдернули легче.

Чипы промыли и отдали мужчине в маске. Он положил их на программаторы, меняя биометрические данные, прописывая общие маркеры ДНК нового владельца. На заре добровольной, но быстро и незаметно ставшей принудительной, чипизации населения по всему миру, идеологи и футуристы думали о встраивании в чипы секвенатора, чтобы быстрее и проще диагностировать болезни, а на деле точнее контролировать перемещение населения. От этой идеи отказались, подсчитав стоимость таких чипов, но главная проблема была в неизбежной перегрузке всевидящего ока бесполезными данными. Беджан про себя проговаривал всю историю внедрения чипов, загружая мозг до предела, стараясь не думать и не чувствовать то, что с ним делают.

После операции он едва не провалился в глубокий обморок. Двигался он с трудом, женщина помогла ему одеться и передала полицейскому. Двойник двигался сам. Он был очень бледен, но в его глазах горел огонь.

– Ты не боишься? – спросил его Беджан перед выходом из контейнера.

– Нет, а ты?

– Боюсь, но не своей смерти. Ты же знаешь, что тебя ждет?

– Знаю, и я готов, – двойник широко открыл рот и показал на имплант вместо зуба на верхней левой шестерке. – Когда придет время, я буду уже перед Пророком.

Он громко рассмеялся, пошатываясь от слабости. Беджану вдруг стало жаль этого парня. Он знал его дело, почему и для кого он заключил с Беджаном договор полного использования, незарегистрированный, скрепленный кровью. Наверное, так раньше подписывали важные документы, протыкая палец и скрепляя свое слово кровью. На деле же все было гораздо проще, и каждый владелец договора, при желании, мог потребовать подтверждения данного слова, скрепить его кровью. Обычно это было кольцо или небольшой амулет, какие тысячами лежали на прилавках в храмах. Эти устройства полностью копировали религиозный мерч, с той лишь разницей, что это не были камни и стекляшки, пролежавшие на святом камне полгода, а хитрое устройство, записывающее голос и имеющее кровосборник с нанопорным секвенатором. Две стороны проговаривали договор, и каждая, в знак согласия, прокалывала палец, и капелька крови уходила в амулет, где распознавался ДНК и фиксировалась подпись кровью. Такие амулеты можно было передавать в суд, если одна из сторон отказывалась выполнять уговор, но так делали редко, суд мог привлечь истца за незаконные действия. К таким устройствам прибегали в крайних случаях, их продавали отдельные фирмы, при необходимости за треть суммы, выбивая долги, и от этого не смог бы защититься даже министр, нередко сам заключавший подобные сделки.

– Держи, теперь он больше не нужен, – двойник снял с шеи амулет в виде бледно-голубого камня с изречением Пророка: «Мы не отдадим нашей земли!»

– Как тебя зовут? – Беджан взвесил на ладони амулет и отдал его полицейскому.

– Беджан, – ухмыльнулся двойник, – прощай, Рустам. Я бы сделал это и без твоих денег.

– Почему?

– Они не знают, там, наверху, но мы все ждем, когда система рухнет, когда они все сдохнут! – в глазах двойника вспыхнула ярость.

– Они знают об этом, – ответил Беджан. – И часть из них тоже хочет этого. Но система сама не рухнет, и вы, те, кто жаждите ее краха, первые не дадите ей разрушиться.

– Не путай меня. Я умру с мыслью, что все сделал правильно, что не зря! А еще поживу, как настоящий человек! – двойник протянул руку, Беджан пожал крепко, насколько смог.

– Не зря, ты прав. Мой счет в твоем распоряжении, инструкции найдешь в машине. Прощай, но Пророка ты не увидишь.

– Да и шайтан с ним, – улыбнулся двойник. Он потянулся почесать зудящую после операцию ногу, но женщина с большим носом ощутимо дала ему по руке.

– Не трогай, пока клей не схватиться полностью, – пробасила она. – Через пару дней забудешь, что я в тебе ковырялась.

– Я буду помнить об этом всю оставшуюся жизнь, милая, – масляно улыбнулся двойник.

– Хватит болтать. Уходите! – скомандовал мужчина в маске, открывая клетку Фарадея.

Полицейский подошел к ряду станков и положил амулет под пресс. Плита глухо ударила, и от договора не осталось ничего, кроме серой пыли. Возле машины стояли Лиз и Ю-ли, уже переодетые в дорожные костюмы. Из дальнего угла вышел высокий тощий человек в поношенном дорожном костюме, в таких робах работали вахтовики на дальних рубежах страны, где еще сохранились карьеры и шахты, из которых роботы выскребали последние богатства планеты.

