Анна Блейк
Ее тысяча лиц

© Блейк А., 2024

© ООО «Издательство «АСТ», 2024

* * *

Светлой памяти Любови Васильевны Матюхи, великолепного преподавателя, прекрасного человека. Спасибо, что верили в меня. Спасибо за спасенное детство. За творчество в каждом уроке, в каждой встрече. За вечность.

От автора

Что такое психологическая детективная драма? Что такое психологический триллер? Что страшнее – жить или умереть от рук психопата? Кто-то сказал бы, что жить значительно страшнее.

Четвертое расследование Акселя Грина – это кульминация накопленных болей и страстей, ошибок и разочарований, ударов судьбы и попыток выйти из сумрака. Расследование возвращает нас в Треверберг. А Треверберг возвращает к событиям триллера «Я рисую ангелов» и открывает все с новой стороны.

В этой книге Аксель Грин снова столкнется с собственным прошлым. Но с такой стороны, о которой он и не думал. Если сполна хотите прочувствовать все, что свалится на детектива и опасаетесь спойлеров, рекомендую читать в хронологическом порядке серии. Это – четвертое расследование.

И с таким вы еще не сталкивались.

Часть первая. Добро пожаловать на Восток

Трудно представить себе больший грех, чем двуличие.

Пролог

Как сложно… Не пойми меня предвзято, подбирать правильные слова – моя профессия. Я всегда умела находить тот самый подход к человеку, который помогал ему раскрыться. Но сейчас невыносимо. Невыносимо сложно писать тебе это письмо, потому что после него все перевернется.

Люди носят маски. У каждого – тысяча лиц, которыми приходится жонглировать, адаптируясь под обстоятельства. Работа, дом, семья, хобби. Разные проявления одного и того же человека часто настолько отличаются друг от друга, что знакомые, встретив его в непривычной роли, заявляют что-то в духе «оказывается, я никогда не знал тебя», «мне кажется, я всегда знал тебя с какой-то альтернативной стороны». Этих альтернативных сторон тысячи.

Пойми, нельзя судить человека по одному его проявлению. По тому, как он ведет себя именно с тобой. Прежде чем сделать выводы, анализируй информацию. Собирай ее. Все, до чего сможешь дотянуться, даже если тебе будет казаться, что это лишнее. Встречаясь с человеком, делай мысленную заметку: а какую роль он играет сейчас? Какую маску примерил, чтобы понравиться тебе или, наоборот, оттолкнуть? Так надо было смотреть и на меня. На мою историю. На мою жизнь. Которая, к сожалению, так сильно повлияет на твою.

Я не надеюсь, что ты меня простишь. Но я верю – ты обязательно меня поймешь. Даже если для этого понадобится целая жизнь.

Глава первая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

16 апреля 2003 года,

Треверберг

Аксель Грин стоял на лестнице у красивого особняка. Хотелось курить, но детектив не мог найти в себе сил, чтобы поднести фильтр к губам. И поэтому застыл, глядя на соседний участок. Идеальный английский газон и ландшафтный дизайн, который не стыдно показать на обложке профильного журнала. Идеально выкрашенный коттедж. Вычурность. Фальшивая безупречность.

Грин глубоко презирал и то и другое. В этом не было жизни. Или, может, он просто не представлял себя в обществе тех самых людей, за которыми охотится желтая пресса? Впрочем, за ним она тоже охотилась. Но не потому, что он был рожден в одной из правящих семей города. Его сковывала слава иного рода, и повлиять на нее детектив оказался не в состоянии.

Огонек обжег пальцы, и Грин вздрогнул от неожиданности. Выронил сигарету. Приглушенно выругался, проследив за ее полетом, и пообещал себе забрать окурок, когда спустится во двор. Позже.

Грин медленно набрал в грудь теплый апрельский воздух, наполненный ароматами пробуждающейся природы, выдохнул, прикрыл глаза. Стянул резинку с волос и автоматически заново собрал хвост. Посмотрел на особняк, где его ждало тело. Он уже осмотрел место преступления с привычной дотошностью. А потом увидел то, что заставило его тут же выйти, сбежать по лестнице, взять сигарету и провалиться в себя. Он оказался не готов, совсем не готов к подобному и теперь глупо надеялся, что ошибся, что воображение и память сыграли с ним дурную шутку и чуть позже ДНК-тест покажет, как же Аксель наивен и как легко его сбить с пути призраками прошлой жизни. Надеялся, что чутье его подвело. Но в глубине души знал: его проклятие в том, что он не ошибается. Не в подобных вещах.

Грин встряхнул руками, как будто в попытке избавиться от лишней влаги, снова вздохнул и, развернувшись, направился в дом, где уже копошились криминалисты, расставляя свои вечные таблички, прокладывая дорожки, за пределы которых заходить нельзя. Щелкал затвор фотокамеры. Сотрудники полиции негромко переругивались между собой. Но никто не шутил и не смеялся.

Аксель стремительно пересек просторное фойе, нелепо отделанное мрамором, поднялся по лестнице, чувствуя себя так, будто не идет на второй этаж, а покоряет Эверест. Нужно заставить себя еще раз все внимательно осмотреть. Потом дождаться Карлина с очередным учеником, которых знаменитый профайлер за последний год сменил с пяток. Обменяться мнениями. Доктор Марк Карлин начал выезжать на места преступлений не так давно, и Грин ценил его присутствие. Хотя сейчас втайне надеялся, что профайлер появится позже. После всего пережитого их объединяла не только работа, но и крепкая дружба, и Аксель не хотел, чтобы Марк заметил его состояние.

Лестница закончилась слишком быстро. Детектив замер на втором этаже, рассеянно наблюдая за тем, как очередной стажер-криминалист прокладывает дорожку для сотрудников. Парнишка поднял голову. Его лицо вытянулось. Вряд ли он не ожидал увидеть здесь прославленного коллегу, но ко встрече оказался явно не готов.

– Пройду? – хриплым от напряжения голосом спросил Грин.

Тот лишь кивнул, глянув на ботинки детектива. Бахилы, скотч: Аксель давно работал в полиции, процесс осмотра места преступления был отработан до автоматизма.

Грин аккуратно перешагнул через не закрепленные пока деревянные дощечки, подошел к двери, которую предусмотрительно прикрыли. Вытащил из кармана пиджака латексные перчатки и на мгновение закрыл глаза.

Это не самое ужасное преступление, которое ты видел, Грин. Не самое страшное убийство.

Черт.

Его уже давно нельзя было удивить жестокостью. Шесть лет службы в засекреченном отряде, который выполнял самые опасные задания по всему миру, более десяти лет работы в полиции, десятки раскрытых дел о серийных убийцах. Да, он должен был привыкнуть ко всему. Но не к подобному.

Во второй раз за этот долгий и сложный день заходя в светлую комнату, Грин вяло подумал о том, что же такого он натворил, где проштрафился, что жизнь снова подкидывает ему жестокое испытание.

Она (даже в мыслях Аксель не мог назвать ее жертвой) все так же лежала на постели. Хрупкое стройное тело, белая кожа, ухоженная, лишенная каких бы то ни было лишних пятен, легкая сеточка растяжек на бедрах – видимо, она резко сбросила вес. Светлые золотистые, будто наполненные солнцем волосы аккуратно разложены вокруг головы и по плечам. Тонкие ключицы, которые так и манят. Возраст определить сложно: высокая небольшая грудь все еще упруга, а кожа в тонусе. Светлое облако волос в паху. Убийца не посчитал нужным ее прикрыть. Поза такая безмятежная, такая спокойная. Руки свободно лежат вдоль тела, ноги расслаблены. Она будто прилегла отдохнуть и провалилась в глубокий сон. Никакой крови.

Грин нехотя поднял глаза выше – туда, где должно было находиться лицо.

Но его не было. Его сняли, как скальп.

Подавив нетипичное для него головокружение, детектив подошел ближе, с трудом заставляя себя впитать все, что видит. Любая деталь поможет поймать преступника. И Аксель обязан воспринять и запомнить каждую мелочь. Он привык опираться на первое впечатление, раскручивая расследование через несостыковки и подсказки, которые находятся всегда – даже в условиях отсутствия улик. И обычно осмотр места преступления его будоражил, разгонял стремление приложить максимум усилий, пробуждая азарт. И какой бы ужас убийца ни учинил, будь то смерти детей, кошмарные инсталляции или пытки в подвалах, Грину никогда не делалось страшно. Неприятно, омерзительно – но не страшно. А сейчас его оглушило чувство, похожее на шок. Скорость мысли снизилась, Акселю было сложно обрабатывать информацию, как будто кто-то недобро пошутил и нацепил ему на голову пыльный мешок.

Аксель не дышал почти минуту. Он стоял рядом с кроватью и безучастно смотрел на женское тело с прекрасными чувственными линиями, пожалуй, слишком бледное, но еще не покрытое трупными пятнами, еще чистое, гладкое, как будто живое.

Стерильная комната, вымытый труп, идеальный порядок. Все это напоминало музей – или мавзолей. Если бы не одна деталь.

С трудом, будто кто-то сковал его шею и вместе с ней душу, Аксель повернул голову туда, где под ярким светом лампы стояла гипсовая голова, обращенная лицом вверх. А на ней лежала кожа. Убийца постарался. Он не просто швырнул лоскут, он аккуратно разложил его и воспользовался косметикой, чтобы придать ему достоверный вид, чтобы придать ему схожесть. Схожесть, которую Грин не мог не заметить.

Оставался только один вопрос: это удар в него? Или совпадение?

Что она делала в Треверберге? Она не пыталась связаться с ним с тех пор, как они расстались много лет назад. Никак не давала о себе знать, а Грин не отслеживал ее перемещений, не искал о ней сведений, не хотел бередить душу.

Иногда он отчетливо представлял, что когда-нибудь они встретятся за чашкой крепкого кофе, улыбнутся друг другу. Он спросит, счастлива ли она, она ответит утвердительно. И не задаст ему никаких вопросов, потому что знает, как он не любит вопросы о личном. Они проведут в молчании несколько часов, а потом каждый отправится в свою новую жизнь. И он сохранит в сердце все, что объединяло их когда-то. Свою первую страсть, первую любовь, первое откровение, первое расставание. А она – тот единственный раз, когда отдалась на волю безумно вспыхнувшим чувствам. Он почему-то верил, что единственный. Несмотря на разлуку в четырнадцать лет.

Аксель протянул было руку, но тут же ее отдернул. Он на месте преступления. Непозволительно так расслабляться. Детектив хотел отвернуться, но не смог. Мертвое лицо на гипсовой основе смотрело на него пустыми глазницами. И в нем Грин видел отражение самого себя, неба и прошлого, ко встрече с которым был решительно не готов.

Он медленно вздохнул и вздрогнул, когда чья-то рука легла на плечо. Резко обернулся.

Марк Карлин кивнул и убрал ладонь. Он выглядел, как всегда, безупречно и элегантно. Каштановые волосы, в которых за последние полтора года появилось много серебра, тщательно уложены, но одна прядка выпущена на свободу и падает на лоб. Лицо гладко выбрито, вид спокойный, никаких синяков под глазами или припухлостей. Профайлер одет в темно-синюю рубашку без галстука. Часы на запястье приглушенно мерцают, привлекая внимание. Элегантен и безупречен до оскомины. Как всегда.

– Кто-то устроил нам настоящее представление, – негромко сказал Марк, так легко входя в разговор, что детектив на мгновение опешил.

Аксель сейчас не мог с такой скоростью переключиться между собственными мыслями, страхами и сомнениями и ворвавшимся в его уединение Карлином.

– Привет, – вяло откликнулся Грин. – А где твой хвостик номер пять?

– Ада? – почти не удивился Марк. – Внизу. Составляет впечатление о доме.

– Ада?

– Ада Розенберг, моя ученица, закончила академию, спецкурс по профилированию…

– Избавь меня от лишних подробностей, – отмахнулся Грин, слега раздраженный наличием очередного стажера и одновременно обрадованный тем, что ему самому никого учить не нужно.

– Почему он лишил ее лица и выставил его напоказ? – сменил тему Карлин.

– Это маска, – негромко проговорил Грин, наконец сумев облечь в слова то, что не давало ему покоя с мгновения, когда он увидел тело.

Маска. Двуличие. Убийца срывает лицо и бросает его под ноги полиции, мол, вы не можете это пропустить. Что главное в этой композиции? Безупречное тело? Отделенная кожа лица? Почему-то казалось, что лицо. Убийца направил на него свет, в то время как кровать освещалась естественно. Да, входя в комнату, ты сразу замечал тело и не сразу понимал, что в этой прекрасной неподвижности не так. А потом поднимал глаза – и увиденное ввергало тебя в ступор.

Профайлер смерил Грина внимательным взглядом карих глаз, будто задавая вопрос: а с чего детектив решил делать его работу? Но на самом деле Аксель уловил в этом взгляде другое. Надо собраться. Пока не подтвердится личность, нельзя давать слабину и рассказывать, что он знал эту женщину. Если выявят личную заинтересованность, попытаются снять с расследования, а он хотел прижать к стенке очередного монстра-психопата, который способен на такое.

Детектив расправил плечи и вернул другу прохладный взгляд темно-синих, почти почерневших от напряжения глаз. Привычный гриновский взгляд, в котором не читались эмоции.

– Снял лицо, открыл истинное нутро? Безобразное? Может, она модель или актриса? Стоит снять размалеванную маску – обнаружишь лишь мышцы и кости?

Аксель легко повел плечами. Резкая речь Карлина его не тронула.

– Может, и так.

Только, если Грин не ошибся, она не модель. И не актриса. И даже не телеведущая.

– Следствие покажет, – усмехнулся Марк. – Надо собирать группу? От отдела профилирования будем я и офицер Розенберг.

Аксель с недовольным видом достал телефон.

– Стажеры. Опять.

Упавший окурок Аксель подобрал и выбросил. А потом прыгнул на мотоцикл и отправился в управление, старательно избегая любого контакта с коллегами. Ему нужно было решить, кто в этот раз войдет в следственную группу. Грин работал один, после дела Рафаэля официально в его отдел никого не относили, но дали право выдергивать сотрудников с нужными компетенциями. Нужно взглянуть на отчет судмедэксперта, согласовать выделение пары-тройки «бюрократических рабов», на которых можно повесить рядовые опросы и сбор информации, и решить, кто будет присутствовать на планерках.

Аксель поехал не в управление. Он остановился у ближайшей парикмахерской. Снял шлем, с некоторым сожалением провел рукой по волосам. А потом, коротко вздохнув, слез с мотоцикла, поставил его на центральную подножку, забрал ключи и открыл дверь.

В эту минуту он четко понимал, что делает и почему. Надежда умирает последней, но он был уверен, что анализ ДНК сюрприза не принесет, и действовал рефлекторно – так, как учила она, так, как выживал в течение многих лет. Чтобы раскрыть это дело, ему нужно вспомнить, кто он такой. За потрясениями последних лет он совершенно себя растерял. А он военный. Элитный солдат, участвовавший в бесконечном количестве операций, о которых даже не писали в газетах.

ПРОШЛОЕ. АННА

3 апреля 1987 года, пятница

20:02, кажется

Место указать не могу, запретили, Ближний Восток

Смешная особенность. Я каждый раз дважды смотрю на часы, когда собираюсь писать в дневник. Первый раз отмечаю время, даю себе обещание обязательно – уж в этот-то раз точно! – запомнить значение. Открываю тетрадь с дневником – и все. Забыла. Приходится смотреть снова.

Что я вытесняю?

Почему я обязательно должна что-то вытеснять? Разве практика дневниковых записей – это не обычная техника? Она вообще не психоаналитическая. А я все равно пишу. Сколько себя помню – пишу, особенно если происходит что-то из ряда вон выходящее. Что-то, заставляющее меня чувствовать иначе. Или просто – чувствовать.

А сегодня важный день. Я пропустила несколько вечеров, не было возможности остаться наедине с собой и спокойно написать пару строк. Только сейчас добралась до места, которое должна буду называть своим домом в ближайший год. Пока ехала, думала, что сошла с ума в тот момент, когда согласилась отправиться… не могу написать, куда именно, это засекречено. Мне четко дали понять, что места, фамилии и звания под запретом, потому что мы тут занимаемся важными делами, о которых все хотят узнать и никто узнать не должен. Наверное, имена тоже не стоит упоминать. А то посадят еще.

Смешно. Нет, совсем не смешно. Я еще слишком молода, чтобы потерять время из-за глупости. Поэтому правила будем соблюдать. А если нет, сожгу дневник.

Короче, когда я поступала в университет с горящими глазами и желанием стать психологом, я не думала, что решу на целый год связать себя работой в армии. И не просто в армии. С ребятами я еще не познакомилась, знаю только, что отряд небольшой и разношерстный. Моя коллега, которая здесь уже несколько месяцев, берет на себя половину, остальные – мои. Работа непыльная: обычные консультации, обычная терапия. Травмы, куда без них. Иногда ПТСР[1]. Иногда я должна решить, останется человек здесь или должен уйти. Список моментов, на которые я должна обращать внимание, новые, разработанные специально для отряда анкеты мне выдали. Буду изучать и постепенно внедрять.

Составили график. Это странно, обычно процесс выбора времени и согласования его с пациентом – это часть сеттинга. А тут в процесс вмешивается внешняя сила. И я не знаю, как это отразится на терапии.

Это как секс втроем, причем вынужденный. Обычно нас двое: я и пациент. А тут еще третья сторона в виде армейского устава. И никакой вам стабильности! Ребят могут сорвать в любой момент.

Я психотерапевт на подхвате. Терапия по вызову.

Ладно, видимо, я совсем устала, раз скатилась в подобные сравнения. Давай сначала.

Я доехала.

Прошла чудовищный конкурс, обошла всех конкурентов, получила годовую ставку, превышающую все, на что я могла рассчитывать дома, вдвое. И завтра я начну практику в качестве самого молодого военного психотерапевта в этом отряде.

Я молодец.

Поймала себя на мысли, что хочу написать «спокойной ночи». Дневнику. Некоторые вещи не лечатся.

Глава вторая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

С главой отдела судебно-медицинской экспертизы Даниэлем Кором детектив Грин был знаком шапочно. Они пересекались на планерках, где Кор исправно присутствовал и даже старался не спать, но вместе не работали. И сейчас, спустившись в лабораторию, Грин слегка удивился, как будто ожидал увидеть здесь кого-то другого.

Даниэль выглядел лет на сорок пять, это был невысокий крепкий мужчина с руками мясника и блеклыми глазами, в которых не читалось ни мыслей, ни эмоций. Он явно не сошел с обложки и внешностью обладал скорее отталкивающей, но Грин привык смотреть глубже. И то, что он чувствовал в судмедэксперте, успокаивало. Так успокаивается профессионал в присутствии другого профессионала: не нужно контролировать непрофильные процессы, ты можешь быть уверен, что все будет сделано на высшем уровне, не хуже, чем если бы задачей занимался лично ты. Кор поднял голову от большого журнала, который заполнял, и посмотрел на детектива. На его лице с крупным носом и неожиданно аккуратно постриженной растительностью эмоций не отразилось, стекло глаз не прояснилось.

– Я еще не начинал, – басовито сказал Кор.

– Знаю. Поэтому пришел.

– Скучно наверху, решили спуститься в ад, детектив?

«Как будто я из ада выбирался».

– Нужно, чтобы анализ ДНК провели как можно скорее. Я сделал запрос в… – Грин осекся, подбирая слова. Не подобрал и оборвал фразу, переключившись. – Словом, вам дадут материал для сравнения, если стандартные пути результатов не принесут.

Кор отложил ручку и, откинувшись на спинку кресла, положил ладони на столешницу.

– Вы что-то знаете.

– Ничего, – отрубил детектив. – Я должен узнать от вас, кто она и что с ней произошло. Ну, помимо очевидного.

Даниэль будто бы хотел улыбнуться, его густые брови дрогнули, губы на мгновение изогнулись, но судмедэксперт встал и снова замкнулся. Он был на голову ниже Грина и поэтому инстинктивно стоял, расставив ноги, будто пытаясь занять больше пространства. Аксель сделал шаг в сторону, и Даниэль двинулся в направлении секционного зала. Шел он неожиданно легкой для человека такого мощного телосложения походкой. Детектив устремился за ним.

– Ее только привезли, к чему такая спешка? – недовольно поинтересовался Кор.

– Убийство странное.

– У вас каждое дело странное, детектив, я наслышан. Но не припоминаю, чтобы вы очертя голову летели в морг. В тот же день! До вскрытия.

Аксель улыбнулся.

– Мне будет достаточно базового осмотра. Я вас выслушаю и пойду к коллегам. А вы позовете ассистента, учеников и спокойно займетесь своей работой. Ну же, доктор, дайте мне хоть что-нибудь.

– Первые часы после обнаружения тела самые неприятные, да? – с пониманием усмехнулся судмедэксперт, толкая металлические двери. – Вы должны включаться в работу, а данных нет. Криминалисты еще ничего не собрали, мы отчет не предоставили. Я помню, как доктор Абигейл дневала и ночевала на работе, лишь бы не разочаровать вас и быстрее предоставить результаты. Она даже делила отчет на части, чтобы сразу отправить вам самое важное. Вы ждете того же от меня?

В темно-синих глазах Грина скользнула молния. Вспоминать о Джейн Абигейл было неприятно. Детектив едко улыбнулся.

– Если честно, доктор Кор, да. – Даниэль рассмеялся. И этот смех Акселя удивил. Он ждал усмешки, или недовольства, или даже агрессии, но не веселья. Взгляд судмедэксперта просветлел, мужчина подошел к металлическому столу, на котором под белой простыней лежало тело, натянул латексные перчатки, оперся о край большими ладонями и взглянул на детектива.

