Дэниел Абрахам
Время пепла

Daniel Abraham

The age of ash

Copyright © 2022 by Daniel Abraham Cover by Daniel Dociu

Fanzon Publishers An imprint of Eksmo Publishing House

© Иванов Н., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Пролог

В течение единственной жизни человек способен побывать много кем: умильным мальцом в вышитой распашонке, уличным задирой при шпане с ножичками, любовником красивой девушки, мужем достойной женщины, заботливым родителем, мешальщиком на пивоварне, вдовцом, музыкантом и хворым попрошайкой, что выкашливает легкие за городской стеной. У этих личностей между собой нет ничего общего, кроме одного: все это один и тот же человек.

На свете бывают тайны, а в тайнах присутствует своя красота. И Китамар в этом смысле – город красивый.

Едва ль не на каждой улице Китамар предъявляет прохожим следы и останки тех городов, которыми прежде бывал. Стена, что когда-то оберегала рубеж молодого поселения, нынче стоит опешившим часовым-разиней между благородной Зеленой Горкой и площадью фонтанов у Камнерядья. Громадные бастионы Старых Ворот хмурятся на реку – стрельницы и бойницы стали нишами для фонарей, а народы-противники, что штурмовали и обороняли их, нынче спят рядышком в былых оружейных, потому что там недорого берут за постой. Шестимостный Кахон был прежде границей между великим царством Ханч и диким, полукочевым Инлиском, если послушать одних. Либо же первой преградой на пути явившихся с запада остролицых ханчей, жестоких трусов, если эту историю поведали бы вам на другом берегу. А теперь река, истинное сердце города, и делит его, и объединяет.

Древние племена убивали друг друга, клянясь в вечной ненависти, чтобы потом закопать вражду и притвориться единым народом, гражданами одного города. Некогда Китамар провозгласил себя подвластным лишь одному истинному богу. Ну, может быть, трем. Или бессчетному их числу. Три сотни лет и более он был вольным городом, гордым и независимым, и правили им местные князья, а не какой-то там чужеземный король.

Однако сегодня князь умер.

Владычество Бирна а Саля было недолгим.

Не прошло и года с тех пор, как улицы переполняли бражники и вино, музыка и веселье, с отнюдь не малой долей безрассудных плотских утех, на празднике в честь венчания этого великого человека на княжество. Тогда от сейчас отделяли бурные месяцы, отмеченные дурными предзнаменованиями и жестокостью. Отделяла зима тревожных снов.

Сегодня, как только первый луч зари касается башен дворца на вершине холма, красные ворота отворяются перед похоронной процессией. Две одетые в лохмотья старухи ступают вперед и бьют в барабаны. Зашоренные вороные кони шагают за ними, а булыжный камень разносит цокот копыт. Вдоль всего пути их ожидают мужчины, женщины, дети, которые и есть Китамар. Они обожают такие спектакли со смертью, представления, полные скорби. И хотя мало кто говорит об этом вслух, надеются, что время холодной тьмы завершится и начнется что-нибудь новое. Лишь некоторые задают вопросы во всеуслышанье: «Как это произошло? Болезнь ли это, несчастный случай, убийство или божья кара?»

Отчего скончался Бирн а Саль?

Черный лакированный экипаж минует особняки и сады Зеленой Горки. Главы первых семейств стоят у парадных входов, словно готовы пригласить покойного к себе, будто тот встанет. Слуги, дети и невоспитанная родня пялятся из кустов и закоулков. Не почтила похороны лишь выгоревшая скорлупа Братства Дарис. А затем тело едет в город, сперва направляясь на Камнерядье и далее на юг, по темным от сажи улицам Коптильни.

Кому повезло иметь на этом маршруте дома, те сдают внаем места у окон и даже на крышах. Пока катафалк ползет и трясется по мостовой, люди оттирают друг друга, чтобы взглянуть на покойника: чуть менее шести футов смердящей железом безжизненной плоти, что прежде была человеком. За дрогами следует высшая городская знать. Будущая княгиня Элейна а Саль едет подле отца в черном паланкине. На ней рваное тряпье и вместе с тем серебряная гривна на шее. Подбородок вздернут, лицо безо всякого выражения. Зрачки всего города впиваются в нее, пытаясь по наклону спины или сухости глаз прочесть, кто она – девчонка, едва ли в возрасте женщины, что тонет в отчаянии и безысходности, или душегубка, отцеубийца, которая насилу сдерживает ликование.

Так или иначе, с завтрашнего дня править городом ей, и те же самые люди будут отплясывать на ее венчании на престол.

За ней шествуют приближенные старого князя. Мика Элл, придворный историк, в обсыпанной пеплом мантии. Сын старого Карсена, Халев, – наперсник и советник Бирна а Саля. Самаль Кинт, глава дворцовой стражи, несет затупленный меч. За ними другие, все в сером, ладони у всех в золе. Достигнув пределов Коптильни – желтого камня и черной известки, – они останавливаются. Навстречу выходит священник, распевая псалмы и бряцая кадилом со сладким ладаном. Проводится охранный обряд, дабы река не смыла душу усопшего. Сколь голодны эти воды, известно всем.

Обряд исполнен, похоронная процессия проходит по широким бульварам Притечья, мимо пивных заведений, мимо каналов, где плоскодонки стоят носом в корму, так часто, что на другую сторону канала дева перейдет, не намочив подола. Близится полдень, солнце раннего лета огибает в небе дугу медленнее, чем пару недель назад, а траурный экипаж только сворачивает на северо-восток, выходя на раздел между Речным Портом и Новорядьем. Над дрогами жужжат жирные, с ноготь, мухи, а кони шлепают их хвостами. Там, где появляется похоронное шествие, толпа густеет, испаряясь лишь после прохода свиты. Как только последний воин почетного караула сворачивает за угол, покидая Притечье, трактиры открываются вновь, за чугунными решетками по бокам заведений опять принимаются ставки. Разносчики с бывалым жонглерским умением катят по улице бочонки на ободах.

Процессия достигает Храма почти на закате. Черный Дворцовый Холм рассекает западный горизонт. Светятся разноцветные витражи храмовых окон. Темнота, словно разлитые чернила, прибирает улицы прежде, чем на высоких хорах над жертвенником гаснет последняя песнь, и тело Бирна а Саля, омытое скорбением подданных и молитвами духовенства, выносят на костер. Поджигать пахнущие маслом поленья должно княжне, но та стоит неподвижно, пока молодой Карсен, отцовский друг, не подходит и не принимает из ее рук факел.

Ночь между погребением старого князя и коронованием нового называется «гаутанна». Это древнее инлисское слово приблизительно означает задержку на пике вдоха, когда легкие наиболее полны воздуха. Буквально переводится как «мгновение пустоты».

На одну ночь Китамар становится городом промеж миров и эпох. Он выпадает из собственной истории, становясь окончанием прошлого и одновременно началом чего-то нового. Скептики среди горожан – а Китамару досталась немалая доля добронравных безбожников – называют это обычаем и басней, в духе родного города, его стремлений и чаяний, его боязни и робости в час перемен. Возможно, они и правы, но улицы будто окутывает нечто мрачное и зловещее. В шелесте быстрой реки слышатся вроде слова. Скромные китамарские чудеса замирают, как почуявшая кота мышка. Стук подков по камням оглашается совсем не привычным эхом. Городские стражники в синих плащах неспешно наматывают положенные круги – либо приходят к выводу, что не беда, если в эту ночь не намотают их вовсе.

За городом южный тракт, где при свете дня воловьи гурты влачат против течения лодки, сейчас тих и безвиден, за исключением одного бородатого мужчины. Он сидит под белой березой, прислонившись спиною к коре. Стеклянная бусина в его руке была бы красной, хватай тут света, чтобы ее разглядеть.

В спальне с худыми стенками, над лавкой портного в Речном Порту, лежит на матрасе молодой человек. Правая рука у него забинтована, под тканью перевязки пульсирует рана. Он смотрит, как над коньками крыш восходит луна, с замиранием сердца прислушивается к шагам по скрипучим полам за дверью.

Под самым северным из четырех мостов Старых Ворот сидит, слушая бег воды, девушка. У нее круглое лицо, кудрявые волосы, а в кулаке зажат нож. Она ожидает встречи, которой страшится не меньше, чем жаждет.

Зовут ее Алис.

Часть первая. Жатва

Китамар – город, не знающий жалости. Народное поверье гласит, что возведен он на ненависти, но это заблуждение. В действительности в его основании голод, и город хранит в своем сердце многие разновидности голода.

Из секретных дневников Ульриса Каона, придворного историка князя Даоса а Саля

1

За несколько лет до взошествия на престол Бирна а Саля и дальнейших событий Алис была еще малым ребенком, когда ее старший и единственный брат Дарро в последний раз покинул материнский дом – и был тогда очень зол.

Их мать обнаружила, что Дарро с дружками ограбили склады в Притечье, оттащили добытую всячину скупщику в Речной Порт, а полученное серебро и медь потратили на вино. Алис не совсем понимала, воровство ли разъярило мать или то, что сын не принес домой ни полушки из своей доли. Может, мать и сама толком не знала.

Алис пыталась быть маленькой и незаметной, пока старшие орали друг на друга. Она помнила вопль Дарро: «Я не буду жрать ничье дерьмо!» и истошный визг матери в ответ: «Не будешь, тогда тебя убьют!»

Под конец Дарро подхватил сумку, дубинку, пару целых сапог, которыми они с матерью обменивались в зависимости от предстоящих за день походов, – и ушел. С перекошенным лицом мать, всхлипывая, бросилась на лежанку. Когда ее блуждающий взгляд наконец наткнулся на Алис, мать покачала головой:

– У твоего брата доброе сердце, но слишком уж он самовлюблен. Нельзя так упиваться собой. Не вздумай брать пример с него, – сказала мать и наставила на Алис скрещенные пальцы, как отваживают зло уличные проповедники. – Не будь такой, как он.

Алис покивала детской головкой и поклялась, что не будет. И даже какое-то время была верна своей клятве.

2

То был день коронования Бирна а Саля, нового князя, положивший начало его кончине, хоть об этом еще никто не догадывался.

Тычка, которую вела команда Алис, была одной из самых испытанных. Обычно для таких дел требовались четверо: блоха, щипач, рыба и отходной. Тему можно было провернуть и без рыбы, даже без отходного – правда, при этом повышался риск влипнуть. Нельзя было обойтись только без блохи и щипача. Щипач же и объявлял выход.

Как правило.

Этим днем щипачем был Оррел, с его легкой рукой и острой заточкой. Сэммиш выступала отходным, поскольку обладала внешностью, которую люди забывали, едва отвернувшись. Блохой была Алис.

Девушка, на которую указывал Оррел, была инлиской в ярко-вышитой блузке. Легкая цель. Заметно пьяная улыбка, заметно нетвердый шаг. Ожерелье из золота с жемчугами на ее шее стоило, наверно, больше самой девчонки. Алис знала ее.

Звали девушку Кана. Она работала на купеческое семейство в Речном Порту, и надетое золото ей не принадлежало. Если Оррел украдет ожерелье, то при самом лучшем исходе девушку выкинут назад, в Долгогорье. Но вероятнее, выпорют. Не исключалось и то, что синие плащи зашьют ей в юбку камней и столкнут с моста. Потому-то Оррел ее и выбрал. По своему складу он ненавидел всякого, кому по жизни выпала лучшая доля. Для Долгогорья Кана была предательницей, высокомерной ханжой, прихлебательницей ханчей с Речного Порта, и он был готов наказать ее за выпавшую удачу.

Вот только Алис была не готова.

Сложив пальцы, она ответила «нет», и Оррел, стоя от нее через дорогу, нахмурился. Затем опять объявил выход. Будет повторять, пока Алис не согласится.

Алис двинулась к девушке. Если на этом сегодняшней тычке конец, так и быть. Когда она взяла Кану за руку, та смущенно, но не встревоженно, поглядела затуманенным взором. Алис широко улыбнулась и поцеловала девушку в щеку. Держа губы возле уха, она зашептала сквозь шум толпы:

– Здесь воры. На твое ожерелье уже положили глаз. Чем ты думала, раз сюда его напялила? Уматывай. Сейчас же.

С хохотком, будто пересеклась со старой подругой, она отпустила Кану и отошла. Увидала последним, как Кана, настороженно озираясь, ощупывает свои жемчужины.

Оррел угрюмо скосился, но отправился дальше.

Толпа запрудила пятачок на слиянии шести улиц. Торговцы, носильщики и гребцы с Речного Порта смешивались с ткачами, кожевниками и башмачниками Новорядья. Большинство – ханчийские рожи, но инлисков тоже было достаточно, чтобы не выделяться Оррелу с Алис. А Сэммиш не выделялась никогда и нигде. Такой у нее был дар.

Шумные голоса тянули песни, один мотив накатывал на другой, и вскоре никому стало не разобрать, какую мелодию и слова надо подхватывать. Пухлый, как свин, краснощекий старикан выкатил на обочину бочку с вином и наливал во все меха и кружки, какие бы ни подставляли. Воздух густел зноем позднего лета. Девицы в вычурных платьях, скроенных на скорую руку или оставшихся от прошлых празднеств, кружили в танце, стараясь ускользать от объятий парней. Старались не слишком усердно.

Высокий Оррел смотрелся совсем неплохо. Без рубашки, он проплясывал по улице под ритм любой песни, лишь бы громче звучала. Злость его не утихла, но затаилась. А улыбка сделалась широкой, невинной и куда более пьяной, чем была на самом деле. Алис носила просторную блузу и юбку с разрезами, по-праздничному нарядную, а заодно дающую свободу ногам. Пробираясь в толпе перед Оррелом, она оборачивалась после каждого десятка шагов – следила, не выбрал ли он в ощип новую пташку.

Следующей целью стала ханчийка, чуть старше Алис. Румяные щечки наглядно показывали, сколько она поглотила вина. Девушка вертелась в кругу с полудюжиной подружек, что, напевая, выплетали ногами кружева танца. На ней красовалось кожаное с серебром обручье, с аметистом в ноготь Алис посередке. Дочурка денежных родителей, предположила Алис, – не знатная, но вполне обеспеченная, чтобы беззаботно плясать на гулянье. Оррел объявил выход и приступил к действию, не дав Алис времени на отказ. Начался их собственный танец, невидимый ни для кого.

Тонкость состояла в том, чтобы щипач и блоха как бы стихийно оказались прижатыми к цели толпой, при этом в один и тот же момент. Если двигаться слишком направленно или ретиво, кто-нибудь это заметит, а по улицам ходит стража.

Алис пробиралась сквозь толкотню, скользя и сияя улыбкой, будто в самый счастливый день своей жизни. В общем-то, не притворно. Эту часть дела она обожала. Оррел крутился, кружил, откатываясь, казалось, прочь, пока не столкнулся с кучкой молодых людей на пути. Рассеянно извинившись, он повернул обратно к девушке. Тоненький ножик с односторонней заточкой он прикрывал одним пальцем. Алис не замечала и отблеска.

Задачей блохи было отвлечь, щипача – забрать, а отходного – исчезнуть. Алис потянулась и резко похлопала девушку по правой груди. Неожиданное, непрошеное прикосновение проняло куда сильнее легкого тычка в руку, когда Оррел полоснул по завязкам браслета. Губы девушки стянуло в оскорбленном недоумении. Срезанную полоску обручья Оррел сунул неприметной тени, которой была Сэммиш.

Смена владельца прошла шустро и гладко и, что важнее всего, без единого взгляда подельников друг на друга. Алис продолжала двигаться прежним путем, Оррел – в свою сторону, а Сэммиш, пригнув голову, будто куда-то опаздывала, в третью. Все заняло меньше одного удара сердца. Работали они мастерски.

Если девушка поднимет тревогу, Оррел скинет заточку и изобразит непонимание. Пропавшего обручья у него нет. Алис ничего такого не сделала – просто вела себя слишком развязно, поддавшись духу празднества. Сэммиш уже затерялась в толпе. Вот она, красота умелой тычки.

По окончании наступал момент, когда жертвы осознавали, что лишились чего-то ценного. Они хватались за карманы, пытаясь нащупать только что лежавшие на месте деньги; пялились на мостовую – вдруг кошелек всего лишь выпал; уповали на то, что потерянное еще можно вернуть. Иногда их лица заливала ярость. Иногда кривило неверие. Изредка кто-то ударялся в смех. Но все их действия были искренними, от души, и именно эта искренность завораживала Алис.

Она оглянулась, надеясь не пропустить тот самый момент, но девушка так и стояла в толпе, не отнимая от груди руку. Алис хотелось, чтобы ханчийка осознала пропажу, однако та, тупо похлопав глазами, опять повернулась к своим подругам. Алис кольнуло досадой. Оголенное предплечье проскочило мимо внимания. Деваха небось не один час ничего не поймет.

Раздались выкрики стражников – не спутать, как лай злющих псов, – и в мимолетной панике Алис показалось, что их все-таки кто-то заметил. Попались. Но вооруженные, что пробивались сквозь толчею, носили красные плащи, а не городские синие с белым. Их бляхи на перевязях были серебряными и золотыми, а не из бронзы. Дворцовая стража расчищала путь среди толпы.

По которому ехал верхом новый князь.

Здесь был сам Бирн а Саль.

Осай а Саль – его дядя – княжил на протяжении всей жизни Алис, однако прошлое унесло его, как река палый лист. Нынешний князь не был юным, но не был и стар. Несколько десятилетий под его началом было вполне терпимо без особой натяжки. Если Бирн а Саль окажется мудр и удачлив, то запросто проправит весь отпущенный Алис срок.

Конь, что шествовал под князем, был бледен и горделив. В его гриву и хвост вплели золото с серебром, а попона сверкала, как речная гладь. Лицо у князя Бирна а Саля было квадратное, с прямым носом, напрочь не похожим на дядин. Темные волосы немного топорщились над челом, а подстриженной бороды слегка коснулись седины. Он был таким открытым и с такой готовностью улыбался, что сошел бы за человека куда моложе. Напор прихлынувшей толпы вытолкал Алис к дворцовой страже. Вокруг пусть не бушевал, но бурлил хаос теснящихся тел, и по-над ним величаво проплывал Бирн а Саль.

Позади правителя ехал еще один мужчина. Примерно того же возраста, с пепельно-каштановыми прямыми волосами. Алис не особо интересовала ханчийская знать, но было в нем что-то знакомое. Пусть не в чертах, но в выражении лица и манере себя подавать.

Она повернулась к немолодой женщине, которую напор зрителей выбросил рядом, – в льняном платье служанки из богатых районов Речного Порта.

– Кто это? – показала она, перекрикивая гомон давки.

– Молодой Карсен? Будь спокойна, к весне он будет вертеть половиной города. Этому-то бог улыбнулся.

Алис вылупилась на всадника, пытаясь лучше рассмотреть человека, которому улыбнулся бог. Пока эту мысль никак не удавалось сопоставить с увиденным. Их взгляды встретились. Пробежала дрожь, со странным ощущением, будто ее разоблачили.

Карсен кивнул ей, словно тоже узнал, а может, лишь потому, что пересекся глазами, из вежливости. Князь и его приближенный уже удалялись в сопровождении свиты – мужчин, женщин, конных и пеших, а Алис провожала их с замершим сердцем. И уверяла себя, что разнервничалась лишь потому, что обычно при тычке попасться на глаза означало беду. А в княжеском спутнике ничего зловещего не было.

Последними прошагали красные плащи, срываясь на бег к голове кортежа, чтобы расчистить путь на следующей улице, – двигались они четко и слаженно, как пристало лучшим ворам Долгогорья.

– Ты все? – Сэммиш подобралась незаметно и, стоя рядом, изучала ее тусклым, податливым взором.

– Вот еще! Тебя жду, – сказала Алис. – Где Оррел?

– На юге, – сказала Сэммиш, и обе двинулись туда, юркая в толпе, как рыбы, плывущие сквозь водяные заросли. – Сказал пробираться к Притечью, до театра. Университетские хлыщи наклюкаются и будут веселиться.

– У них денег меньше, чем у нас.

– Передаю его слова.

– Ну, хорошо. – Она сегодня и так уже перечила Оррелу. Пожалуй, надо быть благодарной за то, что он вообще не бросил тычку.

– Почему отказалась? – спросила Сэммиш, привлекая Алис поближе к себе.

– Отказалась от чего?

– От той девчонки с ожерельем, от Каны. Почему отменила тычку?

Алис на ходу пожала плечами.

– Народу много и так, нечего лезть на наших.

– Но ведь она больше не наша. Не долгогорка.

– Долгогорцы – навсегда долгогорцы.

Сэммиш повертела в уме эту мысль и кивнула. Долгогорье оставалось Долгогорьем всегда.

У каналов Притечья уличное движение поредело. В другие дни тут кишели бы грузчики с пристаней, сборщики податей, скрипели бы упряжи мулов. Но событие, исключительное в жизни города, опустошило площадь, закрыло порт и опечатало склады. Знакомый Китамар вернется завтра. Алис даже немножко соскучилась по обыденным будням – тому виной могла быть усталость. А может, это было предчувствием.

Здешний веселившийся люд отличался от тех, кого они обычно пасли. Заядлые игроки, ломбардщики и пивовары, избравшие своим домом каналы, были покрепче купцов Речного Порта или кустарей Новорядья. Безалаберные студенты околачивались гурьбой, пихая друг друга, хотя до южного прясла городских стен, где проходили занятия, их отделяли многие кварталы. Молодой прыщавый стражник по-хозяйски прохаживался среди гуляк, оглядывая народ, как кладовщик оценивает тюки с припасами. Дедуля в зеленой фуфайке, до того аляпистой, что Алис сперва не углядела на ней следов грязи, курлыкал на варгане.