18. Выход

Лиз проснулась, не в силах больше терпеть непонятное движение тела, раскачивавшееся из стороны в сторону по воле кого-то другого, непонятного, но и нестрашного. Во сне она лежала в лодке, которую раскачивала недовольная волна, колкими брызгами забираясь внутрь лодки, что-то ухая и ворча, откатываясь назад для нового толчка. Волна постепенно приобретала облик, отдаленно напоминавший человека. В густой дымке раннего утра, когда солнце не спеша поднимается с той стороны Вселенной, проступало недовольное лицо, размытое и очень знакомое. Лиз видела себя посреди озера, почему-то она была одна в лодке. Она была здесь и не раз, но тогда это была не лодка, а яхта, и на ней не было ни единого места, где можно было бы спрятаться и не столкнуться с отцом или надоедливым братом, следившим за ней, поджидавшим в темных углах, желая напугать.

«Вставай же! Ты же меня слышишь!» – возмущенно прошипела волна, и Лиз открыла глаза. Пелена рассеялась, над ней висела недовольная Ю-ли, уже выбравшаяся из спальника. Лиз улыбнулась, столько было тревоги и недовольства на лице Ю-ли. Девушка не умела сдерживать эмоции, и все, о чем она думает, можно было прочесть во взгляде, изгибе губ или по складкам морщин между бровями, когда Ю-ли сильно хмурилась.

Раздался требовательный стук. Лиз вспомнила, что так стучали весла в уключинах ее лодки. Если бы не тормошение, Лиз бы не проснулась, стук совершенно не волновал ее.

– Я думала, ты отключилась. Помнишь, Беджан предупреждал, что такое может произойти?

Лиз кивнула и села, по-детски растирая глаза кулаками. Она прекрасно выспалась и хотела есть. Стук повторился, и Лиз выбралась из спальника и на четвереньках пробралась к двери фургона. Она отодвинула засов, с удивлением осматривая этот доисторический замок. Она не помнила, чтобы закрывала дверь, она с трудом вспоминала, как выходила из следственного изолятора. В голове был густой туман, от которого мир слегка кружился, но боли не было.

– Переодевайтесь и наденьте браслеты! – без приветствий или объяснений скомандовал высокий худой мужчина, положив в фургон видавшую лучшую жизнь коробку.

Лиз выглянула, не решаясь выйти из фургона в желтоватый полумрак, за которым начиналась непроглядная тьма. Казалось, что они находятся в изолированном пространстве, вокруг которого бесконечность равнодушного космоса. Лиз часто видела подобные сны, когда она бродила по замкнутому пространству, из которого не было выхода потому, что за пределами ее сна ничего не было. И ощущение этого ничего или всепоглощающего ничто давило сильнее любого страха перед чудовищами, готовыми броситься из темноты, как в глупых фильмах и играх. Слева она разглядела силуэты станков, так напоминавших застывших в тяжком сне драконов или подземной нежити, рожденной воспаленным воображением и страхом человека перед непознанным подземным миром, ставшим для человека действительным и реальным.

– Где мы? – с интересом спросила Ю-ли, но наружу не выглянула, спрятавшись за спиной Лиз.

Лиз пожала плечами и принялась разбирать коробку. Внутри лежали четыре браслета с бирками «левая рука» и «правая нога», два потертых, но чистых полукомбинезона и куртка, пакет с простым белым бельем и рабочие ботинки.

– Я это не надену! – возмутилась Ю-ли. Лиз покачала головой и бросила ей пакет с бельем. – Мне не нравится.

Ю-ли хотела еще сказать, но Лиз приложила палец к губам и стала переодеваться. Ю-ли побурчала несколько минут и нехотя разделась. Переодеваться в фургоне было неудобно, Ю-ли постоянно смотрела в открытую дверь, боясь увидеть, что за ними подсматривают. Одевшись, они выбрались из фургона. Несмотря на грубость ткани и ужасный фасон, девушки почувствовали себя свободными, словно кто-то снял с них незримые цепи, отбросил в сторону гири тяжкого послушания, соответствия в высшем обществе. Правила, жесткие требования этикета и поведения до белой кости стирали личность, уравнивая первый круг со вторым и третьим, делая из человека жесткую функцию

– Тяжелые, – Ю-ли взвесила на ладони два браслета. – Интересно, они из какого века?