– Не ожидал от вас другого. О вашей требовательности по всему управлению ходят легенды.

– Да ладно, легенды, – вернул ему ухмылку Грин. – Я просто делаю свою работу. И требую того же от других. Как и вы. Я тоже наслышан о мрачном повелителе секционной. Напомните, сколько рядом с вами выдерживают стажеры? Месяц?

Кор расхохотался. И это разом разрядило атмосферу. Аксель позволил себе улыбнуться и расслабленно замереть напротив судмедэксперта.

– Ладно, детектив. Давайте ее осмотрим, – предложил Даниэль. – Случай действительно необычный. Я помню разрезанные лица, залитые кислотой лица, израненные лица. Но не припомню, чтобы в Треверберге кто-то настолько заморачивался. Убийца снял с нее лицо. Возможно, вам будет интересно узнать, что при подобной процедуре, как правило, много крови. Очень много крови. Если там, где вы обнаружили убитую, чисто, значит, лицо сняли в другом месте.

– Проверим, – сделал пометку Аксель.

Кор удовлетворенно кивнул.

– Он снимает с нее лицо. Кладет его на гипсовую голову, при этом маска сделана грубо. – Даниэль перевел взгляд на тумбочку, где стояла гипсовая подставка. Без кожи, правда. И Аксель смог разглядеть слоистость изделия: как будто его делали впопыхах, как обычный гипс при переломе. – Маску мы осмотрим отдельно. Пока она выглядит как гипсовая голова, украденная из любой школы. Но определенное сходство черт, скорее всего, есть, хотя и не полное.

– Рандомная гипсовая голова?

Судмедэксперт пожал плечами.

– Сложно сказать. Кожа в идеальном состоянии. Но если бы убийца делал эту маску сам, то ему потребовалась бы основа, куда ее положить.

Судмедэксперт осторожно сдернул белоснежную простыню и сложил ее на бедрах жертвы.

Грин снова увидел красное нечто вместо лица и поежился. Волосы женщины уже не казались столь безупречными, в холодном свете ламп они выглядели безжизненно. Сердце болезненно сжалось.

– Кожа гладкая, следов побоев нет, – механически продолжил Кор, внимательно осматривая тело. – Есть небольшие потертости на запястьях, но это непохоже на следы борьбы. Синяков нет. До лица мы сейчас дойдем, помимо него на теле только одно существенное повреждение – ей проткнули сердце. Точнее скажу после вскрытия, но почти уверен, что это так. Думаю, это обычный нож или кинжал с широким лезвием. – Он взял линейку. – Две трети дюйма. И опять нет крови. Кожа слишком чистая, нет блеска. Возможно, он ее вымыл, а потом насухо вытер. Анализы покажут. Вы заставляете меня делать двойную работу, детектив. – Даниэль поднял на Грина снова холодный и будто бы мертвый взгляд. – Я не люблю чувствовать себя дураком.

– Для меня все важно, – негромко отреагировал Аксель. – Продолжайте. Пожалуйста.

– Время смерти предположительно с 22:00 до двух ночи. – Кор, кажется, успокоился. Он склонился над телом. – Что касается этого чуда народного творчества, разрезы аккуратные, но непрофессиональные. Убийца знает, где резать, чем и как, но явно делает это не каждый день. Вот, рука сорвалась, он порезал ей ухо. А тут, – он указал на линию подбородка, где, подойдя ближе, детектив заметил тонкую царапину, – снова сорвался. Не хирург, не патологоанатом, не судмедэксперт. Но действует холодно и четко. Кожу сохранил ровно настолько, сколько необходимо, чтобы полиция застала композицию в относительно первозданном виде.

– От чего она умерла?

– До вскрытия не скажу. Вы, возможно, уже готовы сделать вывод, что смерть наступила из-за проникающего удара в сердце. Но я бы не делал далеко идущих выводов. Возможно, это посмертный акт.

Грин решил не комментировать. Кому потребуется нанести один-единственный точный удар в сердце, если цель – не убить? Если предположим, что жертва уже мертва?

– И нет сопротивления?

– На первый взгляд нет. – Кор бегло осмотрел голову жертвы, перебирая шелковистые волосы. – По голове ее тоже не били.

– Значит, она его знала? – Аксель поднял на коллегу взгляд. – Или он подкрался и она не успела среагировать?

– Этого я не говорил, детектив, – пожал плечами судмедэксперт. – Как бы там ни было, если бы он хватал ее за руки или за плечи, мы бы это уже установили. По поводу сексуального контакта скажу позже. Анализ ДНК сделаю. Но это не быстрый процесс, вы же знаете.

Аксель опустил глаза.

– Знаю. Сделайте, что в ваших силах.

Даниэль снова укрыл тело, стянул перчатки и сложил руки на груди.

– Как будто может быть иначе, – пробормотал он. Детектив скупо поблагодарил, кивнул и направился в сторону выхода, думая о том, что его больше задевает: то, что убийца осторожен, или то, что он не врач? Или то, что сам Аксель не может до конца понять мотив? При этом перед внутренним взором стояло не лицо, вернее, его отсутствие. Грин думал о надрезе на груди. О лезвии, которое скользнуло под ребра, вспороло перикард и навсегда остановило сердце. Даже если все было совершенно наоборот и это холодное сердце остановилось по другой причине.

ПРОШЛОЕ. АННА

12 апреля 1987 года, воскресенье

21:00

Мне кажется, что все знания, которые я получила в Сорбонне, знания, которые впитывала позже, практика, которая у меня была, установки и все то, на чем держалась моя личность, трещит по швам. Просто рушится к чертям.

Я не вела дневник больше недели. Возвращалась в комнату и падала от усталости. Сил хватало только на то, чтобы принять душ и кое-как привести себя в порядок. А потом армейский распорядок. Я привыкла рано вставать, но здесь мое «рано» – это ты безбожно проспала, доктор Перо, встала и вышла на пробежку. Честное слово. Подъем у них в четыре. Отбой в десять. Весь день тренировки, обучение. Здесь круче, чем в университете.

Я познакомилась с коллегой. Она психиатр по первой специализации и психотерапевт по второй. Передала мне половину ребят, в основном тех, кто служит меньше трех лет. Говорит, что им нужен незамыленный взгляд. Я думала, что в такие места приходят служить только те, кто уже прошел обычную армию, взрослые люди, принимающие решения осмысленно. Но ошибалась, потому что почти все, с кем мне предстоит работать, – это ребята до двадцати пяти.

До двадцати пяти.

Да каждый из них – мультипрофессионал, который может и в строении ядерной бомбы разобраться, чтобы ее обезвредить, и найти общий язык с местными, и прикинуться искусствоведом, если того требует задание. Больше всего меня поразила система обучения и то, что эти люди из себя представляют.

А еще их внутренняя бездна.

Но я опять себе вру, а обещала, что буду честна хотя бы в дневнике. Все ребята интересные, разные, каждый со своим изломом. Но поразили меня не мои пациенты. А один из тех, кто остался у коллеги. Формально мы друг другу никто, и поэтому я могу простить себе любые эмоции, хотя они глупы. Честное слово, глупы.

На днях он вернулся с очередного задания. Я не выдержала и посмотрела досье, по меньшей мере то, которое доступно психологам. Девятнадцать лет, из которых почти три он здесь. Доброволец, приехал из Треверберга. Сирота. Но не выглядит как сирота и не ощущается.

Я сидела с книжкой на лавочке у столовой. В какой-то момент почувствовала, что на меня смотрят. Не так, как все тут, не так, как на родине. Я привыкла, что мужчинам нравится моя внешность, но дальше они не заглядывают. Им достаточно клише «куколка», которое так легко прилепить к миловидной блондинке. Но в этом взгляде ощущалось что-то еще. Я хочу запомнить этот момент, поэтому опишу. Даже если это глупо и я веду себя как идиотка. Я могу позволить себе роскошь быть идиоткой перед собственным дневником.

Когда я подняла глаза, он стоял, прислонившись спиной к стене столовой и скрестив ноги. Сигарета в зубах, светлые, как у меня, волосы чуть длиннее, чем можно ожидать в армии, но здесь, на удивление, не существует правил, регламентирующих длину волос, – может быть, естественная стрижка помогает ребятам в работе? Хотя этот точно нигде и ни с чем не сольется. Он слишком яркий. Слишком… свежий? Я помню миг, когда наши взгляды встретились, и солнечный день будто померк. У него темно-синие внимательные и холодные глаза человека, который видел ужасные вещи. И, скорее всего, делал ужасные вещи. Выглядит взрослым, но что-то выдает истинный возраст, что-то в изгибе губ или в еще оставшемся намеке на мягкость черт. Высокий, очень высокий. Широкие плечи, атлетическая фигура – как у всех здесь. Рубашка на груди распахнута, виден загар. На шее какая-то цепочка – блестит, отвлекает.

Мы смотрели друг другу в глаза больше минуты. Я чуть не выронила книгу (надеюсь, зачитанный до дыр Фрейд меня простит). Парень медленно взял сигарету и опустил руку, позволяя пеплу упасть на землю. Я заметила, как сжались его пальцы. Не знаю, обжегся ли, но он не дрогнул. А потом резко разорвал зрительный контакт, бросил окурок в урну и направился ко мне.

Я инстинктивно откинулась на спинку скамейки, тупо пытаясь уговорить себя думать о работе, о своей цели, о диссертации, о чем угодно, но только не о том, что мое сердце впервые за всю жизнь подало голос. А мне двадцать девять! Скоро тридцать. Я медик и психолог и всегда считала, что сказки про любовь с первого взгляда придумывают несчастные женщины, у которых есть лишь один мир – иллюзорный. Выходит, я тоже такая несчастная женщина. Только иллюзии у меня другие: иллюзия важности карьеры, фанатичная влюбленность в науку, планы на жизнь. Эта чертова минута перечеркнула все, чем я дышала. И это было глупо. И сладко.

А сейчас стыдно. Но я пообещала себе описать все честно. Так, как оно было в тот момент. Чтобы запомнить именно таким.

Парень приближался, я не дышала. Фрейд висел на волоске от того, чтобы упасть на горячую землю. Когда между нами осталось меньше метра, я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Он улыбнулся. И эта улыбка расколола мою жизнь на «до» и «после». Вернуть ее я не смогла. Поэтому тупо смотрела ему в глаза, зная, что выгляжу слегка удивленной и холодной. Какая буря бы ни бушевала в груди, я всегда умела держать лицо и притворяться вежливым профессионалом.

– Вы – доктор Анна Перо? – без обиняков спросил он. Я медленно кивнула.

– Будем знакомы. Я Аксель Грин. Добро пожаловать на Восток.

Он по-мальчишески усмехнулся и протянул мне руку. Сухую, горячую, крепкую руку с тонкими длинными пальцами музыканта или врача. Он сжал мою ладошку, а потом неожиданно перевернул ее и коротко поцеловал. Старомодно.

А потом развернулся и ушел, оставив меня в растерянности, а доктора Фрейда в пыли.

Видимо, «Психопатология обыденной жизни» – не то, что стоит перечитывать в подобном месте. Или то?

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Управление полицией Треверберга

Вернувшись из морга в кабинет, Аксель думал о том, что мотив преступника в этом деле должен лежать глубже, чем обычно. Вряд ли это какая-то миссия.

Анна Перо стала прославленным психотерапевтом. Зачем срывать лицо с психотерапевта? Кто мог это сделать? Или у нее все-таки был роман?

Детектив даже пожалел, что не следил за ее жизнью и почти ничего о ней не знал. Сейчас пригодилась бы любая информация. А так придется действовать стандартно: запрашивать архивы, ставить задачу айтишникам, чтобы те нашли все упоминания, восстановили круг контактов. Аксель знал только, что она долго жила во Франции в одном из прекрасных городов на побережье Средиземного моря.

Почему она здесь? Когда приехала? Почему ее убили? Убийца выбрал ее в жертвы случайно или осознанно? За профессию или еще по какой-то причине?

Грин не давал себе провалиться в прошлое, позволить замороженному сердцу пропустить еще хотя бы один удар. Ему казалось, что любое потрясение нанесет непоправимый урон. Последние несколько лет его перестроили. Но даже на фоне пережитого найденное тело Анны Перо казалось катаклизмом. Он терял способность дышать и мыслить здраво. И не мог раскрыться, не мог показать, что знает ее. Что когда-то до самозабвения любил ее. Иначе у него заберут дело, а этого он себе не простит. Только он сможет найти убийцу и, если надо, наказать его. Наказать не согласно букве закона, а согласно армейскому уставу, уставу его подразделения. Так, чтобы никто и никогда не смог бы вытащить этого мудака из тюрьмы.

Рука сама потянулась, чтобы собрать волосы в хвост, но лишь взъерошила то, что от них осталось. Тонкие пальцы пробежались по сетке шрамов над левым виском. Шрамов почти незаметных, надежно скрытых шевелюрой. Шрамов, которые остались после армии и о которых он не любил говорить, как будто стыдясь самого факта ранения, из-за которого был вынужден уйти на гражданку.

Грин прикрыл глаза. Мучительно хотелось курить. Но вместо этого он встал, взял специальную губку и тщательно стер остатки надписей после прошлого дела с белой доски. Потом развернулся, взял со стола два снимка, которые уже проявили фотографы, и приклеил в центре: обнаженное женское тело в современной идеально чистой спальне и гипсовая голова, на которой лежит лицо. Имя он предусмотрительно не написал. А потом схватил куртку и стремительно вышел из кабинета.

По иронии судьбы сегодня его ждало еще одно крайне неприятное дело.

Глава третья

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Судебная психиатрическая клиника доктора Аурелии Баррон

Доктор Аурелия Баррон получила эксклюзивное право на размещение в стенах своей клиники особо опасных преступников. Год назад закончилось строительство тюремного блока и третьей линии ограждений, город выделил охрану, улучшил систему безопасности и видеоконтроля. Гражданскую клинику вынесли в первый контур, а вот тюрьма находилась в третьем, последнем. Конечно, она не выглядела как классическое режимное заведение, и любой продал бы душу за то, чтобы отбывать наказание здесь, а не в обычной тревербергской тюрьме. Но с точки зрения безопасности Аурелия совместно с городской администрацией поработала на славу, превратив свою клинику в неприступную крепость.

Грин поездку к Аурелии откладывал как мог. И только сегодня, увидев труп Анны, понял, что пришло время оборвать все кровоточащие нити, связывающие его с болезненным прошлым. Он не узнавал сам себя: бегать от боли не в его правилах, но именно это он и делал уже сколько лет – бежал. Поэтому детектив впервые за год позвонил доктору и обозначил, во сколько и на сколько сможет приехать. Она подтвердила встречу, и Грин отключился, не позволив себе получить лишнее мгновение на то, чтобы передумать.

Аксель уехал из управления. Мощный мотоцикл нес его за город по идеальному асфальту. Холодный ветер бил в шлем. Было непривычно без густой гривы волос, но он начинал входить во вкус, вспоминая.

Вспоминая самого себя.

В армию он ушел в шестнадцать. Готовился к ней еще с приюта. Когда Сара Оппервальд-Смол подписала документы на усыновление, юный Аксель не нашел в себе сил, чтобы рассказать ей о том, что он планирует стать военным. Сара видела его успехи и думала, что он свяжет свою жизнь с наукой. Грин и связал, но в другом качестве.

Шесть лет принесли ему больше, чем некоторым – десятилетия. В Треверберг он вернулся в двадцать три, получив серьезное ранение в голову. Командир тогда сказал: «Ты сможешь восстановиться на службе, если захочешь». Он не захотел.

Вариантов, где применить полученные навыки в мирном русле, было немного. Грин поступил в полицейскую академию и стал детективом. Всю жизнь он занимался расследованиями, поиском пропавших людей и ответов на вопросы. Всю жизнь в той или иной мере он занимался вопросами справедливости и влияния. Служба в полиции помогла ему спуститься со стратегических высот на тактические – и в какой-то степени найти себя. Найти, чтобы разрушить до основания все, чем он жил и дышал из-за глупого чувства, от которого не было спасения ни во время отношений, ни после.

С горькой усмешкой удивляясь собственной слабости, Аксель оставил мотоцикл и шлем на внешней парковке, подошел к охраннику, показал ему удостоверение. Тот кивнул, несколько секунд пристально вглядывался в лицо детектива, но пропустил без лишних вопросов: полицейского ждали.

Стремительным шагом Аксель пересек пространство внутреннего двора, опрятного, даже, скорее, вылизанного, добрался до второго поста охраны, снова показал документы. Его нашли в списках, проверили металлоискателем, пропустили. С каждым шагом Грин все глубже и глубже погружался во внутреннюю бездну, понимая, что, несмотря на такой большой промежуток во времени, он не готов.

Аурелия Баррон встретила его в кабинете, который располагался на первом этаже тюремного блока. Здесь все было так же, как в гражданской клинике, если бы не тройные металлические двери, охрана и кое-то еще: атмосфера. Здесь дышалось тяжелее. При виде Грина женщина поднялась с места и протянула ему руку, которую он пожал без каких-либо эмоций. Аурелия была красивой блондинкой, ухоженной, даже роскошной, но сейчас для него она являлась тем самым человеком, который заставляет тебя встать перед зеркалом и посмотреть в глаза самому себе и прошлому. Прошлому, которого стало слишком много. Грин знал, что такое терапия, и сторонился специалистов, даже если должен был взаимодействовать с ними по другим вопросам. Он свое уже отходил.

– Спасибо, что пришли, детектив.

Аурелия села в кресло напротив него, показывая, что пространство безопасно и она не прячется. Ее странные медово-янтарные глаза блеснули. Она обратила внимание на смену имиджа, но ничего не сказала, достаточно выдержанная, чтобы не задавать глупых вопросов.

Грин сидел, напряженно выпрямив спину, положив руки на колени и переплетя побелевшие пальцы. Пусть кто-нибудь позвонит и вызовет его на место преступления. Пожалуйста.

– Вы не оставили мне выбора, – сухо ответил он, поднимая на нее глаза. – Я ясно дал понять, что не хочу иметь с этой женщиной ничего общего. Я подписал бумаги, позволяющие врачам творить все, что придет в голову, еще полгода назад. Но вы настояли на встрече. Напомните, на что вы сослались?

– Это судебная клиника. И состояние пациентки – моя ответственность. Если для лечения мне нужна встреча пациентки с кем-то, я имею право требовать этой встречи. Согласно законодательству, естественно.

Его раздражало ее спокойствие. Его бесил ее профессионализм. Но на самом деле он злился не на Аурелию Баррон, а на себя: на свою слабость и на тот парализующий душу страх, который просыпался внутри, стоило ему подумать о встрече.

– Мисс Эдола Мирдол[2] вышла из комы прошлым летом, – негромко продолжила Баррон, слегка наклонившись к Грину. Он не пошевелился даже тогда, когда уловил терпкий аромат ее духов. – Ее держали под наблюдением специалистов. Ее тело парализовано ниже талии, но сознание на первый взгляд показалось ясным. Она отзывалась на имя «Энн» и не отзывалась на «Эдолу». В больнице решили, что это маскировка и она не хочет, чтобы ее связали с преступницей, как любой другой на ее месте. Но в ходе бесед со мной возникло недопонимание. Она не помнила и брата, ничего не знала о детском доме. Я заподозрила, что все не так просто, и ускорила ее перевод сюда. Я не трогала вас полгода, детектив.

– Но решили тронуть сейчас.

– Это редчайший случай диссоциативного расстройства идентичности, который предположительно показывает сразу два синдрома: множественную личность и фугу.

– Что?

Аксель нервно провел пальцами по переносице. Хотелось коснуться волос, но привычной длины не было, и он снова сцепил руки, пытаясь окружить себя коконом защиты.

– Фуга – это состояние, когда человек теряет память о предыдущей личности и придумывает себе новую. Множественная личность – расщепление ядра личности на составляющие.

– Я знаю, что такое множественная личность, – зло прервал детектив. – Я не понимаю, при чем тут я и… – Ее имени он так и не произнес. Он не мог назвать женщину, с которой когда-то делил постель, «Энн». Она была Эдолой Мирдол. Монстром, который убил множество невинных детей. Он не мог поверить в то, что это чудовище когда-то шептало ему нежные слова, а он сам сходил с ума от одной мысли, что рано или поздно наступит момент, в котором ее не будет рядом с ним.

– Я подозреваю, что в случае с Эдолой Мирдол диссоциативное расстройство проявило себя еще в детском доме, – все так же негромко и размеренно продолжила доктор Баррон. – Ее личность раскололась как минимум на две, но скорее, больше. Подозреваю, что Душитель и та Энн Лирна, которую знали вы, – это разные личности. То, что произошло у озера, детектив, убило Душителя.

Аурелия задумалась, подбирая слова. Аксель смотрел на нее немигающим тяжелым взглядом. Он понимал, о чем речь, и не понимал. Все казалось глупым, как будто он смотрел дешевое кино. В армии Грин сталкивался с синдромом множественной личности. Тогда о нем только начали говорить, его считали мифом. Но одна из целей была именно такой. Детектив видел переключение, хоть и не поверил в него. Но как соотнести мифический синдром с… с ней?

– Когда вы встречались с женщиной, это была Энн, – начала Аурелия, возвращая себе его внимание. – Энн понятия не имела о наличии второй личности. Не знала об убийствах, не понимала, что происходит и почему она теряет время. На сессиях она рассказывала, что иногда обнаруживала себя сидящей где-нибудь в парке, хотя не помнила, чтобы выходила из дома. Приступы стали реже, когда появилась кофейня, но потом возобновились. Энн не помнит, что произошло у озера.

– Я не понимаю.

– Вы были не с серийной убийцей, – прямо заявила Баррон. – И сейчас сознанием владеет личность, которую я называю «Энн». Эдола умерла. Она повесилась и ушла из контура. Может, распалась, может, слилась с основной личностью, может, затаилась. Но ее нет. Поверьте, я выманивала как могла. Даже подходящего ребенка приводила. Она не реагирует.

