Роберт Голд
12 тайн

Посвящается моему папе – подлинному Майклу Ноулзу

1

Переживать заново свое прошлое я не хочу.

Глава 1

Приглашение от Мадлен появляется в моей папке «Входящие» поздним утром. У письма нет темы, но я сразу понимаю, о чем пойдет речь. В упорстве Мадлен не откажешь.

После этого я просто убиваю время. От попыток работать отказываюсь довольно быстро, не в силах сосредоточиться. Выпиваю три чашки кофе за сорок пять минут – на пользу мне это не идет. В основном читаю бесконечные светские сплетни нашего круглосуточного канала новостей.

– В королевской семье прибавление – новый рыжий лабрадудль, – сообщаю я Мин. – Спорим, его назовут Гарри?

Сидящая напротив меня в ньюсрум Мин приподнимает бровь. Я уже час пытаюсь втянуть ее в разговор, хоть и знаю, что у нее срочная работа.

– Извини, – говорю я одними губами и снова утыкаюсь в экран.

Очередная голливудская парочка объявила о помолвке, а футболист из премьер-лиги долбанул в раздевалке одноклубника головой о шкафчик. Класс.

На экран выскакивает напоминалка (а то я не помню!). Я бросаю взгляд в сторону кабинета Мадлен и вижу, как она, яростно жестикулируя, распекает в этом своем подобии аквариума двух поникших маркетологов. Я-то давно понял: чтобы с ней работать, надо уметь держать удар, а вот многим коллегам только предстоит это усвоить.

– Ты ей все объяснишь по-честному? – спрашивает Мин, будто прочитав мои мысли.

– Постараюсь, как и всегда, – откликаюсь я.

Однако Мадлен заразила меня стремлением не упустить интересную историю – это нас c ней теперь роднит. Потому-то я и боюсь предстоящего разговора.

– Если она кого и послушает, так только тебя.

– Беда в том, что я не вижу места для компромисса.

Бросив на меня сочувственный взгляд, Мин надевает наушники. Я снова смотрю на аквариум – экзекуция закончена: маркетологи понуро плетутся прочь. Я решительно выключаю компьютер и встаю.

Через открытую дверь кабинета вижу, что Мадлен сидит в своем белом кожаном кресле, уставившись в экран. Не оборачиваясь, она окликает меня:

– Бен, не тяни.

– Не стоит нам из-за этого ссориться, – говорю я, входя в ее роскошный угловой кабинет с окнами от пола до потолка и видом на Тауэрский мост.

За спиной у Мадлен, сидящей за изогнутым стеклянным столом, висят три великолепные залитые солнцем фотографии. Все они, как не устает повторять Мадлен, сняты ею самолично. На первой – здание парламента, на второй – Белый дом, на третьей – ее собственный дом с видом на Ричмонд-парк. «Три оплота всемирной власти» – называет их она и, по-моему, почти не шутит.

– Двадцать девять и четыре десятых миллиона, – говорит Мадлен, все еще не отводя взгляда от экрана. – Спад почти на три процента, а эти клоуны говорят, что мне не о чем беспокоиться! Мы опережаем «Мэйл онлайн» меньше чем на два миллиона пользователей. Но пока я у руля, первое место будет нашим.

Она не ждет ответа, и я не отвечаю. Обогнув огромный стол для заседаний, я сажусь напротив нее.

– И я вовсе не намерена ссориться, – продолжает она. – Я знаю, что у тебя сейчас трудный период, Бен. Скоро годовщина твоей мамы, и нам всем есть о чем подумать.

Она говорит готовыми гладкими фразами, явно все отрепетировав, но я не хочу в этом участвовать.

– Мама так гордилась бы твоими успехами. Десять лет назад все мы понесли тяжелую утрату. Если бы только она могла тебя сейчас увидеть! Одного из лучших криминальных репортеров страны! Пройдя непростой путь, ты одержал победу над своей трагедией. И должен рассказать об этом.

– Сколько бы мы об этом ни говорили, мой ответ – нет.

– Бен! – восклицает она. – Ты меня даже не дослушал.

– Я знаю, к чему вы клоните. И это – не мое. Я пишу про расследования, а не выжимаю слезу из читателя.