– Из прошлого, – хрипло ответил высокий мужчина, одетый в похожую робу, только еще более затертую, с черными масляными пятнами, выдержавшими десятки стирок. – Их наделали столько, что утилизировать дороже. Поэтому и используют до сих пор для зеков.

– А мы что, заключенные? – Ю-ли в ужасе округлила глаза, смотря то на мужчину, то на Лиз.

– С рождения, – хмыкнул мужчина. – Надевайте, я застегну, как положено. Не надо бояться – это ваш пропуск за четвертый круг.

Лиз протянула левую руку, и он ловко застегнул браслет. Холодный металл приятно обжег руку, браслет сжался до толщины руки и замер, уколов в конце небольшим разрядом. Мужчина застегнул браслет на ее ноге, второй удар током был более ощутимым.

– Если захотите вернуться, вас скрутит от боли. Но зачем вам в первый круг? – он хрипло рассмеялся, насмешливо глядя на сомневающуюся Ю-ли, вертевшую браслеты перед лицом.

– А когда мы его снимем?

– Не скоро. Как выберемся, они сами раскроются. А пока вы заключенные, самые свободные люди в нашей стране! – он потряс левой рукой, чтобы Ю-ли смогла лучше разглядеть его потертый браслет. – Ничего, скоро привыкнешь. Он прирастет к тебе, и ты про него забудешь.

Ю-ли фыркнула, но дала застегнуть браслеты. Она недовольно прошлась, они мешались, хотелось их снять, а внутри росла паника. Лиз увидела это в ее глазах и взяла за руку, сильно сжав пальцы. Ю-ли тихо вскрикнула, но вырываться не стала.

– А что там? – Ю-ли показала на темно-коричневый контейнер, уже проржавевший снаружи, из-за чего нельзя было понять, где его настоящий цвет, а где ржавчина. Контейнер был окружен массивной стальной решеткой, от которой неприятно сжимало сердце.

– Вы бы рядом не стояли. Магнитное поле сильное, для сердца вредно, – заметил мужчина, и девушки поспешно отошли. – Это операционная. Ее ни один сканер не видит.

– Как это?

– А вот так. Машины слепы, если знать. Для них это пустое место, незаполненное пространство.

Лиз показала на свой браслет и кивнула на контейнер. Ю-ли пожала плечами, не понимая, что хочет этим сказать Лиз.

– Ты немая что ли?

– У нее обет молчания, – пояснила Ю-ли.

– Хм, идеальная женщина, – усмехнулся мужчина, Лиз улыбнулась, а Ю-ли насупилась. – Браслет тоже делает вас невидимыми, такова система. Я думаю, что они специально оставили этот баг.

– Я ничего не поняла! – возмутилась Ю-ли.

Лиз рассмеялась. Ее забавлял этот мужчина с острым птичьим лицом, и Ю-ли, с вздернутым капризным носом. Ей стоило топнуть ножкой, но в громоздком ботинке это смотрится не так эффектно. Здесь можно было топать, бить, крушить и ломать что угодно, и все равно никто бы ничего не услышал. Лиз ощущала огромное пространство вокруг них, наполненное своей, иной жизнью, в которой человеку не было места. Она снова задумалась, где же может быть ее место, и должно ли оно быть?

Из раздумья ее вырвала Ю-ли, потащив в темный угол вслед за мужчиной. Во мраке Лиз с трудом разглядела металлический стол, на котором стояли кружки, термос и боксы с бутербродами. Мужчина скрылся, не желая мешать им есть.

Ожидание, невыносимое, давящее сердце и отстукивающее молотом в голове ритуальный танец. Ю-ли и Лиз сидели внутри фургона, прислушиваясь в каждому шороху. Фургон сейчас был самым понятным и безопасным местом, вокруг которого клубился черными валунами непроглядный мрак. Глаза привыкли к темноте, и можно было в отблесках дежурного освещения разглядеть вдали огромные молчаливые тени, сменявшие друг друга, как сменяют партнера в коллективном танце, чтобы в конце коды взяться за руки и стать нерушимым кольцом. Худой мужчина скрылся в этом мраке, Ю-ли пыталась позвать его, но голос распался на жалостливые созвучия, она всхлипнула и замолкла. Лиз чувствовала себя очень одинокой, и пускай это чувство было рождено защитной программой, вновь почувствовавшей силу и уверенность подавить ее волю, она не отгоняла от себя дурные мысли и не обращала внимания на гадкую дрожь во всем теле. Одиночество предстало перед ней во всем своем уродстве и великолепии, и где-то рядом, испугано выглядывая из-за угла, на нее смотрела свобода. Лиз вдруг нащупала в голове потайную дверь, какие бывают в сказках, скрытые в шкафу или в подвале, невидимые для большинства, которое и не желает о них знать. Она потянулась к круглой медной ручке, такая же была в том доме, где она провела детство с бабушкой Насрин. Лиз отчетливо увидела эту дверь, ощутила приятный холод от прикосновения к окислившемуся сплаву, светящемуся в лучах утреннего солнца темно-зеленым огнем. В доме бабушки Насрин всегда было солнечно и светло даже ночью, и как Лиз могла об этом забыть.