– Играет.

– Не думаю. Я хочу, чтобы она посмотрела на вас. Мне важно понять, что она чувствует к вам на самом деле. И как отреагирует, увидев, что вы… изменились. Она все время говорит о вас, спрашивает, где вы и что с вами. Почему не приходите и почему не заберете ее домой.

Аксель уронил голову на руки.

– Это невыносимо.

Он почти не удивился, когда теплая ладонь доктора коснулась его плеча и легонько сжала. Аурелия молчала, Грин тоже не спешил нарушать тишину. Ее прикосновение успокаивало, позволяло обрести почву под ногами. Никаких мыслей в голове не было, только тупое и ноющее желание отправиться в бар, чтобы напиться. Чего он, конечно же, не сделает. Но очень хочется. А еще больше хочется поговорить. Хоть с кем-то поговорить о том, что происходит. О том, чье тело сегодня нашли. О том, как мучительно ноет сердце. Доктор Баррон сказала то, о чем можно было мечтать, то, что оправдывало его самого и его любимую, что объясняло чудовищную реальность и давало индульгенцию на все, что они успели натворить. То, за что хотелось ухватиться – но нельзя. Грин понимал, что нельзя. Он не может любить убийцу. Даже если она себя таковой не признает, даже если она действительно страдает от редкого психического заболевания. Даже если ее психика сама уничтожила монстра, она не имеет права быть рядом с Грином, он не имеет права быть рядом с ней. Прошло два года. Неужели короткий трехмесячный роман навсегда выжег его сердце? Неужели все происходящее нужно только ради того, чтобы его глупая душа научилась наконец не привязываться?

Детектив поднял голову и посмотрел доктору в глаза.

– Что от меня требуется?

– Просто зайдите к ней. Сядьте напротив. И дальше делайте и говорите то, что посчитаете нужным. Но без резких движений, пожалуйста. В случае с такими пациентами никогда не знаешь, что вылезет.

Просто зайти и встретиться с ней лицом к лицу. Какие мелочи.

ПРОШЛОЕ. АННА

16 мая 1987 года, суббота

В каждом из нас живет множество сущностей – субличностей. На работе мы в одной маске, дома в другой, среди друзей примеряем третью, а перед любимым человеком тщательно выстраиваем четвертую, до безумия боясь того, что он заглянет за края и увидит истинное лицо. То, которое мы сами видеть боимся, потому что посмотреть в глаза своим демонам сможет не каждый – и почти никто не способен на это без терапии.

Всю сознательную жизнь я занималась психологией. Я в терапии с тринадцати лет. Продумала каждый шаг карьеры, отчаянно стремясь туда, где сейчас находилась. Лучшая на курсе, лучшая на работе, публикации в крупнейших французских и международных изданиях. Даже влюбляясь, я оставалась в состоянии повышенной готовности.

Но не сейчас.

Сейчас я с ужасом и болью видела в себе другую женщину, другие проявления, другую Анну. Ту, которой я становилась, стоило Акселю переступить границу базы. Эта Анна легкая. Ей плевать на условности. Ей пока хватало осторожности и чувства собственного достоинства, чтобы не показывать всю палитру бушующего в груди урагана, но, кажется, долго это не продлится. Эта Анна может часами сидеть на злополучной лавочке с книгой в руках в надежде, что он снова встанет напротив, коснется спиной стены и закурит, теребя сигарету пальцами. Эта Анна просыпается, стоит мне выйти за пределы кабинета. Она безраздельно владеет моим личным временем и тратит энергию на ерунду. Она следит за тем, чтобы безупречно выглядеть. А это непросто, особенно когда на улице жара под пятьдесят или налетает песчаная буря.

Эта Анна совершенно не думает о том, что ей двадцать девять, а ему девятнадцать. Она вообще не чувствует разницы в возрасте. Она думает о том, что он красив, умен и сдержан. И эта сдержанность, некоторая холодность, с которой он держится со всеми, включая ее, покоряет. Эта Анна не думает о последствиях.

Иначе как объяснить то, что произошло сегодня?

Он вернулся из командировки неделю назад. Пару дней провел на обследовании в госпитале, потом присоединился к тренировкам, но на терапию к моей коллеге не ходил: видимо, то дело, в которое он был сейчас вовлечен, нетравматично или он справлялся.

Мы встретились, когда я шла из психологического центра в сторону дома после тяжелого рабочего дня, а он сидел у больничного корпуса и курил, смотря в стремительно темнеющее небо.

Мне стоило пройти мимо. Но вместо этого я остановилась. Прямо напротив него, точно зная, что он заметил. Удержалась от победоносной улыбки, когда он опустил руку с сигаретой, выдохнул дым и замер. Мне – или той новой Анне, о которой я ничего не знала, – до безумия хотелось сесть рядом и почувствовать его запах. Понять, как реагирует мое тело, а не только фантазия. И я беспечно сделала шаг к нему. А потом еще один.

– Прохлаждаетесь, офицер?

– Вы пришли спасти несчастного пленника из лап врачей, доктор Перо? – с неподражаемой улыбкой, от которой у меня волосы встали дыбом, спросил Аксель.

– Вы не выглядите несчастным пленником.

– Здесь учат прятать свои эмоции.

– И вы, конечно же, лучший ученик?

Он слегка наклонил голову, как будто так мог лучше меня рассмотреть. А потом просто протянул руку. Просто. Протянул чертову руку.

Надо было рассмеяться или сделать вид, что я не заметила. Но вместо этого я, замирая от восторга, вложила пальцы в его ладонь и позволила ему усадить меня рядом с собой – в непозволительной в любой другой ситуации близости. Я старалась сохранять спокойствие, но, кажется, забыла, как дышать. Парень продолжал расслабленно сидеть на чертовой скамейке. Сигарету он потушил и оставил в пепельнице, а сам откинулся на спинку и снова посмотрел в небо. Почти стемнело, но я видела его профиль. Четкий, будто прорезанный во тьме скальпелем. На лице легкая щетина, которая ему несказанно шла. Губы расслаблены, но на них долго смотреть я не смогла.

Я сидела рядом с ним и боролась сама с собой, пытаясь объяснить себе, что наша разница в возрасте – это серьезно, что он совсем юн. Но мерзкий голосок внутри все время напоминал, что здесь мужчина становится мужчиной в десятки раз быстрее и на самом деле он взрослее большинства из тех, с кем я встречалась на гражданке. Ощущался он точно взрослее. Спокойнее. Как будто на него можно положиться.

– Скрывать чувства меня научила не армия, – неожиданно заговорил Аксель.

Я сейчас описываю это и не понимаю, как подобрать слова, как сохранить это на бумаге. Важнее, наверное, то, что это останется в моей памяти, как бы дальше ни развивались события. В тот момент, когда мы сидели на скамейке, а я вдыхала терпкий аромат его волос, я чувствовала себя абсолютно и глупо счастливой. А сейчас мне хочется плакать. Хорошо, что завтра у меня нет пациентов. Можно будет собраться с силами, чтобы вернуться в жизнь и в саму себя.

Но там, на скамейке, мне открылось что-то новое. В нас обоих. Мы просидели рядом до ночи, наплевав на режим. Говорили ни о чем. Ни одного лишнего вопроса, ни одного нырка в прошлое, никаких намеков. Мы просто сидели рядом. Он не делал попыток меня обнять, а я не пыталась пододвинуться ближе. Как будто мы оба обозначили то идеальное расстояние между ними, которое нужно именно сейчас. Я растворялась в происходящем. А потом он проводил меня до дома. И вернулся в больницу, сообщив, что завтра получит свободу и обязательно меня найдет.

Мне хочется смеяться и плакать. Я себя не узнаю. Только сердце стучит так громко. Наверное, мне снова будут сниться его синие глаза.

Глава четвертая

НАСТОЯЩЕЕ. МАРК

Доктор Марк Элиран Карлин почти не удивился, не обнаружив Грина в кабинете. Он вернулся после осмотра места преступления и долгого разговора со стажеркой Адой Розенберг, перспективной молодой женщиной, которая прошла огонь, воду и медные трубы, чтобы получить официальный статус ученицы именитого профайлера. В голове привычно строились гипотезы, Карлин размышлял о преступлении, заинтригованный. Он работал со смертью чуть ли не со школьной скамьи, но далеко не всегда та оказывалась столь интересной. Удалили лицо. Ну надо же.

Аурелия Баррон не взяла трубку, Марк сложил отсутствие Грина и недоступность психиатра и нахмурился. Но тут же отбросил в сторону лишние мысли и усилием воли заставил себя думать о лице.

Ученица сидела напротив. Она что-то сосредоточенно писала в блокноте. Странно, но ее присутствие успокаивало. Все-таки преподавание и наставничество – это то, для чего он был рожден. Грустно, что нужно было лишиться мира и души, чтобы это осознать.

– Что означает в психологии лицо?

– Идентичность, – мгновенно отреагировала Адарель. – Личность. Образ «Я». «Я истинное» и «Я идеальное», когда с помощью лица пытаются подать себя под определенным углом.

– А когда убийца уничтожает лицо?

– Если он режет его или просто закрывает тканью или еще чем-то, то речь про обезличивание, – заученно ответила ученица. Она знала теорию. Но иногда банальная теория помогает достучаться до сути, даже если кажется, что ты ходишь по кругу. – Обезличить – все равно что убить.

– Напоминает стирание имен в Древнем Египте. Пришел новый фараон к власти – быстро подчистили имена на статуях и саркофагах по всей стране.

Ада кивнула.

– Да, напоминает. Но у нас другой случай. Лицо в идеальном состоянии, если не считать того, что кожа без крови превращается в пергамент. Но по меньшей мере она дождалась часа Х – когда ее увидит полиция.

Час Х. Карлин откровенно сомневался, что это представление рассчитано на полицию. Слишком замороченный пассаж. Масштаб размышлений, которые предшествовали удалению лица, должен быть совершенно иным. И при этом, если бы преступник хотел массовости, вероятнее всего, он бы выбрал другое место преступления. Старая половина Треверберга, где на пять гектаров четыре дома, – не то. Может, он ее фотографировал? Этого они пока не узнают. Но следов перемещения в комнате не обнаружено. Там вообще стерильно, как в музее. Удалил лицо, оставляя послание самой жертве? Или это метафора?

Во всем этом Карлин чувствовал жгучую обиду. Да-да, именно обиду. Что-то настолько пронзительно-личное, что стало понятно: искать надо в окружении жертвы. А еще надо вернуться к основам. Теория помогает думать.

– Ада, давай сначала. Что ты помнишь про значение лица в психоанализе?

Адарель прерывисто вздохнула, а потом заговорила:

– Лицо является одним из ключевых понятий в психоанализе. Оно играет важную роль в теории Зигмунда Фрейда о структуре личности. Согласно его концепции, личность состоит из трех компонентов: «оно», «я» и «сверх-я». «Оно» представляет собой бессознательные инстинктивные влечения и желания человека. Это биологическая часть личности, которая стремится к удовлетворению первичных потребностей (в пище, сне, безопасности). «Я» – это сознательная часть личности, которая занимается регуляцией поведения человека в соответствии с требованиями общества. Эта структура отвечает за самоконтроль и принятие решений. «Сверх-я» – это моральная сторона личности, которая формируется под влиянием родителей, учителей, религии и других авторитетных фигур. Она содержит нормы и ценности, которые человек считает правильными или неправильными. Лицо играет важную роль в формировании всех этих структур. В частности, оно помогает нам отличать себя от других людей и понимать свои чувства и эмоции. Кроме того, лицо может служить средством коммуникации между людьми. Например, улыбка может выражать радость или удовольствие, а хмурый взгляд – гнев или разочарование.

Взгляд Карлина вспыхнул. Он посмотрел на ученицу.

– Значит, помимо обезличивания у нас есть еще кое-что.

Ада победоносно улыбнулась.

– Без лица человек не может общаться.

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Судебная психиатрическая клиника доктора Аурелии Баррон

Доктор Баррон ушла вперед, чтобы приготовить пациентку к встрече, а Грин замер в коридоре, вращая в пальцах телефон, чтобы хоть как-то избавиться от нервозности. В голове было спокойно и тихо, мысли отступили, только неясная тревога жгла висок и глаза, заставляя детектива двигаться. Короткая вибрация аппарата слегка удивила, но Аксель не сразу поднес экран к лицу, будто все, о чем он умолял небеса или ад еще час назад, теперь не имело значения.

Лорел Эмери: «Зайди вечером в „Черную дыру“, не пожалеешь».

Грин позволил себе улыбнуться и выключил телефон. За минувшие месяцы между ним и журналисткой установился холодный мир, изредка прерываемый пламенными встречами. Он спрятал аппарат во внутренний карман пиджака, расправил плечи и поднял голову как раз в тот момент, когда дверь отворилась и показалось строгое лицо Аурелии.

– Проходите, детектив, – позвала она.

Времени на сомнения не осталось, и Аксель шагнул в неизвестность.

Палата, в которой он оказался, была на удивление просторной и светлой. Атмосферу не портили даже решетки на окнах. Красный огонек, отражающийся в матовом стекле, свидетельствовал о том, что охрана включена. Окно прикрывали шторы из светлого хлопка. Мебели здесь было немного, только самое необходимое. Все обито поролоном и мягкой тканью. Кровать, стол, инвалидное кресло. За ширмой – туалет с душевой. Внутренних дверей не было, после череды самоубийств пару десятков лет назад тревербергский минздрав ввел новый стандарт, запрещающий двери в подобных палатах.

Мирдол сидела в инвалидном кресле. Аксель посмотрел на нее в последнюю очередь. Он прошел в палату, услышал, как закрылась дверь. По широкой дуге обошел стол и опустился на стул. Хотел положить ногу на ногу, но передумал. Он сидел с идеально прямой спиной, как будто был не военным, а аристократом. Сжал зубы. И наконец поднял на нее глаза.

Сердце пронзила такая острая боль, что на мгновение он потерял способность дышать. Или на вечность. Ярко-зеленые глаза увлажнились. По идеально белой щеке скатилась слеза. Чувственные губы, которые он когда-то с такой отчаянной жаждой целовал, приоткрылись в несмелой улыбке.

Аксель чувствовал присутствие Аурелии, которая заняла свое место в углу палаты, и только благодаря этому не вылетел вон. Слишком прекрасна была рыжеволосая женщина. Слишком обманчиво-невинна. Слишком псевдочиста. В своем белом костюме, обезвоженная, тонкая и хрупкая, она казалась почти прозрачной. Только огненное облако постриженных до уровня плеч волос обрамляло бледное лицо – бледное, но прекрасное, не болезненное, а изысканное.

Девушка медленно подняла руку и прикоснулась тонкими пальчиками к губам.

– Ты пришел. Видите, доктор Баррон? Я же говорила, что он придет! Я же говорила, что…

Она осеклась, так и не сказав что-то важное. Грин инстинктивно слегка наклонил голову к плечу, будто так он лучше бы услышал то, что слышать вообще нельзя. Ее голос почти не изменился. Будто стал слегка глубже, чуть ниже. Из-за травмы шеи? Что у нее было? Перелом? После комы люди долго приходят в себя. Он ожидал, что увидит живой труп. Но вместо него перед ним сидела Энн. И сейчас, глядя ей в глаза, он распадался на части.

– Ты же знаешь, – с трудом начал Грин, – работа.

Она несмело кивнула.

– Все мы носим маски, – проговорила Энн, окончательно выбивая почву из-под ног. – Ты не знал моей тайны, моей страшной тайны о потерянных часах. Я плакала, не понимала, что происходит, обнаруживала себя в таких местах, где бывать не могла. Инвентаризация, помнишь? Ты оставил меня дома. Я занялась кофейней, а знаешь, где себя обнаружила?..

– Перестань…

– Я сидела на скамейке у моста, соединяющего Старую и Новую половины, – с неожиданной силой продолжила молодая женщина. – Сидела там, видимо, давно, потому что ноги затекли. Они говорят, – она зло мотнула головой в сторону Баррон, – что я убийца. Ты можешь в это поверить? Ты знаешь меня лучше кого бы то ни было!..

– Я совсем тебя не знаю, – с прохладцей отозвался он, прерывая поток ее мыслей. – В последний раз я видел тебя знаешь когда?

Она побелела.

– Я застал тебя с ребенком, которого ты вздернула на дереве, – безжалостно продолжил Аксель. – Не волнуйся, девочка жива. Я вытащил ее из петли и запустил сердце.

Он хотел сказать еще много. Про то, что Энн повесилась, убив их ребенка. Про ее сообщения, которые он так и не решился стереть. Про рухнувший мир, про те чувства, которые уничтожили его. Про год мрака и одиночества, когда он медленно убивал себя в ночных клубах, пристрастился к запрещенным веществам, алкоголю и потерял связь с самим собой и с реальностью. Про то, как разрывали его душу любовь и ненависть. И стыд. За то, что он ничего не увидел. Чувствовал же, что с ней что-то не так, но ничего не сделал, чтобы перепроверить. Он был опьянен.

Энн заплакала.

Аурелия не вмешивалась.

А Грин вдруг почувствовал, как эти слезы – ее слезы – медленно, но неотвратимо очищают его душу от пережитого кошмара. Ему вдруг стало легче дышать. Он расслабился, откинулся на спинку стула и, кажется, улыбнулся.

– Это была не я, – сквозь слезы прошептала девушка.

Монстр. Убийца. Душитель. Эдола.

Энн. Его рыжеволосое солнце.

Его проклятие, надежда. Морок.

– Мне рассказали, – ответил он. – Ты хотела меня видеть. Зачем?

Ее глаза расширились.

– Я люблю тебя! – воскликнула она отчаянно и зло. – Как ты можешь сомневаться?

Грин прикрыл глаза, замер. Кажется, он ничего не чувствовал. Буря внутри улеглась.

– Я не смогу быть с тобой. Нас разделяет судебная система, мораль и прошлое, о котором лучше не вспоминать.

– Я знаю, – неожиданно сказала она. – И ничего не прошу. Просто хочу, чтобы ты знал. Я теряла саму себя по капле всю жизнь. Знаешь, когда впервые надолго выпала из реальности? В больнице. Когда моя Ангела умерла. Тогда у меня пропало почти полгода. Я не знаю, что делала, но врачи говорили – психоз: бросалась на стены, плакала, грозила отомстить. Я не знаю, о чем она говорила с Александром, не знаю, на что настраивала. Мне сказали, он покончил с собой в попытке меня защитить. Это правда?

– Он покончил с собой, потому что его застали над трупом маленького ребенка, из которого он делал инсталляцию.

Она отвернулась.

– Это жестоко, – сообщила она. – Жестоко раз за разом напоминать мне о том, что…

– Жестоко? – не выдержал Грин, снова резко выпрямившись. – Ты хотя бы понимаешь значение этого слова? Жестоко – вешать детей. Жестоко – рисовать детской кровью. Жестоко – срезать лица с жертв и швырять их в лицо полиции, втягивая в игру. Все это делают особые люди, страшные люди, люди, которых вообще не должно существовать. Но вы – существуете. А я создан для того, чтобы вас вычислять и ловить.

– Я не убийца, – чуть слышно, но твердо возразила Энн.

– Даже если так, ты часть убийцы. Доктор Баррон говорит, что Эдола – это твоя вторая личность. И что она якобы умерла. Знаешь что? Я в это не верю. Умерла та женщина, которую я по глупости полюбил.

Не дожидаясь ответа, Грин встал, посмотрел на Аурелию яростным взором, ничего не сказал и вышел вон. Его колотило. Радовало только одно: не было боли, сожалений и сомнений. Его сердце билось ровно, хоть и быстро. Он злился. Страшно злился на то, что его заставили пройти через этот глупый фарс. Что доктор Баррон установила? Лишь то, что монстр – прекрасная актриса. Или то, что монстр перевоплотился в Энн. Или то, что он, Грин, не всегда держит лицо.

Выскочив в коридор, он хлопнул дверью, которая вопреки импульсу встала на свое место мягко и бесшумно. Отдалившись от палаты на десяток шагов, детектив прижался лбом к стене и тупо ударил кулаком рядом с головой. Он почти не удивился, когда рядом появилась доктор Баррон. Положив руку ему на плечо, она сжала пальцы, заставляя Грина выпрямиться и посмотреть на нее. Он был выше почти на голову, но сейчас рядом с невозмутимой блондинкой чувствовал себя подростком. Она неуловимо напомнила ему ту, другую. Аксель покачал головой, прогоняя наваждение. Аурелия совсем на нее не похожа.

Доктор Баррон увлекла детектива в свой кабинет. Путь до него Грин не запомнил. Он просто шел, повинуясь ее безмолвному приказу, опустошенный и злой.

– Вы действительно верите в то, что сказали пациентке? – без обиняков спросила Баррон, как только дверь в коридор закрылась и они остались вдвоем.

Она присела на край стола, а Грин рухнул в кресло и поднял на нее мутный взгляд. Ее лицо оставалось прекрасным и спокойным, как море в солнечный день. Она помогла в прошлом деле, вытащив из памяти Луи Берне[3] критичную для следствия информацию, воспоминания, которые расставили все точки над «i». И тогда она не задала детективу ни одного лишнего вопроса. В том числе не стала размышлять на тему этичности подобной просьбы. А просто взялась за работу, нашла дорожку к сердцу и разуму Берне и добилась результата.

И сейчас Аксель понимал, на что обрек адвоката. Понимал, что перед Аурелией он беззащитен. Он может строить из себя кого угодно, но она видит то, на что он сам не в состоянии посмотреть.

– Я не верю ей.

– Вы себе не верите, детектив.

– Я не просил о сессии.