И Оррел с блаженной улыбкой раскачивался под музыку посреди дюжины кутил. Алис пересекла его поле обзора – не подходя, дала напарнику понять, что на месте. Он взмахнул руками, но на этот раз не складывал пальцы в слова. Долгогорье было неподалеку, и многие местные знали, куда смотреть. Вместо этого он крутанул плечами и бедрами, подкатываясь к группке танцоров. Она наблюдала и ждала его выбор. Ложное подпитие напарника казалось уже менее ложным.

Когда был подан сигнал, она подумала, что Оррел шутит.

Вальяжный стражник с угристым лицом, обходя улицу, лыбился девушкам. Немало девушек улыбалось в ответ. Носить синий плащ кое-что значило. Помимо прочего, это указывало на то, что, если он кого-нибудь изобьет, отнимет вещи или еще похуже, его не накажут. Некоторым девушкам такое нравилось. Они думали, что если окрутят такого мужчину, то тогда никто их не тронет, – и ошибались. В самом лучшем случае их не трогал никто, кроме него.

Оррел начал сближение – враскачку, ухмыляясь и запрокидывая голову к солнцу. Пальцы изогнулись, пряча заточку. Алис посуровела и ладонью ответила «нет», но он притворился, будто не заметил. Вот оно, наказание за Кану и ожерелье.

Алис не знала, злость или страх встали сейчас в горле комом. Чтобы тычка сработала, все трое должны достичь цели в один и тот же момент. Если не тронуться прямо сейчас, то под конец придется спешить, а это привлечет к ней внимание. Если отказаться, Оррел, наверное, отвернет – а может, и нет. Если он будет уповать на то, что Алис окажется там, где надо, и сделает все как положено, а она его подведет – то подельника схватят.

Если его схватят, то убьют. Стражник мог сперва отволочь вора к магистрату – или же покончить с ним прямо на месте. Оррел принуждал ее к выбору – подчиниться или дать ему умереть.

Она шагнула вперед. Стражник задержался у небольшого лотка, где мальчишка продавал медовые пряники по медной монетке за пару. Траектория Оррела сместилась, и Алис подстроилась под нее. Сэммиш с вытаращенными глазами, сжав губы, стала на колено у какого-то крыльца. Притворилась, будто выковыривает из обуви камешек. Алис попыталась утешиться тем, что не ей одной не нравится эта затея.

Вблизи стражник казался юношей. Жиденький пушок бороды, подростковая маслянистая кожа. Оррел мимоходом плелся за его спиной. До соприкосновения Алис осталось сделать три шага. Два. Другому мужику можно было б задеть ладонью мошонку. Слегка надавить на естество, смутить, захватив все внимание. Вместо этого Алис пискнула и шарахнулась вперед, словно обо что-то споткнулась. Страж отреагировал недостаточно быстро, едва не упуская ее, и пришлось в самом деле хватать его за руку, чтоб не упасть. Она ощутила касание Оррела – лишь потому, что ждала его. При всех косяках рука у Оррела была легкой.

– Простите, – сказала она стражнику, когда оба выпрямились. – Извините меня.

– Будьте осторожней, – сказал он, а Оррел уже прошел мимо. Светло-коричневая спина Сэммиш скрылась из виду дальше по улице. Алис кивнула и попыталась глупо слюбезничать, как, по ее представлению, повела бы себя очарованная военным девица прежде, чем отойти. Теплота на щеках, она надеялась, была признаком стыдливого румянца. Стражник ухмыльнулся ей вслед. Не поднимая высоко головы, Алис зашагала к скоплению толпы, на восток.

Чего делать нельзя, так это оглядываться. Она оглянулась.

Стражник еще стоял у мальчишки с медовиками, но вся надменность слетела с него. Рубаха провисла под плащом, потому что затягивавший ее пояс пропал. Глаза парня распахнулись в тревоге, руки раскинулись в изумлении. Губы дрожали, и грудь на выдохе тряслась, как меха.

Такой нежданно ранимый, он походил на ребенка, обнаружившего, что любимая игрушка разломана. Алис не удивилась бы, начни он всхлипывать. Не чувствовалось ни сожаления, ни победной радости, но парень в синем плаще притягивал взгляд. Застань она его при купании, она не узрела бы его столь обнаженным, как в эту минуту. Не смогла бы настолько его понять.

Он полуобернулся, словно пояс, как игривый щенок, мог прятаться сзади. В отчаянии поднял глаза на толпу.

Когда их взгляды пересеклись, Алис поняла, что сглупила. Челюсть парня выдалась вперед, губы растянулись. По привычке он потянулся к свистку на поясе. Алис повернулась и пошла, внушая себе, что стражник еще, наверно, в сомнениях. Потом, с трепетом сердца, потрусила быстрей.

– Хватай ее! Именем князя держите паскуду!

Народ засуетился вокруг в тревоге и неуверенности. Считаные секунды, и люди поймут, о ком речь. Ее жизненная кривая завернула к самому краю пропасти.

Сзади застучали, зашлепали сапоги. Она пробормотала «ёпт», подобрала юбку и со стражником за спиной припустила в Долгогорье.

3

Из всех двенадцати округов Китамара Долгогорье было самым древним. И вместе с тем самым новым.

Становище инлисков располагалось на этой земле, еще когда сами инлиски кочевали и пасли стада. Поселение, названное Долгогорьем, сооружалось ими из дерева. Деревянное оно и поныне.

Давно исчезнувшие постройки некогда возводились вплотную, дабы прикрывать друг друга от своенравных весенних ветров. Этот принцип соблюдался и впредь, когда стан стал поселком, а поселок – военной заставой: узкие улочки с перепадами высот рассеивали ярость ненастья, и воздух оставался спокойным, даже когда в небе бесились бури.

После того как ханчи-завоеватели перешли реку, сожгли дома инлисков дотла и сами основали город под названием Китамар, Долгогорье отстроилось в прежней манере, из деревьев тех же пород. Изменилось одно – его суть.

В течение долгих веков Долгогорье дремало – но отнюдь не спокойным сном. Оно никак не могло забыть, что когда-то было вольным и независимым, а теперь уже нет. И оно постепенно менялось. Постройки гнили и разрушались, и строились заново, и округ вырастал в нечто прежнее и вместе с тем новое.

Небольшой багряный храм старых инлисских богов, пораженный плесенью и многоножками, предали огню, и поверх пепелища проложили дорогу. Широкая площадь, где инлисские бабушки покупали и продавали выделанные кожи, пряжу и ткань, оделась в известь, а базарные лотки отрастили стены, крыши и указатели. Со временем не осталось ни одной сквозной улицы для проезда.

Округ перекраивал себя сам. Дорожные карты, начерченные предыдущим поколением, приносили больше вреда, чем пользы.

Бытовали рассказы о том, что инлисские жрецы-старообрядцы по-прежнему возносят древние молебны где-то в тенях глухих переулков, но никто не мог с уверенностью объяснить, в чем суть их обрядов. Круглые инлисские лица и кудрявые инлисские волосы были обычной внешностью среди местных. Еда в заляпанных кульках, которой здешнее старичье торговало вразнос, включала в себя больше соленой рыбы и жгучего перца, чем употребляли в районе Храма или на Камнерядье. Твердая, выразительная огласовка жителей Долгогорья наследовала некогда общему их языку – ныне сообща же ими забытому. Город в городе, Долгогорье гордилось своей самобытностью, как небогатый человек – единственной парадной рубашкой.

На западной окраине округа Дарро брат Алис сидел на третьем этаже здания, нарезанного на закутки для ночлега полста человек. В потрепанной комнатушке имелись пара лавок, темный деревянный стол и вощеная скатерть с обглоданными на завтрак куриными косточками. За столом напротив сидела бледная женщина. Ее по обыкновению томный голос сегодня звучал взбудораженно. Даже потрясенно. До этого Дарро ни разу не наблюдал, чтобы она о чем-либо беспокоилась, – и это было зловещим знаком.

– Мы должны заполучить обратно наш нож. Вот для чего ты мне сейчас нужен. Если мы его вернем, все образуется, – убеждала она сама себя.

Кому только не требовался этот нож. Волшебство, политика, и одни боги ведают, какие силы еще сюда вплетены, но что было важнее для Дарро, так это деньги.

И нутряное ощущение, что если он разыграет все правильно, то денег хватит на любую дальнейшую жизнь. Он попытался вести себя естественно, будто полностью открыт перед собеседницей.

– У меня на примете есть местечки, где поискать. Если это вообще возможно, добуду ваш нож, – сказал Дарро, и женщина кивнула, стараясь ему поверить. В ставню стукнулся зяблик, желтое оперение расплылось ярким пятном, – и тут же умчался прочь. – Я вас в обиду не дам.

Она вымучила улыбку.

– Конечно, конечно, не дашь, волчонок. – С этими словами она сняла с пояса потертый кошелек и подтолкнула его по столу. Дарро раскрыл его с напускным безразличием. Десять монет чистейшего серебра блеснули при пересчете. Хватит отдать за эту комнату Кеннату Уотеру и, если тратить с умом, на пропитание до первых морозов.

– Когда ты сможешь его достать?

– Скоро. – Дарро не лукавил. – Счет не на недели, на дни.

– Его ищет кое-кто еще. Не из числа моих друзей.

Дарро принял вид, будто слышит об этом впервые.

– Кто-то еще?

– Одна женщина с Медного Берега, – начала она, и тут с улицы долетел истошный визг. Кто-то орал имя Дарро. Визг содержал и другие слова, но Дарро разобрал только «сестра».

Он подхватился, ведомый многолетним инстинктом братского присмотра. Распахнул ставни, впуская свет. Внизу, на улице, ему махала младшая Каваль. Беда на ее лице сразу бросалась в глаза, затмевая аляповатую желтизну и водянистую синь праздничного костюма.

– Дарро! Дарро! За твоей сестрой погоня! Стражник! Там, в тупичке возле Ибдиша! Он ее убьет!

На лестнице стояла темень, как в дымоходе. Летнюю духоту вытягивало наверх, и Дарро будто сбегал в жерло незримой печи. Он не помнил, как подхватил дубинку, но палка была в руке: крепкий дуб с залитым свинцом набалдашником. Выскочив наружу, он помчался по узкой дороге. Смазанные на бегу лица с отстраненным любопытством поворачивались вслед, будто пялились на очередное праздничное увеселение. Дарро каждого знал по имени – и не ждал от них помощи. Сложись наоборот, это он бы высовывался из окна, глазея на разыгравшуюся внизу постановку – комедию или пьесу с трагичной концовкой. Он бежал, не обращая на них внимания.

У поворота к дому Ибдиша Дарро проехался каблуком по дерьму, наваленному на мостовой каким-то псом – или его хозяином, – и чуть не упал. Злобные выкрики и угрозы эхом звенели из тупика. Один голос принадлежал Алис.

В конце тупиковая улица чуть расширялась, образуя круг не шире театральных подмостков, подпертый четырехэтажками сплошной, без единого прохода, застройки. Войти и выйти отсюда можно было только с улицы или через Ибдишев двор, а жена Ибдиша уже заперла калитку, не желая впускать нелады Алис к себе домой. Сестра стояла на кособоком крыльце, сжав кулаки. Лицо темнело от бешенства – или от напряжения. Синий плащ, рыхлый малый, поставив ногу на первую ступеньку, поднимал обнаженный меч. Соседи и детвора глазели с окон и крыш на эту спонтанную бойцовую арену.

– Че за херня? – проорал Дарро, стараясь отвлечь взгляд мечника от сестры. – А ну отошел от нее!

Стражник повернулся. Три длинных кровавых царапины у него на шее говорили, что Алис уже дала отпор. Даже когда он шагнул вперед, Дарро внимательно слушал – не топочут ли сзади ноги, а то и копыта. Одного человека можно угомонить. Целый патруль – никак.

– Не твое дело, – заговорил блюститель порядка, но что-то не то у него было с покроем мундира. Форма неопрятно, мешковато болталась. – Я Таннен Гехарт, из городской, мать твою, стражи. Эта подлюга будет задержана за воровство – не то прямо здесь перережу глотку, и мне вообще плевать чью. Не заткнешь свой рыбий рот, прошнурую и тебя заодно!

У стражника пропал пояс. Вот откуда его необычный вид.

Дарро подступал наискось, посматривая за острием меча противника.

– Раз ты стражник, то где твой свисток?

– Не твоя забота, мудак.

Дарро сменил угол сближения.

– Раз ты стражник, то где твой служебный значок?

– Кое-кто его спер, – сказал страж, махнув назад свободной рукой. Дарро не взглянул на Алис и мельком. Не хотел, чтобы юнец держал ее на примете. Два быстрых шага, и дистанции будет достаточно, чтобы нанести или словить удар. Сталь – оружие посерьезней, но за спиной стражника стояла Алис. Будто услыхав мысли Дарро, тот выставил меч на изготовку.

– А я вот вижу одно, – сказал Дарро, – как малолетний пухлячок в карнавальном костюмчике напал на девушку вполовину меньше себя. Как-то это неправильно, сдается мне.

Страж облизал губы. Взгляд метнулся из стороны в сторону. Дарро ждал, что юнец повернется или отступит, но недооценил парня. Атака обрушилась без предупреждения, противник только сдвинул лодыжку. Меч, подкрепляемый всем весом стражника, описал скупую дугу к шее Дарро, и тот вскинул дубинку наперерез, еще не осознав, что отражает удар. Металл прорубил в дереве светлую засечку.

Стражник пронесся мимо, затем развернулся. Алис и ступени к калитке Ибдиша сейчас оказались за Дарро, а враг стоял между ним и свободной улицей. Могло показаться, что атака провалилась, но Дарро прекрасно понимал, что его перехитрили и обошли.

Стражник, конечно же, тоже.

– Мне на тебя вот настолечко похер, приятель, – фыркнул страж, и с губ его слетел плевок. – Но эта сучара…

Какими словами он бы ни собирался закончить, их оборвал сырой шлепок. Пятно, бурое, как сама грязь, сползло по боку стражника, и Дарро попятился от вони. Кто-то опорожнил на улицу ночной горшок. Кто-то с четким глазомером.

– Кто это сделал? – завопил на окна стражник. Первый ехидный смешок за собой обрушил лавину хохота. Дарро не опускал дубинку. Кровоточили ободранные костяшки пальцев. Он и не понял, когда их ободрал. Юнец опять закричал: – Кто не уважает городскую охрану?

Из верхнего окна дугой изогнулась длинная янтарная струя, плеща рядом со стражником, но не касаясь его. Следом за ней вторая, под другим углом.

После этого улица превратилась в оборотную сторону сортирного очка. Алис и Дарро отступили к железным прутьям калитки, пока безликое Долгогорье демонстрировало одинокому стражнику, кем считает его и тех, кому он служит. Отгоняемый назад, страж в последний раз посмотрел на Дарро, затем повернулся и зашагал восвояси, пока желание оросить его нечистотами не распространилось за предел тупика. Вонь стояла ужасная, но и давясь ею, Дарро не удержался от смеха. Сзади раскатывались завывания Ибдиша, тот разорялся: кто из них, дохлятин, собирается отмывать его улицу? Дарро повернулся к своей ныне единственной сестре:

– Что все это значит?

Она замешкалась, как бы подыскивая слова, а потом залилась слезами.

Привалившись к подоконнику, Дарро размазывал по костяшкам жгучее снадобье и заодно высматривал грядущие неприятности. Пока не наступившие. Задним умом он выстраивал план побега, если из-за угла с огнем и мечом выйдет стража. Хотя, может быть, все обойдется.

– Сама не верю, что разревелась, – сказала Алис. Она сидела на темном столе, толкая туда-сюда кошелек бледной женщины, будто кошка игралась с дохлым тараканом. – Надо же, прям у всех на виду.

– Ничего тут стыдного нет, – сказал Дарро. – Булыжники едва не окрасили твоей кровью. Взаправду. Хорошо, кто-то придумал окрасить их кое-чем позабавнее. Такое приключение любого бы выбило из колеи.

– К твоему приходу со мной ничего не случилось. А уж ты ему бы навешал.

– Возможно.

– Навешал-навешал, – утвердительно подытожила Алис. Вот такой вот она уродилась. Заявляла по жизни, что мир устроен так, как ей хочется, а потом отстаивала свою правоту, покуда боги ей не уступят.

– Ну хоть с Оррелом-то ты перестанешь работать?

– Он хороший щипач.

– Он ловкий щипач. Хороший не стал бы наглеть и посылать свою блоху на городского стражника.

– Ошибку допустила я. И перекладывать ни на кого не буду.

– Тогда ты уже толковей его. Главное, не говори, что с ним шпехаешься.

Гримаса отвращения убедила его сильнее любых отрицаний.

– Хорошо, – сказал Дарро. – Ты еще слишком юная.

– Не тебе об этом судить.

– Я твой брат.

– Ты – не я. Кому позволено решать, так это мне.

– А кому лететь сломя голову, чтоб тебя не выпотрошили, как форель, так это мне.

– Тебя никто не заставлял.

Дарро закрыл баночку с мазью и в свете скорого заката оценил свои раны. Багрянец небес падал на красноту раздраженной плоти. Если от гноя не начнется жар, то царапины зарастут и забудутся к концу недели.

– И то правда. Но ведь в следующий раз будет то же самое, а мне помирать неохота.

Она ерзнула, придвигаясь к брату. В глазах стояла серьезность. Такой взгляд у нее был с рождения, но в последний год в нем проявлялась и глубина. Скоро сестренка повзрослеет. И поумнеет – надеялся, но не слишком верил Дарро.

– Постараюсь не вляпываться.

– Нет. Твое «постараюсь» – слабей ветерка, – сказал он. – Сойтись на том, что достаточно делать как прежде, но лучше, – бестолково. Это не приведет ни к чему. Разберись, в чем именно ты оплошала, и придумай правило, чтобы больше такого не повторять. Какое-нибудь несложное. Например: когда ты провернула тычку, пятьдесят шагов гляди только вниз и вперед. Проще некуда, зато тебя перестанет подмывать оглянуться.

– Ладно.

– Считай до пятидесяти, – наказал Дарро.

– Пятьдесят шагов, принято, – согласилась Алис.

Брало сомнение, воспользуется ли сестра этим советом. Если да, то лишним он не окажется. В один прекрасный день может даже спасет от смерти. Но чем больше об этом твердить, тем меньше она будет слушать.

За окном, далеко на севере, где в город втекала река, серебрилась тонкая полоска. Вода сияла под лучами заката. Пора бы надыбать еды. Сейчас пекарни отдадут черствый хлеб по два медяка за буханку. По Речному Порту и Зеленой Горке до сих пор натянуты праздничные палатки. А возле Храма жрецы, наверно, еще раздают мешочки с пшеницей и рисом. Впрочем, про запас имелось вяленое мясо, и у Дарро были другие, неотложные дела.

Алис откинулась на спину и поводила пальцами вслед за стайкой скворцов, вихрем порхавших над водой перед тем, как устроиться отдыхать до зари. Затем она негромко заговорила:

– Ночевать в спальном общажнике будет небезопасно.

Хорошо, что она это осознавала.

– Иди домой.

– Там меня будут искать. Разреши остаться здесь. Про твою комнату никто не знает. Ты их постоянно меняешь.

– Эту я не меняю, и здесь тебе нельзя ночевать.

– Пожалуйста?

Сестренка, которую в детстве Дарро таскал на закорках, взяла в руки его опухшую ладонь. В груди зашевелилось раздражение, а может, любовь – или и то и другое. Дарро забрал у нее кошелек.

– Ступай к Тетке Шипихе, – сказал он. – Пускай она тебя спрячет, пока все не сплывет по течению.

Алис кашлянула хохотком:

– За меня-то с чего ей впрягаться?

Он пересчитал свои десять чеканных серебреников и вложил половину Алис в ладони.

– Остальное придержу. Мне тоже надо есть.

Она собиралась спросить, где брат раздобыл так много, и Дарро покачал головой прежде, чем вопрос прозвучал. На мордашке Алис отразился стыд – захотелось стереть его, сгладить кончиками пальцев. Пусть бы она оставалась той хохотушкой, как раньше, когда Дарро был ее теперешних лет. Пусть время сожрало б все на свете – но не ее.

– Прости, – извинилась она.

– Поосторожнее там, – сказал он на прощанье.

После ухода сестры Дарро немного посидел в одиночку. С вечернего света облезала позолота, чуть потрескивал, коробился дом. Летний зной ослабил хватку на горле Китамара, и легкий северный бриз принес сосновый запах, разбавляя вонь конского навоза, собачьего и людского дерьма.

Этажом ниже вернулась домой старуха, что нищенствовала на реке с миской для подаяний. Как обычно, она без умолку болтала сама с собой. Наверху на свои места взбирались девчонки, платившие медяк в неделю за ночевку на голой крыше. Под ними у Дарро скрипел потолок. С улицы долетали резкие, грубые возгласы. Чей-то хохот, чей-то крик. Негромким звукам до его окна не достать. Рука самую малость побаливала.

Вот, значит, все, что он нажил. И пока играет по чужим правилам, лучшему не бывать. Бледная женщина и человек в шрамах, актер с пауком на ладони, синие плащи, красные плащи: любой из них видел в Дарро бойца-наемника из самого что ни на есть Долгогорья – лихого, сильного, способного выжить и отстоять свою семью. Пока не поймает неудачный отскок клинка или не возьмет свое возраст. Все остальные пути он перед собою волей-неволей отрезал.