Она повернула ручку и открыла дверь. Поток холода бросился ей в лицо, заполняя все тело, сковывая в неподвижный кокон. Неизвестная сила звала ее к себе, и достаточно было сделать один шаг, чтобы она втянула Лиз к себе, но что-то мешало, толкало назад, било и ругалось, плакало и умоляло не делать этого.

Ю-ли не знала что делать. Она била Лиз по щекам, тут же гладила, орошая лицо крупными слезами. Лиз внезапно рухнула, будто бы кто-то одним хлестким ударом отправил ее в нокаут. Голова Лиз неестественно повернулась вправо, так, если бы удар шел слева, ноги сложились до хруста в коленях, а тело окоченело. Ю-ли стоило огромных трудов выпрямить ее ноги и уложить их на сложенный вчетверо спальник. Кровь медленно возвращалась к лицу, но Лиз не приходила в себя. Ю-ли эти короткие минуты обморока показались вечностью, к тому же она до безумия захотела в туалет, и давление разрывало девушку изнутри, доводя до приглушенного крика.

Вернулся худой мужчина, он услышал странные звуки и решил посмотреть. Поняв в чем дело, он залез внутрь и отодвинул Ю-ли. Девушку трясло, со лба капали крупные капли пота. Он с силой растирал ноги Лиз через ткань, потом принялся за руки.

– С тобой что? – не глядя на Ю-ли, спросил он.

– В туалет хочу, – прошептала она.

– А, я забыл про это. Обойди контейнер слева и иди вдоль стены. Там горит свет, не заблудишься.

– А как же Лиз? – испуганно спросила Ю-ли.

– Ты боишься? – он колко захихикал. – Не надо бояться, ничего я с ней не сделаю. Даже если бы захотел, то не смог бы

Ю-ли с недоверием посмотрела на него, мужчина краем глаза уловил ее взгляд и хмыкнул.

– Ты ничего не знаешь, странно, что вас не предупредили.

– О чем я должна знать? – строго спросила Ю-ли. Сейчас с ее лица почти смылись пороки перерождения, и она была очень красива. Мужчина с интересом посмотрел на нее и покачал головой, словно она была несмышленым ребенком.

– Заключенных выхолащивают. Мужчин в первую очередь. Один укол и все пропадает. Это поначалу обидно, зато потом чувствуешь такую свободу и ясность в голове. Правда кто-то может сдохнуть от токсина, но это тоже не так страшно, не самый плохой исход.

– А какой самый плохой?

– Увидишь. Тут, как говорили древние: «Лучше один раз увидеть, чем сто раз прочесть в коментах».

– Где прочесть? – Ю-ли недоуменно посмотрела на него, до конца не понимая смысл фразы.

– Не знаю, а разве это так уж важно? – Лиз медленно приоткрыла глаза и снова отключилась. Он потер ей виски и ощутимо похлопал по щекам.

– А с женщинами также?

– Да, но они никогда не умирают. Не знаю почему, видимо и так яда много внутри, пара грамм ничего не значат! – он рассмеялся своей шутке, а Ю-ли окончательно запуталась.

– Иди уже, а то обмочишься.

Ю-ли осторожно вылезла. Немного постояв, она пошла к контейнеру и резко взяла влево. Стена оказалась гораздо дальше, чем она думала, и света от контейнера уже почти не было видно. Идти пришлось долго, она побежала, всхлипывая, думая, что он ее обманул, пока не налетела на приоткрытую дверь, из которой с трудом пробивался тусклый свет. «И почему здесь все так темно?» – с раздражением думала Ю-ли, с брезгливостью входя в видавший лучшие годы туалет. Здесь не было грязно и слегка воняло, ее больше смущала неистребимая тысячелетняя разруха, никогда не покидавшая этой земли, как саркома, спящая до срока и незаметно пожирающая скелет общества изнутри. Надо об этом рассказать Беджану, без его рассказов и шуток про болезни общества она бы никогда не додумалась до этой мысли. Как многому он успел ее научить, не вбивая знания и не требуя, не угрожая, а просто рассказывая.