– А это и не сессия. Мы просто разговариваем.

Молчание разделило их, а потом объединило, но ледяная глыба в груди никуда не делась. Аксель машинально сжал руки, сплел пальцы, замыкаясь от всего мира. Ему было сложно проанализировать то, что только что произошло. Но безмятежный покой, который окутывал доктора Баррон, наконец начал действовать. И кажется, Грин снова научился дышать.

– Вас притянула ее бездна, детектив. Именно бездна. Загадка, излом. Такой ли должна быть любовь, о которой вы говорили? «Влюбился»?

По спине пробежала волна липких мурашек. Грин поежился.

– Вы не знаете, через что я прошел.

– Нет, детектив, – строго покачала головой Аурелия. – Вы не знаете, через что проходит она. Представьте – хотя бы на минуточку – вы просыпаетесь в больнице. И вам говорят, что вы убийца. Серийный убийца, маньяк-психопат. Вам показывают доказательства. Фото, отпечатки, анализ ДНК. Всю эту мишуру, которую вы в полиции так любите. Все улики указывают на вас. Но вы точно знаете, что никого не убивали. И ваша единственная надежда – что кто-то из ваших коллег (а в ее случае единственный любимый человек) поверит, что вы не могли это сделать, что вы не способны на такое зверство. И вот этот человек приходит, вы говорите ему, что невиновны. А он вам – «я тебе не верю». Как вы думаете, это достаточное наказание за болезнь?

Аксель задохнулся. От возмущения, боли, гнева. Он сжал руки так сильно, что, кажется, распорол ногтями ладони. Но выдержать все такой же спокойный взгляд психотерапевта не смог. Опустил голову.

– Почему вы ей верите?

– Я профессионал и с этим диагнозом уже сталкивалась. Мне повезло, страшно повезло видеть подобное наяву, а не только слушать о чужом опыте на профильных конференциях. Энн не врет, и Эдолы действительно нет. За восемь месяцев она не появилась ни разу.

– Еще объявится.

– К сожалению, вы правы. Вернее, всем будет лучше, если вы окажетесь правым. Потому что единственный путь к выздоровлению – это объединение всех личностей. Но для начала их надо установить, познакомиться с ними, наладить контакт. Я даже не уверена, что Энн – это корневая личность этой девочки. Возможно, одна из субличностей, которая вышла вперед, потому что остальные не справились с потрясением.

Аксель поднял на нее прозрачные сейчас глаза:

– И это лишь доказывает мои слова. Мы не знаем, кто она на самом деле. И даже если вы правы и эта личность – Энн – ничего не помнит, это не значит, что она невиновна. И тем более не значит, что невиновен я. Я любил расколотое сознание. Любовь ли это вообще?

– «Любовь», как и «норма», и «справедливость», – понятие исключительно индивидуальное. Станет ли вам легче, если мы переименуем вашу любовь в зависимость? Думаю, что нет.

Грин понимающе кивнул и медленно встал.

– Я буду здесь, – мягче сказала Аурелия, – и она тоже. Вы пока не осознаете, детектив, но, помогая Энн, вы помогаете в первую очередь самому себе.

ПРОШЛОЕ. АННА

31 мая 1987 года, воскресенье

Не знаю, с чего начать. Обычно у меня нет проблем с тем, чтобы выражать свои мысли, но сейчас кажется, как будто в моем теле поселился кто-то другой. И этот другой навязывает свои чувства и эмоции. Как будто я не управляю собой. И вообще, где тут я?

Я сижу за столом в своей комнате. Почти полночь. Вся база уже спит, только ребята на посту переговариваются между собой. Одна из башен охраны недалеко, я слышу их шепот. У меня вообще хороший слух. Слышу, но не понимаю, потому что мысли заняты совсем другим.

Сегодня случилось непоправимое. Та отсечка, после которой нет пути назад, после которой ты отчаянно рвешься вперед – всем сердцем, всем нутром. Когда тело тебя предает. Когда мысли тебя предают. До этой отсечки у тебя еще был шанс не наломать дров, сделать вид, что все эти милые прогулки, все это – просто игра. Ты не можешь влюбиться в юношу, который младше тебя на десять лет. Не можешь влюбиться в солдата, который в любой момент может погибнуть. Не можешь отдать свое сердце тому, кто вечно будет вынужден скрывать правду о том, где он и с кем он, потому что секретность – основа его безопасности и будущего. Ты не можешь ничего чувствовать, потому что ты приехала сюда всего на год. Работать, получать опыт. Ты поехала сюда, чтобы отрешиться от собственных проблем, забыть про череду неудачных отношений, сосредоточиться на работе.

Приехала – и сразу же вляпалась.

Сколько бы лет терапии ни было за спиной, ты все равно женщина, Анна Перо. Да какая женщина. Ты долбаная девчонка, которая не может справиться с гормонами.

Или он – не человек.

Потому что не может парень в девятнадцать быть таким. Я вспоминаю однокурсников, пациентов, друзей. В девятнадцать они совсем другие! В них нет никакой серьезности, они все как один ищут себя, думают про будущее, развлекаются. Никто из них не понимает, что такое ответственность. Никто из них не понимает, что такое рисковать жизнью. Никто из них не пошел в армию в шестнадцать, чтобы взять на себя все материальные проблемы приемной матери.

Пишу, и по щекам катятся слезы. Слезы счастья? Или это печаль?

Он меня поцеловал. Или я сама набросилась на него?

Он встретил меня после рабочего дня с букетиком цветов. Я понятия не имею, откуда он их взял здесь. Это невозможно. Я так растерялась, что не сразу сообразила принять драгоценный подарок. Маленький аккуратный букетик, никакого веника. Взяла его под руку, позволила себя увести в дальний конец базы. Там тоже стоит несколько скамеек, днем здесь курят, пьют кофе, отдыхают между занятиями и в обед. Вечерами обычно малолюдно. Это не то место, где люди устраивают личную жизнь. Ради встреч со мной Аксель жертвовал личным временем, отказывался от сна.

Мы опустились на одну из лавочек, он достал из рюкзака термос с крепким сладким чаем. Молча налил мне, потом себе и откинулся на спинку скамейки, глядя в стремительно темнеющее небо. Здесь вообще быстро темнеет. Значительно быстрее, чем дома.

Я пригубила чай. Потом поднесла цветы к лицу, вдыхая их аромат. Аккуратно положила рядом. И было так спокойно. Мы пили чай, обменивались редкими фразами и, кажется, отдыхали. Стало совсем темно, полянку кое-как освещали окна ближайшего здания. Я почувствовала, как Аксель прикоснулся к моему плечу.

Я должна была встать и уйти. Но вместо этого поставила чашку рядом с собой, повернулась к нему и попыталась посмотреть в глаза. Было темно, но я видела каждую черточку его такого молодого и такого красивого лица. Он не убрал руку, напротив – повел ее выше, коснулся щеки. Я положила ладонь сверху, одновременно прижимая его к себе и не позволяя двигаться. Тогда он поднял вторую руку и коснулся большим пальцем губ. Я прикрыла глаза. Все внутри бушевало, сопротивлялось и одновременно молило о том, чтобы он переступил эту грань. Зачем? Почему?

И он переступил.

Меня прострелило с головы до ног такой мощной волной возбуждения и наслаждения, которой я не испытывала никогда. Я сама потянулась к нему, села ему на бедра, перекинув ногу. Кажется, он усмехнулся. Не знаю. Я чувствовала его частое обжигающее дыхание, ощущала, насколько он возбужден, но сама была возбуждена не меньше. Его руки на моей талии и спине, потом в волосах, его губы, сначала, кажется, несмелые, а потом требовательные, порывистые…

Не знаю, сколько мы целовались.

Потом я с трудом оторвалась от него. Взяла букет и просто ушла. Я просто ушла!

А что я могла сказать? Мои губы до сих пор ноют и молят о продолжении. Живот тянет так, как будто в него вцепились клещами. Даже грудь болит.

Этот парень сводит меня с ума.

Мамочка, прости, кажется, я сделаю самую большую глупость в жизни.

Глава пятая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Ночной клуб «Черная дыра»

К «Черной дыре» Аксель подъехал в состоянии мрачной меланхолии, которая бережно обернула его душу ледяным коконом и успокоила чувства. Грин запретил себе анализировать происходящее, выкинул образ Энн из головы, убедил себя, что – вопреки всему – он был готов к этой встрече. А это значит, она не отразится на его продуктивности. А там, где пошатнулись основы, есть прекрасный клей. Заменитель. Суррогат.

Любимый клуб Карлина за минувшие месяцы почти не изменился. Менялись только хостес, но детектива пропустили без лишних слов. Одного взгляда ему в лицо хватило, чтобы понять: посетитель не в настроении. Аксель добрался до барной стойки, легко маневрируя среди танцующих полуголых тел. Снял пиджак, в который по привычке переоделся у мотоцикла, и небрежным жестом бросил его на спинку барного стула. Заказал минералку с лимоном и, сделав несколько глотков, глубоко и тяжело задумался. Перед глазами снова возникло место преступления, он постепенно начал чувствовать вкус расследования, это особенное состояние, когда все, что имеет значение, – это улики, наблюдение, несостыковки.

Встреча с Энн и последующий разговор с Аурелией послужили пощечиной, напомнив о том, кто он вообще такой. Он следователь, детектив. Все остальное потом – тогда, когда убийца будет пойман.

Прохладная изящная рука журналистки Лорел Эмери легла на его плечо знакомым жестом. Аксель улыбнулся и посмотрел на нее. Для встречи с ним Лорел выбрала черный джинсовый комбинезон, под который надела белую рубашку. Воротник распахнут, тонкая шея открыта, на ней блестит цепочка. Платиновые волосы собраны в высокий хвост, на лице неброский макияж.

– Привет, красавчик.

Она убрала руку, наклонилась к нему и целомудренно поцеловала в щеку.

– Зачем звала? – приветливо спросил он, играя трубочкой в бокале.

– Сразу к делу? Ты сегодня скучный. – Она принюхалась. – Минералка? Боги, Грин, что с тобой?

Он неопределенно пожал плечами, а она резко обернулась к бармену.

– Мне «Лонг-Айленд». И не жалей виски, а то знаю я вас. И побольше льда!

Покрытый татуировками парень кивнул и принялся готовить коктейль, умело орудуя шейкером и бутылками. Лорел села рядом с Грином. Это был не тот клуб, где они познакомились в прошлом году, но детектива окутало жгучее ощущение дежавю.

Они молчали. Когда девушке принесли коктейль, она сделала несколько крупных глотков, запрокинула голову, демонстрируя детективу безупречную шею, проглотила, рассмеялась. На ее лице вспыхнул румянец, а поразительные идеально подчеркнутые косметикой глаза недвусмысленно вспыхнули. Вожделение, не имеющее ничего общего с сексом.

– Он правда оторвал ей лицо?

– Кто на этот раз снабжает тебя информацией, моя талантливая журналистка?

– Ты же знаешь, Акс, мои источники – это мои источники. Я ничего не скажу. Только если это не будет иметь значение для дела. А позвала я тебя не просто так. Вы же пока не установили личность убитой?

Грин допил минералку, чтобы скрыть волнение. С трудом расправил плечи, попросил бармена повторить, и повернулся к собеседнице с обезоруживающей улыбкой.

– Я думал, ты спросишь о другом.

Он демонстративно откинул челку со лба. Лорел рассмеялась.

– Я, конечно, знатно охренела от этого вида, дорогой, новая прическа тебе к лицу, но сейчас меня больше интересует прекрасный труп, который вы нашли утром и к которому снова никого не пустили. Никогда не понимала, зачем столько секретов. Гласность может помочь.

– Или наоборот. Расскажешь, что тебе известно?

– Да. После второго коктейля. Эй, красавчик, – обратилась она к бармену, – повтори. И побыстрее. Нам с детективом надо серьезно поговорить.

Через мгновение перед ними материализовались бокалы с напитками.

– Ты везунчик, Грин, – сообщила она томно, расправившись со вторым коктейлем. – Знаешь почему?

– Хм?

– У тебя есть журналистка, которой ты небезразличен. Хорошая журналистка. Даже отличная.

– Не темни, – усмехнулся он.

– Вы скрыли тело, но не скрыли дом от общественности. И я узнала это место. Я была там вчера. Разговаривала с той, что там жила. Я готовила большой материал по случаю открытия недели психоанализа в Тревербергском университете, а без интервью с этой женщиной подобный материал был бы пустышкой. Интересно?

– Ты и наука? Это что-то новенькое, – отшутился Грин, чтобы как-то скрыть, что сказанное его остро заинтересовало.

– Она психотерапевт, – безжалостно продолжила Лорел, вываливая на него то, что он и без того знал. – Последние десять лет изучала французский психоанализ: Лакан, Лапланш, все дела. Крупный специалист. В наших краях начала бывать примерно с 2001 года. Сначала приезжала с лекциями в университет, потом открыла практику, потом – филиал сети центров психологической помощи. Словом, деятельная женщина. Интересно?

– Продолжай, – приглушенно ответил Грин.

Лорел запросила третий коктейль и откинула хвост за плечи, посмотрела в потолок, потом на детектива.

– Ты мне, я тебе.

– Что ты хочешь?

Девушка неуловимым движением соскочила со стула, повернулась к нему и, вцепившись в ремень джинсов, одной рукой вытащила его рубашку и скользнула под нее, касаясь напряженного пресса, а другой потянула его за талию на себя.

– Я скучала, – капризно выдохнула она ему в губы.

Аксель ощутил аромат хорошего алкоголя, табака и ее цветочные духи. Новые духи, более зрелые и опасные. Он прикрыл глаза, чувствуя, что тело – но что важнее, психика – требует перезагрузки. Слишком многое на него свалилось за одни сутки. А он пьет минералку. А надо бы «Лонг». Качнувшись к девушке, Грин требовательно прикоснулся к ее губам и тут же отстранился. Они каждый раз начинали эту игру, изводили друг друга, доводя до исступления, а потом отдавая то, что нужно другому, но только в тот момент, когда удерживаться на грани становилось невозможно. Их отношения нельзя было назвать даже романом. Просто секс на одну ночь в туалете в клубе превратился в секс на несколько ночей в более комфортных условиях. А еще они заключили пакт о ненападении. И пока оба не переходили границ.

– Это не лучшая валюта, Лорел, – прошептал он, улыбаясь.

– Другая в моей банковской системе не ценится.

Еще один короткий и жгучий поцелуй, и Аксель понял, что ему совершенно не нужен алкоголь, чтобы опьянеть. Она действовала на него лучше трех «Лонгов», выпитых через трубочку. Лучше абсента.

– Посмотрю на твое поведение, – заявил он, отстраняясь и снимая ее руки с себя. Рубашку поправлять Грин не стал, напротив, вытащил ее, позволяя полам свободно закрыть бедра. Расстегнул вторую пуговицу и улыбнулся, заметив, как изменилось выражение ее лица.

Эмери поджала губы, но, скорее, играючи.

– Жестокий человек.

– Имя?

– Ее имя – доктор Анна Перо. Француженка сорока пяти лет. Я уже начала свое расследование. Чем жила, чем дышала, что ела на обед и с кем трахалась. Я узнаю о ней все. И расскажу тебе, если будешь хорошо себя вести.

Он коснулся ее щеки, скользнул по волосам и взял ее за хвост. Лорел сделала короткий шаг к нему и замерла, а Грин рассматривал ее совершенно новым взглядом. Диким, безучастным, лишенным эмоций взглядом мужчины, который в состоянии выбирать.

– Я приглашу тебя, – пообещал он, снова прикоснувшись к ее манящим губам. – Может быть.

А потом бросил на барную стойку несколько купюр, с лихвой покрывающих их заказ, взял пиджак и вышел из бара к мотоциклу. Бережно положил пиджак в кофр, достал куртку. И уехал, не оглядываясь.

Он знал, что все сделал правильно. И убедился в этом, когда глубокой ночью в его дверь постучали. Аксель только вышел из душа и успел надеть лишь домашние штаны из светлого хлопка. Лорел же переоделась, сменив комбинезон на струящееся платье. Толкнув детектива в глубь квартиры, девушка улыбнулась, облизнув накрашенные ярко-красным губы.

– Я сама прихожу. Всегда. – Лорел закрыла дверь и потянулась к тонким бретелькам платья.

Он не возражал.

Лорел спала бесшумно, положив тонкие руки под голову и свернувшись клубочком. Она всегда прижималась к его боку спиной, будто старалась казаться меньше, впитать его силу, ощутить ее всем своим гибким и изящным телом. Он ее почти не чувствовал.

Аксель аккуратно выскользнул из-под девушки и встал у окна, расправляя затекшие после сна плечи. Потянулся. Запустил пальцы в волосы и посмотрел в потолок. Лорел была опасна и полезна. Опасна потому, что могла вытащить через него информацию, которую обнародовать пока нельзя. Он вполне допускал, что рано или поздно она попытается залезть в его ноутбук или бумаги. Но пока ее женская сущность брала верх над профессиональным стремлением получить эксклюзив. А полезна потому, что делилась с ним результатами журналистских расследований. Через нее он получил доступ к бесконечной сети, о которой только мечтает полиция. У журналистов свои методы работы с аудиторией, и денег здесь больше. Аксель не строил собственную цепочку глаз и ушей, ему это было не нужно. В работе с серийными убийцами знание улиц и отдельных личностей не всегда имеет значение, а поддерживать подобную сеть дорого и трудозатратно. Их союз был странным, но в конечном счете от него она получала то, что хотела на самом деле, – умопомрачительную близость. Такую же яркую и неистовую, как в первый раз.

Еще раз передернув плечами, будто разрывая путы, детектив нырнул в душ, где простоял минут пятнадцать, медленно сосредотачиваясь на предстоящем дне. Пять утра. Он уже давно просыпался в это время независимо от того, во сколько ложился. Его ждала двухчасовая тренировка, а потом планерка. Детектив рассчитывал, что минувшие часы команда не потратила зря. Теперь, получив информацию от Лорел, он мог не скрывать имени Анны. Осталось спрятать собственные эмоции по поводу ее смерти. По поводу ее жизни. Ведь все, что их связывало, осталось в далеком прошлом, но по-прежнему жило.

ПРОШЛОЕ. АННА

25 июля 1987 года, суббота

Вчера мне доставили письмо из Марселя. Там открыли большой центр психологической помощи, искали молодого новатора, подающего надежды специалиста с международным опытом и публикациями. Если бы это случилось месяца два назад, наверное, я бы прыгала от радости, ответила согласием и вернулась бы во Францию сразу по истечении контракта. Но последние полтора месяца мне сложно думать о том, что когда-нибудь придется вернуться. Я сосредоточилась на том, что происходит на базе, погрузилась в работу и в собственные чувства.

Я писала в дневник каждый день, но, перечитав, поняла, что наговорила лишнего, выдала слишком много информации, которую нельзя разглашать за пределами базы. Это, конечно, глупо, но ничего непоправимого не произошло. Доступа в мою комнату у обычного персонала нет, а дневник я сожгла.

А вместе с ним, надеюсь, сгорели и тревоги, и переживания. Акселя все нет. Он уехал на задание в начале июня. Все время до отъезда был так же мил, приходил каждый вечер, иногда позже. Он был страшно серьезен и молчалив. Впрочем, он всегда серьезен и молчалив. С каждым мгновением я думала о нем все больше. Пару раз даже отключилась на сессии, глядя на пациента, который рассказывал о влюбленности в сотрудницу полевого госпиталя, описывал ее внешность и свои чувства, а я явственно представила тот вечер на скамейке и горячие губы Акселя.

К счастью, пациент моей мечтательности не заметил. А я в обед решила найти парня, который вскружил мне голову, и обнаружила его на тренировке. Честное слово, я была в шаге от того, чтобы самой на него наброситься. Поймать в раздевалке и тут же соблазнить! Мой северный бог. Стремительный, неумолимый. Оказывается, его любимое оружие – нож, а из огнестрела – снайперская винтовка. Никогда бы не подумала, что он снайпер. Почему-то мне казалось, что такой мужчина должен быть на передовой. Я ошиблась. Он предпочитает выследить жертву и не оставить ей шансов. А уже если сближаться, то делать это из тени. Примерно так он поступил и со мной. Он так и не ответил на вопрос, почему подошел ко мне тогда. А я так и не рискнула спросить, что он думает по поводу того, что через полгода мне стукнет тридцать. Хотя, честное слово, это был самый важный вопрос. Может, он не знал? Он мог банально посчитать. У меня степень по психологии. Неужели он думает, что я вундеркинд, который закончил университет и защитил диссертацию в двадцать? Я обычный специалист. Может, лучше, чем другие, но обычный.

Мы обходили важные темы стороной, словно подростки. Говорили обо всем, но не о чувствах. Обсуждали Ницше, работы Юнга, его конфликт с Фрейдом (и откуда только Акс все это знает?), много говорили об истории, он рассказывал про тактику выжженной земли, про понравившиеся ему книги, про то, как прекрасна ночь в этих краях, и про то, что после службы хотел бы служить в полиции, потому что не понимает, как можно просто уйти на гражданку и забыть обязательства перед обществом.

Неиспорченный, прекрасный, добрый и не по возрасту холодный и рассудительный мужчина. Сейчас, когда прошло столько времени с нашей последней встречи, я отчетливо понимаю, что у меня не было ни единого шанса. Если в первое мгновение меня поразила его слишком яркая, слишком северная для этих краев внешность, то, как только мы начали общаться, меня поглотил его мир.

Его бездна. Холодность. Боль, которую я видела в синих глазах, которую мне так хотелось утолить. Я могла все изменить. Могла помочь ему, как никто другой. Эта затаенная боль и мрак во взгляде подписали мне приговор. Возможно, мне было бы легче, если бы он что-то сказал – что-то более личное – или если бы он еще раз меня поцеловал. Но он не сделал ни того ни другого. Он уехал.