С неохотой Дарро опять полез в свою схронку. Вынул гнилой, почерневший огрызок свечи и вернулся к столу. Закрыл ставни, чтобы снизу не мешали отсветы факелов, а сверху – отсветы звезд.

Через пару ударов кресалом искра запалила черный фитиль. Из какой бы нити его ни сплели, фитиль этот занимался мгновенно. Точечное желтое пламя вытянулось и тут же отскочило назад, скругляясь в зрачок.

Пахучий, чадящий дым сгустился в струйки, и эти струйки переплетались друг с другом, подхватывая дуновение чего-то, помимо воздуха. Темнота медленно сворачивалась, уплотнялась. На сей раз то была не бледная женщина; теперь возник человек с лицом, залатанным шрамами.

Минуту оба молчали. Залатанный невесело улыбнулся.

– Ты оборвал ее на полуслове.

– И за это искренне извиняюсь. Чрезвычайное происшествие. Семейное.

– Кроме тебя, у нас вообще-то есть и другие заботы. Прямо сейчас с нами в усадьбе сто человек, и каждый из них поважнее тебя. Мы не приходим по вызову, когда тебе вздумается.

На мгновение Дарро показалось, что ему дадут отворот за откровенное нахальство – убежал к Алис, а после зажигает свечу. Отчасти он даже надеялся, что так и будет.

– Простите, – произнес Дарро, будто даже не думал никого обманывать. – Я не побеспокоил бы вас, когда б меня не выдернули на улицу посреди нерешенного дела. Кажется, она упоминала про женщину с Медного Берега, которая тоже ведет поиски ножа?

Человек в шрамах прищурился, а Дарро ждал, сердце ускоренно билось. Неужели его уже поймали на полулжи?

Через минуту залатанный молвил:

– Верно. И эта женщина очень опасна.

«А все мы – нет?» – подумал Дарро, но ничего не сказал.

4

О Тетке Шипихе дети узнавали из своих первых сказок. По ранним преданиям, мать Шипихи жила во времена, когда народ инлисков, еще не укоренившись, кочевал за стадами, а отец был богом злокозненного озорства. Про нее сочинили сотню историй. Как Тетка Шипиха украла у солнца огонь. Как Тетка Шипиха спрятала за лунным ликом гончих собак Барота. А как-то раз она превратилась в овода и ужалила насмерть наследника из враждебного племени. Все эти легенды Алис переслушала в тех или иных вариациях, перевидала в коротких забавных пьесках на университетской сцене Притечья, а песенки напевала сама, когда была малявкой.

Настоящего имени той, что нарекла себя и свою бандитскую сеть в честь сказочной хитруньи, не знал никто. Да никто и не хотел дознаваться. Для Долгогорья Тетка Шипиха была негласной градоначальницей. Если ты попал в безвыходное положение, то в конце определенного переулка имелась определенная дверца, куда мог обратиться любой местный инлиск. Постучись, поведай о своих нуждах и просунь денежку в щель между дверью и каменным порогом.

И может статься, потом к тебе подойдет человек, который предоставит желанную вещь или услугу. Или же человек вернет монету обратно и попросит больше к Тетке Шипихе не приходить. А возможно, случится нечто совсем иное. Долгогорцы могли обращаться к Шипихе за помощью до тех пор, пока проситель брал риск получить на свое прошенье ответ. Тетка Шипиха вполне способна была защитить Долгогорье от ханчей, но была непредсказуема. Привлекать ее внимание было все равно что бросать кости, и всякий, кто против нее выступал, заканчивал отвратительно.

Объяснив закрытой дверце свою ситуацию, Алис подобранной на улице палочкой пропихнула через порог один серебреник и стала ждать. Долгое время казалось, будто ничего не произойдет. Она уже начала размышлять, где лучше без опаски перекантоваться, пока люди Тетки Шипихи ее не найдут, но раздался продирающий скрежет, и дверь распахнулась.

Поманивший Алис мужчина был едва не меньше ее ростом, зато вширь с конские плечи. По шее змеился шрам, исчезая под воротником.

– Идем со мной, – сказал он. Алис поглядела вдоль улицы, не шибко понимая, что рассчитывала увидеть, затем двинулась за ним. Сперва по темным лестницам с гладко шлифованными за века ступенями. Потом перекрестками кирпичных коридоров под долгогорской твердью. Дважды коротышка приветствовал встречных пустолицых людей – натолкнись на улице, Алис отошла б от таких. Здесь она им кивала. Разумно было проявлять вежливость.

Коротышка добрался до коридора, пересеченного железной цепью. Пропуская Алис вперед, он приспустил цепь, затем натянул снова. Зазвучали голоса – разговор женщин. Коротышка прошмыгнул мимо Алис и открыл незаметную дверцу, заводя в длинное помещение с низкими потолками. Полдюжины девушек, может, парой лет старше ее, и три женщины, существенно старше, сидели или лежали на деревянных лавочках. Свет давали лишь три свечи на жестяных подставках. Коротышка положил руку на плечо Алис.

– Она гостья, не работница, – произнес он. – Обращайтесь как со своей, только без клиентов.

Одна из немолодых кивнула. Коротышка потрепал Алис, как собаку, с которой сумел подружиться.

– У нас будешь в сохранности, – сказал ей. – Здесь безопасней, чем снаружи. Нынче по улицам бродят боги.

Где-то между ее второй ночью и третьим днем в этом тайном лабиринте под городом явился окровавленный человек. Алис утратила связь с рассветами и закатами, не говоря о переменчивых погодных явлениях – дожде, ветре и туманной дымке, собирающейся над рекой. Другие девицы и женщины то болтали, то спали, уходя и приходя по расписанию, которое Алис постичь не могла, а расспрашивать не собиралась. По именам они друг дружку не звали, обходились даже без домашних прозваний, какие неизбежно используют люди, живущие вместе. Алис относила это на свой счет – доверительную близость не следует выказывать перед незнакомцами. Она отдавала должное этому их посланию и, в свою очередь, не раскрывала себя.

Ни одна не спрашивала о ней, и до его появления Алис ничего о них не узнала.

Устроившись на лавке, она заплетала и расплетала прядь волос, чтобы хоть чем-то заняться, как вдруг донесся грубый голос. Донельзя мужской, низкий и изможденно-хриплый. Сперва Алис не разобрала, что он говорил, и отнесла происходящее к делам Тетки Шипихи, а никак не своим. Но голос шумел все громче и ближе. Он выкрикнул что-то наподобие «Арья» или «Эрья», и одна молоденькая девушка, коротко бросив непристойность, выбежала из комнаты. Алис подобралась.

Вошедший был каменной стеной в образе мужчины – широкие плечи, налитые мускулы. Сальнились черные волосы, а рубашка и брюки потемнели от крови. Повозившись с цепью, он уронил ее и ступил внутрь – в мясистом кулаке бурдюк вина – и огляделся. Только когда его взгляд остановился на Алис, она осознала, что больше в комнате никого нет.

– Эрья, – произнес он. – Где Эрья?

– Я не знаю, кто это.

Его рот сузило выражение огромной досады, но тотчас обратно вошла та молоденькая, а сразу за ней старшая женщина.

– Твою мать, Гослинг, – проговорила старшая, и мужчина улыбнулся.

– Эрья! Я так и знал, что ты здесь.

– Ложись, – сказала старшая, видимо Эрья, и махнула девчонке. Вдвоем они содрали с мужчины рубашку и ножиком срезали штаны. Алис сидела, ошарашенная видом этого громадного, целиком обнаженного мужика, а тот приткнулся на полу и пил, будто все это совершенно обычное дело. На груди у него был длинный порез, и два, еще более глубоких, – на левой руке. Казалось, с каждым выдохом вытекала свежая струйка крови. С Эрьи он не сводил взора.

Откуда-то из кирпичных коридоров молодая принесла зеленую лаковую шкатулку и поставила ее у коленей Эрьи.

– О чем ты только думал? – молвила старшая, вытаскивая из короба моток черной нити и изогнутую костяную иглу. – Ты должен был идти в больницу. А не вываливать это нам.

– Там меня будут искать. – Окровавленный человек ухмыльнулся. – А выходить за городские стены, сама знаешь, по-любому к несчастью.

– По-любому к несчастью кровянить мой гребаный пол, – высказалась она, но в голос закралась дружелюбная нотка. Она вынула каменную чашечку с вязкой серой пастой. – Сейчас пощиплет.

– Ты никогда не причиняла мне боль, – сказал мужчина. Но все же шипел, пока она втирала в раны лекарство, и вскрикнул, когда женщина, взяв костяную иглу, начала его зашивать.

– Расскажи, что произошло, – обратилась она, – отвлечешься от боли.

– Забирал груз от Уиттера, только он заартачился. Остановил телегу прямо на мосту и сказал, что не даст проехать, пока не заплатим вдвое. А Миррил ему подгалдыкивал.

Эрья ободряюще хмыкнула. Алис сдвинулась на лавке, чтоб лучше видеть. Зиявший порез уже наполовину закрылся, опытные руки женщины споро обметывали кожу ниткой. Чем бы ни была эта серая паста, кровотечение остановилось. Мужчина ухмыльнулся и прикрыл глаза. Алис ни разу не видала человека, столь явно слепленного для жестокого насилия и притом начисто беззащитного. На свой устрашающий манер он был великолепен.

– Ну вот, – продолжил он, – я ему и ответил: вот тебе встречное предложение. Я скидываю телегу в реку, потом мы все убиваем друг друга, и никто никому не заплатит.

Эрья засмеялась, и Алис тоже обнаружила, что улыбается. Молоденькая вернулась с ведром воды и чистой тряпкой. Алис и не заметила, как она уходила.

– Ох, Гослинг, Гослинг.

– Так поступала мать, когда мы с братьями из-за какой-нибудь штуковины затевали ссору. Пусть не достается никому.

– Так тебе влетело от Миррела с Уиттером?

– От них-то? Не. Но мы громко орали, и нас засекли синие плащи.

– Тебя стражник порезал? – Окровавленный человек кивнул, и женщина покачала головой. – Наверно, все-таки правильно, что ты не пошел в больницу.

– Я знал, что на тебя можно рассчитывать. Мне бы только чуточку отдохнуть, – сказал окровавленный и выцедил из бурдюка остатки. Пока молодая девушка обтирала его от крови, взор мужчины опять обратился к Алис.

– Кто такая? – плотоядно осклабился он.

– Гостья нашего дома, – сказала Эрья, и здоровяк разочарованно помрачнел. Когда его отчистили, мужчина встал и вышел, как был голый, обратно в кирпичные туннели. Молодая натянула за ним цепь. Когда Алис подняла глаза, старшая женщина скрестила с ней взгляд.

– Ты ведь ничего не видела?

– Ничего, – ответила Алис.

Эрья резким щелчком захлопнула шкатулку.

– Правильное решение.

5

Ночью избитая женщина вышла к реке.

Шатаясь, она брела среди поросли тонких стволов, подволакивая себя вперед при каждом шаге. Боль в плече и боку делалась глуше и глубже по мере того, как стягивались и твердели поврежденные мускулы. Предательство мучило ее страшней ран. А пуще предательства – угасание надежды. Она боролась за каждый вздох, понимая, что проигрывает эту схватку. Меж деревьев стеной проступала громада всхолмья, которое звалось Старыми Воротами. Там, на вершине, жил ее враг. Если здесь она и умрет, то зверь, возможно, даже не догадается, что ее кости упокоились у него под лапами. Нелепо быть настолько могучим, что не замечать своих побед.

На ходу она повторяла ритмичный напев – под мотив сбивчивого дыхания и шелест реки. Слова эхом отдавались в сознании, слоги прорастали вглубь, взывая к пространству, что не являлось пространством. Сейчас духовная плоть древнего города была не настолько тонкой, как в ночь после смерти Осая, но и не каменно-прочной, как при его жизни. Само по себе это уже было знаковым – тем она и пыталась утешиться.

Лунный свет мелькал промеж ста тысяч листьев. Ноги вязли в пористом слое застарелого перегноя. Дневная жара позднего лета спала, и к женщине ластился холодок, казалось струившийся по венам Китамара. Она сглатывала, прочищая опухшее горло, возобновляла напев и ковыляла вперед.

Она не слышала его приближения. Он просто уже был тут – и выглядел как дедок с растрепанными волосами, рассевшийся на широком гранитном валуне. Женщина уважительно кивнула, подумав, что в его глазах блеснуло веселье.

– Кажись, дерьмовый у тебя выдался денек, – проговорил старик. – Что с тобою случилось?

– Я ищу укрытие, – сипло выдохнула она. Слова пронзили грудь болью. Дедок нахохлил макушку, словно пес, услыхавший отдаленный свист.

– Твой говор… Эндиль? Хотя нет – Медный Берег.

– Я жрица Шести и принесла обет Дому Духов.

– Далече ты от родных мест.

– Я знаю, кто ты есть, господин. Ты даруешь мне приют?

Дедок вытянул руки, раскрыл ладони. На пальцах мозоли, ногти грубые, подрезанные криво.

– Я простой дурачок, который любит лунные ночи. Так же, как ты.

– У нас одни и те же враги. Ты даруешь мне приют?

Старикан шмыгнул носом и замолчал. Она подождала, пока не уверилась, что он не заговорит, и стала ждать дальше. Другого места, куда пойти, у нее не было.

Наконец старик покачал головой.

– Нет. Город охвачен пламенем, вот только никто этого не видит. Чересчур большой риск. Нет веской причины высовывать шею из раковины, зато не высовывать – причин сотня.

– Не поможешь, так хотя бы зарой – либо смотри, как я разлагаюсь. Уйти у меня нету сил.

Дед сощурился:

– Совсем-совсем нету?

– Ты даруешь мне приют?

Это был третий раз. Тот, что обязывал ответить. Нечто выглядевшее как дедок хихикнуло, а затем вздохнуло.

– Восхитительно. Ладно, идем. Поглядим, что удастся придумать.

Он повернулся и пошел. При попытке последовать за дедом подкосились ноги, и она опустилась на землю. Лесной настил пах прелостью и новыми ростками. Стрекотали насекомые.

Поняв, что закрыла глаза, женщина попыталась их открыть. Потом попыталась еще раз.

Сильные руки подлезли ей под колени, обхватили плечи. Когда нечто похожее на старика подняло ее, тело завопило от боли, но на ходу – а его размашистая поступь укачивала, точно колыхание лошади или лодки на неспокойной воде, – женщина положила голову старику на плечо, и пытка утихла до более-менее терпимой.

– Благодарю тебя, господин…

– Слышь, не произноси здесь этого имени, – сказал он. – Зови меня Горо.

6

Седая Линнет поднималась до рассвета уже восемь дней подряд, с коронования Бирна а Саля. Когда жив был муж, она была Харальдовой Линнет, а до того Мелкой Линнет, Рыжей Линнет и Линнет Магансчайлд. Долгогорье повидало все ее ипостаси – от девочки-крохи до старейшего жителя своей улицы.

Встав с узкой койки, Линнет шугала крыс – без особой жестокости. С крысами она зналась всю жизнь – ничего в них ужасного не было. Линнет съедала немного вчерашнего хлеба, вешала на плечо свою торбу и отправлялась мотать утренние круги, собирая детей: Смуглянку Аман, чьей матерью была Данна, дочь Аверит; Большую Саллу и Маленькую Саллу, которые жили через улицу друг от дружки и на прогулке любили держаться за руки; Элбрита Худого-как-Тростинка с копной стариковско-белых волос, хотя ему только семь. Иной раз Седая Линнет набирала больше дюжины долгогорских ребят. Другим днем заполучала лишь трех-четырех.

Она отводила их на небольшой пустырь посреди Китамара, куда бойкая река наносила песок и землю, выгрызенную из-под причалов и доков. Настроение реки слишком разнилось, поэтому устраивать жилье на Ильнике было форменным безрассудством, однако вода нередко прибивала туда ценные вещи. И даже если охота за сокровищами оканчивалась впустую, родители и посейчас давали ей по медяку за то, чтобы мелюзга не путалась под ногами.

В предрассветной розовой серости Линнет миновала дверь Тетки Шипихи и увидала выходившую Алис, дочку Линли. Вроде еще недавно эта девчонка была одной из ее маленьких подопечных. Теперь же лицом и фигурой она походила скорее на женщину, чем на ребенка. Линнет всплеснула руками, привычно заохала и почуяла, как еще немного приблизилась ее собственная кончина.

– Вы только посмотрите! Моя Алисонька Вудмаус, как все меняется! Ты стала такой пригожей, родная. Такой милой.

– Вы не изменились совсем, – сказала Алис, терпеливо позволив Линнет взять себя за руку и повести по улице.

– Ты что же, работаешь теперь на Тетку Шипиху? Я такого и представить себе не могла.

– Не работаю, – сказала Алис. – Влезла в кой-какие неприятности и заплатила ей, чтоб отсидеться.

Линнет кивнула, не отпуская девушку от себя.

– Ну и славненько. С такими, как Шипиха, расплачивайся сполна, но не вздумай на них шестерить. Столько народу пропало так почем зря. Слишком много. А ты всегда была хорошей, честной девочкой.

– Ладно, не буду я вас задерживать, – сказала Алис. Она не сумела убрать из голоса жалость, но перед тем, как уйти, чмокнула Седую Линнет в щеку. Уважила. Линнет смотрела ей вслед и вспоминала, кем была, когда ее бедра покачивались так, как у Алис.

Встреча оказалось доброй приметой. До того как солнце поднялось над венцом храма, она обзавелась полудюжиной пар трудолюбивых рук и острых ребячьих глаз к своим вдобавок. С утренним солнцем за спиной они непоседливой кучей шествовали по Притечью и распевали песенку про собаку, которая откусила свой хвост.

Глаза у Линнет уже не те, что были, а руки-ноги к вечеру совсем отваливались. Если дети прекратят к ней ходить, придется голодать, поэтому она и шутила, и приплясывала, и дарила им радость, невзирая на самочувствие. Для женщины ее возраста есть и худшие способы выживания.

У моста между Притечьем и Коптильней – из желтого кирпича и черной известки – стоял шест с прибитыми обрывками одежды: синего платьица, желтой кофты и белой войлочной шапочки на ребенка лет шести. Их сняли с утопленного тела и выставили на опознание родителям.

Элбрит Худой-как-Тростинка подергал ее за рукав.

– Бабушка, а о чем ты думаешь?

«Я думаю, что дети – точно семечки вяза в реке: некоторым повезет пустить корни, но большинство так и сгниют в потоке».

– Я размышляю, какие сокровища принесла нам сегодня добрая река, – сказала она, потирая ладони. – И мне не те-нете-не терпится скорей об этом узнать!

Повизгивая, дети ринулись перебегать широкий мост. Седая Линнет засмеялась, потому что смеялась всегда, и двинулась за ними, словно и не страшилась крутого спуска по камням.

Знала б она, чего там найдет, повернула бы обратно.

– Ну и как все прошло? – спросила Сэммиш.

Алис пожала плечами.

– Отвели в туннель, взяли деньги. Давали поесть, попить, поспать и погадить. А полдюжины шлюх, когда не спали и не работали, резались в карты. Замечательно отдохнула.

– Значит, ты вернулась? – спросила Сэммиш.

– Да, – сказала Алис. – Куда деваться? Я без гроша, спасибочки Оррелу. Нужно бы с ним перемолвиться.

Не совсем, конечно, правда, но к тому очень близко. Одна серебрянная монета от Дарро еще осталась. Ею можно было оплатить еще день-другой, но после недели в подземелье Алис изголодалась по солнцу.

– Я тоже не видела Оррела с того дня, – сказала Сэммиш сочувственным тоном.

– Он и с тобой не рассчитался?

Сэммиш пожала плечами. Алис сидела с ней на деревянной скамейке, лепила комки то ли грязи, то ли помета и швыряла в голубей, а те взмывали в воздух: черные силуэты в белом тумане.

– Его твой брат все разыскивал, – сказала Сэммиш.

– Если Дарро его нашел, то, значит, вот у кого наши деньги. Что я пропустила, пока отсиживалась?

Сэммиш откинулась, скрестив пальцы на затылке, и стала перечислять сплетни. Князь созвал совет из высокородных семейств – было сказано: «всех благородных кровей» – и отменил его перед самой встречей. В Речном Порту случилась драка – убили синего плаща, но никто точно не знал участников и ни один долгогорец вроде бы там клинком не махал. Еще кто-то стащил рулон гаддиванского шелка из лавки на Новорядье, и ломбардщик подрядил Сэммиш разузнать кто, пообещав заплатить. С этим пока ничего не выгорело.

Разговаривая, Сэммиш согрелась, а порозовевшие щеки даже придали ей миловидности. Когда она пожала плечами, мол, больше ей не припомнить, Алис потянула из-за пояса последний серебреник. Сэммиш поглядела с надеждой, и Алис задумалась, давно ли девушка хоть что-нибудь ела.

– Отдашь, когда Оррел сунет назад свою харю, – заявила Алис.

Сэммиш радостно ухмыльнулась.

Движение у южных ворот сегодня было плотнее обычного, повозки и мулы тянули с возделанных полей урожай: горы свеклы, наваленной в человеческий рост, с запахом сырой земли и прелых листьев; горох и бобы в мешках, подпрыгивающих на плечах грузчиков; на одной телеге ехали даже арбузы – полосатые, с блестящей, словно навощенной, коркой.