Когда Ю-ли вернулась, Лиз сидела на полу фургона и пила чай из облупившейся эмалированной кружки. Лиз улыбнулась Ю-ли, помотала головой на ее вопросительный и гневный взгляд.

– Не надо так шутить! – возмутилась Ю-ли.

Лиз помотала головой и показала на металлический бокс с лекарствами. Ю–ли сокрушенно вздохнула, но не стала противиться. Она села рядом и положила бокс на колени. Мужчины не было, он умел исчезать также внезапно, как и появляться. Лиз налила ей чай и сунула кружку в дрожащие руки. Ю-ли сделала большой глоток и закашлялась, чай обжег горло. Покопавшись в боксе, она достала нужные таблетки и высыпала горсть из банки на ладонь. Пересчитав и убрав лишнее, Ю-ли по одной стала запивать большие синие таблетки. Лекарства ей собрали в СИЗО, они сглаживали приступы, и Ю-ли могла нормально поспать, без боли и судорог. Она и забыла про режим, все напрочь вылетело из головы.

– Ты что-то нашла? – спросила Ю-ли, сжав пальцы Лиз. Она кивнула в ответ и грустно улыбнулась. – Мне расскажешь?

Лиз задумалась. Она долго хмурилась и отрицательно покачала головой. Ю-ли не стала спорить, потом все равно узнает, вытянет из Лиз все. Легкая улыбка самодовольства скользнула по губам Ю-ли, Лиз заметила это и ощутимо ущипнула ее за щеку. Ю-ли вскрикнула и ткнула Лиз под ребро.

Лиз прислушалась и выбралась из фургона. Ю-ли стояла рядом, ее слегка пошатывало от лекарств, через пару часов она свалится и будет спать ровно шесть часов, ни минутой больше, ни меньше. Из контейнера вышли люди. Девушки увидели двух Беджанов, оба хромали на левую ногу. Лиз сразу поняла, где двойник. Беджан приветливо помахал им.

– Что они с ним сделали? – прошептала Ю-ли. Лиз пожала плечами, она не думала об этом, полностью доверяя Беджану.

19. Этап

– Когда-то здесь был город, – задумчиво произнес Беджан.

За решеткой узкого окна тянулась бесконечная бетонная пустыня с редкими пятнами развалин, почерневших от жара бомб, посеянных роботом-бомбардировщиком. Выезжая за любой круг, попадаешь в одно и то же место, пустое и мертвое – выровненный, стертый злостью человека безликий ландшафт. – И здесь тоже жили люди. Тогда не было первого круга, но деление началось уже в те времена. В таких городах почти не было представителей первого круга, при удобном случае они всегда перебирались в одну из столиц.

Лиз стояла рядом, держась руками за решетку. Смотреть было не на что, но и взгляда отвести не получалось. И дело было даже не в ожидании чего-то, страхе пропустить важное или хотя бы интересное, Лиз видела другую жизнь, прошлую, по рассказам Беджана достраивая мир, примеряя его на себя. Понимание того, что раньше все было иначе, что мир был не столь совершенен, как сейчас, томилось внутри нее всю жизнь, и вот он перед ней, запретный, охраняемый Пророком от людей мир прошлого, от которого остались одни обломки и изъеденный временем темно-серый бетон.

В грузовике было тесно и жарко, несмотря на открытые окна с ржавыми дряхлыми решетками. Кузов сильно нагрелся, за стеной грохотали бочки в основном грузовом отделении, их отсек был сразу после кабины. Низкая и узкая дверь, через которую и нормально войти было нельзя, приходилось складываться и вползать внутрь, замызганное отхожее место, потемневший от старости кулер из нержавеющей стали, шкаф с сухой лапшой и сухарями. Кружек не было, как и не было тарелок, а лапша и сухари покрылись таким слоем пыли, что было понятно с первого взгляда, что они старше каждого, кто находился или будет находиться в этой мобильной камере.

Полицейский ехал с конвоиром в кабине, робот неторопливо вез по маршруту, останавливаясь каждые четыре часа на стоянке для заключенных, где был нормальный туалет и даже душ, не было полотенец, мыла и бумаги – это первое, что сильно разозлило Ю-ли, она хотела успеть помыться после пробуждения, поэтому пришлось постоять на солнце под бесстрастным взглядом робота, ожидавшего свой живой груз. Мужчины сидели на другой стороне, скрытые широким кузовом. Худой мужчина ложился на лавку и все время стоянки спал. Беджан не с первого раза понял, что так и надо делать, внутри камеры спать было невозможно, слишком мало места, Лиз и Ю-ли помещались с большим трудом.