На рассвете девятого июня он постучал в мое окно. Я не сразу поняла, что происходит. Сонная вылезла из постели, подошла. Он стоял в полной экипировке с рюкзаком на плечах.

– Не волнуйся, – сказал Аксель, – я скоро вернусь. – А потом послал воздушный поцелуй, оставил на подоконнике маленькую шоколадку и ушел, не оглядываясь.

Уснуть я больше не смогла. И даже не имела права узнать, куда его направили. Обычно парни возвращались через пару недель. Короткие миссии, перегруппировки на базе. Но прошло уже полтора месяца!

Как же я волнуюсь. Не могу думать ни о чем другом. Коллега заметила, что со мной что-то не так. И сегодня я не выдержала и рассказала ей все. Честно, думала, что после такого меня просто отправят домой, разорвут контракт. Но она похлопала меня по плечу, а потом достала из-под стола виски. Мы выпили. Легче не стало. Или стало? Не знаю. Мысли путаются. Могу сказать лишь то, что пишу с трудом и сижу с трудом. На часах почти два часа ночи.

Черт возьми. Ну что там с ним происходит? И почему для меня это так важно?

Глава шестая

НАСТОЯЩЕЕ. МАРК

Если и существовала в этом мире сила, способная вытащить Марка Элирана Карлина из постели раньше времени, то это жажда. И речь не об обыкновенной жажде физиологического свойства. Речь о потребности совсем иного рода. Как только в отдел Грина падало новое дело, Марк переставал спать. Забывал уезжать домой, урывая несколько часов отключки на диване в своем обновленном кабинете.

Он давно продал тот самый дом, начисто стерев все воспоминания, перебрался в просторный пентхаус на стыке Делового и Ночного кварталов, откуда мог пешком ходить в университет и за десять минут добираться до управления. И даже в это прекрасно обставленное, но неизменно холостяцкое жилище профайлер возвращался без желания тогда, когда занимался составлением очередного психологического портрета.

Помимо расследований жизнь вдовца занимало преподавание. Марк, как только вернулся из совместного с Грином отпуска, развил бурную деятельность, восстановил все контакты с ФБР и открыл при Тревербергском университете большой курс по профайлингу, который вот-вот должны были расширить до самостоятельной кафедры. Карлин лично отсматривал сотни анкет студентов и стажеров со всего света, проводил телефонные собеседования, приглашал лучших из лучших. Пол, цвет кожи, возраст и социальное положение не имели значения, доктор был готов выделить стипендию из собственных средств, которые, не имея жены и ребенка, не понимал, куда тратить. Он искал самородков.

Ада казалась одним из таких. Вчера они просидели над книгами по психоанализу до глубокой ночи, обсуждая, что именно означает лицо и его потеря. А потом Марк уехал в свой пентхаус, где с наслаждением принял душ, выпил вина, почитал книгу, получил от Грина ночное сообщение «Я знаю, кто жертва», ответил: «А я пока не знаю, кто убийца, но есть варианты, что именно он хотел сказать», – и под утро уснул. Проснулся профайлер ближе к семи, не вполне осознавая, кто он, где он и какой сегодня день. Но усилием воли сдернул себя с кровати, понимая, что даже два-три часа, которые он проспал, – непозволительная роскошь в первые дни расследования, когда охотничий азарт затмевает разум.

К восьми Марк был уже в управлении. Невыспавшийся, но собранный и настроенный на работу. Грина он, как всегда, нашел в кабинете. Удержавшись от плоской шутки по поводу срезанных волос, профайлер закрыл за собой дверь, уселся в кресло и посмотрел на белую стену, около которой стоял детектив, задумчиво потирая двухдневную щетину на подбородке. Чтобы Аксель не побрился? Неслыханно. Впрочем, что такое забыть побриться на фоне избавления от шевелюры, которой он не изменял все десять лет работы в полиции? Видеть Грина без привычного хвоста или рассыпанной по плечам гривы было странно. И одновременно Марк ловил себя на мысли, что так детектив выглядит более сурово и холодно. Он как будто разом постарел. Или повзрослел? Его никогда нельзя было заподозрить в инфантильности, а силу и статус подтверждать не требовалось, как и мужественность. Да, сейчас челка все равно то и дело падала Акселю на лицо, волосы были чуть длиннее, чем у рядового мужчины. Но для Грина это невиданно. Он выглядел опасным – и чужим.

Карлин понимал, что с этим делом что-то не так. Он заметил, что детектив был не в себе еще на месте преступления, но лезть с расспросами не стал. Время для разговоров еще придет. Сейчас им предстояла самая неприятная и одновременно волнующая часть расследования – запуск в производство.

– Ну так что там с именем? – спросил Карлин вместо приветствия.

Аксель бросил на него равнодушный, слегка расфокусированный взгляд. Он опять смотрел внутрь себя, ища ответы там. Хотя вернее будет сказать – формулируя вопросы. Чтобы найти ответ, надо задать правильный вопрос, по-другому это не работает.

– Доктор Анна Перо. – Детектив Грин ткнул маркером в соответствующую надпись. Голос его слегка дрогнул.

А потом Аксель повесил справа от пары фотографий с места преступления портрет ослепительно красивой зрелой блондинки. Карлин подался вперед, чтобы ее рассмотреть. Поразительные яркие голубые глаза, светлые, как пшеничные колосья, волосы, сияющие и ухоженные, крупными волнами спускаются по бокам точеного лица. Она явно следила за собой. На вид ей можно было дать не больше тридцати пяти. Тщательно выверенный макияж, мраморная кожа. Фотохудожник схватил ее в состоянии задумчивости. На аккуратных губах полуулыбка, в глазах искорки, как будто она сейчас рассмеется. Очень красивая женщина.

– Откуда этот портрет?

– Журналисты, – ответил после паузы Грин. Он тоже рассматривал фотографию. – Лорел позавчера брала у нее интервью, можешь себе представить?

– Совпадение в духе голливудских мелодрам.

Аксель тонко улыбнулся, повернувшись к другу.

– Я не удивлен. Эта чертовка имеет талант оказываться в нужное время в нужном месте.

– Да я уж помню, – со смехом откликнулся Марк. – И что нам это дает?

– А ты подумай. Перо – психотерапевт. Кто-то лишает ее лица. Что такое лицо в контексте психотерапии?

– Мы вчера думали об этом с Розенберг. В этом деле чувствуется острый личный мотив. Отнять лицо – равно забрать личность. Или способность коммуницировать. Лишить человечности. Мы должны узнать о ней всё – от рождения до смерти. А когда она приехала в Треверберг?

– Начала появляться после дела Душителя, – негромко ответил Грин.

Карлин помрачнел. Самое громкое их дело, которое навсегда раскололо его жизнь. Даже сейчас, пройдя курс реабилитации и переключившись на работу, Марк не вполне оправился от потрясения. Одно упоминание того расследования – и все. Сердце заколотилось, в глазах потемнело.

– Это все слишком личное, – глухо проговорил он. – Нам нужен новый взгляд. Не ты и не я. Надо позвать Аду. Пусть поучаствует в планерке, предложит свои гипотезы.

– Планерка в девять, – спокойно откликнулся Грин. – И все же, Марк, соберись.

Карлин прикрыл глаза, погрузившись в себя. Наконец провел рукой по волосам и заговорил:

– Убийство может быть связано как с ее профессией, так и с ее внешностью или с личностью. Что-то в ней стриггерило убийцу. Мне кажется, он ее знал или думал, что знает. Могу предположить, он пытается показать полиции, что ее лицо, то есть то, что общественности известно о ней, – это маска. А настоящая Перо совсем другая. Она обнаженная, она скучная. Внутри она такая же, как все. А лицо – ее попытка отделить себя от других. Поэтому он срезает его и отбрасывает в сторону.

– И направляет на него лампу, – продолжил мысль друга Аксель.

– Лампу… – задумчиво повторил Марк. – Картинка пока не складывается.

– Ненавижу первые часы расследования.

Аксель подошел к столу, снял трубку с телефона и набрал номер Кора. Из-за кристальной тишины на улице и в здании Марк отчетливо слышал каждое слово.

– Судмедэкспертиза.

– Это Грин.

– Да-да, – протянул Кор. – Ждал, что вы позвоните. У вас дьявольский талант убеждать.

– Подниметесь к нам или нам спуститься?

– Допишу отчет и приду. Планерка в девять?

– Да. Спасибо, доктор Кор. – Детектив положил трубку и взглянул на Карлина.

– Понял. Будет на планерке, предварительный отчет готов. Нам нужно дождаться лишь результатов токсикологии и ДНК, чтобы подтвердить личность.

Положив трубку, Грин достал сигарету, приоткрыл окно и, уставившись на туманный просыпающийся город, задумчиво закурил.

– Что с тобой? – наконец спросил Марк, не вполне отдавая себе отчет, уверен ли он в том, что время для этого вопроса подходящее.

Грин вздрогнул, будто его ударили. Медленно перевел на друга пронзительно-синие глаза. Несмотря на то что детектив выглядел отдохнувшим, от него за милю фонило напряжением. Карлин всегда ощущал его бездну, но неизменно списывал это на сложное детство в приюте и юность, проведенную на военной службе. А сейчас подумал, что, может, есть что-то еще? В синеве глаз Грина блеснула молния. Он опустил взгляд на изящные пальцы, напряг бицепс, накачивая мышцы напряжением, а потом сбрасывая его. За последние два года он раскачался, стал похож на машину для убийств. Длинные волосы сглаживали это впечатление. Избавившись от них, он будто проступил из тени. Снял маску.

– Все нормально.

– Мне можно сказать, Аксель. Ты видел меня в таком дерьме, которое не показывают даже личному врачу. Позволь мне отплатить тебе тем же.

Короткий обеспокоенный взгляд в глаза – и детектив снова смотрел в окно, медленно и мучительно затягиваясь. Выдохнув дым из легких, он проговорил:

– Я не понимаю. Не понимаю, кто и зачем. И почему вокруг так чисто. Как будто это большая инсталляция, спектакль.

– Многие психопаты склонны к театральным эффектам. Ведь именно по ним они входят в историю.

– Жертва без лица.

– Жертва без лица все равно что без имени, без личности, без прошлого.

– Как многие из нас.

ПРОШЛОЕ. АННА

20 августа 1987 года, четверг

Сегодня на сессии с одним из ребят говорили о масках, которые носят люди, и об играх, в которые волей или неволей эти люди играют. И впервые за эти долгие недели, в течение которых не поступало новых сведений об Акселе и не могла ни у кого спросить, что с ним и где он, я отчетливо прочувствовала то, что сама прячусь за маской. Помогая военным, поддерживая их, направляя их на пути проработки травм, я капля за каплей отдаю им свою жизненную силу. Когда пациент вкладывает в тебя все, что его разрывает, мы называем это «контейнированием». Он вкладывает, а ты перерабатываешь. Потому что можешь.

Так вот, я ответственно заявляю: не могу. Если ничего не изменить, я стану профнепригодна, потому что скачусь к сухой медицине. Это будет не терапия – просто консультации, просто фарма там, где она нужна. Я начну уклоняться от сложных случаев, потому что моя маска лучшего психотерапевта дает трещины. Я не хочу ее носить.

Я просто хочу узнать, что с Акселем.

4 сентября 1987 года, пятница

Я набралась смелости и подошла к руководителю базы. Раньше я видела его только один раз. Мощный мужик. На удивление молодой и привлекательный, но мощный, даже пугающий. Напросилась на прием и спросила, жив ли Аксель. Так и спросила. Стояла, краснея и бледнея под его холодным взглядом, понимая, что нарушила все мыслимые и немыслимые уставы. Он усадил меня на стул напротив своего стола, подал стакан воды, сел рядом. Думала, умру от страха, но что-то в нем меня успокоило. Он явно не собирался вопить на тему «это засекречено» или «а что вас связывает с моим офицером».

Он просто ждал, пока меня перестанет колотить, молчал и был рядом, делясь со мной своей силой, насколько это возможно.

– Что с Акселем? – повторила я, когда сердце успокоилось.

– У меня нет однозначно негативной информации, – пространно заметил собеседник.

– То есть он жив.

– То есть мне нечего вам сказать.

– Не спросите, кто я ему?

Неожиданно на губах мужчины блеснула улыбка. Я подумала о том, что он не похож на машину для планирования и реализации убийств. Ему было чуть за тридцать, наверное, или выглядел хорошо. Но от него исходила мощная и насыщенная мужская энергетика. Каждый солдат, офицер, каждый сотрудник базы был для него все равно что ребенок. И Аксель тоже. Мне почему-то хотелось так думать и в это верить. Мне и сейчас хочется в это верить, потому что он успокоил меня. Помог собраться с мыслями настолько, что я снова села за дневник, на который в этом месте не остается сил.

Не думала, что обыкновенная фиксация событий и эмоций – это такой трудоемкий процесс. Оказывается, когда ты истощен, это сложно. Поэтому я не писала. Почти все это время не писала.

Руководитель базы на мой вопрос не ответил. Подарил мне улыбку, надежду и выпроводил вон.

Еще один день.

Еще один день, который показал мне непреложную истину: кажется, я влюблена. Нет. Не кажется.

Мне двадцать девять. Я написала диссертацию по травме привязанности. У меня работа мечты. Меня приглашают возглавить клинику во Франции. И мне совершенно плевать на себя, на карьеру, на будущее, если в нем не окажется одного девятнадцатилетнего парня.

И знаете что?

Вот и я не знаю. Надо спать. Завтра неожиданно поставили пациентов.

5 сентября 1987 года, суббота

Господи.

Спасибо.

Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, господи.

Он жив.

Он здесь.

Я завтра все опишу. Наверное. С-П-А-С-И-Б-О.

6 сентября 1987 года, воскресенье

Хм. Если честно, я сижу перед дневником уже чертовых пятнадцать минут и не знаю, с чего начать. И стоит ли вообще доверять бумаге то, что я пережила. То, что мы пережили. Он вернулся вчера к вечеру. Усталый, слегка похудевший, загорелый. Положил вещи, сходил с докладом к начальнику и пошел ко мне. До ужина, до ванны, до чертового медпункта, куда его направляли согласно протоколу. Он нашел меня на рабочем месте – я заполняла бумаги. Просто вошел в кабинет, плотно закрыл за собой дверь и замер. Я не сразу поняла, что происходит, но когда наши взгляды встретились, мир наконец-то снова стал цельным.

Я смотрела на его такое любимое лицо, которое каждый день призывала во снах. И кажется… да не кажется, я точно заплакала. Потому что Аксель сорвался с места, упал на колени перед моим креслом, развернув его к себе, и заключил меня в объятия. Я целовала его волосы, которые почему-то пахли дымом, дрожала, не могла говорить и плакала навзрыд. Шептала ему что-то о том, что переживала, что страшно переживала за него, что не могла толком спросить, но надеялась. Надеялась и надеялась. А потом он меня поцеловал, заглушив этот поток никому не нужных слов.

Это был соленый и горький, терпкий, волнующий и сводящий с ума поцелуй. Грин целовал, не спрашивая разрешения, не осторожничая, как будто переступил какую-то черту. Когда он оторвался от моих губ, чтобы посмотреть в глаза, улыбнулся, собираясь что-то сказать, я прошептала ему слова, которые не говорила никому и никогда. Я всегда считала, что женщине не пристало делиться своими желаниями, особенно в такой ситуации.

Но этот парень разбудил другую Анну. Эта мерзавка наклонилась к его губам, демонстрируя вырез платья, и приглушенным хриплым шепотом заявила, что хочет его до безумия, что не понимает, как жила все это время без него.

Надо было видеть выражение его лица. Кровь бросилась ему в лицо. Он что-то прошептал, но я не слышала из-за грохота собственного сердца. Мы снова поцеловались – жарко, неистово. Он позволил себе чуть больше: расстегнув халат, запустил вздрагивающие от нетерпения горячие пальцы под мою рубашку.

Я думала, умру, когда он коснулся моей кожи. Это было так ново, так необыкновенно.

А потом все закончилось. Тяжело дыша, побледнев, он отстранился. Извинился. Сказал, что хочет не так. Черт возьми, он прав. Но я вскочила вслед за ним и подобно девчонке бросилась ему на шею. Он слегка покачнулся, и только тут я поняла, насколько он на самом деле устал. А потом заметила под рубашкой выпуклость на правом плече. Он поморщился и отступил было, протестуя, но я заставила его сесть и распахнула рубашку.

– Всего лишь царапина.

Я закусила губу. И отвела его в полевой госпиталь на перевязку. Я не стала даже поправлять волосы. Мне было все равно. Плевать. Мне хотелось кричать о том, что он вернулся. Я ждала, пока его перевяжут, а Аксель посматривал на меня поверх головы склонившейся над ним медсестры. Его глаза сверкали, как сапфиры. Что-то происходило в его голове. Я не могла определить, что именно, и это заводило еще больше.

Глава седьмая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Если бы кто-нибудь намекнул ему, что Анна Перо лишится не только жизни, но и лица, он бы покрутил пальцем у виска, поднял бы говорящего на смех. Анна была воплощением жизни. По крайней мере, та Анна, какой он ее запомнил. Та женщина, которая открыла для него мир чувственных удовольствий и, что, наверное, важнее, мир любви. Она подарила ему свои чувства тогда, когда он больше всего нуждался в них.

Он не ощущал разницы в возрасте, не ощущал, что их роман в любой момент может оборваться: он может погибнуть, Перо может уехать – ему было плевать. В девятнадцать лет Грин чувствовал себя бессмертным и фактически был им. Через раз возвращаясь с задания с простреленной конечностью, он все время плясал на том самом волоске, который отделял его от смерти, и смеялся над своей судьбой. И даже последующее расставание с Анной, возвращение в Треверберг и погружение в незнакомую для него гражданскую жизнь отвергнутого сына, стажера и студента не повлияли на Грина так, как события последних лет.

Сначала Энн. Потом смерть Анны. Образы двух женщин, которых он впустил в свое сердце, сплавились в пульсирующий комок, который жег грудь, уничтожая остатки чувств. К обеим.

Стоя у огромной белой доски и пожирая взглядом последнюю фотографию Анны Перо, Грин думал. Она практически не изменилась. Прошло почти пятнадцать лет, а она не изменилась. Чуть больше морщинок в уголках глаз, чуть трагичнее изгиб губ. Она следила за собой, маниакально ухаживая за кожей лица и тела, изнуряя себя тренировками, уделяя массу времени питанию и витаминам. Может, благодаря этому даже тогда, на базе, она выглядела молоденькой девчонкой. С портрета на него смотрела молодая женщина… которой исполнилось сорок пять. И она выглядела так, как будто приехала в Треверберг за Нобелевской премией и никак не меньше. Лорел еще не прислала ему расшифровку интервью, которое дала ей Перо. Ей нужно было время, чтобы подготовить статью. Просить придержать материал детектив не стал, но потребовал, чтобы она предоставила ему текст до публикации. Просто потому, что все, сказанное Анной, имело значение. Для него всегда имело значение то, что она говорила.

В дверь постучали. Грин посмотрел через плечо и встретился взглядом с черными глазами молодой девушки. Она заглянула в кабинет, смущаясь, но не теряя лица.

– Офицер Розенберг, – отозвался Карлин. – Входите, входите. Это детектив Аксель Грин. Детектив, это Адарель Розенберг, моя ученица.

– Добро пожаловать в следственную группу, Розенберг, – отозвался Грин и вернулся к созерцанию портрета. – Что думаете?

– Доброе утро. Детектив. Доктор.

Аксель услышал, как она закрывает за собой дверь и идет по кабинету. До него донесся тонкий цветочный аромат духов.

Грин не любил цветочные запахи. Они создавали иллюзию невинности и чистоты.

Ада опустилась на один из стульев, достала папки с бумагами и блокнот с остро заточенным карандашом. Аксель вернулся, опустился в кресло и наклонился вперед, уперев локти в столешницу.

– Ты хочешь начать обсуждение или дождемся коллег? – спросил Марк.

Интересно, он осознанно или бессознательно защищает ученицу от Грина? Аксель посмотрел на часы. И в это мгновение в дверь снова постучали. Кор и Тресс заняли свои места. Артур поставил перед коллегами чашки с кофе, Кор раздал всем копии предварительного отчета о вскрытии. Грин молча кивнул, принимая и то и другое, и поспешно открыл документ. Открыл раньше, чем сделал глоток кофе. Но вместо того чтобы прочесть, поднял глаза и встретился с карим взглядом Марка Карлина. Профайлер выглядел озабоченным, и Аксель медленно опустил папку на стол. Взял стаканчик с кофе.

– Доктор Даниэль Кор – руководитель отдела судебной экспертизы. Артур Тресс – руководитель отдела криминалистической экспертизы. Кстати, с повышением. Адарель Розенберг – ученица Карлина. Доктора Карлина вы все знаете. Теперь, когда с формальностями закончено, – продолжил он, не дожидаясь, пока все посмотрят друг на друга и кивнут, при этом на Кора Адарель не смотрела, – предлагаю не терять время и начать работу. Приказ о вашем включении в группу будет подписан сегодня. Доктор Кор, благодарю вас за то, что пришли. Обычно ваша братия не вылезает из морга и с мест преступления.

– Каждый нуждается в разнообразии, – сказал судмедэксперт, старательно отводя глаза от стажерки, и улыбнулся. – К тому же ситуация занимательна.

Грина эта холодная война взглядов раздражала, но поднимать вопрос о том, почему между очередной стажеркой и матерым сотрудником управления, который старше ее в два раза, пробежала кошка, он не собирался. Все его мысли, силы, намерения, все его устремления сейчас связывались с расследованием, пробуждая того самого Грина, которого так высоко ценило руководство. Если чужие ссоры начнут влиять на работу, он вмешается.