Скоро предстоит основной сбор урожая, и Китамар будет праздновать – пирогами, ватрушками и забоем скота. И каждый постарается запастить жирком, чтобы дожить до весны.

Привольные просторы за городом так и манили, но у ворот стояла стража, вела учет повозкам и начисляла пошлины. Привратники носили синее, и хоть Алис вроде бы не признала среди них того, кто гнал ее до калитки Ибдиша, рисковать не хотелось. Вместо этого обе девушки отправились в Притечье, поближе к университету.

Бочки с пивом охлаждались, тюкаясь друг о друга в илистой воде канала. Куски перченого мяса готовились на решетке уличной кухни, жир шкворчал язычками пламени. Девушки присели над каналом и слушали, как молодые люди наигранно высокопарным говором спорили, возможно ли природе иметь собственные намерения. Ни одно из ученых слов не значило для Алис почти ничего, но произносящие их парни были очень даже хорошенькими.

Алис рассчитывала вернуть половину с монеты, но солнце еще не тронуло вершину Дворцового холма, а все деньги вышли.

– Здорово, что ты вернулась, – произнесла Сэммиш с ухмылкой легкого хмелька и легкого объедения.

– А куда еще мне идти? – молвила Алис с улыбкой, лишь немного омраченной допущенной ею растратой.

– Я рада. – На этом Сэммиш прильнула, обняла Алис, точно сестру, а потом потрусила обратно на север и, не пройдя и дюжины шагов, исчезла в толпе. Какое-то время Алис еще посидела у канала, пытаясь побыть одной в свое удовольствие, но поскольку уже никто, облагодетельствованный деньгами брата, не взирал на нее с восхищением, вся соль дневной прогулки пропала.

Поэтому вскоре ее мысли обратились к вопросу, где спать, когда надвинется ночь. Ее не было довольно давно, и место в общажнике отошло к кому-то другому, а на сегодня было уже слишком поздно заново вставать в очередь. Нельзя соваться и к Дарро, ведь он спросит, почему сестра не у Тетки Шипихи. Еще тепло, поэтому можно было выбрать уголок и переночевать под открытым небом, но все едино промочит если не дождь, то роса. Комната у матери означала, что придется смириться с мускусным чаем и очередным маминым любовником. Похоже, это был наименее неприятный из вариантов.

Прошлой зимой мать поселилась в настоящем ущелье построек, где каждый дом делил с соседним общую стену. Крыса могла пробежать улицу от угла до угла, не опускаясь к земле ниже двенадцати футов. Алис вошла на узкую улицу нетвердой походкой человека, заплутавшего в собственных размышлениях.

Там, где улочка делала последний загиб, у поблекшей красной двери стояла мать, и рот ее вяло и жалко обвис, прямо как рыбий. Здесь же была и Седая Линнет с красными, заплаканными глазами. Алис почувствовала, как замедляет шаг. Мать взглянула на нее, а Линнет, повернувшись, прижала ладонь к своим старушечьим, личиночным губам и навзрыд воскликнула:

– Алис! Вудмаус, бедненькая моя. Как же мне жалко-то! Мы его нашли у воды. Горе-то какое, родная, как же так вышло!

7

В смерти Дарро не был похож на спящего. И вообще не был похож на Дарро.

Его кожа сделалась совсем бледной, того же оттенка бесцветности, что и губы, – будто все вместе вырезано из единого куска воска. Руки и ноги, распухшие от воды, помнились ей не такими толстыми и оплывшими. Только волосы смотрелись обычно, даже если и росли из чужой головы. Как куколка, слепленная ребенком из глины, этот труп напоминал брата лишь отдаленно.

В этом виновата река.

Раны его казались мелкими, поверхностными изъянами. Крови не было. Несколько белесых овалов отмечали рыбьи укусы. Смертельное рассечение легко было проглядеть, хоть и располагалось оно прямо на груди. Тонкая черточка с оттянутой кожей, с фалангу ее большого пальца, чуть левее грудины. Алис повидала клинковые раны, но то были раны живые – с льющейся кровью, запекшимися сгустками, бинтами. Эта же казалась слишком чистой для настоящей и слишком маленькой, чтобы жизнь человека сумела выйти наружу. Возникло извращенное побуждение вложить туда палец и промерить ее глубину.

Они убили его, подумала она, но как бы издали, будто лишь подбирала правильное определение. Никакого «они» у нее не имелось, но это мелочь. Несущественная помеха. «Убили его» – вот что было чересчур обширно, чересчур умозрительно, чересчур пусто, чтобы в ней уместиться. Все равно что «Они отменили зеленый цвет» или «Они уничтожили шнурки от ботинок». Бессмыслица.

Они убили Дарро.

Жрецы положили его в храмовой часовенке у реки. Дверью служила красная ткань, натянутая на тонкую сосновую раму. Щедрая пригоршня благовоний пыталась скрыть запах смерти. Розово-клеверный дым до того густо чадил, что ощущался на вкус. Свечи и масляные лампады источали желтый свет и назойливый жар. Взирали изображенья богов – из бронзы, либо вырезаны по дереву. Их собрали со всех духовных течений: Троица Матерей, слепой бог Адроин, владыка Кауф и владычица Эр, дюжина других. Жрецы расставили их смотреть на алтарь, будто силы мира сего, как и миров за его пределами, объединило общее горе. Только Шау, ханчийский божок о двух телах, стороживший врата между справедливостью и милосердием, выглядывал в окно, словно говоря: «Здесь вы того, что ищете, не найдете».

По лицу Алис стекла струйка пота, защипало в глазу. Даже так она не заплакала. Только под ровным, неярким светом смотрела на тело. Начиная осознавать, что лишилась чего-то ценного. И наблюдала, как при этом себя поведет.

– Мне искренне жаль, – произнес священник. – Смерть – это великое таинство.

Дарро не дышал. Его взгляд был недвижен. Они убили его.

– Ваша мать сказала, что он придерживался веры Маттина.

– Не знаю. Ей видней, раз сказала.

Священник склонил голову. Некоторое время оба молчали. Когда он заговорил, то извиняющимся тоном:

– Она просила провести упрощенную службу. Спорить не буду, поскольку…

– Полную службу, – твердо сказала Алис.

– Понимаю. Да, так будет лучше, но для этого потребуется…

– Я разберусь, как расплатиться. Полную. Все знают, что река ненасытна. Только полная служба оградит его душу.

– Как скажете, сестра.

Служитель богов отступил. Пламя свечей изогнулось, разом тронутое сквозняком. Она подошла к алтарю. Внезапно в животе забурлило – скорбью, гневом или чем-то другим. Уж не заболевает ли она? Может, лучше пусть вытошнит? Но это будет совсем ребячливо и сверхдраматично. Дарро, который пел сестренке песенки, когда пьяная мать не могла пошевелить ради них и пальцем, полуприкрытыми глазами глядел в никуда. Она взяла его руку и почуяла холод. Хотелось что-то сказать. Она не знала что.

В сумерках Китамар казался местом, где она еще не бывала. Точно из сна ее вырвали в невыносимо реальный город.

В небе загорались звезды, сперва только горстка, но с каждой минутой появлялись все новые. Летний плющ полз по каменной кладке низких оград. По каналу двигались плоскодонки, гребцы перекрикивались, согласуя очередь прохода на склады и ночные стоянки. Стайка зябликов, нарядных, как праздничные косынки, пронеслась мимо, спасаясь от невидимого ей врага. Храмовый запах постепенно выветривался из носа, и его замещал запах каналов. Пока Алис шла, буря внутри нее нарастала, крепчала, злобилась.

Возле материнского дома мельтешили соболезнующие. В основном люди старшего поколения, но она опознала и нескольких приятелей Дарро. Мелкий Куп, который иногда подрабатывал щипачом, стоял с краю пришедших – вроде не с ними, но и не сам по себе. Люрри, имевшая виды на Дарро, когда им было как Алис сейчас, тихонько плакала. Мужчина с пепельными волосами сидел, прислонившись к нешкуренному забору, и на тростниковой дудке играл траурную мелодию.

Кто-то установил на улице котелок и разводил под ним костерок, огородив кирпичами, – если потребуется срочно тушить, рядом поставили кувшин с водой. Тетя Дайдан присела к огоньку, и Седая Линнет раздавала всем, кто пришел, водянистую похлебку. Сегодня будет вечер музыки, оплакиваний и историй. Мать до отвала накушается сочувствий и пива. А когда наступит утро, на месте очага останется пятно сажи. Может, продержится до следующего проливного дождя.

Ярость Алис разгоралась ярче пламени.

Она ступила в круг света. Линнет поднялась, распахивая руки в объятии.

– Эй, Вудмаус!

Алис отстранилась.

– Где она? Где мать?

– Линли? – Седая Линнет отошла, заглядывая через плечо в темноту неказистого дома. Алис услышала, как кто-то позвал ее по имени. Негромко, словно ветром донесло с реки.

Мать сидела в темноте, у кровати: седые сальные волосы, вечно красные глаза и бутыль пива в руке. Она подняла глаза на Алис в дверях, взор слегка поплыл, пытаясь свестись в точку. Мама была навеселе.

В углу сидел и просто так качал головой какой-то тщедушный дядечка серьезного возраста. Очередной мамин мужчина. Алис его видела в первый раз и не стеснялась.

– Доченька. – Голос заплетался. – Остались только ты да я. Заходи. Подойди к мамуле.

– Упрощенная служба? – бросила Алис, и покрасневшие материны глаза будто захлопнулись. Тонко сжав губы, пожилая женщина отвернулась. Ярость в груди забушевала с удвоенной силой. – Его выловили в воде! Он в реке умер!

На улице притихли, прислушиваясь. Тростниковая дудочка замерла, оборвав мелодию.

– Он был мертв до того, – сказала мать. – После такого удара мой мальчик ушел, еще не коснувшись земли. Могла бы разглядеть и сама.

– Откуда ты знаешь наверняка? Ты что, была там?

– Об этом я говорить не хочу.

Мамин любовник встал, его растопыренные, квелые пальцы трепетали от расстроенных чувств, как крылышки бабочки. Алис не обращала на него внимания.

– Ты там была?

– Нет, не была. Никто не был.

– Тогда ты знать не знаешь! – закричала она.

– Все эти обряды – надувательство, – произнес престарелый любовник. Голос у него был такой же сухой и бестелесный, как все остальное. – Я несколько лет прослужил жрецом в речных городках. За каждого погибшего на воде мы заряжали вдвое. Просто такой кидок.

Щеку матери мазанула слеза – это уже воспринималось как вопиющая наглость.

– Всё из-за того, что у тебя нету денег? – припечатала Алис. – Ты пропила всё, что имела, и теперь нечем платить за похороны? – Любовник попытался вмешаться, но Алис ткнула в его тощую, куриную грудку. – Не лезь между нами – пришибу! Понятно?

На тусклой физиономии старика расцвел страх, но назад он не сдал. Кто-то взял Алис за плечо. Седая Линнет. Мягкие черты лица подкрашивали красные прожилки вокруг глаз и ноздрей. Она покачала головой, сложив рот в крошечное «о».

– Это горе, Вудмаус. Не давай горю говорить вместо тебя.

Алис вырвала руку, но Линнет шагнула за ней, не замолкая: «Нет, нет, нет. Это боль заставляет нас огрызаться. Закусываться с близкими – нехорошо». Алис сомкнула кулак, приложила костяшками к груди Линнет и оттолкнула.

– Не вздумай, зараза, ко мне прикасаться. – К ее ужасу, голос зазвучал хрипло и неразборчиво. Алис обернулась к матери: – Раз от тебя толку нет, тогда я сделаю все как надо сама и…

Рыдания заткнули всё, что могло быть высказано дальше. Утирая рукавом нахлынувшие слезы, Алис повернулась и выскочила в темноту. И дрожала, будто кругом трясся весь город.

Вечер выдался теплым, даже после захода солнца. Гомон поминок стих позади. Только собственное дыхание привязалось к ней, как бездомная собака. Она двигалась на запад в направлении реки, наклонив голову и стиснув зубы. Поначалу даже не разбирая, куда идет.

Потом поняла.

При луне рубеж Долгогорья представал темнотой, которая оборачивала собой несколько более глубоких темных мест. Даже полной луне не удавалось добираться до узких, извилистых улиц без драки. Другие части Китамара могли освещать фонари или патрулировать факельщики в синих плащах. Деревянные же постройки Долгогорья не очень-то располагали к открытому пламени, а если после заката сюда заглядывала стража, то явно не с добром на уме.

Эхо от поступи подсказало Алис ширину улицы. Форма дорожных булыжников намекнула на то, где она сейчас. Пробежала собака, клацая когтями по мостовой. Кто-то невидимый вскрикнул, но она не переживала – не близко.

Если строители правы и дома набираются привычек у обитателей, то дом, где держал комнату Дарро, научился хранить секреты – черен под небом, запутан внутри. На мгновение, глядя на его нависшую тень в окружении звезд, Алис едва не передумала. Найдутся места, где можно сегодня переночевать. К матери она не вернется, скорее отгрызет себе руку, но кто-нибудь из друзей не откажет в приюте. Единственная причина идти в комнату Дарро была в том, что это жилье до сих пор принадлежало ему – и никому другому.

Узкая арка выходила на крутую неосвещенную лестницу. За стенами скреблись и шуршали – наверно, крысы, а может, насекомые или другие жильцы. Она знала хитрость отмыкания замка и, как могла тихонько, скользнула в комнату. Над головой, на крыше, неразборчиво бормотал девичий голос. Когда Алис раскрыла ставни, комнату, точно разбавленное молоко, затопил лунный свет. Она села за темный палисандровый стол. Последнее место, где видела Дарро. Дыхание подуспокоилось, но стало поверхностным. И причиняло боль.

Она была опустошена. Пуста, как эта маленькая, темная комната. Пуста, как широкое небо. В одиночестве, здесь, где никто не мог ее видеть, она чувствовала внутри себя сплошную гулкую полость. Пропал гнев. Пропала скорбь. Ее охватило необъяснимое оцепенение.

– Дарро? – прошептала Алис и на мгновение почти убедила себя, что кто-то вот-вот ей ответит. Тишина словно предлагала утешение и поддержку, но затем это ощущение прошло, и тишина тоже стала пустой.

Она встала и подошла к кровати брата. Выдвинутый из-под рейки ящичек она не заметила, пока не треснулась об него лодыжкой. Ужалила боль, словно от укуса. Алис отпрянула, выругалась и, когда жжение стало утихать, подползла обратно на коленях, шаря перед собой руками.

Потайной ящик крепился к планке, подогнанной к стене. С замысловатой защелкой. Не будь открыт, Алис бы его не нашла. Лунный свет сюда почти что не доходил. Алис вынула последние, сокровенные вещи брата: матерчатый кошелек; кусок чего-то черного, воскового; кинжал в кожаных ножнах. Положила находки на стол, ближе к свету.

Восковой обрубок оказался всего лишь огарком свечи с торчащим обугленным фитилем. Другое дело – кинжал. В ножнах добротной кожи с толстыми ремешками – крепить на пояс – и овалом, куда очевидно вставляли, а потом выковырнули, драгоценный камень. Клинок, когда она его выдвинула, казалось, вобрал в себя сияние луны. Замечательная ковка, буквы и символы, которые ей было не прочесть, вытравлены в плоскости лезвия. Кошелек же был потерт. Каждый день она видала сотни таких, заткнутых за пояс. Она взвесила его на руке и услышала звон. Посыпавшиеся на стол монеты оказались меньше привычных. На некоторых проступал герб и образ Осая а Саля. На других отпечатана вязь Медного Берега с изображением неизвестной горы. Но даже монеты здешней чеканки были поразительными. Незнакомыми. Разум Алис взбунтовался. Для серебра слишком темные, для меди чересчур светлые.

Трясущимися пальцами она раз за разом пересчитывала золотые монеты: вот одна дюжина, вот вторая. Этих денег хватит купить все дома на этой улице три раза подряд. Здесь больше богатства, чем ей доводилось когда-либо видеть. Сердце заколотилось будто бы на бегу.

«Они убили его». Потрясенная горем, она до сего момента не спрашивала себя, кто такие «они» и зачем пошли на такое. Значит, вот зачем. Наверняка ради этой находки. Прежде ее сердце стенало от боли. Теперь его, точно темной водой, омыл страх.

Она посмотрела в окно. Не проступают ли в уличной темноте невнятные силуэты? Там что, кто-то есть? Если пока еще нет, то скоро обязательно будет.

«Дарро, – подумала она, – куда же ты вляпался?»

Алис свернула в складку подол сорочки, положила все – мешочек, клинок и свечу – в получившийся карман. Придерживая, чтобы не расходились края, она спустилась в ночь и исчезла – до того, как кто-нибудь за ней явится.

8

Оррел канул с концами, и, не считая потерянных денег, туда ему и дорога. Но пропала и Алис – а это было Сэммиш вовсе не безразлично.

Поэтому судьба Оррела, будь он жив или мертв, Сэммиш трогала мало, а важным было другое – Алис не видели в Долгогорье с того самого дня, как нашли тело Дарро.

– На эту неделю будут ножи? – спросила Сэммиш.

Переулок пролегал за линией ларьков Новорядья. Перед ней была распахнута матерчатая дверка мясной лавки. Кучу колотых костей с требухой облепили мухи, кровь впитывалась в туфли, но старый мясник улыбался радушно.

– Все хорошо? – спросил он. И, не получив ответа, добавил: – У тебя взъерошенный вид.

Сегодня священник читает заключительную службу по Дарро, и если Алис не появится в церкви, то Сэммиш вообще непонятно, где ее дальше искать. Однако девушка изобразила прелестную улыбку и покачала головой. Поверил мясник или нет, допытываться больше не стал.

– Постой тут, – сказал он и протопал в темную прохладу лавки. Переминаясь с ноги на ногу и не раскрывая рта, Сэммиш отмахивалась от насекомых, пытавшихся отпить влаги из ее глаз. Кожаная котомка на поясе принадлежала не ей. Сумой владел точильщик, давая попользоваться раз в неделю. Выплаты за каждые пять ножей, доставленных для заточки, хватало на еду либо ночлег. В прочие дни она бралась за другую работу: подметала улицу у торговых лотков в Притечье, наматывала нитки для ткачихи к востоку от Храма, ловила крыс – по медяку за дюжину от магистрата.

Ни одна из этих работ не позволяла покончить с уличной жизнью, но все вкупе давали достаточно, чтобы наскрести на съем комнатушки в хлебопекарне и пропитание. Больше всего ей нравилось заниматься ножами, даже если на них приходилось больше всего беготни. Торговое семейство не скрывало презрения и порой забывало платить, грубая пряжа обдирала пальцы, а крыс было жалко. Денег аккурат хватало, чтобы не сдохнуть, но будущее сулило урожай покрупнее.

У точильщика – того звали Арнал – имелся брат, который управлял пивной в Притечье. Не владел – таверна принадлежала богатой семье с Речного Порта, – но заведовал повседневным оборотом, в том числе назначал, кому принимать ставки, сидя за чугунной решеткой. Сэммиш училась цифрам и буквам, которые использовались при записях на доске.

За пару месяцев она примелькается с ножами у Арнала, проявит себя ответственной работницей, заодно разберется, как вести ставки. А дальше будет пробовать устроиться в эту таверну. Она относилась к этому как к тычке, хоть и без нарушения закона. Так отчаянно чего-то желать казалось само по себе преступлением. Постоянная работа под крышей с недельным доходом, которого хватит на съем пары комнат, где она сможет есть хлеб не двухдневной черствости, да еще с сыром, а не с обрезками сырной корки. Часто, засыпая, она представляла будущее в ароматах свежей лаванды, сорванной в садах у южной больницы, и чтоб матрас из свежей соломы вздыхал под их телами среди томного сна.

Старый мясник подкатился обратно с длинным кривым резаком в кулаке. Сэммиш улыбнулась над тем, как он совал ей лезвие, приоткрыв на щелочку дверь. Зачем вообще морочиться, натягивать ткань? Внутри лавки мух было не меньше, чем снаружи.

– Обработай моего малыша тщательно, – наказал мясник.

– Непременно, – ответила Сэммиш, укладывая клинок в сумку, обернув сперва кожей, как учил Арнал. – На закате доставлю обратно.

– Принесешь до закрытия рынка, и тебе кое-что перепадет.

– Постараюсь, – с легким поклоном молвила Сэммиш и поспешила назад, подальше от крови, гнили и насекомых. Туфли потемнели и сделались липкими, а в волосах запуталась муха. Она не видала войны, но представляла ее себе вроде этого переулка за мясной лавкой, хоть и получше, потому что животные нравились ей больше людей. На поле боя мухи танцевали на трупах, у которых все-таки был шанс дать отпор.

Сэммиш закольцевала свой путь, следуя по Новорядью на восток, к предместьям Храма, где поклонялись городским богам и хранили запасы зерна на случай бедствий. По дороге, хоть Сэммиш и спешила, она прочесывала взглядом скопления народа на каждом углу в надежде углядеть Алис.

Она шла окольными и окружными путями, через частные дворики и перекрытые, позабытые улочки, лишь бы избежать синих плащей, готовых остановить ее и потребовать квиток об уплате налогов с трудов. В казну она ничего не платила.