– А что это за город? – усталым голосом спросила Ю-ли. Она не смотрела в окно, виды пустых полей угнетали, доводя до приступа паники. Ю-ли погрузили в машину без сознания, очнувшись, она долго не могла успокоиться, кричала, вжавшись в угол. Лиз с большим трудом удалось успокоить ее, вытащить на воздух во время первой остановки.

– Они называли его Тула. Не знаю, что это значит. Странное такое слово, у них было много странных слов, – ответил худой мужчина. Он не смотрел в окно, зная маршрут лучше робота-ведущего, управлявшего автопоездом из двух десятков грузовиков. Камера была только в одном, «головном вагоне». Беджану пришлось долго объяснять Лиз и Ю-ли, что имелось в виду. Они никогда не видели железной дороги, а в школе про нее не рассказывали.

Как ни пыталась Ю-ли узнать его имя, он лишь криво ухмылялся, бросая отработанную фразу, что у зеков нет имени, только номер. Беджан смеялся, напоминая, что и у условно свободных тоже имя второстепенно, и его можно отбросить за ненадобностью. Ю-ли пыталась спорить, ища поддержки у Лиз, которая пожимала плечами, находя правду и в словах Беджана, и в возражениях Ю-ли.

Худой встал из своего угла, где он чудом помещался, ловко складываясь до неприметной тумбы, на шею и плечи можно было поставить кружку, и ничего б не расплескалось. Когда он сидел, его не было видно и слышно, только внимательные глаза изредка поблескивали из-под приоткрытых век. Он взял с пола острый камень и стал рисовать на стене, стараясь стоять ближе к окну, дальше от отхожего места. Беджан следил за ломанными кривыми, с трудом переводя эту абстракцию в знакомую карту города.

– Вот, вы жили здесь. Не самое плохое место, многие бы все отдали, чтобы оказаться там, – он ткнул в нечеткую окружность слева.

– Многие и отдают все и даже больше, но редко кто попадает, – заметил Беджан.

– А это неважно – главное иметь мечту, тогда и жизнь приобретает смысл. А мечта у всех одна, и этим проще управлять, – худой хотел сплюнуть в сторону, но вовремя остановился. – Сейчас мы здесь, а надо вот сюда.

Он показал на круг внизу, соединенный путаной линией с городом, и провел камнем наискосок вверх, уходя все больше на восток.

– А почему мы не можем сразу приехать? – удивилась Ю-ли. Она подошла и показала пальцем на контуры старого города. – Так же быстрее.

– Нет дороги. Все разбомблено в войну, а восстановили объездные пути, –объяснил Беджан. – Так проще контролировать потоки и сдержать нападение. Отсутствие дорог и доступных подъездных путей тысячелетняя военная догма нашей страны.

– Лучше и не скажешь, – похлопал в ладоши худой.

– Так куда мы едем? – раздраженно спросила Ю-ли.

– В Южный порт. А дальше по этапу в третий круг на север. А дальше не знаю, я вас проведу дотуда, дальше мне хода нет, – худой вздохнул, видя, что Ю-ли готова вновь зареветь. – Ты так не расстраивайся. Жить везде можно. Тебе может понравиться.

Ю-ли что-то буркнула в ответ и села в свой угол. Она вытянула из тугого пучка два волоса и с радостью садиста дернула их. Лиз удивленно смотрела на нее, пальцами спрашивая, что она делает.

– Я так успокаиваюсь. С детства поняла, что надо сделать себе больно, чтобы не началась истерика, – ответила Ю-ли и улыбнулась. – Не надо на меня смотреть.

– Почему бы и нет, – пожал плечами худой и, смотря на Лиз, спросил. – Ты хочешь знать, что мы везем? Да как обычно: отработку в кубах и цветной лом. Что такое отработка? Ого, а ты любопытная. Это грязное машинное масло, его потом на завод отправляют на очистку. Нам еще долго ехать, будем догружаться в Серпухове. Это тоже был город, сейчас там основная перевалка. Не отходите далеко, а то можете потеряться. И не бойтесь, роботы никого не трогают.

– Я хочу есть и спать. Тут невозможно находиться! – воскликнула Ю-ли.

– Там и поедим, есть пищеблок. Меня в первый раз в такой камере везли две недели. Нас тут было десять человек. Спали друг на друге, – хмыкнул худой. – Так что это еще с комфортом едем, по-царски.