– Ну, порадуй нас, Даниэль, – ухмыльнулся Тресс, делая большой глоток кофе. – Что ты раскопал?

– А вы просветили дом люминолом? – задал встречный вопрос Кор. – Нашли пятна крови?

– Нет. – Артур покачал головой с некоторым сожалением. – Сегодня, скорее всего, к вечеру. Наши там еще работают. Дом огромный. Почти полная копия того, в котором вы нашли первых жертв Инквизитора.

Карлин поднял на него задумчивый взгляд.

– Опять особняк, опять старая половина, опять инсталляция, – сказал он.

– Инсталляция, да не та, – с мягкой улыбкой возразил криминалист. – Да и ремонт в доме другой – современный. Мы запросили инженерные документы, схемы дома у фирмы-владелицы. На вид ремонту не больше пары лет. Следов естественного износа нет – делаю вывод, что на постоянной основе здесь никто не жил. На месте преступления обнаружен рекламный буклет, дом сдавался для фотосессий и высокопоставленных гостей: политиков, деятелей искусства и науки. Общая площадь – чуть меньше тысячи квадратных метров. Два этажа. За минувшие неполные сутки мои люди успели собрать материалы только с трети пространства. У нас сотни отпечатков пальцев, образцы волос. Мы должны закончить первый этап работы, каталогизировать улики – и только после этого начнем заливать дом люминолом. Тут еще вопрос, даст ли Старсгард согласие на полное исследование всей тысячи квадратов. Надо локализовать поиски.

Грин потер переносицу.

– Задача ясна. Спасибо. Доктор Кор, что скажете?

Судмедэксперт без улыбки посмотрел на детектива. В отчет заглядывать он не стал, даже папку не открыл.

– Женщина, сорока – сорока пяти лет, белая, волосы светлые, глаза голубые. Причина смерти – асфиксия. Так как на шее нет повреждений, предположительно убийца задушил ее подушкой или чем-то похожим. Тело жертвы тщательно вымыто с использованием геля для душа с оливковым маслом. На ней нет волокон, жировых выделений, нет посторонней ДНК. Она девственно чиста. Следов насилия нет, при этом у жертвы в последние сутки, предположительно, был половой акт, после которого она не принимала душ. Во влагалище найдены подсохшие следы естественной смазки, и предполагаю, что спермы. Образцы отправлены на экспертизу. На волосы нанесен фиксирующий лак. Кожа лица обработана с помощью тоника. Лицо срезано неумело с врачебной точки зрения, но поразительно ловко с точки зрения обывателя. Скорее всего, убийца тренировался, но он точно не врач.

Грин же думал о другом. С кем Анна могла быть близка за сутки до смерти, то есть сразу после интервью? Черт, придется вызывать Лорел на допрос. Или побеседовать с ней неофициально? Вряд ли журналистка обрадуется подобному вниманию со стороны полиции.

– Что вам удалось узнать? – спросил Кор, закончив свой краткий отчет.

Грин знал, что еще несколько дней лаборатории и судмедэксперты будут проводить с телом экзекуции, перепроверять предварительные результаты, ставить под сомнение каждое произнесенное сейчас слово – и по мере подтверждения или опровержения информации выдавать тезисы следствию.

– Нам удалось предварительно установить личность жертвы, – заговорил Аксель. – Это необходимо подтвердить. По моим данным, жертва – Анна Перо, психотерапевт из Франции. Предположительно, приехала в город с целью посещения профильной конференции и открытия филиала своей ассоциации. – Он указал на портрет. – Если это действительно Анна, ей сорок пять.

– Всем бы выглядеть так в сорок пять, – впервые за все время планерки подала голос Адарель. – За один только внешний вид ее могли убить – те, кому не так повезло. В сорок пять выглядеть на двадцать пять – надо уметь, а на портрете безукоризненная, безупречная женщина. За это ненавидят.

– Настолько, чтобы срезать кожу лица? – спросил Карлин, опережая вопрос Грина.

Кор внимательно смотрел на Адарель. Прямым, несгибаемым, немного потерянным взглядом человека, которому очень много хочется произнести вслух, но по какой-то причине он не может.

– Да, – почти с вызовом ответила ученица, почему-то уставившись на Грина. – Конечно. Вы не понимаете значение внешности. Женская красота возведена в культ. А зависть – одно из самых сильных чувств, когда-либо доступных человеку.

– Значит, вам и поручим выяснить, с кем общалась Анна Перо в Треверберге, – вступил Грин. – Определите ее круг общения, узкий и широкий, связи; кем мог быть мужчина, с которым она провела ночь перед смертью. Артур, мне нужны данные от криминалистов: пальчики, улики – все. Сколько вам нужно времени? Доктор Кор, от вас прошу одно – анализ ДНК. Я уверен, что личность установлена, но одной уверенности мало, нужны подтверждения. Я допрошу человека, который общался с Анной накануне смерти. Нам нужна ее полная биография и поминутный план последних суток.

– Еще токсикология нужна, – мрачно отозвался Кор. – Не успели.

Аксель кивнул.

– Да. Коллеги, планерка закончена, занимайтесь своими делами. Звоните, если понадоблюсь. Но лучше приходите с конкретными результатами.

Все, кроме Марка, ушли. Карлин всегда оставался. У него был свой кабинет, но во время расследования профайлер старался держаться рядом с Грином. Особенно если чувствовал, что что-то не так: с детективом, или с делом, или вообще. Они помолчали минуту, посмотрели друг на друга. Марк несмело улыбнулся, но Аксель остался серьезен.

– Что тебя с ней связывало? – напрямую спросил Карлин.

Аксель разозлился.

– Ты ведь не отстанешь?

– Я вижу, что с тобой что-то не так, и хочу помочь.

– Знаешь, что со мной не так? – взорвался Грин. – Мирдол пришла в себя.

– Я это знаю… – осторожно начал Карлин.

– Но ты не знаешь главного. Баррон заявила, что у нее расщепление личности. Как это по-научному? Диссоциативное расстройство идентичности. И знаешь, в чем ирония судьбы? Якобы личность Эдолы скрылась. Умерла, пропала, затаилась. А вот личность мифической Энн Лирны жива и вполне себе соображает. Знаешь, что она сказала мне? – Голос детектива опустился до свистящего шепота.

Обескураженный Карлин попытался вставить слово, но Аксель не позволил, резко подняв руку ладонью к нему.

– Она сказала, что любит меня. И что она не убийца. И что всю жизнь страдала от провалов в памяти. Как чертов Билли Миллаган.

– Прости, – чуть слышно пробормотал Марк. – Я не знал.

Аксель посмотрел ему в глаза, чувствуя одновременно облегчение и стыд. Он не хотел лгать другу, но понимал, что до последнего не имеет права рассказывать о своей связи с Анной. Даже Карлину.

Взяв со спинки стула пиджак, Аксель надел его, расправил складки, поправил манжеты и воротник рубашки и глянул на себя в зеркало. Чертов щеголь. Эта стрижка придавала ему аристократичный вид, хотя Грин считал себя человеком, максимально отдаленным от всего, что связано с высшим светом. Он взбил пальцами челку, добавляя волосам неряшливости, удовлетворенно кивнул и вышел из кабинета, не смотря на Карлина.

ПРОШЛОЕ. АННА

12 сентября 1987 года, суббота

Ранение оказалось серьезнее, чем Аксель был готов признать. Ему сделали операцию, заново вычистили рану, все заштопали и отправили на больничный на две недели. От предложения уехать домой на это время парень отказался, не объяснив причин. Руководство настаивать не стало. А я получила самую романтичную неделю из возможных. Он встречал меня с работы, прячась в тенях. Приносил сувениры, цветы и конфеты. Провожал домой, тщательно следя за режимом. Мы целовались как подростки, а я с каждым днем все глубже и глубже погружалась в него, теряя опору. Мое тело сходило с ума, моля о большем, но парень не спешил.

Сегодня я узнала, почему он оттягивал этот момент как мог.

Я обескуражена. И даже не уверена, что имею право открыть эти мысли бумаге. Но с живым человеком я такое точно обсудить не смогу. В книгах, фильмах и легендах воспета ценность женской невинности. Она возведена в абсолют, ее потеря табуирована. В то время как первый раз для мужчины – особенный. Точно так же, как и для женщины. Неудача может его сломать, перечеркнуть всю сексуальную жизнь, заставить снова и снова ходить по кругу унижения, теряясь в самом себе и неподходящих женщинах. И что такое – стать подходящей женщиной? Что такое – получить такой уровень доверия? Ведь мужчина тоже доверяет женщине себя. Ведь секс – это не потребление. Если он по любви.

Поразило меня другое. Не его волнение, которое он быстро и безжалостно задушил в себе. А то, каким он показался мне… Открытым? Как будто впервые перестал держать лицо. Как будто впервые позволил себе расслабиться, позволил увидеть себя настоящего – или не настоящего, кто ж его разберет. Но мне хочется думать, что именно в эти минуты, погружаясь в меня, воспламеняясь от меня и сводя с ума нас обоих, он был самим собой.

Мне хочется думать, что я его не разочаровала. По-настоящему. Всем известно, что то, что мужчина говорит во время секса и сразу после, – ерунда. Но мне так хочется думать, что для него это как минимум так же важно, как и для меня.

Потому что я поняла одно: мы с ним спаяны. Не просто переплетены, а спаяны. Сложены идеально душой и телом. Как будто кто-то подгонял размеры, изгибы, вылепливая наши тела. Рядом с ним я совсем маленькая и хрупкая, а он будто становится взрослее и сильнее, еще мужественнее и жестче. В нем дремлет звериная натура. И я обязательно ее разбужу. Я хочу почувствовать, как он слетит с катушек от страсти. Хочу свести его с ума.

Потому что именно в этом жизнь. Настоящая, безжалостная, но прекрасная, наполненная болью, жаждой, отчаянием, светом, мглой, страданием, победами жизнь.

13 сентября 1987 года, воскресенье

Во второй раз он уже более раскрепощен. В нем нет ни капли сладости. Он не пытается меня завоевать дешевыми способами. Постепенно он раскрывается, проявляет свое истинное нутро. Сегодня мы гуляли по базе. Я поздоровалась с начальником, перекинулась с ним парой фраз. Кажется, слегка флиртовала. Так Аксель буквально втолкнул меня в комнату, закрыл за нами дверь и прижал меня к стене. Ох, пишу – и мурашки по коже. Так это было сладко. Так это было волнующе! К сожалению, после нескольких минут властного поцелуя он отступил. И ушел бы, если бы я не утянула нас в постель.

Самообладание у этого парня чудовищное. Не понимаю, за счет чего он его сохраняет. Такой молодой.

Он меня воспламеняет. Пробуждает во мне не только страсть, но и азарт. Как будто я всю жизнь ждала именно такого мужчину: холодного и отчужденного снаружи, но трепетного и сломленного внутри. Что значит «как будто»? Я точно ждала такого, искала такого. Чем глубже бездна, тем интереснее, а он поистине бездонен.

Глава восьмая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Кафе «Бархат»

Анна множество раз рассказывала ему о тех защитах, которые выстраивает психика, чтобы уберечь себя от лишних травм. Тогда ее слова казались ему совершенно лишними. Он был молод, даже юн, влюблен и думал, что их отношения продлятся вечность. Идеализировал ее, себя, саму жизнь, не понимал, что не все подконтрольно его воле. А сейчас отчетливо видел, что к настоящему он буквально вытеснил из памяти и жизни все, что было связано с теми проявлениями этой женщины, которые не укладывались в его хрупкий мир. Он и сейчас расщепляет близких людей, готовый взаимодействовать только с той частью, которая полезна или хотя бы безвредна. И отчетливо проследил эту тенденцию на примере журналистки.

Мысли о Лорел Эмери его раздражали. Ее страстность и готовность в любой момент уйти – волновали. Ее жажда наживы оставалась глубоко безразлична до того момента, пока она не перешагнет черту и не подставит его. Ее связь с этим делом и Анной бесила. Как будто через интервью она могла заглянуть в его, Грина, душу и увидеть там отражение былой любви, на которую уж кому-кому, а ей претендовать не к лицу. Как будто он становился уязвим. Но это же полный бред? Во-первых, вряд ли Перо стала бы что-то говорить о мальчишке, с которым ее в далеком прошлом связывали короткие, хотя и яркие отношения. Во-вторых, даже если бы Анна упомянула эти отношения, она бы никогда не назвала Грина по имени: это запрещено договором. В-третьих, да даже если бы назвала? Что это меняет через пятнадцать лет? Или уже шестнадцать?

Аксель бережно припарковал мотоцикл, сложил шлем и куртку в кофр, достал оттуда пиджак. Глядя в большое окно, привел себя в порядок, расправил лацканы пиджака, подтянул рукава к локтям. Он выглядел хорошо. Без лишней строгости, но отчужденно. Только вот если не сбавит темп с тренировками, скоро придется менять весь набор рубашек и пиджаков, как делал это полгода назад. Пусть так. Военный режим ему был сейчас жизненно необходим.

Грин фыркнул, бросил на мотоцикл последний взгляд, поднял глаза на мрачное свинцовое небо, улыбнулся своим мыслям и вошел в кафе. Лорел уже сидела за столиком у противоположной стены, которая выходила на внутренний дворик. Окна в пол делали кафешку похожей на большую теплицу. Дизайнер интерьеров славно поработал, и здесь было по-настоящему уютно. А еще – Грин это точно знал – это была одна из тех лежащих на поверхности точек распространения наркоты, которую почему-то не прикрывали. Это не продажа на улице. Следующая ступенька или даже через одну. А что он будет делать, если выяснится, что Эмери – дилер? Эта мысль почему-то страшно развеселила детектива.

Подойдя к журналистке, он опустился в мягкое кресло напротив нее. Лорел цедила смузи и просматривала свои записи. Официантка подлетела к ним прежде, чем Грин успел поздороваться. Он повернул голову, окинул девушку оценивающим взглядом, заказал кофе и снова посмотрел на Лорел, не без удовольствия отмечая, что она закрыла шею повязанным на французский манер шелковым платком.

Он поднял пальцы и прикоснулся к своей шее.

– Там есть что скрывать?

Глаза журналистки редкого оттенка на грани фиалки и лазури вспыхнули.

– А если и так? Извинения не приму.

Он фыркнул.

– Это мы обязательно обсудим позже, Лорел. Спасибо, что пришла.

– Как будто ты оставил мне выбор, – с удивительной выдержкой откликнулась она.

Журналисты и психотерапевты были похожи друг на друга больше, чем готовы это признать. Анна тоже всегда держала лицо. Как будто в ее мире просто не существовало ситуации, в которой женщина даст слабину, снимет маску. Она срослась с этой ролью и была прекрасна в ней. Сейчас Грину казалось, что Лорел тоже срослась. Только вот он знал, что внутри. Уже знал. Несмотря на то что они так и не начали говорить по душам: этого не требовалось. Им обоим друг от друга было нужно совершенно другое.

– Мне нужно поговорить с тобой о жертве и ее последнем интервью.

– Что я получу взамен?

– Я не вызову тебя на допрос официально и не привлеку к делу в качестве свидетельницы.

Ее глаза расширились.

– Что?.. А разве…

– Да. – Детектив кивнул. – Имею полное право.

Лорел помрачнела.

– Я не могу проходить свидетелем, я журналист.

– И именно поэтому мы говорим здесь… – он осекся, когда к столу подошла официантка с ароматным кофе. Проводил ее взглядом и, отставив в сторону чашку, слегка наклонился вперед, – а не в управлении. Именно поэтому я позвонил тебе лично, а не поручил это команде. Именно поэтому ты говоришь со мной. Ты была одной из последних, кто видел жертву живой. Вопрос только, «одной из» или…

В глазах журналистки отразился панический ужас. Она быстро взяла себя в руки, заземлившись с помощью смузи, к которому припала. Аксель следил за тем, как тонкая трубочка касается ее губ. Он прекрасно знал, что Лорел пустит в бой весь свой арсенал соблазнения, лишь бы вывести разговор из официального русла. А еще знал, что она будет искать способ воспользоваться этим разговором для создания нового материала. Знал, и ему было плевать.

– Задавай свои вопросы.

– Начнем с простого. Расскажи про организационную часть интервью. Кто инициатор?

– Мой редактор, – вздохнула девушка вполне естественно, но Грин в ее замешательство не поверил. – Анна Перо приехала, чтобы открыть здесь филиал своей Ассоциации французской школы психоанализа. Проект получил существенное финансирование, в нем оказалось много известных людей, все такое. Они филиал открывали так, как будто это галерея, не меньше. Мы не могли обойти стороной такое событие, поэтому, как только мероприятие поставили в план, я связалась с агентом Анны. Мы согласовали время и список вопросов.

– Когда это было?

– Два месяца точно прошло, – с некоторой задумчивостью ответила Лорел. – Сейчас проверю.

Она достала из сумки кожаный блокнот и пару минут задумчиво его листала, ища нужную запись. Аксель следил за ней, цедя кофе мелкими глотками.

– Вот. У меня в плане стоит: позвонить Готье (так зовут ее ассистента). Это милый француз. Он говорит и по-английски и по-немецки, так что мы быстро нашли общий язык. Я убедила его в том, что приезд Анны должна освещать «Треверберг Таймс», мы же главное издание города.

Про ассистента Готье Карно Грину уже доложили, его наличие не было большим секретом для общественности. Сегодня дозвониться до него не удалось, поставили звонок на завтра.

– И когда ты ему звонила?

– А, прости. Семнадцатого февраля, в понедельник. Не помню во сколько, но точно утром, потому что по понедельникам у меня йога, и я стараюсь распределить задачи «до» и «после» так, чтобы они не обнуляли полуденную тренировку.

– Хорошо.

– Готье должен был появиться за сутки до открытия, – спокойно продолжила Лорел. – А открытие у нас назначено на… двадцать пятое апреля, на следующую пятницу.

Аксель вытащил из внутреннего кармана пиджака маленький блокнот и быстро записал даты.

– Почему она приехала так рано? Ранее чем за неделю.

– Грин, это открытие чертового филиала, а еще научной конференции, растянутой на целую неделю. Это адская прорва работы. Она приехала работать. Мы и интервью-то назначили на пятнадцатое, потому что потом не нашлось времени. У нее был невероятно плотный график. И мне пришлось ждать неделю, чтобы выпустить материал двадцать пятого. Это жестоко по отношению к общественности, но таковы условия.

Это детектив тоже зафиксировал в блокноте.

– Расскажи о докторе Перо. Какой она была в день интервью? Как себя вела? Вы давно знакомы?

– Сколько вопросов, – протянула Лорел, лишь бы что-то сказать.

Аксель видел, что она пыталась выиграть несколько дополнительных минут, чтобы подготовиться, составить речь. Сфальшивить.

– Рекомендую говорить правду, – негромко сказал он. Эмери побледнела, бросила на него испуганный взгляд.

– Зачем ты постригся?

– Захотелось.

– Тебе очень шли длинные волосы. Это так волнующе и сексуально.

– А сейчас не волнующе?

Он перегнулся через стол, глядя ей прямо в глаза, уловил тонкий аромат ее духов.

– Еще как, – с трудом сглотнув, прошептала она. – Это правда, что знание личности жертвы помогает найти того, кто ее убил?

– Во многом да.

– То есть ты спрашиваешь про нее так въедливо только из-за работы?

Аксель откинулся на спинку стула с холодной улыбкой на губах:

– Говори.

– Мы знакомы пару лет точно. Приятная женщина. Оторва та еще. Днем она читала лекции в университете и принимала высокопоставленных пациентов, вечером брала парик, красилась как последняя шлюха и отправлялась в клуб в поисках приключений. Кстати, я познакомилась с тобой во многом благодаря ей. Следила за ней по приказу редактора. Подружками мы не стали, и я не могла просто навязаться на совместные тусовки. Но кто мешает мне выбрать тот же клуб или бар, что она? Она меня ни разу не засекла. Или делала вид, что не засекла.

«Познакомилась с тобой только благодаря ей».

Стоп.

Что? Что она сейчас сказала, черт побери?!

Сохранить спокойное и отстраненное выражение лица было почти невозможно, но Грин справился. Только слегка выпрямил спину, маскируя чудовищное напряжение, разлившееся по мышцам.

– Я пришла за ней в клуб, она подцепила щегольского вида красавчика, а я решила, что заслуживаю отдых, и подошла к тебе.

– Так.

– Что «так»? – вскипела журналистка. – Я только что призналась тебе, что с первого взгляда поставила тебя выше работы. А ты «так».

– Лорел, – угрожающе произнес Грин, и она примирительно подняла руки, демонстрируя полную и безоговорочную капитуляцию.

– В день интервью она была обычной. Идеальная стерва. Я, когда узнала, сколько ей лет, не поверила. Невозможно так выглядеть, когда тебе сорок пять! Она питается младенцами? Приносит жертву дьяволу? Черт возьми, ее кожа лучше, чем моя.

Это не было правдой, но Аксель, решив не облегчать страдания молодой женщины, обратился в слух.

– Я начала искать о ней информацию. Ты представляешь, она родила, а все равно выглядит как девчонка.

«Она родила».

– Это невыносимо. – Лорел заломила руки, откровенно переигрывая, но Грину было все равно.

– У нее есть ребенок?

– Ну да. Девчонка-подросток. Жаклин, кажется, или еще какое-то вычурное имя. Француженка же. Она живет то в Париже, то в Марселе. В Треверберге ни разу не была.

– Ты сможешь выяснить о ней побольше?

– Зачем? – Журналистка пожала плечами. – Вряд ли она имеет отношение к смерти матери. Ей самой сейчас нужна помощь. Девка-то сирота. Перо не замужем. У нее есть бывший муж, но возьмет ли он опекунство над девочкой – не знаю.