Речной Порт, Новорядье, Храм, Притечье: восточней Кахона не было места, которое Сэммиш не изучила бы досконально, но она нисколечко этим не хвасталась. Для Долгогорья гордыня была смертельной отравой. Желать большего, чем жить и умереть на его узких, ломаных переулках, считалось изменой. Даже такой ничтожный побег, как работа в Притечье, клеймил соучастием в презрении прочего города к Долгогорью и его уроженцам-инлискам. Сэммиш понимала, что о своих дерзких намерениях лучше помалкивать.

К точильщику она пришла почти в полдень. Наваливалась жара, и от влажного воздуха плащ лип к спине. Пополудни, наверно, будет пекло, как в середине лета, хотя ночь и наступала уже пораньше. В этой хибаре окон нет и вечно застойный воздух.

– Что у нас на сегодня? – спросил Арнал. Его старили белые тугие завитки волос, что торчком отставали от черепа, словно пытались удрать. Сэммиш нравился его голос. Все время казалось, будто точильщик подтрунивает над кем-то, но не над ней.

Сэммиш присела на пол к его ногам и развязала торбу.

– Ножницы из портняжной, под гильдией свечников. Портниха велела передать вам, что эти для шерсти, а не для хлопка. Вон тот, крючковатый, от скорняка у храмовых ворот.

– Кожа грубая или тонкая?

– Этот – для грубой. Вот второй, для тонкой. Резак по тонкой был с красной рукоятью. – Еще вот, как обычно, от мясника с Новорядья.

Арнал кивнул и указал на последний оставшийся нож.

– А этот?

Сэммиш протянула ему ритуальный кинжал с фальшивыми рунами и стеклянными самоцветами.

– Гадалкин.

– Ей-то острота заточки зачем?

– Бывает, приходится гадать на крови цыплят.

Арнал приоткрыл маленький патрубок, из которого вода орошала его точильный камень. Сэммиш встала, отряхнула ноги от пыли и двинулась к двери.

– А по хозяевам не будешь их разносить? – спросил Арнал.

– Я вернусь. Только сначала кое-куда заскочу.

– Смерть – это разделение, – проговорил священник. – Не только для умирающего, что отправляется из этого мира в грядущий цикл, но внутри каждого из нас. Мы разрываемся между жизнью, какую вели, когда наш друг или любимый, наш родитель или ребенок были с нами, и этим неполным миром, где его нет. Мы расколоты надвое, и восстановление нашей целостности есть духовный смысл скорби.

Тела Дарро здесь уже не было. В течение трех дней жрецы сожгли его в пепел, читая псалмы и молитвы над печью. То, что было человеком, ныне помещалось в коробке из дубовых дощечек не длиннее ее предплечья.

Скамьи для прихожан этого небольшого общинного храма занимали с полдюжины близких. Мать Алис была среди них. Отдельно горевала одна из бывших любовниц Дарро, с блестящими, раскрасневшимися глазами. Еще несколько человек из их квартала, знакомых покойного, тихонько ворковали, сидючи вместе. Либо они любили его больше, чем казалось Сэммиш, либо наслаждались самим обрядом.

Алис тут не было.

– Во имя всех господов Китамара, – распевно произнес священник, – и во имя человека, известного нам как Дарро, и во имя тех, кто остался в мире сем длить память о нем, да отпоем душу его ко спасению.

Траурная песнь состояла из одной повторяющейся мелодии, голос жреца был хриплым и низким. Слова на староинлисском. Сэммиш слышала их и раньше, только не знала, что они означают. Она склонила голову и притворилась, что молится богам, в которых не верила, за упокой души, до которой ей не было дела. Истинное содержание ее молитвы было таким: «Пожалуйста, пусть с Алис будет все хорошо».

Под конец священник взялся за храмовый нож и начертал на коробке знак. Так же, как Дарро было прижизненным именем человека, так и эта посмертная отметка будет именем его отсутствия в мире. Священник втер в образовавшиеся надрезы светло-желтый воск – и вот, обряды полной службы были исполнены. Теперь ни вода, ни небо и никакой дух не посягнут на душу Дарро. По мнению Сэммиш, это делало его самой значительной персоной среди всех собравшихся.

Мать Алис подошла, чтобы забрать прах сына, но священник только подержал ее за руку, участливо нашептывая слова утешения. Коробку он не отдал. Сэммиш увидела, как на лице старой женщины мелькнуло унижение, и в груди ее воспрянула радость. Единственная понятная Сэммиш причина не отдавать ящик матери была только в том, что не она заказывала службы по Дарро. А это значило, что если Алис пока что и нет, то она обязательно будет. Алис придет за пеплом Дарро, и когда придет, Сэммиш должна быть на месте.

Другие скорбящие разошлись, и жрецы убрали церемониальные принадлежности. Сэммиш осталась. Если надо, она разнесет ножи по заказчикам рано утром. Священник обернулся на нее с вопросом в неспешном, тяжелом взгляде. Сэммиш ничего не сказала, безмолвно неся ожидание у алтаря сотни разных богов – и ни одного в отдельности.

Когда она пришла, уже стемнело.

Скрипнула дверь главного входа, и Алис пробралась внутрь, как вор. С головой укутавший ее плащ, может, и скрыл бы вошедшую от того, кто ее не знал, не бросал на нее постоянные взоры и не надеялся на встречу, но сердце Сэммиш одновременно скакнуло и ухнуло, не успела Алис ступить и трех шагов к алтарю. Священник подался навстречу с коробом праха Дарро в руке. Алис приняла ящичек, проговорила несколько слов, тихо, не расслышать, и отпустила жреца к его обязанностям. Поводила пальцами по посмертному знаку и на пару дюймов приспустила капюшон. Темные пятна у нее под глазами при мягком освещении походили на синяки, хотя, скорее всего, это была просто бессонница.

Сэммиш встала, и Алис встрепенулась, только сейчас заметив ее. Отпечатком испуга на лице девушка напомнила кота, к которому Сэммиш как-то незаметно подкралась и дернула за хвост. На миг возникла уверенность, что Алис сейчас рванет на улицу и исчезнет. Стоя нарочито спокойно, Сэммиш встретила взгляд подруги и медленно кивнула.

Алис, очевидно, что-то взвешивала в уме, только без понятия что. Вот она двинулась вперед, приближаясь дерганой, порывистой походкой. При неярком свете глаза ее казались безумными.

– Что ты тут делаешь? – проговорила Алис резким и ломким голосом.

– Ищу тебя.

– Зачем? Кто велел меня разыскать?

– Да никто ничего не велел. Я только… Ты пропала, а я не знала куда.

– Ты не выслеживала меня за деньги?

В самых безудержных выдумках Алис могла сказать что угодно, только не то, что сейчас говорила.

– Я бы не согласилась на такую работу. Мы ведь друзья.

На минуту Алис ушла в себя, словно прислушалась к голосам, которые слышала лишь она одна. Сэммиш воспользовалась возможностью шагнуть навстречу, и Алис не стала жеманничать.

– Тогда давай, помогай, – бросила она. – Я пойду вперед, на… на площадь, помнишь, где братва Нимала ошивалась в свое время?

– К сухому колодцу, – кивнула Сэммиш.

– Ступай следом и наблюдай. Смотри, не двинет ли кто за мной. Если кого увидишь, кричи, ладно?

– У тебя неприятности?

Алис покачала головой, но без решительного «нет».

– Вот и выясним.

Снаружи от луны осталась только белая щепка. От звезд – россыпь зерен между навесами крыш. Кой-какой свет давало лишь зарево в окнах, где горели свечи. Алис превратилась в тень среди теней, и Сэммиш двигалась, ориентируясь скорее по звуку шагов, а не по образам, выхваченным в темноте. На ходу она внимательно вслушивалась во все окрестные звуки. В сравнении с днем, по ночам Долгогорье почти безмолвствовало, но все равно Сэммиш слышались голоса. Двое мужчин орали друг на друга неизвестно с чего. Кто-то плакал. В неуютной близи прогремел гулкий хохот – раз, и больше не повторился. С востока донесся топот бегущих ног, окончившийся стуком в дверь. Идя позади, Сэммиш наблюдала и размышляла, что будет делать, если за Алис кто-то увяжется. Хотелось бы иметь при себе нож. Впереди Алис ныряла в чернильную темноту и выныривала обратно.

По прибытии площадь оказалась пуста. Днем она представляла собой обычное расширение улицы с наливным колодцем, который треснул четыре года назад, затопил улицу и дома устремившейся к реке водой, да так и не был починен. Сейчас от площади пробирало ощущение сказочной местности – пространства между мирами, где обыденное и жуткое перемешалось, проникая друг в друга. Алис присела на край сухого колодца. Сжала кулаки, догадалась Сэммиш по взвинченной позе. Стоило ей показаться, как Алис вся напряглась, потом, разобрав, кто идет, немного расслабилась.

Сэммиш присела рядом на крошащийся камень. Под ляжками, осыпаясь, прошуршал гравий.

Глаза уже приспособились к ночи, в слабом мерцании звезд и луны ей отчасти удалось рассмотреть черты Алис. Плотно сжатые губы, дикость в глазах. Страх отпечатался на лице настолько ясно, что Сэммиш уже решила, что проглядела какую-то таящуюся в тени угрозу. И ощутила, как сводит горло уже ей самой.

– Был кто? – быстро спросила Алис.

Сэммиш покачала головой, затем поняла, что Алис на нее не глядит.

– Нет. За тобой никто не следил. Одна я.

– Хорошо, – отрывисто бросила Алис. Потом помягче: – Это очень, очень здорово.

– Что происходит? Где ты была? Это связано с Дарро?

Алис испустила долгий, судорожный вздох, усиленный темнотой. И резко наклонилась вперед, будто ее шарахнули по затылку.

– Что происходит, я сама не пойму, но только Дарро участвовал в какой-то тычке. Видимо, хотел сорвать куш. Серьезный.

– Поэтому его и убили?

– Не знаю! – Голос Алис дернулся. – Понятия не имею ни что случилось, ни кто это сделал. Я нашла после брата некоторые вещи и поняла, что игра велась по-крупному. Может, всё из-за этих вещей. Или виноват тот синий плащ. Ну, с коронования. Ты же помнишь?

– Само собой.

– Или что-то случилось, пока он искал Оррела. Может, бедой обернулись совсем не его дела. А мои. Откуда мне знать? Не я ли вообще его убила?! Вдруг я?!

С каждой фразой голос Алис повышался, как звон струны, которую натягивали туже и туже.

– Я перебиралась с места на место, без конца оглядывалась, не висит ли кто сзади. Подумывала вернуться к Тетке Шипихе, но что, если и она замешана в этой тычке или в чем там еще? Ведь у кого другого возьмутся такие монеты? Мне и в Долгогорье-то быть нельзя, тут все меня знают и я знаю всех – или казалось, что знаю. Даже сегодня не собиралась, но… – Она тряхнула коробочкой с пеплом и зарыдала по-настоящему.

Сердце Сэммиш дрогнуло, она подошла, чтобы обнять подругу за плечи, но Алис отдернулась. Пришлось довольствоваться лишь неуклюжим хлопком по спине.

Из слов, выплеснутых в темноте, не удавалось извлечь особого смысла. Не суть, подробности, какие бы ни были, подождут. Наверняка было ясно другое – Алис проскиталась напуганной и одинокой уже достаточно долго, чтобы ее разум затуманился. Слишком долго пробыла наедине со страхом и горем и перестала трезво соображать. И это Алис, всегда уверенная, надежная, твердая в суждениях. Сидящая здесь, в темноте, ошарашенная девчонка была ее прежде невиданной ипостасью. Внезапная уязвимость старшей подруги подействовала на Сэммиш, как падение в реку. Она начала невольно всхлипывать и сама, даже не зная, что за беда у них обеих приключилась. Только то, что Алис надломлена ею, а значит, и она тоже.

Рыдания Алис понемногу стихали. Тень от ее опущенной головы больше не вздрагивала. Мягкий, солоноватый аромат слез подействовал на Сэммиш как тончайшие духи, и она, не сдержавшись, охнула. По булыжникам зашлепали башмаки, слева от них, но в этот раз Алис не сжалась в комок, а шаги миновали и стихли. Еще один доходяга побрел в темноту по делам, которые их не касались. Сэммиш глубоко вздохнула и собралась с мыслями.

– Ладно, – проговорила она. – Тебе деньги нужны?

Горький смешок мог означать одно из двух – нужны отчаянно либо не нужны вовсе. Переспрашивать Сэммиш не стала. Выяснится потом.

– Чего бы ни было необходимо – раздобудем, – заявила Сэммиш гораздо уверенней, чем себя ощущала. То ли ради Алис старалась быть сильной, то ли убеждала саму себя, что не бросает слова на ветер. – Мы обе не дуры, справимся. А когда тебя перестанет болтать, как перышко на ветру, решим, как уладить остальные вопросы.

Алис помолчала с минуту. Затем заговорила тем же хриплым, болезненным голосом:

– Тебе сюда влезать незачем.

– Решим и уладим, – повторила Сэммиш не более настойчиво, однако и не менее. – Но сперва попробуй-ка рассказать, что же нам предстоит. Обо всем расскажи. С самого начала.

9

Андомака Чаалат, та, кого Дарро знал как бледную женщину, спала и во сне созерцала видение. Сновидицей она была многоопытной и искусной.

Среди грез ее встречала зима. Огромная река в сердце города беспрерывным полотном серого льда стелилась от северной глухомани на юг, к далекому морю. Не чувствуя холода, Андомака знала, что кругом лютовал жгучий мороз. Чуть севернее во льду зияла полынья достаточной ширины, чтобы провалиться в темную быстротечную воду. Андомака смотрела, как сплетаются водные нити, как колеблется быстрина, словно река была живой, непоседливой. Что-то стукнулось об лед из-под низа, прямо под ней, будто метило в ноги, и она осознала, что в воде князь Осай. Что он, затянутый течением, пытается выгрести, но не в силах доплыть до разлома, где под ним разошелся лед.

Охваченная паникой, она повернулась к югу, выискивая еще какую-нибудь пробоину во льду. Или орудие, чтобы ее проделать. По обоим берегам реки сотрясались и трескались здания, каменные твердыни Китамара, и согласно логике сна она понимала, что идет их замена. Замещение новыми сооружениями, точно такого же облика, но совершенно другими. Подмена архитектурными самозванцами. Город разъедало изнутри, целиком, и его место занимало нечто новое, чуждое и зловредное.

Глухой стук ударов из-подо льда нарастал, и она заметалась, пытаясь найти точку, где стучит всего громче, куда ее подзывает Осай. Вдруг картина перед взором резко сместилась, и под водой очутилась уже она, Андомака. Кахон гнал ее вдоль блекло сияющей ледяной корки, и выхода не было. Ее унесет до самого моря, бывшего также и смертью, – и навек упокоит в пучине.

Она попыталась вскрикнуть – и проснулась.

Она была в своей спальне. Молочно-жидкий лунный свет лился в окно подобно сиянию того самого льда. Она поднялась с кровати и прошлась по ковру, деревянный пол поскрипывал под каждым шагом. Личные покои Андомаки выходили на восток – на грядущую скоро зарю и дворец, где ее родственник Бирн а Саль почивал в княжьих чертогах. Родственник, который в действительности не был тем, кем казался.

Андомака почувствовала желание сойти во внутренний храм, будто что-то там могло поменяться. Она воспротивилась побуждению. Девочка-служанка, спавшая на пуфике в ногах хозяйской кровати, забормотала, заворочалась, потом села.

– Леди Чаалат? У вас все хорошо?

– Я видела сон, – ответила она.

– Мне принести ваши книги, госпожа? Или разбудить мастера Трегарро?

– Не нужно. Я знаю, что означал этот сон, – молвила Андомака. – Он был немудреный.

10

Каждый год наступал день, знаменующий конец лета.

В этот день город, как обычно, вставал поутру, но вместо густой, тяжелой, неумолимой жары в рассветном воздухе сквозила бодрая свежесть. До наступления полдня город еще умоется собственным по́том – мытари у ворот будут привычно обмахиваться от зноя, а собаки одышливо ворчать и сворачиваться калачиком в теньке. Детвора – купаться в каналах, а их матери – гоняться за ними в страхе, что чада утонут. Следующее утро, возможно, начнется с той же прохлады, а возможно, и нет. Снова придут теплые дни, но то будет осенняя теплота. Лето сложило с себя венец и медленно, томно и пышно клонилось к жатве.

Сегодня Алис впервые не разделит этот день вместе с Дарро. А после будет первая Длинная Ночь без него. И первая оттепель, которой он не увидит.

С того вечера, как нашла монеты и нож, Алис постоянно перемещалась, ночуя то на улице неподалеку от Храма, то за деньги на какой-нибудь барже, швартовавшейся в Речном Порту. Совсем недавно она подыскала комнату-келью, угнездившуюся в глубинах Дворцового Холма – в районе под названием Старые Ворота. Громадные крепостные сооружения прежних лет взбирались там от реки ко дворцу по восточному скату.

Алис прислонилась к каменной кладке, предохранявшей крутые петли дороги от обрушения в воду, и смотрела, как на востоке поднимается солнце. Под ней лежала лишь четверть спуска по черной груди горы, но и отсюда взгляд достигал Долгогорья поверх улиц Новорядья с Притечьем. Город в утреннем свете казался покрытым золотой кровлей. Обман зрения. Состоял он из камня и дерева, черепицы и кирпича. И мнился прекрасным лишь издали.

А внизу, на самом южном из четырех мостов, подведенных к Старым Воротам, – том, что охватывал северную кромку Ильника и тянулся до Притечья, – показалась идущая на встречу с ней Сэммиш. Алис наблюдала за маленькой фигуркой, на таком отдалении – куколкой, со сложной смесью предвкушения и ужаса, признательности и негодования, а также растущей тревоги. Неплохо иметь такую сообщницу, когда хочешь распутать, что же произошло, – глаза и уши девчонки годились там, где Алис опасалась появляться сама. Вот и в глухом прежде деле забрезжил просвет. Они уже выяснили, что никто не объявлял награды за голову Алис. В кабаках не интересовались, куда она подевалась, разве что поминали в праздной болтовне мимоходом. Никто не подваливал и к ее матери, не докапывался о последних занятиях Дарро. Все это важно было узнать, и все это на свой лад успокаивало.

Ей стоило быть довольной – и отчасти так оно и было. Но Сэммиш не Дарро, а добрый кусок сердца Алис чувствовал себя преданным всеми людьми, кто им не был. Всеми, кто жил в этом городе. В этом мире.

Сэммиш достигла конца моста и начала долгое восхождение по склону Старых Ворот, вместе с загибами дороги выпадая из вида и появляясь опять. И постепенно росла, теряя куклоподобность. Алис невольно потянуло спуститься навстречу, и она с возмущением гнала это чувство, пока не оказалось поздно – Сэммиш сама до нее добралась. Тогда Алис почуяла укор совести и возмутилась уже ему.

Добравшись, Сэммиш присела на корточки. Солнце полностью взошло, с восточных крыш облезло золото, а река еще не приобрела ослепительный блеск. Мимо проехала телега, с привязанным сзади мулом в качестве тормоза против влекущего вниз притяжения. Подруга вынула из рукава пирожок с золотой корочкой и начинкой из ягод. Алис признательно кивнула и впилась в еще теплую, хрустяще-солоноватую сладость. Она и понятия не имела, насколько оголодала.

Сэммиш припасла пирожок и себе, и обе молча поели. Сэммиш первой подала голос:

– Я нашла того синего плаща.

Алис посмотрела на девушку в упор. В уголках мутно-карих глаз Сэммиш приплясывало удовольствие.

– По крайней мере, мне так кажется. Ты говорила, он назвался «Таннен Чего-то там».

– Ты нашла того, с которого Оррел снял пояс?

– По-моему, да, – сказала Сэммиш. – Ручаться, правда, не буду. Это ты его хорошо рассмотрела, и этот, мой, в городской страже не служит. Но по имени Таннен, как раз того возраста и телосложения. Думаю, все-таки он.

– Где?

– На складе у Камнитов. – Сэммиш махнула рукой над водой. – Знаешь, с синими дверьми, возле канатчиков? Перед гильдией? Причем недавно туда устроился. Не потому ли, что потерял должность в страже?

Алис сунула в рот последний кусочек и подалась вперед, будто усилием воли могла различить цвет дверей на том берегу. Некое чувство распускалось у нее в голове. Дать имя этому ощущению она не могла, но оно согревало и дарило легкость в груди. И еще от него не было больно. Непривычно, когда что-то не причиняет боль. Башка шла кругом.

– Давай проверим, – сказала она. Встала и решительно двинулась вниз по склону к мостам через реку. Сэммиш пошлепала вслед за ней.

На мосту их подозрительно оглядел охранник – двух инлисских девушек не на той стороне водораздела. Затем махнул проходить и вернулся к выколачиванию медной мзды с возчиков и носильщиков, таскающих ткани, доски и мешки с пшеницей на другой берег. На середине пролета поставили мусорную повозку. Четверо городских арестантов – молодых, без рубах – швыряли в воду полные лопаты дерьма и дохлятины. При виде Алис и Сэммиш они засвистели, а один спустил штаны и завилял перед обеими весьма посредственным членом. Но тут синий плащ заорал на него и стеганул по заднице муловым стрекалом. Алис эта картина интересовала не больше солнца на небе и плеска реки.