– Мне и не нужна дешевая мелодрама! Ты должен просто излить душу и написать правду: эмоциональный, трогательный, искренний рассказ. Рассказ человека, которому сопереживают все граждане страны.

– Меня это не интересует.

– А миллионы людей интересует, – Мадлен четко выговаривает каждое слово – верный признак, что она твердо решила добиться своего. – Ты недооцениваешь всеобщее сочувствие. Несчастье с Ником, а потом смерть твоей мамы – да вся страна об этом помнит! Люди тебя знают и верят, что между ними и тобой есть тесная связь.

Она встает и, обойдя стол, садится возле меня на его угол.

– Это не значит, что среди них нет слегка чокнутых, но, нравится тебе это или нет, они думают, что разделяют твою боль. Они хотят тебя поддержать и одновременно страшно рады, что это не случилось с ними самими. И они хотят услышать твой собственный рассказ, хотят прочесть наш эксклюзив.

Мадлен всегда без стеснения идет напролом. Именно это делает ее классным журналистом. Но я качаю головой:

– Я же сказал, что не буду об этом писать.

– Бен, мы оба знаем, что будешь. Как бы это ни было больно – история слишком хороша, чтобы не написать о ней.

– Если я напишу то, что вы хотите, ко мне потом целый год на улице станут подходить люди, чтобы выразить сочувствие и сказать, что молятся обо мне.

– А что тут плохого? Они же тебе добра желают. Даже те, что не совсем в себе.

– Мадлен, я сказал «нет».

– Бен! – Она неожиданно встает, закрывает дверь и снова оборачивается ко мне. – Буду с тобой откровенна. У нас тревожные показатели. Мы реально в пролете. Нам позарез нужна хорошая история.

– И все равно нет.

Мадлен приучила меня к погоне за читателями. Но сейчас я вдруг осознаю: когда загонщики подбираются к твоему дому, все выглядит несколько иначе.

– Я как никто борюсь за нашу успешность. Мои публикации привлекают больше новых читателей, чем любые другие. А потом эти читатели почему-то остаются читать все те дурацкие сплетни, которые вы называете новостями.

Мадлен вспыхивает, и мне на мгновение кажется, что разговор окончен. Но она быстро берет себя в руки.

– Вы сами назвали меня самым лучшим вашим журналистом.

– Одна награда не делает тебя лучшим журналистом.

– Наград две, и других наград у вашего сайта нет.

– Нам не награды нужны, а читатели. И как можно больше. Срочно.

Я начинаю терять терпение. Делаю глубокий вдох. Не знай я Мадлен как облупленную, ни за что бы не поверил, что она станет так давить на меня. Ведь она выросла по соседству с нами и прекрасно знала, как потрясла смерть моего брата Ника не только нашу семью, но и весь городок. Задним числом я прочел ее тогдашние статьи. Она не могла не понимать, какой это был ужас для всех нас.

Я разворачиваю свой стул, чтобы смотреть ей в лицо, когда она идет от двери к окну.

– Я этого не сделаю, Мадлен. Вам нужно с этим смириться. Вы и представить не можете, каково мне было. Лицо Ника на первых страницах всех газет, мамино лицо, мое. Не хочу выставлять напоказ последнее, что пока удавалось скрыть от публики.

Она ждала другого ответа, и я вижу, как растет ее раздражение. Она барабанит пальцами по столу. Поджав губы, садится за стол и принимается печатать. Поскольку она молчит, я решаю, что она меня отпускает, и с облегчением поднимаюсь, собираясь уйти. Но, когда я уже открываю дверь, она говорит:

– Бен, а тебе не приходило в голову, что если об этом не напишешь ты, то может написать кто-то другой?

Я останавливаюсь, не оглядываясь.

– И я не смогу повлиять на то, что там будет написано.

Глава 2

Мы уходим с работы в четыре: я говорю Мин, что мне нужно пропустить стаканчик. Но где один стаканчик, там и два, и скоро я чувствую, что уже неуверенно держусь на ногах. Вообще-то пить я бросил десять лет назад, но сейчас мне нужно как-то справиться с бешенством, в которое меня привела Мадлен. Ее способность первой раздобыть занимательную историю не может не восхищать, но вот неистовая погоня за читателями порой непереносима.