– Как? – недоуменно спросила Ю-ли.

– По-царски значит как апостолы Пророка, – пояснил Беджан.

– А, ясно. Как папенька мой, пусть сожрут его черви, – Ю-ли долго и талантливо выругалась. Худой с явным одобрением посмотрел на нее. – Что?

– Ничего. Тут и добавить нечего, – захохотал Беджан. Лиз беззвучно смеялась, строя рожи разгневанной подруге, хохочущей вместе со всеми.

– Запомни этот момент, – сказал худой, с улыбкой глядя на Ю-ли.

– Зачем? – удивилась она и переглянулась с Лиз.

– Это начало твоего освобождения. Какие бы ни были на тебе оковы, – худой потряс левой рукой, чтобы браслет завертелся на узком запястье, – главная клетка у тебя в голове. Избавиться от нее невозможно, но можно найти ключ и выйти на время.

– Куда выйти? – Ю-ли нахмурилась, не в силах понять. – А можно попроще объяснить?

– Нельзя, придется понять самой, – сказал Беджан.

– Это я одна ничего не понимаю, да? – Ю-ли с обидой посмотрела на Лиз, которая весело кивнула в ответ. – Ну и ладно!

20. Южный порт

В порт колонна прибыла ночью. Головная машина встала у входа в жилой отсек и, дождавшись выгрузки пассажиров, неторопливо поехала на разгрузку. Роботы работали неспешно, зная цену времени, которое для них не имело никакого значения, разгружая автоколонну, выстраивая лабиринты на причале.

В лунном свете причал выглядел сказочным, зачарованным местом: огромные машины деловито поднимали и опускали грузы, и со стороны казалось, что они делают постоянно одно и то же действие, черная вода блестела не хуже драгоценных камней в музее, принимая на себя тени и отражения сказочных чудовищ. Чем дольше девушки смотрели за жизнью роботов, тем сильнее росло чувство, что они вышли из этой воды, и скоро они увидят рождение нового чудища.

Ю-ли сжала руку Лиз, испугавшись, когда буксир с несвойственной этому месту стремительностью, подтащил баржу к причалу. Поднялись волны, и роботы-погрузчики запиликали и замигали сигнальными лампами. Это походило на детскую игру, в которой каждый следующий игрок должен сделать что-нибудь эдакое. Роботы-погрузчики на скорость грузили палеты и кубы на баржу, соревнуясь, кто ловчее и точнее поставит груз в нужное поле. На мгновение Лиз подумала, что все это игра не выспавшегося голодного мозга, но когда в толпу малых роботов влетело на высокой скорости три огромных кальмара с контейнерами, она поняла, что роботы действительно играют.

Тяжелые погрузчики ловко и быстро поставили сорокафутовые контейнеры на баржу, даже не заезжая на нее. Было в этом бахвальство меткого стрелка, слету бившего в десятку. Потом началось совсем комичное зрелище: малые роботы окружили кальмаров, пища и поднимая вилы, надвигались с воинственным видом.

– Это у них игра такая. Раньше, много десятков лет назад, большинством операций руководили люди. И вот один шутник написал такую программу. Днем вы такого не увидите, не увидит этого и любая комиссия. На Ивана Купалу они еще и танцуют, – объяснил худой. – Здесь весело, если не закрываться в себе. Но этого мало кто понимает, а кончают там, некоторые и до второго этапа не доживают.

Он махнул на неприметное черное здание, стоявшее в отдалении от жилых корпусов, прячась от причала за панельными многоэтажками.

– А что там? – спросил Беджан.

– Дурка, – гаркнул конвоир и широко зевнул. – Там суицидники и стопоры.

– Стопоры? – переспросила Ю-ли, рассматривая зевающего конвоира, довольно грузного мужчину с ничего невыражающим лицом.

– Это те, кто в ступор входят. Застынут в одной позе, а их потом и пневмодомкратом не разожмешь.

– Понятно, – кивнул Беджан. – Я видел такое, когда был маленьким. И много таких?

– Да через одного – кто под погрузчик кинется, кто топиться полезет, повезет, если в ступор войдет.

– Почему повезет? – удивилась Ю-ли. – Это же так ужасно!

– Это тебе ужасно. Ты еще молодая, так, ничего собой, а большинство тех, кто сюда попадет, уже пожили свое. Так что смерть для них избавление.

– Дураки, – хмыкнул худой.

– Угу, еще какие, – зевнул конвоир. – Ладно, штырь вам покажет, где приземлиться. Документы будем завтра отмечать.