Когда девушки добрались до Речного Порта, уличная активность потеряла сходство с муравейником и стала напоминать ураган. Еще не наступила страда, но улицы разворошила подготовка к завершению сезона. С баркасов выгружали бочонки сахара из островных городов, таких как Аймайя и Карам на дальнем юге. Опустевшие трюмы тут же заваливали мешками с пшеницей и рисом, пока забортная вода не поднималась обратно до верхней отметки. В этом хаосе сколачивались и терялись целые состояния. Поломка крана на причале могла стать разорением и крахом для семейства купцов. Разумное вложение в уксус могло сберечь другому семейству яйца и овощи голодной весной, когда миска еды будет стоить дороже шелка и серебра. Сквозь запруженные улицы, свесив шеи, проталкивались мулы. Погонщики охаживали собак и попрошаек кнутами. Склады стояли настежь открытыми, под охраной громил с цепями и свинцовыми кистенями. Воздух пропитали запахи пота, пряностей и реки.

Отличная обстановка для тычки, только тут никто набитых кошельков с собой не таскал. Богатеи-купцы и искусные мастеровые сидели по домам и подворьям, колдовали над контрактами и предписаниями. Серебряная и медная сдача Алис с одного ломаного золотого была, наверно, ценнейшим сокровищем на всей улице. За вторым после моста причалом Сэммиш коснулась ее руки, и Алис, подчиняясь, свернула от воды в сторону складов.

Семейство Камнит пользовалось известностью, даже Алис слыхала о них. Ханчийские торговцы с родственными связями за пределами Китамара, при этом прочно укоренившиеся здесь испокон веков. Они не были благородных кровей. Родовитая знать к востоку от реки не селилась. Однако обладали богатством и властью, проистекавшей от золота. У них был свой большой склад, хорошо оборудованный и недалеко от воды. Сэммиш, не озираясь, прошла мимо высоких дверей, окрашенных в синеву летнего неба. Алис тянуло всмотреться в затемненное пространство хранилища – не маячит ли среди теней знакомая рожа? Но вновь зазвучал голос Дарро. «Пятьдесят шагов». Она сосредоточила взгляд на улице и сосчитала до пятидесяти, будто творя какую-то магию. Выйдя на перекресток, где стояли цеха и склады помельче, она оглянулась.

От реки к дверям Камнитов подъезжал большой воз. Двое плечистых мужиков правили парой мулов. На повозке покачивались бочонки соли, наставленные друг на друга угрожающе высоко.

– Вон он, сзади, – сказала Сэммиш.

За телегой шел пешком молодой парень. Выглядел он новичком, белокожим и рыхлым, в сравнении с бывалыми возчиками. Длинным шестом поправлял груз. Каждый такой бочонок стоил больше его жалованья за сезон. Если, пока палка в его руках, упадет и разобьется хотя бы один, то парню придется работать за меньшее, чем бесплатно.

Всю дорогу сюда Алис переживала, что может его не признать.

Больше переживать ей не стоило.

Она вспомнила голос, который угрожал перерезать ей глотку, вспомнила унижение и бессильную ярость молодчика, когда сверху полилось дерьмо с мочой. Его опозорили. Выгнали из стражи. Достаточна ли причина, чтобы сподвигнуть его убить Дарро? Она представила нож в этих бледных руках и горечь в глазах Дарро, истекавшего кровью у этих ног с толстыми икрами.

– Ну что, – заговорила Сэммиш. – Я молодец?

– Да, – сказала Алис, и кое-что, смахивающее на жизнь, встряхнуло ей сердце – впервые после известия от Седой Линнет. – Это он.

– Значит, есть откуда начать. Не знаю, правда, что нам делать дальше. Нельзя же вот так подойти и спросить – не он ли убил твоего брата?

Воз вкатился в темноту склада. Бывший синий плащ сопроводил его внутрь со страховочным шестом в нетвердых руках.

– Ну, я думаю, можно, – сказала Алис.

Таннен Гехарт, бывший городской патрульный, а ныне младший чернорабочий, вымотался вконец. Каждая частичка тела от ступней до места, где позвоночник стыкуется с черепом, по-своему жаловалась и стонала. Глаза щипало от пота, руки искусали слепни, а каждая мышца уработалась на отказ. Уже зашло солнце, и склад освещали лампы, обвитые роем мошкары. Но его рабочий день не закончился.

– Для головастика сойдет, – сказал приказчик. Толстяк по имени Хоулс, под чьим колыхавшимся животом таилась невероятная сила и безграничная выносливость. Таннен далеко продвинулся по пути ненависти к начальнику. – Еще пара таких сезонов, и станешь настоящим мужиком, да?

– Стараюсь помаленьку, – сказал Таннен. Услыхал, как на улице ржут другие работники. Всем им за сегодняшний день уже заплатили. Таннен был последним, а Хоулс еще не вынимал деньги из коробки с жалованием. Все тянул время.

– Ага, помаленьку, – хихикнул Хоулс. – И я про то же. Дело в том, что под конец смены надо за собой подметать. Раньше этим занимался Даррит, но раз в бригаду пришел ты… То бишь ты у нас новенький, а приборка – обязанность новичков.

Усталость Таннена усугубилась безысходностью. Он хотел только получить оплату, тарелку чего-нибудь с мясом, и в койку. Но, нанимаясь на работу, он примерно так и представлял, как тут, по крайней мере поначалу, будет. И стоит начать жаловаться и хныкать, то годами потом не отмоешься.

– Ладно, – сказал он. – Говорите, что мне делать, чтобы я ничего не упустил.

Хоулс вручил ему метлу, махнул рукой на заставленный бочонками соли и связками деревянного бруса склад и захохотал.

– Мы еще посидим в гильдии возчиков, выпьем чуток. Найдешь меня там, выдам получку, а подзадержишься, ничего, всегда придет новое утро.

Таннен попытался придумать что-нибудь по-мужски остроумное в ответ, но находчивость никогда не была его сильной стороной. Он отодвинулся в тень и принялся подметать. Хоулс обменялся парой шуток с ночными сторожами, прикурил глиняную трубку и вышел в темноту, напевая под нос.

Соблазнительно было поскорей отмахаться, сделать на отвали и закончить. Однако Таннен заставил себя работать медленно, тщательно. Каждый раз, ловя себя на небрежности, он возвращался и мел заново весь предыдущий участок. И чаще всего находил новую грязь. Спору нет, на рассвете здесь опять наследят, но еще перед этим Хоулс увидит, как он справился с порученным делом. Если здесь будет чисто, приказчик поймет, что Таннен вкалывал, не отлынивая. Помучиться сейчас, чтобы меньше мучиться впредь, – неглупый ход.

Сторожа несли вахту. Один раз прошли синие плащи; четверка, куда входили Канниш и Маур. Когда они поравнялись со складом, Таннен работал спиною к улице – так его не узнают или хотя бы не придется здороваться. Тельца насекомых бились о прозрачное стекло фонарей, а порой попадали внутрь и сгорали. Склад провонял гарью от мотыльков и дешевым маслом. Счет времени потерялся. Вынося наружу последнюю кучку мусора, он не знал, быстро ли управился или нет. После того как Таннен загасил лампы, ночной сторож принял метлу и запер за ним двери на засов.

Он отправился в ночь, к залу собраний возчиков. Казалось, ноги отделились от Таннена и не хотели переставляться. Если Хоулс еще там, то будет и плата, и еда. Если нет, он вернется на свои нары и заснет. И то и другое сулило чудесное будущее.

Ночь была темна. В остатках сияния луны, нырнувшей за тучи, дорогу пересекали долгие тени. Он решил немного пройтись с закрытыми глазами, проверить, будет ли разница, но почувствовал себя слишком расслабленно. И поднял, через силу, веки, чтобы на ходу не заснуть и не сверзиться в реку.

На другом берегу вздымались Старые Ворота, на поворотах петлявшей вверх дороги мерцали фонари и факелы. Дворец переливался блестками, точно венец здешних мест, и выглядел древней боевой твердыней, какой когда-то и был. Им там, поди, сладко спать наверху, завернувшись в мягкие простыни на стеганых, шелковых небось перинах. А ему повезет, если на пол барака постелят свежей соломы.

Он подметил, как из щели между двух обвитых плющом стен выдвинулась девушка, но не встревожился, пока она, сложив перед собой ладони, не заступила ему дорогу. Первой пришла мысль, что это нечистый дух, порожденье реки. Второй – что это шлюха, ищет заработок, которым он не в состоянии ее обеспечить. Таннен остановился. Луна стряхнула тень, отдавая немножечко блеклого света. Удалось рассмотреть неприметное круглое лицо – не красавицы, не уродины. С огорченным вроде бы выражением.

– За все последующее, – сказала она, – прошу прощения.

Слабый сигнал тревоги пробился сквозь его усталость уже слишком поздно.

Что-то ударило в спину, и он повалился ничком, выставив руки. Ободрал ладони о мостовую. Если и закричал, то сам того не заметил. Чья-то рука, стянув волосы в пучок, приподняла ему голову. На шею надавило стальное лезвие.

«Вот, – подумал Таннен, – вот, значит, как я умру».

Но лезвие не дернулось наискось. Горло пока оставалось целым. Вместо этого ему зашипели в ухо. Голос женский, но не той, извинявшейся девушки. Чей-то другой.

– Это ты убил моего брата?

– Кто ты, мать твою? – пискнул он. И тут же: – Нет, никого я не убивал. Я вообще не убивал ни разу.

– Ты носил синий плащ. – Нож вжался плотнее. Если она поведет рукой вбок, новое утро к нему уже не придет.

– Полгода, – ответил он. – За все время повидал серьезных, может, драки четыре, и в них никто не погиб. Клянусь. Клянусь чем угодно.

Вокруг сгущалась тьма. Он прикинул: услышит ли кто из прежних приятелей, если позвать на помощь? Успеет ли поглазеть, как он умирает посреди улицы? Заговорила первая девушка, однако не с ним.

– Я ему верю.

Прежде чем та, что с ножом, ответила, прошли два судорожных, долгих вздоха.

– Я тоже.

Лезвие исчезло, и в ребра крепко влетел сапог. Внутри что-то треснуло. Еще один удар с ноги, острым носком по почке. Боль вспыхнула ярче пламени. Таннен свернулся в клубок и ждал нового удара. Его не последовало.

Сквозь хрип дыхания он услышал сдвоенный звук удаляющихся шагов. И приник головой к булыжному покрытию улицы. Какое ни жесткое, оно все равно казалось лучшей подушкой на свете.

Алис мерещилось, будто она летит, будто душа ее разрослась до размеров целого города и обратилась в огонь. Она, как плащ, накинула на плечи прохладную китамарскую ночь и не шла, а стояла на месте, а мир двигался под ней сам. Длинные дни опустошения в жалкой келье казались прошедшим сном. Или кошмаром, куда она провалится вновь, если закроет глаза раньше времени.

Сэммиш с ухмылкой топала рядом. Алис вспоминала мощную, твердую спину синего плаща и вновь радостно переживала, как здорово втащила ему. Как он тонко скулил. Даже в первый раз напившись, она и то не чувствовала себя настолько чудесно. Тогда было так же широко и тепло на душе, но вино дурманило голову, и от него клонило в сон. Нынче Алис была бодра, как никогда в жизни, и наслаждалась этим.

– Итак, теперь нам известно, – сказала Сэммиш при переходе через реку, – что это был не он.

– Начало хорошее, – согласилась Алис. Внизу, под ногами, река с шумом билась о камни, как будто бог вкрадчивым голосом о чем-то вещал им обеим. Алис подмывало соскочить с каменного языка – нырнуть в воду, точно сама пучина стала ей вдруг подвластна. Хорошо, пока хватало соображения не разменивать жизнь на бедовый порыв. Лучше она вынет из заначки монету, найдет добрую пивную и будет петь, кутить, ликовать, окрыленная своим поступком. Да и то мечта, не более. Сейчас глубокая ночь, и Китамар дремал. Любой кабак уже опустеет, прежде чем она зайдет внутрь. Придется довольствоваться собственным обществом.

С приятным гулом в натруженных ногах она неспешно поднялась по склону Старых Ворот, вписываясь в пространство улочек, прорезавших тело холма. Как странно – она ведь никогда не ночевала за пределами Долгогорья такое долгое время. Будучи помладше, Алис каталась собирать урожай в загородные поля на востоке и изрядно там пробыла, но эта, нынешняя жатва была дольше, мрачнее и еще не закончилась.

В своей комнатушке она зажгла белую свечу – утром надо будет еще подкупить – и установила ее возле ящичка Дарро. Желтый воск его посмертного знака впитывал свет. Сэммиш залезла на кровать, поджав ноги. Ее мутно-карие глаза необычайно сияли, а улыбка вторила эхом опьянению Алис.

– Ты здорово потрудилась, – высказалась Алис. – Розыски синего плаща не привели нас к ответу, но ты поработала славно. Не расстраивайся, что это оказался не он.

Если улыбка подруги на миг и померкла, то, похоже, лишь потому, что ум Сэммиш уже устремился вперед. Алис привалилась к стене. Ее келья в толще холма была не выложена кирпичом, но вырублена в естественном камне. Алис слыхала, что зимой недра Старых Ворот не давали морозу проникать вглубь, но сейчас стена холодила плечи. Ее упоение начало угасать, хотелось удержать его – по новой раздуть докрасна, как уголья. Внезапно подступила усталость.

– На очереди Оррел, – сказала Алис. – Ты говоришь, его разыскивал Дарро. Что, если нашел?

– Или давай займемся ножом, – сказала Сэммиш. – Оррел то ли попадется еще, то ли нет, а нож – вот он здесь. Я могу показать его знакомому точильщику. Или поспрашивать у заказчиков. Может, кто-нибудь опознает.

«Нет» само подскочило к горлу, но Алис не дала слову вырваться. Мысль о том, что странный клинок надо будет вынести из ее каморки, дышала угрозой. Что, если нож не вернется? Что, если она утратит и этот кусочек Дарро? Да ну, сумасшествие. Брат – никакой не клинок. Никакой нож не призовет его обратно из пепла.

– Ну, я даже не знаю, – проговорила она.

– Обязуюсь беречь, – сказала Сэммиш и почти застенчиво добавила: – Уж я-то знаю, как не напороться на щипача.

Алис рассмеялась, и Сэммиш опять расцвела улыбкой. Эта улыбка все и решила. Алис достала клинок и ножны и вручила подруге с напутствием:

– Сделай все, что получится.

11

Сэммиш мялась в ожидании, стоя в подсобной комнате салона гадалки, пока пожилой мужчина, на деле заправлявший этим заведением, рассматривал на свету извлеченый из ножен кинжал.

– Похож на ваши ножи, – сказала Сэммиш. – Я подумала, может, вам будут знакомы насечки на лезвии?

Собственно гадалкой была ханчийка с одним глазом голубым, а вторым карим. От этого она выглядела таинственно и экзотично. Сейчас вещунья сидела в красном кожаном кресле и наблюдала за хозяином с весельем, которое Сэммиш не нравилось больше насупленности хозяина. Сэммиш не понимала, то ли та приняла лишку вина, то ли ее пьянило нечто иное. Так или иначе, с ней было что-то не то. Комнату затягивал полумрак, за исключением окна с раскрытыми ставнями. Оловянные зеркала обрамляли в ряд две стены, отражая искаженные образы их троих. На низком черном столике стояла большая серебряная чаша, до половины наполненная уксусным раствором – при гадании его нагревают, а после заливают яичные белки. Их призрачные завитки призваны показывать будущее. Смердело специями и ладаном.

Пожилой мужчина недовольно покхекал.

– Эти метки? – начал он. – Отчеканены под соборные руны. Жизнь и смерть, любовь и страсть. Истина и прорыв пространства между пространств. Всё как обычно. Начертание, впрочем, искусное.

– Серебро, – сказала Сэммиш. – Видите, вон тускнеет у рукояти.

– Посеребрение. Почитай, совсем не держится, – презрительно бросил тот.

Это не было посеребрением.

Пожилой управлял гадальным салоном все года на памяти Сэммиш. Девушка могла быть его дочерью или любовницей – или еще кем похлеще. Пора Сэммиш забирать клинок обратно. Не нравилось ей, как старик его держал.

– Говоришь, он связан с убийством? – спросил тот.

– Не говорю. Может, и нет, не знаю, – ответила Сэммиш, избегая сталкиваться с ним взглядом. – Раньше им владел кто-то другой.

– А больше не владеет, – хихикнул старик. – В общем, ладно. Ковка хромает. Заточку вряд ли будет держать, но как реквизит сгодится, есть в нем своя притягательность. Могу дать восемь медяков. Не больше.

Сэммиш растерянно покачала головой. Старик понял это по-своему.

– Нечего привередничать, – сказал он. – Дам десять – ты мне нравишься, и Арнал много лет дешево точил мне ножи. Но услуга за услугу. Будешь должна мне в ответ.

– Я не ищу, кому его сбыть. – С этими словами Сэммиш быстро убрала назад ножны. – Я только хотела узнать, что вы о нем скажете.

– Скажу о нем – десять медяков, – ответил старик. – Чего такой, как ты, девчонке делать с этаким кинжалом? Не собралась ли ты часом заняться моим ремеслом? Потому как я такого не потерплю. У людей вроде нас своей гильдии нет, но это не значит, что ты можешь влезть в наше дело и все сойдет с рук.

Теперь он держал нож за рукоять. Не сказать, что грозил им, но все равно у Сэммиш стянуло горло. Ей не победить, если вдруг пожилой мужчина решится на потасовку. Или нажалуется Арналу, что тоже плохо. Ей самой очень-очень хотелось принять его предложение, какое ни есть невыгодное, лишь бы уйти. Не будь речь о кинжале Алис, так бы она, наверно, и сделала.

– Нож чужой, продать не могу, – сказала она через ком в горле. – Верните его мне.

Он помедлил.

– Серебреник?

– Давайте вы просто мне его отдадите. Пожалуйста, – сказала она, и тут девица-гадалка расхохоталась. Смех прозвучал до того внезапно, что Сэммиш подпрыгнула. Старик свирепо зарычал, но не на нее, а на другую. И швырнул кинжал на черный столик.

– Как знаешь, – бросил он. – Это не клинок, а фуфло, только резьба занятная. Желаю согреться им в старости. А мне давно пора работать.

И с отмашкой вышел из комнаты. Сердитые шаги пробарабанили по коридору, затем по лестнице, а Сэммиш поскорей загребла кинжал и сунула в ножны. От пожилого продолжало веять угрозой, даже в его отсутствие. Она собралась уходить, как вдруг заговорила гадалка:

– Не бери в голову. Он рассердился только потому, что почуял легкий навар. У него уже есть покупатель.

– Покупатель?

Гадалка подалась вперед, с истомой, как кошка.

– Некоторое время назад заявилась одна иностранка. Выспрашивала про клинок, именно такой. Вплоть до насечек.

– Иностранка?

– Не местная точно. Вроде, по выговору, откуда-то с юга. Языком все прищелкивала. Завела разговор о серебряном ноже с чеканкой из этих вот слов.

– Вы можете их прочитать?

– Там выбито «Смерть Смерти». Как-то так. Переводы – не мой кусок хлеба. Деньги предлагала, хорошие. Золотом.

У Сэммиш свело живот при мысли о припрятанных Дарро монетах.

– Сколько золотом?

– Достаточно, чтобы ее не забыть. Если отдашь эту штуку за серебро, то совершишь самую неудачную сделку во всем Китамаре, а у нас тут город пройдох. – Улыбка гадалки затуманилась. Над ними скрипели шаги – старик мерил пол наверху. Сэммиш вообразила картину, как он, схватив оружие, подстрекает самого себя на кровавое дело. Разумно было бы исчезнуть, и немедленно.

– Когда заходила эта южанка? – спросила она. Гадалка пожала плечами.

– Пожалуйста, – взмолилась Сэммиш.

– После того, как разнеслась весть, что князь Осай захворал. До того, как умер. Точно не помню.

Это значило, что жещина, кем бы она ни была, разыскивала кинжал еще до того, как убили Дарро. Сэммиш почувствовала, как в жилах забегала кровь, но не могла разобрать, от воодушевления ли, страха или от того и другого.

– А она назвала свое имя?

– Саффа, по-моему. Или Сабба. Вся такая целеустремленная. Очень она мне понравилась. Я бы ей предсказала судьбу забесплатно – охота поработать с южанами. Ты тоже мне нравишься. Хочешь узнать свое будущее?

Наверху громко стукнуло, Сэммиш встрепенулась.

– Мне надо идти.

– Пред тобою я вижу… смерть, – сказала гадалка, ее голос резко обрел глубину. – Смерть придет к тебе – и ко всем, кого ты любишь.

Дыхание Сэммиш стянуло в тоненькую трубочку. Нечто наверняка проступило у нее на лице, потому что гадалка захохотала опять и откинулась в кресле. Сейчас она выглядела гораздо моложе.

– Чего тут смешного?! – Сэммиш удивила собственная злость.

– А того, горошинка ты зеленая, что это правда – для всех и каждого.

Как утверждали университетские препараторы, сердце любого животного представляет собой в некотором роде кулак, что, расслабляясь, наполняется кровью, а сжимаясь, выталкивает ее из себя в остальное тело. Алис представляла его работу в виде человека, разминающего кулаки перед схваткой, которую неизбежно проиграет. Город тоже жил в подобном пульсирующем ритме, и жатва была тем временем, когда Китамар наполнялся.

В предурожайные недели улицы Долгогорья, Новорядья и Речного Порта были немноголюдны, их жители, нуждавшиеся в дополнительном заработке, сезонно нанимались на фермы. Из ворот выкатывались, громыхая, повозки торговых домов, набитые местными мужиками и бабами. Потом повозки возвращались, груженные созревшими в этом году плодами, а мужики и бабы измотанно плелись за ними, как войско после тяжелой кампании. А дальше начиналась жестокая гонка, где с одной стороны участвовали соль и сахар, маринадный раствор и запечатанные воском горшки, а с другой – неумолимая неизбежность гниения.