– Он не отец?

– Не знаю. Замуж она вышла давно, развелась тоже давно.

– Выяснишь?

Она вздохнула.

– У тебя вроде целый штат специалистов, которые рождены для таких задач.

Аксель улыбнулся – без тепла, скорее учтиво.

– Им не сравниться с находчивостью журналистов. Ты же можешь поехать в Париж, взять интервью у коллег Анны. Если Перо была столь популярна, как ты утверждаешь, ты сама должна была предложить мне этот вариант.

Лорел отставила в сторону пустой бокал из-под смузи и взмахнула рукой. Официантка материализовалась около стола немедленно.

– «Каберне-совиньон». Бокал.

Аксель иронично изогнул бровь.

– Что празднуем?

– Я вот не понимаю, – продолжила Эмери, когда ей принесли напиток и она смогла сделать глоток. – Почему ты роешь именно в эту сторону? Ее убили тут, у нее отрезали лицо. Какое значение имеет ее прошлое? Почему ты так прицепился?..

– Как показывает практика, – спокойно отреагировал Грин, – в таких делах причина чаще всего в прошлом. Ты принесла расшифровку интервью?

– Подавись, – процедила она, бросая на стол папку с бумагами.

– Лорел, не надо злиться.

– Ты делаешь свою работу за счет моей.

Он неожиданно встал и пересел на стул рядом с ней, а потом без предисловий притянул девушку к себе и поцеловал, обжигая ее и себя этой неожиданной страстью. Эмери ощутимо расслабилась в его объятиях и посмотрела в глаза. Она уже не пыталась воевать с ним. Хотела понять. Понять для чего? Для работы или для собственной безопасности? Ему было все равно.

– Тебе уже говорили, что ты чертов манипулятор?

– А тебе? – рассмеялся он. – Тысячу раз.

– Дверь будет открыта, Лорел. Приезжай.

И вот нахрен он это сейчас сказал?

ПРОШЛОЕ. АННА

25 сентября 1987 года, пятница

Адриан.

Это начальник базы, если что.

Просто мне захотелось написать его имя. Зафиксировать его тут. Без фамилий, званий, титулов и прочей красоты. Мне кажется, я ему нравлюсь. Или же он просто следит за теми, кто слишком близко подходит к его ребятам. А я не просто близко. Я уже среди них, даже если незримо. Мы не можем раскрывать свои отношения с Акселем, но думаю, что все всё знают. Каким бы ни был замкнутым мой парень, он изменился. И меняется, глядя на меня.

Но круче всех тот момент, когда он видит меня в столовой или на улице.

Сегодня между сессиями я вышла из кабинета, чтобы пройтись. Ну, знаешь, как это бывает. Когда ты просто все делаешь чертовски вовремя. После безумного вечера вчера мышцы немного болят, грудь налилась. Но я чувствовала себя ослепительно прекрасной. Не знаю уж, только ли внутреннее состояние изменило все вокруг или влюбленность меня украсила, только вот Адриан подошел сам. Он приветливо улыбнулся, осведомился, как дела и как мне служба. Я ответила, что начинаю привыкать к их воинскому распорядку и строгости. Он пошутил, что наслышан о нарушении режима. Я приняла невинный вид и сказала, что неуклонно соблюдаю все предписания.

Это было так легко и так естественно, что я не сразу заметила, что флиртую с ним. В его мерцающих черных глазах отражались самые запретные мои желания. Все то, что я хотела воплотить в жизнь.

С Акселем.

Это было приятно и волнующе. Я смотрела на начальника базы, который шел рядом, вращая в пальцах сигарету, думала о своем парне, который в эти минуты должен был заниматься, стремилась вернуться к работе, от которой снова чувствовала сумасшедшую отдачу, и ощущала себя самой счастливой женщиной.

Эйфория, скажешь ты, пройдет, уступив место апатии.

Да. Да и плевать. Я на подъеме. И этот подъем прекрасен. Но прекраснее всего то, что выскочивший с тренировки Аксель увидел нас с Адрианом. Ох, что у него был за взгляд. У меня все мгновенно вспыхнуло внутри! Я даже забыла, что рядом есть другой мужчина, с которым веду светскую беседу. Темно-синие грозовые глаза Акселя стали яркими, почти лазурными. Их неоновое свечение обожгло душу.

Вот сижу. Жду.

Он точно придет сегодня. Не сможет не прийти. Этим взглядом он пообещал мне скорую расправу. А я убедилась, что сделала правильный выбор. Меня сводит с ума этот контраст. Контраст между его чудовищным самообладанием и бурей страстей внутри. Молодость, неопытность в нем сочетаются с удивительно взрослой позицией. С каждым разом он все тоньше чувствует мое тело, подбирает ключики. Мне уже не надо направлять, он сам делает так, чтобы я забывала собственное имя в его объятиях.

Я по-прежнему думаю, что мы с ним идеально сложены.

Вот начала думать об Акселе, и как-то дневник легко пишется. Представляю лицо моего парня – и хочется улыбаться. Я понимаю, что завела заезженную пластинку. Что иду по опасной дорожке, провоцируя военного. Но не могу по-другому. Мы с терапевтом часами обсуждали все мои травмы, стремление к опасности, стремление к острым эмоциям. То, что я буду изводить своего мужчину. И изводила. В прошлом даже получала физическую реакцию. Это нельзя назвать насилием или побоями, но я выводила его из себя. Не хочу даже имя вспоминать.

И снова делаю то же самое.

За одним лишь исключением. Я точно знаю, что Аксель никогда меня не ударит. Зато он полностью раскрепостится в постели. И я получу от него именно ту властность, стремительность и жесткость, в которой так отчаянно нуждаюсь.

Все остальное у него есть. Он идеален. Идеален для меня.

О. Кажется, пришел.

Продолжу позже.

Позже

Н-да. Я буду флиртовать со всеми, если каждый раз буду получать такое. Измотался и спит в моей постели.

Это божественно.

Какой он красивый.

Успокоился. Лоб гладкий. Ему несказанно идет щетина. Брови темные. Они такие контрастные на фоне пшенично-платиновых волос. Что за кровь в нем перемешана? Кто он вообще? Треверберг. Что за город такой – Треверберг? Никогда не была. Но если этот город дал жизнь такому мужчине, надо съездить.

Черт, ноги дрожат. Хочется смеяться и петь. Но я лучше пойду к нему.

Боги, он уснул в моей постели. Плевать, что кто-то может увидеть. Пойду к нему. Так и хочется прижаться к нему всем телом, закрыть глаза. И ни о чем не думать…

Глава девятая

НАСТОЯЩЕЕ. ЛОРЕЛ ЭМЕРИ. В ПЕЧАТЬ

Психоанализ и жизнь. Политика и благотворительность. Любовь и дети. Да-да, дорогой читатель, ты не ошибся. Сегодня мы побеседовали с самым противоречивым, известным и популярным психотерапевтом из Франции. Она работает только с исключительными людьми: звездами, политиками, аристократией. Старый и Новый Свет способны примириться с существованием друг друга только под мудрым взглядом этой умопомрачительной женщины. С вами Лорел Эмери – и сегодня мы в гостях у доктора Анны Перо.

– Анна, здравствуйте. Почему Треверберг? Для вас открыта любая столица, но вы выбрали наш скромный город.

– Скромный? – смеется моя собеседница. – Ваш город можно назвать удивительным, загадочным, противоречивым, опасным, волнующим, но никак не скромным. Треверберг – это концентрат возможностей и ограничений. В нем причудливо сплелись Запад и Восток. У вас американская финансовая система, но на производства вы смотрите по-европейски. Мне кажется, что у каждого человека может быть еще одна родина – духовная. То место, где ему хорошо, куда раз за разом стремится его сердце. Я познакомилась с вашим городом два года назад и поняла, что это любовь с первого взгляда.

– Прям-таки любовь? Давайте поговорим о ней? Какое место в вашей жизни занимает это чувство?

– Ключевое. – Она снова смеется и изящным жестом поправляет прядку. – Не испытывая чувства любви, сложно существовать в этом мире, не правда ли? Я по глазам вижу, милая Лорел, что вы влюблены. Кто этот счастливчик?

– О вашей проницательности не зря слагают легенды. Доктор Перо, расскажите, пожалуйста, о том, что вы планируете сделать в Треверберге. Что это – очередная психоаналитическая школа? Или?..

– Или. Это не просто психоанализ. Уж точно не классический фрейдистский. Но я не хотела бы мучить ваших читателей научной нудятиной. Скажем так, я приехала сюда, чтобы сделать город счастливее. Я считаю, что психологическое просвещение – основа развития общества. Ведь развиваться больно и сложно, на этом пути нужна поддержка. Мои психологический и образовательный центры станут подспорьем для жителей Треверберга.

– Как вы пришли к психологии?

– О, я всегда к ней стремилась. Я закончила Сорбонну, прошла стажировку, получила уникальный опыт военного психолога, написала две диссертации, родила дочь. Знаете, без знаний, личной терапии и опыта, я сломала бы ей жизнь. Вы только представьте, каково в очередной раз сменить место жительства, потерять родителей и остаться наедине с ребенком. Теория возрастной психологии бессильна в тот момент, когда твой ребенок кричит, то ли требуя внимания, то ли – еды, то ли моля о защите. Но мы поладили.

– Расскажите нам о дочери. Она тоже будет психологом?

Анна Перо опять смеется и берет чашку с чаем. Эта пауза переживается спокойно и светло, как будто мы две подруги на кухне. Уникальная черта специалиста – создавать атмосферу, в которой ты расслабляешься сам и готов говорить обо всем на свете. В какой-то момент я даже забываю, что на работе. Мне хочется просто поговорить с этой женщиной, рассказать ей о том, что накипело. Усилием воли я прогоняю наваждение и смотрю Перо в глаза.

– Жаклин четырнадцать. Она пока ничего не хочет, только отрываться и наслаждаться жизнью. И я не считаю необходимым ее как-то ограничивать.

– А чем она интересуется?

– Жизнью! – Анна вскидывает руки. – Она рисует, фотографирует, пишет стихи, поет, танцует. Много читает, играет в школьном театре. Она пробует себя и прекрасна в этих пробах. У нее есть время выбрать профессию.

– Мы с читателями «Треверберг Таймс» желаем Жаклин найти себя! Давайте поговорим о предназначении, доктор Перо. В профессиональной жизни каждого есть тот самый переломный момент, после которого он либо навсегда остается в серой массе, либо выходит на первый план и его уже невозможно сместить. У актеров – та самая роль, у журналистов – тот самый репортаж, у певцов – та самая песня. А у психологов?

Анна Перо смотрит мне в глаза своим мягким и внимательным взглядом. Я вижу, что вопрос заставил ее многое вспомнить и о многом задуматься.

– Наверное, – после длительной паузы начинает она, – тот самый пациент. Психотерапия – это не просто беседа или процесс оказания услуги. Это жизнь в миниатюре, часто концентрированная. Попадая в кабинет психотерапевта, человек может проявить себя непредсказуемо. И, к сожалению, даже самые опытные из нас не всегда могут справиться с регрессом пациента.

– И что же происходит, когда в жизнь психотерапевта приходит тот самый пациент?

– У каждого по-разному. Человек может уйти из профессии, потому что поймет, что не справляется. Или, напротив, взять себя в руки, сменить направление, стать лучшим. Или начать брать другую категорию пациентов. Или что-то еще.

– А в вашем случае?

– Ну, мы же говорим с вами в преддверии открытия филиала моего центра психологической помощи в Треверберге.

– Вы заговорили о том, что после того самого пациента человек может уйти из профессии. И я задумалась. А вам когда-нибудь бывало настолько страшно, чтобы страх повлиял на принимаемые решения?

– Страх – это источник силы, мисс Эмери. Это двигатель, который заставит тебя идти даже тогда, когда сил нет. Мне бывало страшно. За свою жизнь и за свою душу. Первый раз – когда я приняла самое жесткое решение в своей жизни и вернулась во Францию, чтобы остаться в одиночестве, наедине с карьерой, самой собой и разбитым сердцем. Второй раз – когда в течение длительного времени я была изолирована от мира и не понимала, чем вообще жить.

– Что еще дает вам силу помимо страха?

– Моя работа и карьера. Дом и семья. Моя дочь, которая растет совсем не так, как пришлось расти мне. Мои пациенты, их прогресс, их развитие, ошибки и попытки встать на ноги. Силу мне дает все. Это всего лишь навык – научиться получать энергию буквально из воздуха. Хотите попробовать?

– Обязательно запишусь в ваш центр. Анна, какой самый главный жизненный урок вы усвоили?

– Доверять себе, несмотря ни на что. Даже если ты делаешь ошибку, даже если приходится выбирать между сердцем и головой, даже если тебе кажется, что можно было найти более легкий путь. Что бы ни происходило, доверяй себе.

– Пожелаете что-нибудь нашим многочисленным читателям?

– Верить и действовать. Главное – действовать.

Мы говорим еще несколько минут, потом Перо смотрит на часы, извиняется и отвечает на звонок. Она улыбается счастливой и победоносной улыбкой женщины, которая смогла всё. Ну или почти всё. И теперь объясняет, что высоты доступы каждому, стоит только захотеть.

С вами была Лорел Эмери.

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Грин медленно отложил распечатку интервью, которое должно уйти в ближайший номер «Треверберг Таймс», тяжело дыша. Он узнавал Анну в каждой строчке, в манере строить предложения и отвечать на вопросы, по сути на них не отвечая. И теперь чувствовал себя так, как будто они поговорили. Они расстались в апреле 1988 года. Анна дождалась его возвращения из очередной миссии, его дня рождения, устроила им незабываемый вечер, а потом сказала, что всё кончено, она приняла решение возвращаться во Францию. Он не очень хорошо помнил, как пережил эту новость. Помнил только, что его разворотило от душевной боли, непонимания, обиды на нее и на самого себя. Он почти набросился на нее в последней попытке показать, насколько она ему дорога. А потом ушел. Ушел, не попрощавшись. И больше ее не видел.

Ее дочери четырнадцать лет. Эта мысль не давала детективу покоя, затмив собой все остальное. Подрагивающей от нервного напряжения рукой он достал телефон и набрал знакомый номер. Дилан Оуэн ответил сразу же. Он по-прежнему на полставки числился в управлении, отказался от должности руководителя отдела по борьбе с киберпреступлениями, но с готовностью откликался на каждое дело, куда его приглашали, даже если в тот момент находился на другом конце земного шара.

– Грин? – удивилась трубка знакомым голосом. – У тебя опять маньяк и надо кого-то найти?

Аксель хмыкнул.

– У меня маньяк, но найти надо не его. Я тебе сброшу сообщение с данными человека. Если быть точным, двух человек. Мне нужна медкарта.

– Что?

– Медкарта. Все, что сможешь достать.

– Вообще без проблем, это же делается в два счета.

– Во Франции.

– Эм. Ну, Франция так Франция. Я, кстати, еду в Треверберг, скоро буду. Встретимся?

– Конечно. Вливайся в расследование, у нас тут весело.

– Может, и вольюсь, – хохотнул Дилан и отключился.

А Аксель отправил ему данные по Анне и то, что он знал о ее дочери.

Пусть предположение превратится в уверенность. А пока нужно выбросить все это из головы и сосредоточиться на расследовании. Он надеялся, что выходные не помешают судмедэкспертам и криминалистам делать свою работу. Немного подумав, Грин набрал Тресса, убедился, что тот находится на месте преступления и готовит дом к исследованию с помощью люминола, которое начнется, когда стемнеет, и решил, что должен поприсутствовать.

Он тоже не верил, что Анну убили в спальне: слишком уж все чисто там было. Может, вообще не в доме – но тогда возникает целая куча вопросов, потому что автомобиль бы точно кто-то заметил. Тело не было повреждено, значит, если его перевозили, то бережно. Найти место убийства почти так же важно, как установить личность жертвы. Оно многое говорит о преступнике.

ПРОШЛОЕ. АННА

17 ноября 1987 года, вторник

Каир, Египет

Господи, неужели я не на базе? За эти полгода я настолько отвыкла от цивилизации, что Каир для меня желаннее Парижа. Не, ну правда. Я пишу и улыбаюсь. Взяла отпуск без содержания, уехала на встречу в Каир. Адриан отвез в ближайший аэропорт, оттуда сюда. Это были самые приятные сутки с момента моего переезда на базу, если не считать, конечно, свиданий с Акселем. Я выпила вина в самолете, почитала книжку, посмотрела в окно. Словом, вспомнила, что я француженка.

Я не это хотела написать. Но получилось именно это.

А что мне делать?

Акселя все нет.

Черт. Зачем я об этом подумала? Сразу стало грустно и праздничное настроение улетучилось. А ведь у меня важная встреча! Один из владельцев нового центра психологической помощи в Марселе, куда меня так отчаянно зовут руководить, решил встретиться со мной и лично уговорить приступить к работе как можно скорее.

Почему я должна отказывать ему во встрече? Конечно, я не горю желанием общаться с очередным толстосумом, но быть может, он скажет что-то такое, что поможет принять решение?

Потому что я не знаю, что делать. Правда не знаю. Честно. Я уже сто раз написала это в дневнике. Потом вырвала страницу и сожгла. Потом опять написала.

Я. Не знаю. Что. Мне. Делать.

Надо подойти к задаче с позиции матметодов. То есть выписать все «за» и «против», присвоить каждому из них свой вес и просто посчитать.

Но, черт побери, одно «Аксель» имеет вес «бесконечность».

Ладно. Не смогу сегодня оставить нормальную запись. Пусть будет эдакий эмоциональный дневник. Тоже дело. Встреча завтра утром. Я должна выспаться. Обязательно выспаться! А потом я должна блистать. Даже если откажусь сама – они не должны от меня отказаться.

18 ноября 1987 года, среда

Каир, Египет

Что это было?

Что это, мать вашу, было?

Я готовилась к встрече с мужиком в возрасте, который будет трясти деньгами, используя в качестве решающего аргумента дополнительный нолик или – на крайний случай – божественные карьерные перспективы. Но вместо этого я, кажется, попала в капкан.

Как бы объяснить, кто такой Кристиан Бальмон? Высокий стройный брюнет со свинцовыми глазами. Чуть постарше меня. Весь такой подтянутый, как будто не вылезает из бассейна. Повадки кошачьи, хищные, улыбка такая же. Глаза не улыбаются, холодные как лед. Расчет в каждом слове, но мне плевать. Кто кого еще пересчитает!

Мы встретились в ресторане отеля, где я остановилась. Он был безупречно галантен. Человек из другого мира. Я настолько привыкла к военным, что весь вечер ловила себя на ощущении нереальности происходящего.

И самое веселое заключается в том, что Кристиан мне ничего не продавал.

Ни-че-го-шень-ки. Он просто рассказывал о клинике, о себе, о том, кого они ищут. А потом переключился на светскую беседу. Оказалось, что он по первому образованию тоже психолог. Мы обсудили мою диссертацию. А потом произошло что-то совсем странное. Я зачем-то рассказала ему, что разрываюсь между личным и рабочим. И что до сих пор не сказала «да» на его предложение только потому, что не могу определиться. Его ответ достоин того, чтобы повесить в золоченую рамку на стене: «Анна, сердце – мышца. Его можно натренировать и приучить к новым нагрузкам».

Все.

Тренируй, Анна.

Отлично.

Может, он прав?

1 апреля 1988 года, пятница

Не буду продлевать контракт. Не могу.

Кристиан снова звонил. Мы проговорили по телефону почти час – максимум из возможного. Я вдруг поняла, что снова хочу встретиться. Чтобы вот так же посидеть в ресторане и просто поговорить. Поговорить на знакомые и близкие обоим темы.

А еще сегодня вернулся Аксель. Это его третья или четвертая миссия с октября. Затянулась. Опять пропадал пятьдесят дней. Только в этот раз я восприняла разлуку почти спокойно. Вдали от него я могла трезво мыслить. Потому что тогда, когда этот молодой мужчина находился рядом, в голове оставалась одна извилина, а тело плавилось, как масло под солнцем. Сначала меня это восхищало и радовало, а потом начало напрягать.

Рядом с ним я теряла контроль. Я полностью отдала этот контроль ему. Раз за разом я выводила его на эмоции, провоцируя жесткость. Он ни разу не перешел черту. И все же я получила свое. Любила ли я его? Да, определенно да. А вот насчет его чувств ко мне – сомневаюсь. Я думаю, искренне любит он только свою работу.

И ничего про нее не рассказывает. Я понимаю: нельзя. Только вот на каждой миссии он будто бы оставляет кусочек души. В прошлый раз вернулся на базу и пропал на неделю. Он просто не приходил. А потом ограничился банальным «мне нужно было побыть одному». Что?! Ты был вдали от меня уйму времени! Что значит «побыть одному»? И мозгами я все понимала, но сердце отказывалось это принимать.

Мышца.

Чертов Кристиан перевернул что-то в душе. Поселил туда сомнения. Подсунул выбор, который был мне не нужен, который я не совершала. Или все-таки это мой выбор?

2 апреля 1988 года, суббота

Сказала Акселю про контракт.

Он выслушал. Молча посмотрел мне в глаза, а потом так же молча хлопнул дверью и ушел.

Что?..

3 апреля 1988 года, ночь с субботы на воскресенье

Эм. Не подозревала, что мальчик вырос. Да еще как. Он вернулся где-то через час. Я уже успела отправиться в свою комнату, которую покину через пару дней навсегда. Начала собирать вещи, когда Аксель ворвался туда. Закрыл за собой дверь. Он был страшно бледен. А еще он был очень зол. Пересек всю комнату в два шага, больно сжал, схватив, меня за плечи и заглянул в глаза. Кажется, я вскрикнула, не помню.

«Ты все решила?»