Конвоир кивнул всем, подмигнул хмурой Ю-ли, и скрылся в ближайшем корпусе.

Лиз, продолжавшая следить за игрой роботов, теперь уже кальмары гоняли малышей, а те весело разбегались, пища от восторга, огляделась и вопросительно посмотрела на Беджана.

– Ты права, Мара, – он склонил голову, отдавая честь ее уму. Лиз улыбнулась, чуть слышно похихикивая. Ее забавляла манера Беджана на людях хвалить жену, такого не делал никто, и это считалось старомодным. – Получается, что нас никто не охраняет.

– А зачем? – искренне поразился худой. – Куда вы отсюда сбежите? Дальше в город – мертвая зона, там только роботы жить могут, обратно – нарветесь на патруль, а он вас увидит сразу же, как контур пересечете. Это там, на севере свобода, иди куда хочешь.

– На севере города? Это там, куда мы едем? – спросила Ю-ли.

– Нет, конечно. Там вообще мрак полный. У них там новый сити-менеджер, так она вообще с ума сошла, везде диверсантов видит. Поэтому придется здесь посидеть пару недель, пока у них не уляжется.

– Это долго, мы потеряем много времени, – с сомнением сказал Беджан.

– Что есть, то есть. Транспорта все равно не будет, пока они там не успокоятся. Учения какие-то, каждого сканируют, зеков тоже. Придется ждать.

– А у них есть другие игры? – с интересом спросила Ю-ли, наблюдая с Лиз за тем, как малые роботы, маявшиеся от безделья, водили хоровод запутанной змейкой, вокруг больших погрузчиков, исполнявших странный незамысловатый танец.

– Есть, увидите. Я же говорю, здесь весело, – худой зевнул. – Скоро закончат. Они не могут двигаться вне положенного по регламенту времени на погрузку.

– А они грузы роняют? – спросил Беджан. – Так можно и баржу потопить.

– Было пару раз, уронили в воду контейнер. Видели бы вы этого кальмара – у него был такой расстроенный вид! – захохотал худой.

Лиз встала на край искусственной насыпи, массивного рукотворного холма, на котором поставили жилые корпуса. Холм вырос после расширения канала и укрепления причалов, на него и перенесли потом все оставшиеся после частых наводнений здания. Раньше река не знала таких разливов, но война изменила не только ландшафт, но и всю отлаженную столетиями программу жизни. Лиз не могла этого знать, как не знали этого и старожилы порта. Она чувствовала, что эти потрепанные ветрами и временем серые панельки видели и знают несравнимо больше, чем они, родившиеся в мирной стране, получившие образование, имея возможность задать любой вопрос, и тут же получить на него ответ от заботливого цифрового мозга. Но вопросы рождались редко, сдавленные пустотой интересов и неизбежным наказанием за нездоровый интерес. Речной порт был несравнимо меньше морских и океанических роботизированных портов, которые она видела в учебных фильмах, и все же он потрясал воображение. Причал уходил черной змеей в непроглядную тьму, в которую луна не смела светить, только воде позволялось быть там, поблескивая серебристо-черным равнодушием.

Лиз с трудом вырвалась, порт тянул к себе, она уже хотела сделать последние шаги вперед, чтобы быть ближе, чтобы увидеть, стать частью той жизни неспящих роботов, раствориться в серебристо-черном свете. Она поняла, что ее накрывает приступ, и еще немного, и она свалится на месте. Лиз не слышала, как Ю-ли зовет Беджана. Она не почувствовала, как он понес ее в дальний корпус. Мир медленно исчезал, темнота заполняла ее, а в сердце колола паника, желание вернуться, выполнить свой долг, стать снова функцией. Адаптер, ощущая власть над ней, требовал, выдавливал волю из ранок на коже, пока мозг не сжалился, и она не провалилась в долгий обморочный сон.

Лиз разбудил жаркий солнечный луч, бесцеремонно прыгавший на лице. Она чихнула и открыла глаза. Первой мыслью, обжегшей легкие, сдавившей горло, была паника от того, что она пропустила утренний намаз. Лиз резко села и застыла, не понимая, где находится. Комната небольшая, узкая и странная, она никогда не видела таких комнат. Вдоль стены стояли две двухъярусные кровати, очень узкие, как раз для таких как она и Ю-ли. Вдоль другой стены стоял потертый шкаф и стол с электрочайником и подносом со стаканами и печеньем. Окно было огромное, занимавшее почти всю стену, и от этого комната казалась больше и уютнее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.