Помнилось, как маленькая Алис, еще толком не умея ходить, сидела на широкой каменной кухне дома на Камнерядье, где ее мать помешивала ягоды в огромном котле, готовя из них варенье для закатки. В памяти сохранился запах дров в печи и красочные, блестящие шарики ягод. На поверхности кипящей тьмы собиралась розовая пенка, и главный повар разрешал Алис помогать ее снять. А после она облизывала пальцы и до сих пор могла ощутить на языке ту ягодную, терпкую сладость.

Жатва была полна подобных воспоминаний: скудеет зелень и опадает листва над Ильником; Кахон течет потемневший, как чай; постепенно разрастается ночь и уменьшается день. Долгими неделями до первых морозов в город потоком поступали ячмень и пшеница, кабачки и яблоки, чечевица и кормовые бобы. Коровы, свиньи и овцы прибывали в Китамар на телегах или своим ходом на привязи, глядя на судьбу устало и равнодушно. Бойни Притечья и Коптильни спускали кровь в реку бочками, а ребятня за медяк в день помогала укладывать свежее мясо в засолочную смесь. Кладовые, погреба и хранилища полнились, и каждая полка щедрилась на посулы, что голод в этом году не придет.

Напряженная спешка оканчивалась при заморозках – великим празднеством под предводительством князя, и поскольку для нынешнего, Бирна а Саля, оно будет первым, народ донельзя любопытствовал, как все пройдет. Выйдут ли плясуны и глотатели огня, каких предпочитал его дядя? Или же новый правитель заведет свой обычай справлять торжество? Долгогорье гудело от слухов о возможном помиловании преступников, которое иногда таки объявляли, или об отмене налоговых сборов, которая всегда была лишь мечтой. Первый фестиваль окончания страдной поры без Дарро.

Алис с пивом в руке сидела в корчме, которую все кругом звали «Ямой». Страх после встречи с синим плащом начал спадать с нее только сейчас. Алис уже не вздрагивала от каждой тени, как раньше, и, пусть она не переселилась назад в Долгогорье, все-таки не свалила со Старых Ворот. Храбрости не прибавилось, но крепло ощущение того, что опасности, здесь замешанные, не настигли ее. Отчасти пробивалось и осознание: Дарро бежать не стал, а значит, не стоит и ей. Она уже добилась одной маленькой, но победы. И, убегая, других не одержит.

Кругом веселилась и тратила денежки долгогорская молодежь. Алис же занималась работой. Порой она забывалась, чему эта работа была посвящена, будто бы, раскапывая обстоятельства смерти Дарро, она отстранялась от самой этой смерти. А порой ее занятие лишь сыпало соль на рану.

– Слыхали про затонувшую баржу с сахаром? – спросил собутыльников Коррим Стара.

– Я – нет, – ответил другой мужчина. – Отчего она утонула?

– Какой-то мудак в Речном Порту нажрался и въехал в баржу на плоскодонке. И все прохлопали ушами, что она дала течь. Здоровенная хреновина целиком ухнула на дно, вот что я слышал.

– Да уж, целое состояние коту под хвост, – философски заметил корчмарь. – Жалко.

Закавыка при поисках Оррела заключалась в том, что ему, очевидно, совсем не хотелось быть найденным. Расспрашивать о нем – все равно что трогать рожки улитки – улитка их только втянет. Лучше осторожный подход – бывать в тех местах, где часто бывал и он, присматриваться и прислушиваться. Посещать пятачки на углах и заведения, где Алис не раз проводила время и раньше, куда любили ходить ее дружки и соперники. Она окунулась в свою прошлую жизнь, жизнь до гибели Дарро, точно прикинулась той, прежней девушкой.

Народу в «Яме» было вполовину меньше обычного, неудивительно для страдной поры. Получив выбор: попрошайничать в богатых кварталах, выцарапывать работу по крохам, воровать или же отправиться в поля на жатву – половина выбрала тяжелый и честный труд, а другая половина – обратное. Нимал и Кейн, сзади за маленьким столиком, не входили в стан честных. Корриму работать в поле не позволяло больное колено. Невозмутимый Биран тоже был тут, зачесанные назад волосы выпячивали седину на висках. В Долгогорье все знали всех, а если не лично, то через одно знакомство, не дальше. Коррим три года жил по соседству, когда Алис была ребенком. Сестра Невозмутимого Бирана кувыркалась с Дарро – одно время, пока не подцепила университетского умника. Всем им было известно, кто такая она сама и отчего Дарро не стало.

– Эй, Алис, тебе чего-нибудь еще?

Она покачала головой, но имя, оброненное вслух, привлекло к ней глаза всего зала. Нимал встал, потянулся и вразвалочку подошел.

– Где была, что творила? – Тон и прищур означали, что он спрашивает, готова ли Алис вписаться в тычку. В другое время стоило б рассмотреть.

Она покачала головой, отвечая на незаданный вопрос:

– Здесь и была. У меня пока дел по горло.

– Слыхал про брательника, – произнес Нимал. – Мы с Дарро не всегда ладили, но он был мужик правильный.

– Спасибо тебе, – сказала она. Таков был вежливый ответ – более искренний побудил бы парня продолжить беседу. Нимал положил руку ей на плечо. Почти без намека на чуть более тесное утешение, если только она сама не захочет. Не получив отклика, он убрал руку и направился к корчмарю за пивом.

При имени Дарро из чужих уст ей сделалось неуютно – проклюнулось зудливое беспокойство. Выцедив остатки пива, а осадок выплюнув на пол, она вышла из кабака. Хоть солнце багровело в самом низу, день еще не заканчивался. Можно было пооколачиваться возле университета, где промышляли любимые Оррелом девицы, но туда не хотелось. Не сегодня. Можно было найти Сэммиш, но даже ее компания сейчас тяготила. Нужен сон, еда и время, чтобы что-то похожее на надежду отыскало опять к ней дорогу.

Сунув руки в рукава, она побрела обратно к Старым Воротам. Вечера становились прохладнее, особенно у воды. Уличный певец поставил у моста небольшие деревянные козлы, и она послушала, как тот выводит старую инлисскую балладу о двух влюбленных, в оконцовке зарезанных насмерть. Рядом промчался, будто спасаясь, закрытый экипаж без эмблем на боку – но его никто не преследовал. Прошла группка немолодых мужчин в добротной одежде и цветастых купеческих плащах, старики бубнили промеж себя о политике и торговле. Без особой охоты Алис пересекла мост и направилась к своей келье. Искать под вечер еду уже не было сил, хоть позже, на пустой желудок, она об этом и пожалеет.

Как обычно, ее ждала маленькая, укромная темнота: койка, свеча и пепел. Скоро за уют придется платить – или искать для ночлега другое место. В полумраке она легла, повернувшись лицом к ящичку Дарро. Такому маленькому, однако вместившему тело взрослого человека. После огня от людей остается совсем немного. Она не плакала. За эти дни ее душа поменяла достаточно масок. Наиболее часто Алис примеряла на себя ярость и грусть, но бывала также и разбитной, и неугомонной, а то и невероятно спокойной, будто уже умерла и безучастно наблюдает за своей прошлой жизнью. На сей вечер ее переменчивая, как погода, душа выбрала оцепенение и отчаяние.

Прежде Алис считала, что горе – это одна только скорбь. Теперь она знает правду.

– Что ж, – молвила она коробке. – Может, дела еще наладятся. Сэммиш уже что-то нарыла. Но ты, похоже, не объяснишь мне, кто такая эта южная охотница до ножей. Какое ты к ней имел отношение? Куда делся Оррел? Хоть чем-нибудь бы помог!

По ящичку Дарро промелькнула тень – это зашкворчала свеча и колыхнулось пламя.

– Куда там, – сказала Алис. – Хотел бы справедливости, мог бы и поучаствовать. Видал бы ты того синего плаща. Такой был крутой, когда гонял меня, а как потом хныкал, валяясь посреди улицы! Ты б только видел! Ты бы…

Оцепенение вдруг слетело с нее без всякого предупреждения, и Алис ударилась в слезы. Но даже раздираемая рыданиями, чуяла под слоем горя какую-то подспудную тьму. Со временем скорбь должна утихать. Раны – даже душевные – должны исцеляться. А ей становилось все хуже.

Свеча снова шикнула, фитиль почти израсходован. Она нетвердо поднялась, полезла в мешок за новой и ничего не нашла. Как пищей, с недавних пор она пренебрегала и освещением. Повинуясь неотчетливой памяти, Алис подошла к тайнику. Ножа нет, он на время у Сэммиш. Золото было на месте, как и кусок черной свечи. Она взяла огарок и вернулась к подсвечнику. Постояла, водя пальцами по посмертному знаку Дарро, пока пламя старой свечи напоследок не посинело, потом зажгла от умирающего огонька черный обрубок. Занялось новое пламя, заискрил темный фитиль. Она сковырнула с подсвечника горячий воск и прилепила огарок на его место. Прогорал он быстро. Больше нескольких минут ей не даст, но лучше немного света, чем ничего.

Сперва она не заметила, как странно повел себя дым. Сизые клубы и струйки не рассеивались, но сужались, сгущались и переплетались друг с другом. Но Алис всецело поглотили две вещи – Дарро и жалость к себе. Женский голос, мягкий и нежный, напугал ее хуже истошного визга:

– Ну вот и славно. Кто же ты есть, маленькая волчица?

Алис резко повернулась назад. Там, во мраке кельи, стояла бледная женщина – ее тело состояло из дыма, но было не менее осязаемым, чем скальная стена. Она была ханчийкой с высокими точеными бровями и накрашенными губами. Соломенно-белесые волосы струились с плеч, и даже ласково улыбающиеся губы казались бескровными. На женщине были шелка цвета мха, обхваченные в талии плетеным кожаным поясом с бронзовым голубем на пряжке.

Зазвучал негромкий, гортанный скрежет, и до Алис дошло, что его издает она сама. Пытается заговорить, но горло наглухо закупорено страхом.

– Все хорошо, – сказала бледная женщина, делая шаг навстречу. – Я тебя не обижу, маленькая волчица. Только скажи мне, как ты…

Темный фитиль зашипел, дойдя до конца. Свет моргнул и пропал, вместе с ним и бледная женщина.

– Мы окунулись по уши. Это уже перебор, – заявила Сэммиш. И тут же: – Какой у нее был голос? Она говорила с акцентом?

Алис нахмурилась, пытаясь вспомнить, как звучала речь бледной женщины. Казалось, столь ошеломляющему событию невозможно быстро выветриться из памяти, но с каждым вопросом Сэммиш Алис все меньше доверяла своим ответам.

– Кажется, да – и вместе с тем нет. Непохоже, будто она из Гайана или Медного Берега, но и у нас в Долгогорье разговаривают не так.

– А насчет ханчийки уверена? Она точно из ханчей?

– Была уверена, пока ты меня в это не ткнула, – бросила Алис резче, чем собиралась, и Сэммиш отдернулась, точно подобралась слишком близко к огню. Алис попыталась загладить грубость, продолжая мягким тоном: – Она показалась довольно-таки… приветливой, серьезно. Будто где не ждала встретила маленького щеночка и не хотела его напугать.

Утро было в разгаре, и они сидели на улице у пекарни, где ночевала Сэммиш. Алис бродила всю ночь и вымоталась, продрогнув до костей. Остаток ночи Алис провела на улице, и теперь усталость пронзала ее до костей. Оставаться у себя в комнатушке после такого видения или явления не представлялось возможным. Она сгребла в темноте свои вещи и была такова – припустила широкой дорогой к мостам, не успев задуматься, куда и к кому ей идти.

Ночью было прохладно, но не промозгло. Варианты, куда податься, тянули ее в разные стороны – то к скудному и нелюбимому материнскому очагу, то к Сэммиш, то к Тетке Шипихе. Но все порывы разбивались об одну и ту же проблему: ее появление в каждом из этих мест заранее могли предсказать. Посещать знакомых людей виделось ей в тот темный час очень опасным. Чувство, будто кто-то или что-то ее засекло и будет теперь искать, заставляло бежать отовсюду, где ее могли обнаружить. И Алис двинулась через реку, на улицы Речного Порта и Новорядья. Добралась даже до территории Храма. Там и состоялся ее отдых – в переулке между двух захудалых церквушек.

Утренний свет развеял страхи – до той степени, что Алис решилась пойти на риск и встретиться с Сэммиш. Пекарню она отыскала по крепкому запаху дыма с дрожжами. Глиняная духовка выходила на улицу отдельно от общей постройки, чтобы снизить вероятность пожара. Сейчас печь горела за спиной, в нескольких футах. Алис чувствовала затылком приятное тепло. Земля кругом была выбелена – дожди много лет прибивали осадок мучной пыли.

– Говорок у нее был, пожалуй, зеленогорский, – сказала Алис. – Знаешь, как вершат правосудие магистраты или выступает с речами князь? Да и смахивала она на благородную даму.

Сэммиш глубокомысленно поскребла подбородок.

– Хреновое дело. То есть хорошего в нем и не было. Пропал Оррел. Убили твоего брата. Но теперь какие-то иностранки ищут зачарованные кинжалы, а ворожеи ткут себя из дыма? Это уже как-то совсем… Может, ну его на фиг?

В груди Алис вспыхнула злость, вдвойне беспощадная от того, что ее посещала та же самая мысль.

– Дарро не был с тобой одной крови. Тебе не нужно встревать сюда со мной вместе.

Сэммиш, совсем помрачнев, опустила взгляд.

– А Дарро точно хотел, чтобы сюда встряла ты? Он заботился о тебе. Любил. Никто не захочет, чтобы их близкие попали в беду. Разве Дарро не сказал бы нам «хватит»? Ты отвалила за церковные службы по полной. Ты не отступилась от брата. Неужели этого недостаточно?

Из-за угла выкатилась мусорная повозка. Осужденные с плоскими деревянными лопатами принялись отдирать конский навоз и прочее дерьмище от дорожного щебня и наваливать на вонючую телегу с разводами, пока синие плащи прогуливались поодаль – там, куда не долетал смрад.

– Этого недостаточно, – твердо проговорила Алис.

– Понятно.

– Если не хочешь участвовать…

– Не в том суть. Я… я просто боюсь.

Взгляд Сэммиш уперся в землю между коленей. Распущенные волосы упали вперед, точно она спряталась за их изгородью. Алис просунула палец за пояс, вскрыла неприметный шов и вытолкнула из потайного кармашка серебряную монету. Протянула на ладони.

– Держи, заработала.

Сэммиш взяла монету, не встречаясь с Алис глазами, – будто воровала из храмовых подношений.

– Нож обратно гони, – сказала Алис, и Сэммиш извлекла кинжал из-под блузки. Теплый, он нагрелся от ее тела, а кожаные ножны потемнели сбоку от пота. Алис запихнула кинжал в сапог, как учил Дарро: рукоятка прижата к лодыжке, на случай необходимости всегда наготове. И оказалась захвачена врасплох, увидав на щеке Сэммиш слезы, а во взгляде – стыд.

Алис почувствовала прилив досады, а потом вину за эту досаду.

– Да нормально все. Мне и самой многовато. Эх, могла бы я соскочить… Но увы. Эта работа, чем бы ни кончилась, легла на меня. Покуда не встречу убийцу Дарро, отступать мне нельзя. Ты же – завязывай.

– Но ведь тогда ты отправишься дальше одна. А я не вынесу твоего одиночества, – не вполне разборчиво пролепетала Сэммиш, слегка кашлянув на «твоего».

– Давно ли мы друг дружку знаем? – спросила Алис.

– С тех пор, как копошились в Ильнике возле Седой Линнет, – ответила Сэммиш.

– А давно ли уже мы подельницы?

Сэммиш хохотнула сквозь слезы:

– С тех пор, как ты сперла ту связку лука с прилавка в Новорядье, а я притворилась, что ушиблась, когда в меня врезался продавец. На тебе был зеленый плащ и красные сапоги. Выглядела шикарно. – Она затихла и с минуту сидела молча, а потом вытянула руку с серебряным кружком в щепоти. Возвращая монету обратно.

Алис покачала головой.

– Ты честно ее заслужила.

В ответ на это Сэммиш оставила монету качаться на коленке у Алис.

– Вот закончим, тогда и выдашь мне долю, – сказала она.

12

Зеленая Горка протянулась к северо-западу от дворца, где некогда ханчийские земледелы и хлеборобы жались к древней твердыне, готовые бежать под ее защиту, коли нагрянут с налетом инлиски. Века тому назад жители вырыли канал, отвод от северных притоков Кахона, чтобы оградить деревню с запада и орошать чистой водой поля и огороды, которые гораздо позднее станут цветочными садами и фамильными рощами.

Великие дома зиждились на остовах этих почти забытых ферм, а сады и деревья, давшие округу его имя, прославляли богатство и власть обитателей. Иметь открытое зеленое пространство внутри городских стен граничило с бахвальством, и наряду с тем, как каменные башни и особняки с их сводчатыми потолками, статуэтками духов, фавнов и змей замысливались ввергать смотрящих в трепет, то же касалось и осенявших постройки ольх и дубов.

На юго-западе, вдоль склона холма, раскинулось картой самого себя Камнерядье – улицы и площадки базаров размечались в строгом порядке, как поле под присмотром рачительного земледельца. Коптильню на юге скрывал дворец – слуге не пристало маячить на виду, пока не потребуется чего-нибудь починить или вычистить. Восточная половина города, от Старых Ворот до Храма, здешним была бы знакома в основном по слухам, если бы не постоянная разноголосица торговцев, круглолицых девушек-уборщиц да кухонной челяди.

Зеленая Горка еще могла склониться перед дворцом и князем, но перед кем-то меньшим – ни в жизнь. Великие рода имели свои огороженные и охраняемые поместья – Рейос, Чаалат, а Саль, а Джименталь, Аббасан, но здесь держали владения еще и старые ханчийские Братства: Кловас, Дарис и Климиант-Сул. Эти Братства скрепляли не узы крови или свойства, но обет и обычай. Если спросить, то все они с жаром подтвердят свою преданность городским богам, при этом продолжая втихомолку отправлять собственные мистерии и загадочные ритуалы. На Зеленой Горке традиции тянулись глубже колодцев. Трегарро знал об этих особенностях еще до своего приезда в Китамар, но порой все равно бывал ими обескуражен.

В Братство он вступил двенадцатью годами ранее, еще не вылечившись после заклеймившего его пожара. Семь лет назад принял назначение в Китамар, и три года из них служил в качестве левой руки Андомаки Чаалат. Его возвели в сан и приобщили к великим таинствам. Он испил китамарской воды и вдохнул китамарского воздуха. Он проводил священнейшие обряды во внутреннем храме здешнего дома Братства. Он стал в этом городе местным – настолько, насколько в принципе это было возможно.

Это было в принципе невозможно.

Сейчас он сидел в гостиной, в покоях на территории Братства, в здании, которое повара и обслуга называли вторым гостевым домом, если рядом присутствовали официальные посвященные, и сараем, если нет. Забавная шутка, поскольку во всех других отношениях сарай являлся внушительным строением из резного камня и полированной древесины. Принижало его только то, что он стоял возле регулярного сада и главной палаты.

Время от времени Трегарро на цыпочках подходил к окну и выглядывал во двор. Андомака сидела в тени широкого полотнища, натянутого, чтобы оградить от солнца ее бледную кожу. Напротив нее сидела ее двоюродная сестра. Элейна а Саль была дочерью нового князя, следующей в порядке наследования, за которой шла сама Андомака. В настоящий момент девушка тихо плакала. Родственницы общались уже большую часть утра.

Но, похоже, встреча подходила к концу. Андомака встала и протянула юной девушке руки. Они обнялись, и Андомака что-то шепнула Элейне на ухо, прежде чем та шагнула назад. Трегарро отступил от окна. Находиться там, где княжна могла его заметить, – дурной подход. Чревато риском испортить эту выпестованную Андомакой минуту, ничего не выигрывая самому. Несмотря на это, приходилось сопротивляться тяге снова прильнуть к окну. Он бы не добился своего положения, уважая чужую уединенность.

Солнце в небе переместилось еще на пару делений, прежде чем Андомака явилась к нему. Со сложенными в насмешливую улыбку губами.

– Нежданно-негаданно, – сказала она, усаживаясь на обтянутый шелком диван.

Трегарро взял из шкафа для слуг кувшин и налил ей свежей воды. Она приняла бокал без единого кивка признательности.

– Она, похоже, расстроена.

– Оказывается, моя любимая кузина приемлет не все грани дворцовой жизни, и мне отрадно, что ее не смущает обращаться ко мне за советом.

– Не понимаю, шутите вы или нет, – сказал он и сел напротив.

– Шучу и вместе с тем нет, – сказала она и стала пить. Он старался не смотреть на изящную пульсацию ее горла при сглатывании. Для верховной жрицы он был доверенным слугой, а не любовником. Иные лишние взгляды на всякие вещи откроют больше правды о наблюдателе, чем о наблюдаемом, и лучше их избегать. Она поставила стакан и устроилась поудобнее.

– Приход сюда вашей кузины, – начал он, – как-то связан с… с обрядом?