Я не ответила. Я смотрела на него во все глаза. Я ничего не решила! Когда он был так близко, когда его дыхание щекотало мою кожу, когда его взгляд пылал неистовым синим огнем, а губы плотно сжаты, когда он из последних сил сдерживал ледяную ярость, я любила его больше собственной жизни. Он был мне нужен как воздух. Не знаю, кто из нас первый потянулся к другому, но уже через мгновение мы с остервенением срывали друг с друга одежду.

Он был ранен, но не мог остановиться.

И я не могла остановиться. Раскрываясь ему навстречу в последний раз, я забыла обо всем. Кроме одного: этот мужчина – лучшее, что случалось со мной. Но нас разводит в стороны его служба. А я не могу требовать… да кто я такая, чтобы даже заикнуться о том, что он должен что-то изменить? Бросить ради меня армию? Немыслимо! Не могу. Не имею права. И не стану.

Он ушел сразу после секса. Прочитал ответ в моих глазах и просто ушел. Ничего не сказал, ни о чем не попросил. Быстро, по-военному, оделся и исчез.

Плачу.

Глава десятая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Старый Треверберг

Артур Тресс лично руководил сбором улик на месте преступления, хотя формально особняк пока считался местом, где было обнаружено тело, потому что никто не знал, где именно Анну убили. Прежде чем заливать дом люминолом, химической смесью, которая под ультрафиолетом подсвечивает кровь, нужно снять отпечатки, собрать ворсинки, подозрительные волокна и вот это все, чем с таким упоением занимаются криминалисты. Каждый раз, видя их за работой, Аксель думал о том, что, несмотря на всю свою усидчивость, он не смог бы день и ночь возиться с материалами. Ему не хватало в этом полета, стратегии. Он любил полный цикл расследования от сбора фактов до сопоставления и анализа и ограничиться чем-то одним точно бы не смог, умер бы от тоски. Даже в армии он никогда не втискивался в мелкие и упрощенные функции.

Аксель поставил мотоцикл у забора рядом с машинами криминалистов, которых здесь было в избытке. Снял шлем, откинул челку и посмотрел в небо. По-прежнему серо-стальное небо без просвета. Какая-то осенняя весна в этом году. Природа ни в какую не хотела пробуждаться.

Грин натянул защитный костюм, перчатки и вошел в дом. Артур Тресс стоял у входа, подгоняя своих ребят. При виде детектива он улыбнулся, сверкнув глазами.

– Почти вовремя, но все-таки рановато, детектив. Какая муха тебя подгоняла?

– Муха по имени Найджел Старсгард, – слукавил Аксель. – Не каждый день находим жертву без лица. И до сих пор не знаем, где ее убили и зачем.

– Типичный Грин в первые сутки расследования, – хохотнул Тресс. – Узнаю тебя. «Надо срочно, а у вас ничего нет». «Что значит – отчет будет утром? Через час!» И что там ты еще говорил моим ребятам?

Детектив улыбнулся. Невозможно было не улыбнуться, если Артур Тресс пребывал в ироничном настроении. Обычно должность руководителя отдела превращала хорошего специалиста в бюрократический мешок с правилами и установками, но это явно не про Тресса. Артур сохранил чувство юмора и стремление оставаться в гуще событий.

– Ну я же не должен тебе напоминать, что первые сутки – важнее всего.

– Да-да, но не с твоими дружками, которые вытворяют это, – парировал Артур. – В бытовухе – да. Первые двадцать четыре часа – основа основ. Но ты-то от подобного дерьма сбежал сразу после академии.

Грин рассмеялся.

– Ну скучно же, – успокоившись, ответил он. – А вообще, ты не вовремя отправил Говарда учиться. Этот парнишка бы сейчас пригодился.

Артур прикоснулся к переносице указательным пальцем, на мгновение задумался, потом вздернул подбородок и посмотрел на Грина.

– Ты не взял его в постоянную команду.

– Я никого не взял в постоянную команду. Потому что у меня нет постоянной команды.

– А он хотел.

Аксель вздохнул. Эта тема ему не нравилась. От нее сквозило лишними рамками и заплесневелыми ожиданиями, что кто-то другой должен оценить тебя по достоинству. Грин не ставил перед собой задачи оценивать других. Он должен был исключить паразитическое влияние в ближнем кругу. Не допустить прошлых ошибок. Как можно раньше поймать как можно больше преступников. Ему было плевать, что работать с ним престижно, что он – ходячий билет в элитные круги. Его уже много лет интересовал только результат. И сейчас это вечное стремление к результату было возведено в абсолют.

Он наконец дистанцировался от слишком личного дела Анны. Потому что должен был его раскрыть.

– И ты дал ему обучение, чтобы избавить от тоски? – съехидничал детектив.

Тресс фыркнул.

– Знаешь, Грин, иногда ты превращаешься в слепого сухаря. Логан создан для твоего отдела. И вместо того, чтобы воспользоваться им, ты просто дал ему свободу.

– Вообще-то он часть твоего отдела, – посерьезнев, заметил Грин. – А Найджел никак не определится, что именно хочет от меня. Сольной партии, постоянно сменяющихся людей, которые будут учиться и набивать шишки за мой счет, или постоянной оперативной группы, которая станет неизменной и незаменимой.

Криминалисты еще работали, и Артур сделал несколько шагов к выходу, по пути доставая пачку сигарет. Грин устремился за ним. Находиться в доме без лишней нужды не хотелось, да и обсуждать подобное при свидетелях тоже.

– А ты хочешь постоянную группу? – приглушенно спросил Тресс.

– Так было бы проще, – вздохнул Грин и вытащил зажигалку. Помог коллеге прикурить, потом затянулся сам.

– И кто бы туда вошел?

– Карлин.

– Это само собой. Говарда бы ты оставил?

Аксель задумался. Говард Логан принимал активное участие в деле Душителя и Рафаэля, но сразу после него вернулся в отдел криминалистической экспертизы и присоединился к расследованиям убойного. С Грином они почти не пересекались, а если пересекались, Логан говорил, что ему жаль. Он считал себя виновным в том, что Рафаэль не понес заслуженного наказания в тюрьме. Хотя отдел внутренних расследований признаков вины не обнаружил. Аксель знал, что это такое: проходил через подобное в армии, – и понимал, что лично он не лучший наставник в данной ситуации. Поможет терапия, поможет смена команд. Логану нужно было найти себя. В двадцать три четко определиться с будущим сложно. Иногда Грину казалось, что он в свои тридцать пять еще до конца не определился, кто он больше и как хочет работать и жить.

– Скорее всего нет.

– А кто тогда?

– Теперь ты понимаешь? – посмотрев Артуру прямо в глаза, спросил Грин. – Моя команда – ты, но ты не можешь совмещать должности. Моя команда – Карлин, но он теперь тоже не может совмещать должности. Поэтому система формирования временной группы на расследование идеальна и до сих пор функционирует.

– Но эта группа же может быть постоянной.

Аксель пожал плечами.

– Я не понимаю, к чему ты клонишь.

Артур посмотрел на него долгим пристальным взглядом, но тему решил не продолжать.

– Давай по делу, – сказал он уже без улыбки. – Этим особняком владеет фирма, которая принадлежит местному князьку. Мы с ним однажды встречались – Бастиан Арнольд Кеппел-младший, братец известного мецената Виктора Джеймса Кеппела. Он вместе с риелторшей нашел сожженный труп[4].

– Какое интересное совпадение.

– Весьма, – лукаво улыбнулся Тресс, сбрасывая пепел с кончика сигареты. – Мы запросили все документы по дому. Пока пришел ответ только по дате покупки – три года назад. В особняке делали ремонт и потом начали сдавать. Судя по всему, бизнес только-только пошел в гору. И тут труп. Вряд ли это поспособствует возврату инвестиций. Особенно после наших развлечений с люминолом. Пошли. Они все подготовили. Начнем со спальни?

Грин подумал о том, что одни и те же люди в разных убийствах случайно появляться не могут, но отмел эту мысль. Если бы дом принадлежал лично лорду, можно было бы притянуть того. Но в их случае владелец – фирма, а это означает слишком длинный список тех, кто имел доступ к особняку и знал его. Но этот список в любом случае придется составить и проверить. Возможно, не один раз.

– Нет, – наконец ответил Аксель. – Начнем с первого этажа.

– Ты хочешь весь дом залить химией?

– А что? У Кеппела явно страховка, ему плевать. Все равно после нашей работы придется приводить особняк в порядок. Не думаю, что в спальне мы что-то найдем. Чтобы убить в ней человека, снять лицо и соорудить то, что он соорудил, нужно время. Много времени на процесс. И в три раза больше на уборку. Не уверен, что убийца располагал этим временем. Поэтому предлагаю начать сначала. Первый этаж, устланный керамической плиткой, мыть намного проще, чем спальню с коврами.

– Он мог снять ковер, а потом вернуть.

– Мог. Начнем с первого этажа.

Тресс вздохнул.

– Иногда меня пугает твоя уверенность в неочевидных вещах.

Аксель хмыкнул.

– Меня тоже, Артур. Меня тоже.

Грин в очередной раз оказался прав: в спальне следов крови обнаружено не было. Причем совсем. Под ковром тоже. При этом и фойе, лестница, основные комнаты оказались чисты. Техники проходили с аппаратом, рассеивая вещество по полу и стенам, потом выключался свет, врубался ультрафиолет. И ничего. Дом был идеально отмыт. При этом обычная уборка полностью убрать кровь бы не смогла. Детектив начал не на шутку раздражаться. Он держался в стороне от криминалистов, вглядываясь во тьму в поисках характерного свечения.

– Какова вообще вероятность, что сюда привезли мертвое тело без лица и гипсовую голову? – бросил он, когда в очередной комнате ничего не обнаружили.

– Для этого нужно было въехать на автомобиле на территорию особняка. Мы проверили камеры. После того как по дороге проехала машина Лорел Эмери и до утра было всего пять срабатываний режима «события».

– Пять чего?

– Ну, пять раз еще ездили туда-сюда разные машины, – пояснил Тресс. – Сейчас устанавливаем владельцев. Трое местные, возвращались домой. Двое пока под вопросом.

– Предположим, что он все-таки убил ее в доме или на территории. Где?

– Может, тут есть цоколь или тайная комната? – подал голос парнишка, который вчера наклеивал стикеры и раскладывал дощечки.

Аксель задумался.

– Включите свет. Молодец, офицер. Артур, а вы проверяли дом с точки зрения соответствия проекту?

Тресс посмотрел на него с некоторым недоумением.

– У нас нет плана дома.

– Так запросите! Возможно, парень прав. Есть дополнительная комната, или цоколь, или подвал, но снаружи к нему прохода нет. То есть надо перепроверить первый этаж и поискать пустоты, или скрытые двери, или что-то еще.

– И просто проверить дом на предмет входа в подвал, блин, – пробормотал Артур. – Ребята, за работу.

Аксель покачал головой. Он чувствовал себя опустошенным. С другой стороны, отсутствие подтверждения гипотезы – это тоже своего рода подтверждение, просто вывернутое.

Телефон пискнул. Грин извинился, вышел из дома и взял трубку.

– Это Кор. Она совершенно определенно умерла от асфиксии. Перепроверили.

– То есть удар в сердце тут ни при чем. Он ее задушил.

– И совершенно определенно она не сопротивлялась. Удар в сердце нанесен посмертно. При этом на запястьях есть вмятины, но нет повреждений, синяков тоже. Просто уплотнения, как будто она была связана и не была одновременно. А еще ее действительно отмыли. А потом намазали тело косметическим отбеливающим кремом. Он работал в перчатках. По моей оценке, обработка кремом заняла не менее тридцати минут. На лице тоже есть следы крема, я пришлю тебе марку. На 99 % уверен, что это она, но запустил проверку. А еще в ее волосах два различных вида лака.

– То есть? – переспросил Грин.

– Ну, это вам лучше решить, почему так. Но, судя по позе, я бы предположил, что убийца налачил ей волосы. А еще я уверен на сто процентов, что криминалисты найдут следы лака на подушке.

– Спасибо, Даниэль.

– Я все подготовлю и пришлю.

Судмедэксперт отключился, а Аксель задумался. Потом набрал номер Карлина, передал ему информацию. Посмотрел на часы. Исследование дома заняло весь вечер. День заканчивался. Нужно было отдохнуть.

Детектив вернулся к мотоциклу. Переоделся, избавившись от защитного костюма и перчаток, взял шлем. И отправился домой, гадая, удастся ли ему украсть хотя бы несколько часов для сна. Рано утром у него тренировка. А после этого он рассчитывал получить все отчеты, которых не хватало.

ПРОШЛОЕ. АННА

15 апреля 1988 года, пятница

Марсель

Ну вот и всё. Мы подписали контракт. Пишу, чтобы не забыть. Чтобы зафиксировать. Это ведь радостное событие?

До смерти хочу написать Акселю письмо.

Ладно. Времени на дневник нет. Мне надо идти на фуршет, который закатил в мою честь Кристиан.

16 апреля 1988 года,

суббота

Пить после почти годового воздержания – то еще испытание. Как мне плохо, кто бы знал. Плохо и хорошо. И я решительно не помню, как прошел вчерашний вечер. Хотя кому я вру. Я помню главное. Меня представили коллективу. Я впервые осознала масштаб проекта. Я думала, еду в частный центр в Марселе, а попала в огромную сеть, в которой работает больше сотни прекрасных специалистов. Кристиан весь вечер знакомил меня с коллегами. И вообще был чертовски милым.

А потом он пригласил меня на танец. От него пахло дорогим парфюмом с нотками дерева и хвои. Он легко и изящно двигался, поддерживая меня, и это было приятно. Конечно, закрывая глаза в его объятиях, я тут же переносилась на базу, но это пройдет. Такую боль всегда легче переживать, когда кто-то рядом.

Помню, после танца мы долго стояли на балконе и смотрели на море. Кажется, он меня обнял, в этом не уверена. Уверена лишь в том, что попросила отвезти меня домой. Вернее, в отель, потому что квартиру снять я еще не успела. А он лишь кивнул. В номер он не поднялся. Я хотела записать впечатления, но стало плохо, и пришлось идти спать.

Плохо и сейчас. И впечатления какие-то кривые. Мысль скачет. Пойду выпью минералки и посплю.

21 апреля 1988 года,

четверг

А мне цветы прислали. Красивые. Люблю цветы. Никогда не получала такого большого букета.

Погружаюсь в работу. Кто бы знал, как мне страшно. Только я не могу показать этот страх никому, даже самой себе.

Анна, ты справишься. Перо не отступают перед трудностями, никогда, и ты не отступишь.

22 апреля 1988 года,

пятница

До чертиков рада, что снова пишу в дневник каждый день. Здесь это просто. Я ношу его с собой, не боясь, что кто-то заглянет. У меня большой кабинет и есть даже секретарша. Много организационной и бумажной работы, но это интересно.

В обед заходил Кристиан. Кажется, вечером мы идем в ресторан. Рада, что не он мой прямой руководитель. Просто один из тех, кто дает деньги.

22 апреля 1988 года,

ночь с пятницы на субботу

Он меня поцеловал.

По этому поводу хочется сказать две вещи. Одиночество действительно лучше лечить компанией. Но Аксель – это не одиночество, и он не лечится. Губы Криса мягкие, нежные, движения плавные. Он не тушуется, как мальчишка, умеет целоваться, умеет подбирать ключи к женскому телу – и мое отозвалось. Но я не чувствую в нем того, что было в Акселе. Даже поцелуй может быть другим – волнующим, жарким, жестким и требовательным. Именно так меня целовал мой синеглазый мальчик в нашу последнюю ночь. Движение за движением он вдалбливал в меня зависимость. Зависимость, от которой нет лекарств.

Кристиан меня поцеловал. А я думаю о парне, который младше на десять лет. Может, прошло мало времени? Или я запуталась? Надо подумать о Кристиане. Он красив, богат, образован, у нас множество общих тем.

Что ты почувствовала, Анна? Ну, кроме волнения и физического отклика. Хоть что-нибудь есть?

30 апреля 1988 года,

суббота

Кажется, у меня проблема.

Задержка на полторы недели. И как-то странно реагирую на еду. Надо сделать тест на беременность.

30 апреля 1988 года,

суббота

Да… блин.

Все-таки хорошо, что Кристиан тогда меня поцеловал. Значит, я ему нравлюсь. И хорошо, что он уехал. И шлет цветы через помощников. Когда он там возвращается?

Завтра. Я должна быть во всеоружии. Надеюсь, токсикоз еще не вступил в свои права. И я смогу пережить ужин. А что так рано-то? И как вообще это могло произойти? Если только в последнюю ночь. Она была слишком безумной.

Может, вернуться? Сказать Акселю.

Ну да. И что дальше ты будешь с этим делать, Анна? Ты потеряешь карьеру, будущее. А потом и Акселя, потому что он найдет себе молодую девчонку и будет прав. Или погибнет. Он говорил, что не хочет уходить из армии. В его жизни, может быть, и есть место для тебя, но не для твоих детей.

А вот Кристиан – другое дело. Даже если он не хочет детей, не думает о семье, он женится и семью заведет. Потому что это статус. Как мне повезло, что я ему понравилась. Да и он мне, честно говоря.

Холодный только. Нечитаемый. Но это не страшно.

1 мая 1988 года, воскресенье

План удался. А теперь эту тетрадку надо сжечь.

Глава одиннадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. МАРК

18 апреля 2003 года

Семейный склеп Карлинов появился здесь, наверное, одновременно с самим городом. Еще тогда, когда Треверберг носил другое название, принадлежал другой культуре и проходил через смутные времена становления собственной идентичности и государственности. Французская фамилия «Карлин» трансформировалась, отвалилась приставка «де» вместе с титулом и богатством, унесенным в бездонную глотку робеспьеровских прихвостней под крики «Свобода, равенство, братство», а выжившие осели в этих лесистых северных местах, суровых по сравнению с родной Тулузой, диких, но прекрасных.

Раньше Марк в семейном склепе не появлялся. Он не приходил даже к родителям.

Мужчина коснулся пальцами гладкой поверхности саркофага, прикрыв глаза. Йорна, как и Урсуллу, кремировали. Но он решил, что они оба должны лечь здесь, в семейном склепе его рода. Даже если под каменной махиной останется только маленькая урна. Так у него есть место, куда можно прийти, где никто не найдет и не подсмотрит.

Изнутри склеп представлял собой просторную комнату.

Марк сел на каменную скамейку, вернее, сполз по стенке, не открывая глаз. Он не спал всю ночь. Работал над профилем. Думал о произошедшем, о странном поведении Грина, о женщине без лица и о том, что в этот раз никак не может понять, что чувствует, анализируя действия преступника. Любое расследование переступало границы. Нет ничего более личного, чем смерть. Нет ничего более интимного, чем отношения убийцы и его жертвы. Но сейчас, после того как расследование лишило его жены и сына, в Карлине что-то изменилось. Надломилось. И заросло как неправильно сросшийся перелом. И вот это вот смещение в его душе причиняло мучительную боль. Боль стала его естественным проводником. Эти смешные люди, верящие в магию и колдунов, сказали бы, что боль – его фамильяр. Физическая – последствия инфаркта, душевная – непереносимых потерь. Ирония судьбы состояла в том, что он был еще жив. И, будто прося прощения за это, каждую пятницу он приходил сюда, чтобы побыть с ними наедине. С женой, которую на самом деле никогда не любил. С сыном, которого никогда не знал и так и не успел принять до конца, как должно мужчине, отцу. С людьми, которые имели право на него, но так им и не воспользовались. С людьми, которых он не смог спасти.

Раз за разом Марк прокручивал каждое мгновение того расследования. Мог ли он определить убийцу раньше? Что должно было произойти, чтобы он догадался? Чтобы подтолкнул Говарда или Грина к разгадке? Как нужно было работать, чтобы никто не пострадал? Каждый раз, вступая в сражение с серийным убийцей, они рисковали жизнями, но обычно – чужими или своими, но не близких.

Карлин думал о том, что ему не стоит больше жениться, не стоит ни с кем сближаться, и поэтому с головой нырнул в преподавание. Так он мог передать все накопленное тепло и знания, но не ставить под удар тех, кто волей-неволей становился ему близок.

Дрожащей рукой Марк провел по недавно постриженным волосам, вытер выступившие – как всегда – слезы на глазах, глубоко вздохнул и огляделся. В склепе царили полумрак и покой. Когда-нибудь его прах тоже останется здесь. И будет все равно, ходят по земле убийцы или нет. Но сейчас он должен делать свою работу.

Он встал. Лица родных, выгравированные на белом мраморе, взирали на него с непередаваемым покоем и без осуждения. На родителей Марк не смотрел. С ними он никогда не был особенно близок. А вот жена и сын – это другое. Одну он выбрал сам. Пусть ошибся, но это его выбор и его ошибка. И его вина. А сын… Карлин протянул руку, провел кончиками пальцев по портрету Йорна и улыбнулся. Наверное, его мальчик счастливее многих. Ему не нужно узнавать этот мир, не нужно встречаться с ужасными зверствами. Какое у него было будущее? При занятом отце и эгоцентричной холодной матери? Вырос бы очередной социопат, гений или злодей. Профайлер мрачно усмехнулся, понимая, что ищет оправдания происходящему. А потом развернулся и мягко вышел вон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство. Может развиться у людей, переживших шоковое, стрессовое, травматичное состояние: теракт, военные действия, насилие и другое.

Вернуться

2

Об этих событиях читайте в романе Анны Блейк «Я рисую ангелов».

Вернуться

3

Подробнее об этих событиях читайте в романе Анны Блейк «Ядовитый воздух свободы».

Вернуться

4

Речь идет о событиях, описанных в книге Анны Блейк «За грехи отцов».

Вернуться