Кризис, нависший после смерти Осая и неудачно проведенных таинств Братства, не упоминался ими в открытую, даже здесь. Он ждал, что Андомака рассердится, но она лишь впала в раздумья. А потом с горечью молвила:

– Нет, по-моему, нас постиг настолько полный провал, что его никто не заметил. – Она нахмурилась с отсутствующим видом. Сперва он подумал, что Андомака снова мысленно в Храме, переживает те ужасные часы после кончины Осая. Когда она заговорила, Трегарро понял, что был неправ. – Я видела сон. Старый бог Шау явился в наш город, надев на себя личину двух девушек. Обеих терзает горе, в том и заключена насмешка. И прелесть. Одна из них – моя маленькая волчица.

– Та, что использовала свечу, – высказался Трегарро.

– Вторую я рассмотреть не смогла, – отмахнулась Андомака. Трегарро не понял, что она имеет в виду – то ли сон не был вещим, то ли ей просто наскучило его обсуждать.

– Вы полагаете, мальчонка выжил?

– Мой мальчонка-волчонок? – произнесла она. – Если и да, то там его не было. Эта девочка моложе его, но, догадываюсь, из того же выводка.

– Дочь? Сестра?

– Для дочери старовата.

– У них начинают сызмальства, – заметил Трегарро.

– Она опешила, увидев меня, – продолжала Андомака, пропуская его слова. – Даже перепугалась. Я попыталась ее успокоить, но времени было совсем мало.

– Она задула свечу?

– Пожалуй, все-таки нет. Я смотрела на нее, когда свет погас. Видимо, огонь догорел сам. Ей, кажется, хотелось со мной поговорить.

– Ну, если свечка вышла, таким способом до нее не достать. Клинок был там?

– Не видела. Может, был, может, нет. Интересное у нее было личико. Мне она понравилась.

Трегарро отогнал легкую гримасу нетерпения. Андомака часто терялась, соотнося разные реальные вещи со своим пережитым опытом грез. Он полагал, это оттого, что она смотрела на мир как на проплывающее перед ней сновидение.

– Она была в мальчонкином доме?

Андомака прищурилась, будто попыталась вновь узреть то, что видела прежде. И покачала головой.

– Где-то еще. В гораздо более тихом месте. Там совсем не было ветра. Волчонку всегда сопутствовал ветер. И все вокруг было каменным.

– Значит, на западном берегу. Если только не в Храме. Там еще что-нибудь было?

– Лежанка. Тесная комната. И… небольшой ящик? Символы на крышке. Скорее всего, посмертный знак. Как думаешь, это мог быть волчонок?

– Рассуждать пока рано. Звучит похоже на Храм. Схожу проверю. В ней было что-нибудь с виду приметное?

Андомака потянулась к нему и коснулась шрамов на щеке и шее. К ней он старался быть терпеливым.

– Нет, – наконец произнесла она. – Волосы спадали на плечи. Кудрявые. А лицо круглое.

– Как у половины девчонок из Долгогорья.

– При встрече я ее узнаю.

– Ну, хоть какой-то плюс.

– Ты сердишься, – сказала она. – На меня? – Ее слова не несли с собой ни обвинений, ни извинений, ни жалоб. Никогда. Если, бывало, злился, ее это совершенно не задевало. Очередная любопытная безделица в мире, полном подобных диковин.

– Нет, – ответил он. – Мне досадно. И тревожно.

– Надейся, – сказала она, кивая, будто подтверждая какую-то мысль. – Становится даже легче, когда теряешь все. Волчонка, а с ним и нож. Осая. И того, другого мальчишку. Все рухнуло и рассыпалось. Значит, можно оплакать былое и строить новые планы. Раз есть надежда, значит, еще есть что терять.

В ее голосе прозвенело потусторонее, мрачное эхо, только не звучания, а смысла. Она умела говорить о разных вещах, наделяя их большей глубиной, чем содержали слова. Это очаровывало в ней, и этого в ней он страшился. Трегарро взял Андомаку за кисть и мягко пригнул пальцы, отводя от шрамов на своей щеке. Она не противилась. Никогда.

– Мои люди при мне, – сказал он. – Мы будем искать ее изо всех сил.

– Город твои люди, может, и знают. Но они не знают ее.

– Зато знают, что она вообще есть, а вчера у нас не было и того. И мальчик с Медного Берега не вышел из игры. Его держат в сохранности, значит, если мы добудем нож, то все и все потерянное сможем отбить обратно.

– Только если это тот самый мальчик с Медного Берега, – сказала Андомака.

– Если к этой девчонке попала свеча, то она могла также знать, где ваш инлисский дружок хранил остальные секреты. И если клинок впрямь был у мальчонки и его не забрали убийцы, то она могла бы вывести нас на кинжал.

– Одни если, если и если, – сказала Андомака. Задумчивость покинула ее голос. Она стала казаться лишь той, кем была: знатной дамой из Китамара, исполнению воли которой воспрепятствовали обстоятельства. – Эти «если», если их наглотаться, отравят нас своим ядом.

– Всё едино, так что примите от меня еще парочку, – сказал он. – Если эта новая девица похожа на вашего волчонка, ее могла одолеть жадность. Если ее одолела жадность, то, возможно, она тоже нас ищет. И если причина именно в этом, то вам, мне и всему городу очень-преочень повезло.

13

Увлеченная кинжалами чужеземка обошла весь Китамар, но повсюду вела себя осмотрительно. Каждый, с кем эта женщина общалась, по прошествии дней наверняка столкнулся с сотней более свежих и занятных диковин. Пивовар в Притечье разрешил остаться на ночевку в подсобке какой-то даме, спрашивавшей про ножи, но ему она показалась местной. Уличный чародей, продававший амулеты из олова и стекла, встречал женщину с Медного Берега, но та разыскивала не кинжал, а своего сына. Мелкие знахари и гадатели, промышлявшие по рынкам, – скорее шарлатаны, чем настоящие – вроде кого-то видели, а может, прикидывались, считая, что Сэммиш подкинет деньжат взамен их истории. Сэммиш не вчера родилась и не платила звонкой монетой тому, кто попугаем твердил ровно то, что ей бы хотелось услышать.

О женщине, свитой из дыма, она не расспрашивала. Потому что этот след брала Алис, так она себе говорила – при этом лгала больше чем вполовину. Правда заключалась в том, что Сэммиш не хотела ее находить. И отталкивала не только замешанная здесь высокая магия. Главным была догадка о том, что та женщина, судя по говору, принадлежала Зеленой Горке. В игрищах богатых и знатных такие голодранки, как они с Алис, идут за разменную монету. То, что произошло с Дарро, влет произойдет и с ними, а Китамар при этом даже не почешется. Это расследование сулило нехорошие последствия.

И они уже наступили.

– Сегодня для тебя ничего нет, – заявил мясник.

Сэммиш рассмеялась, а потом поняла, что он не шутит. Она жестом обвела разделанные туши овец, ягнятину и свинину, готовую в печь.

– После всего этого ваши ножи не затупились?!

Он отвел взгляд.

– О моих ножах побеспокоился один парнишка с Новорядья. Еще вчера принес, как новенькие. – Когда она не заговорила, продолжил: – Ты дважды не появилась в свой день. Два раза я лишался утреннего заработка, потому что не имел при себе инструментов.

– И я сказала, что искренне сожалею об этом, – защищалась Сэммиш.

– Сказала, сожалела – сожалею и я, – проговорил он. – Но парнишка с Новорядья, когда я нуждался, принес мне ножи, а нарубить котлету с помощью извинений пока как-то не получается.

– А шкуры? – цеплялась Сэммиш. – Они же идут кожевникам? Я могу туда их носить.

– Шкуры носит подмастерье кожевника. Для тебя пока ничего нет. Не сегодня. Может… может, на будущей неделе. Не знаю. Сильно не рассчитывай.

Она замолчала, пытаясь не показывать свое унижение и стыд. Правда была в том, что на его месте она, наверно, поступила бы точно так же. Помощник, который не помогает, хуже безрукого. Пользы от нее не было.

– Вернусь позже, – сказала она и ушла. Безвозвратно.

Она отбежала к соседнему дому, стуча по камням так, что заболели ноги. И дала зарок, что больше никогда не пропустит работу. Надо только покрепче за себя взяться. Что бы на нее ни взвалили, она найдет способ справиться со всеми обязанностями.

Стояла неделя празднества жатвы, улицы были забиты людьми. Возвращались отбывшие на фермы мужчины и женщины, а с ними в город поступали роскошные земные дары. Мимо прогромыхала запряженная мулом телега с грудой мешков и яблочным ароматом. Прилавки Новорядья ломились от тыкв и кулей с фасолью, трудно было даже протиснуться между ними. По углам детвора пачкала пальцы в корзинках с горками поздних ягод и лесных орешков в меду. Любая еда продавалась задешево, и у каждого водилась монета. Сейчас и еще несколько недель вперед притворяться зажиточным будет весь китамарский люд. Ну, то есть всяк, кто не зря тратил время и заработал лишку серебра с медью.

Плохо, что, видя знакомых счастливыми и при деньгах, Сэммиш чувствовала себя обделенной, но куда от этого денешься. Даже у Алис был тайничок с золотом, хоть она и клялась его не тратить. Кое-что про запас имелось у всех, кроме Сэммиш. Вспомнилось отцовское наставление тех времен, когда она была маленькой и жив был отец. «Посадишь мечты, поужинаешь снами». Он имел в виду «Не ленись», но ведь Сэммиш и не ленилась. В это лето она, как всегда, трудилась на совесть, только принимала в оплату не деньги. Когда Алис предложила серебро, и то не взяла. Хотела стать для Алис незаменимой. А теперь, когда вокруг сплошь богатство и изобилие, часть ее начинала задумываться: уж не сглупила ли она?

Сам фестиваль начнется на закате и продолжится три насыщенных хмельных дня. Прислуга в цветах великих семейств и цеховые работники уже выкатили на улицы тонны пива. Яркие вымпелы и полотнища свисали из окон. Пока не польет дождь, на улицах будет играть музыка и танцевать народ, а фонари, развешанные за счет казны, разгонять темноту. Повсюду маскарад, костюмы и открытые двери всех домов, с пищей и вином для прохожих. В лучшем мире Сэммиш с Алис и Оррелом рассекали бы среди них, собирая собственную жатву. Только ничего подобного не случится, потому что Дарро мертв, Алис утопала в его смерти, а Сэммиш пыталась выковать из страсти взаимность. Как тут не презирать всех троих? Впрочем, касаемо Алис и Дарро ей это кое-как удавалось.

Когда она принесла ножи, сколько смогла добыть, к точильщику, Арнал был наряжен в оранжево-синий плащ. Волосы завязаны в пучок плетеным кожаным ремешком, в целом смотрелось почти симпатично. Работать он, однако, не бросил, давил на педаль помпы, которая орошала водой блеклый точильный камень, и, держа клинок под нужным углом, вслушивался в мелодию заточки, пока лезвие обретало остроту граней. Проникшись простой, чистой чувственностью этих движений, она представила на его месте себя. Было бы не так страшно прожить жизнь в одиночестве, заполняй она свои дни такой же незамысловатой, наработанной красотой.

– Вечером разнесешь их обратно? – спросил мастер, когда она развернула кусок кожи и вынула ножи.

– Да, – подтвердила она.

– А как же праздничное веселье? Может, отложишь доставку на потом?

– Вот уж нахер, – сказала она.

– Хорошо, – мягко одобрил он.

– Вернусь до заката.

– Будет готово, – заверил мастер.

И когда после полудня она пришла, ножи были готовы.

Над празднованием окончания страды снижалось солнце, и Китамар снова, пусть ненадолго, менял свою сущность. Алис пробиралась переулками Долгогорья. Костюмы она одолжила у портного с конца квартала. Неровные швы и слабые нитки, зато теперь ее окружали синие, зеленые, черные ленты, колыхаясь и скручиваясь подобно речным водорослям. Фальшивые пальцы шлепали по мостовой, как дождинки. Маска была оторочена серой пряжей, выдававшей себя за серебро, и граненые камешки на ней могли сойти за драгоценные при плохом освещении. Другой костюм был белым как кость, и она несла его под мышкой.

Пекарня стояла закрытой. Хозяин с семьей разгуливали по улицам и каналам, и Алис барабанила в дверь комнатки Сэммиш, пока не удостоверилась, что той тоже нет. Показались звезды, заполняя небо, а с ними и огромная белая луна. Фестиваль, как и ветер, не проникал в глубину Долгогорья, но Алис слышала его отсюда. Нечеткий отзвук далеких увеселений. Город услаждал себя сам, и от сочетания людских голосов и скрипок, барабанов и топота плясунов казалось, будто кто-то разговаривает за стеной по соседству. Алис раздумывала, не положить ли белый костюм у порога Сэммиш и отправиться одной, и противилась поводам уйти, как и поводам потерпеть до прихода подруги, пока ее внутренний спор не стал сам собой неуместным.

У Сэммиш была при себе кожаная котомка, куда она клала ножи, и кислое выражение на лице. Кажется, она еле сдерживалась, чтобы не рявкнуть.

– Ты, я вижу, к вечеру подготовилась, – проронила Сэммиш. – Кем будешь?

– Буду водяной нимфой, – ответила Алис. – А ты – снежной феей.

– Кем-кем?

Алис протянула белый сверток.

– Снежной феей. Живо скидывай свои шмотки и надевай вот это. Мы идем на Зеленую Горку.

Сэммиш взяла костюм так, будто ей преподнесли дохлое животное.

– Зачем?

– А когда нас еще туда пустят?

– Зачем мы вообще туда идем?!

– Искать женщину-призрака, зачем же еще? – Алис удивилась тому, что Сэммиш не уследила за ходом ее мысли. – Давай. В костюме ты будешь очаровашкой. Не бойся, оплачено.

На секунду Сэммиш показалась такой потерянной и подавленной, что Алис уже настроилась на отказ. Но та взяла одежду и, махнув рукой, велела Алис подождать, а затем сама отомкнула дверной замок и скрылась в темноте. Через несколько минут она вышла вновь. Костюм был сшит из превосходной белой ткани и сиял при луне. Желтые узоры выглядели словно огни под водой, а маска из кожи увеличивала глаза, но Сэммиш носила новый наряд так, словно это какой-то бесформенный мешок.

– Насколько плохо? – спросила она.

– Тебе будут кланяться и умолять об исполнении желаний, – ответила Алис. Солгала, но это была ложь в правильном направлении, и Сэммиш наконец удалось улыбнуться. Вдвоем они пошли по извилистым улочкам, а когда последняя вывела их на площадь, здесь было уже Новорядье. Фестиваль жатвы бушевал в самом разгаре. Они прокладывали путь среди толпы и громкой музыки, пока не выбрались к ряду колясок, на которых сегодня позволяли кататься за так. Алис отыскала ту, что шла к самому северному мосту через Кахон, соединявшему Речной Порт с Зеленой Горкой, и осторожно, памятуя о накладных пальцах, забралась на сиденье. С каждой оставленной позади улицей сердце билось чуточку чаще, и она попыталась представить, что должен чувствовать охотник в лесу.

Речной Порт кишел факелами, фонарями, мангалами. Сочный аромат жареной свинины и сладость сахарной свеклы мешались с запахом дыма. Такое самобытное сочетание вызвало в памяти другие праздники урожая, когда она была совсем девочкой. Бегом среди толпы поспевала за матерью, отплясывала на крыше, а домовладелец криком понукал ее скорее слезать – или сидела на чьих-то плечах во время танцев, а вокруг плыли по воздуху и тлели искры. От мелькания огней, казалось, раскачивались сами здания, и синие плащи, усиленные телегой песка, совершали обход, бдительно пресекая беспризорное пламя. У домов челядь и хозяйские отпрыски раздавали ломтики ветчины и жареные колбаски, свежую дичь и еще теплую, из печи, пареную тыкву. Гуляки окунали кружки в чаши с горячим компотом и пряным вином. Алис на глаза попался вроде бы Нимал, наряженный в древнего инлисского воина, но, может, и кто-то другой, просто похожий. Час работать тычку пока не пришел. Чем дальше в ночь, тем сильнее город упьется.

Алис жила в Китамаре со своего первого вдоха, но досель никогда не пересекала северный мост. Прогулка на Зеленую Горку представала путешествием в иной мир. Черные воды струились под мостом и взбивались добела, налетая на старый камень опор; река была холодна, сердита и полна голосов, никогда не знавших человеческой речи. В воздухе стояла не просто прохлада, а настоящая стынь. Алис приостановилась на середине пролета, вглядываясь в течение. На миг она сделалась совсем маленькой, как кролик, а река предстала огромной темной совой, способной убить – или не убивать – чисто из прихоти. Сэммиш взяла ее за руку, их пальцы соприкоснулись. Робость в глазах под маской давала понять, что Сэммиш охвачена тем же волнением, и до спуска с моста обе дошли рука об руку.

Алис вообще не понадобилось времени, чтобы осознать, насколько она недооценивала Зеленую Горку.

Если огни и кипучая жизнь Речного Порта затмевали сумрак и глушь Долгогорья, то Зеленая Горка превосходила весь ведомый Алис мир. Улицы расчерчивали нити крошечных фонариков, и каждый из них сиял, как светлячок. Среди теней скакали и кувыркались акробаты, жонглеры заставляли метаться по воздуху разноцветные шары и подкидывали ножи, а потом ловили их зубами. Между двух величественных строений была сооружена пешеходная арка, ее оштукатурили под камень, и мужчина с женщиной, то ли до невероятного обнаженные, то ли в таких специальных костюмах, стояли на ее изгибе и пели голосами небожителей. Здесь не было синих плащей; вся охрана носила дворцовое красное. Толпа, что вихрем вертелась вокруг, разрядилась в невиданные костюмы и маски. Если на свете есть настоящие феи и нимфы, они бы не привлекли тут большого внимания.

Человек на ходулях раскачивался и болтал неправдоподобно длинными руками, предлагая кусочки гвоздичного сахара. Рядом кружила и разбрасывала лепестки танцовщица с завитушками цветного стекла в волосах. Паланкины на плечах здоровяков с голой грудью развозили из дома в дом высочайшие китамарские семейства, изящно лавируя среди веселящегося народа. Куда бы ни посмотрела она, повсюду люди глядели в ответ. Некоторые с неодобрением во взгляде, другие с любопытством. Алис покосилась на Сэммиш и увидела отражение собственных мыслей. В костюмах напрокат они бросались в глаза, как кровь на свадебном платье.

– Можем уйти, – произнесла Сэммиш.

Алис сперва крепко стиснула, а затем выпустила ладонь подруги.

– За мной.

Со вскинутой головой и выпяченным подбородком, точно нарываясь на драку, Алис врезалась в толпу. Она скорее позволит им втоптать себя в мостовую, чем сдаст назад из-за дешевых костюмов и презрения богатеев. Сэммиш болталась в хвосте – белое с желтым порхало на краешке взора. Дворец вырастал перед ними, высокие стены растекались чернотой, заслоняя небо, и непомерных размеров лампы свисали с них, как ягоды с ветки. На подходе к массивному углу замка толпа уплотнилась. Ради лучшего обзора толкалась даже знать. В Долгогорье такой наплыв зевак означал бы, что впереди уличная драка. Что это значило здесь, Алис не знала.

На них надвинулась огромная конструкция, широченная, как парусник, обитая яркой тканью с блеклыми полотнищами знамен. На носу этого корабля стоял человек. Князь Бирн а Саль, владыка и светоч Китамара, воздел руки, и толпа возликовала. Алис видела теперь, что это могучая повозка, влекомая упряжью коней-тяжеловозов с серебряными лентами в гривах. Колеса высотой с ее рост, скрежеща об уличное покрытие, обещали назавтра раздробленную мостовую. За князем стояли его приближенные, вельможи глядели на город и махали народу. Толпа заходилась криками восторга. Мужчина за спиной Алис затянул ритмичное: «Это наш год, это наш год». Она не знала, к чему относится его песнь и вообще вся происходящая церемония. Будто попала в сон, не иначе.

Панику она почуяла едва ли не до того, как поняла причину. Дернула за руку Сэммиш, грубо, та даже ойкнула. Алис показала на верх великой повозки. Там, персон за пять до самого князя, стояла женщина в платье из зеленых перьев с золотыми цепочками. У нее была бледная кожа и блеклые волосы. Женщина протягивала руки вперед, раскрыв ладони толпе, словно отогревалась у костра.

– Она! – перекрикнула Алис сутолочный гвалт. – Вон она, вон она, призрак!

Сэммиш посмотрела наверх, потом прижалась вплотную, касаясь уха Алис губами, чтобы не посвящать никого в их разговор.

– Разыщу кого-нибудь из слуг. Выясним, кто такая.

Женщина в зеленом блаженно сияла над всеми. Она была так близко! Алис вытянулась повыше и сорвала с себя маску.

– Эй вы! – заорала она, тыча на женщину. – Вы! Я видела вас!

– Ты что делаешь? – зашипела Сэммиш, но Алис не отреагировала на подругу. Она отчаянно махала руками. Человек впереди нее отвернул в сторону, и Алис вновь завопила. И, отпихивая всякого на пути, побежала рядом с могучей упряжью, пока та катила по улице. Из виду пропала Сэммиш, пропала следящая за улицей стража, все, кроме бледнокожей дамы, плывущей над ней. Горло саднило от крика. Нарастающее отчаяние все вернее убеждало в том, что ее голос всякий раз тонет в шуме толпы. Величественная повозка-баржа доехала до угла и притормозила, пока лошадей переставляли, чтобы сделать поворот. На гранитном постаменте стояла высокая статуя какой-то ханчийской богини, и Алис увидала свой шанс.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.