Слух о моем разговоре с Мадлен быстро разносится среди коллег, и наша компания начинает расти. Вскоре нам становится тесен небольшой паб в Сити, с которого мы начали, и мы решаем двинуться на запад, прочь из лондонского центра, в наш любимый ресторан «У Мейлера». Он расположен в Сент-Марнеме, в здании бывшего склада на берегу Темзы, и заправляет там знаменитый лондонский шеф-повар Ист Мейлер. С этим рестораном всех познакомил именно я. Многие раньше не забирались так далеко на запад Лондона, но превосходная кухня и потрясающий вид на реку быстро покорили их сердца (и желудки).

Хотя Мадлен здесь нет, она все равно умудряется доминировать в наших разговорах. Во время ужина я ощущаю почти единодушную поддержку: большинство коллег за меня – всех возмущает напор Мадлен. Молчит лишь Мин, и я вижу, что, пока мы браним Мадлен за решимость привлечь читателей любой ценой, Мин размышляет. Наконец, деля между всеми остатки вина из последней бутылки, она спрашивает меня, не может ли Мадлен быть права. Хотя бы отчасти. Что если в десятую годовщину смерти мамы мне и вправду стоит задуматься и попытаться разобраться в том, что случилось?

Однажды в трудную минуту я рассказал Мин, что меня преследует чувство вины из-за неспособности – спустя даже столько лет – понять, почему мама так поступила.

Все замолкают. Я обещаю подумать об этом. Но на самом деле твердо знаю, что ни за что не стану писать такую статью, – по тем причинам, которые я сегодня перечислил Мадлен. Моя профессия позволяет копаться в чужом прошлом, но переживать заново свое я не хочу.

Позже, когда вся компания расходится по домам, мы с Мин перекочевываем из ресторана в расположенный в неоштукатуренной пристройке бар, чтобы выпить по последней. Хоть я уже и чувствую, что завтра пожалею о том, что перебрал, Мин без труда убеждает меня, что еще один стаканчик ничего не изменит.

Сидящий у камина совладелец ресторана Уилл Андруз, увидев нас, улыбается, приглашает за свой столик и заказывает бармену три порции виски. Двадцать с лишним лет назад Уилл был одним из лучших школьных друзей моего брата. Сделав успешную карьеру в Сити, он вместе со своим партнером Истом купил этот ресторан. Сам-то я с Уиллом не особо близок, но он всегда был очень внимателен к моей маме, никогда не забывал про ее день рождения и всегда присылал розы на годовщину смерти Ника.

Обменявшись обычными любезностями, мы с Уиллом заговариваем о жизни. Он спрашивает про наш сайт, и я рассказываю о своей недавней статье и о затянувшемся процессе превращения ее в криминальный подкаст. А потом о стычке с Мадлен.

– Нам-то всем приходится ходить по струнке, а Бен привык все делать по-своему, – смеется Мин. – Он же ее любимчик.

– Вовсе нет, – протестую я. – Разве что чуть-чуть.

– Когда сегодня за ужином я задала тебе вопрос, я вовсе не имела в виду, что тебе обязательно надо писать эту статью, – продолжает Мин. – И решать, конечно, только тебе, но ты ведь не любишь ссориться с Мадлен.

– Мадлен должна понять Бена, – говорит Уилл. – Это же очень личная история.

– Не спорю, – соглашается Мин, – но я здесь вижу для Бена шанс не бомбу для Мадлен сотворить, а провести собственное расследование. Как ни горько мне это признавать, тут ему нет равных.

– Бену виднее, стоит оно того или нет, – отвечает Уилл. – Смерть Клэр потрясла всех нас. А перед этим – смерть Ника. Но Бену-то горе просто сломало жизнь. Мадлен должна относиться к этому с уважением и понимать, что он долгие годы старался прийти в норму. И он сам должен решить, когда подводить черту.

– А мне слово дадут? – улыбаюсь я, но тут нас прерывает Ист Мейлер, который приносит виски.

Я встаю, чтобы с ним поздороваться, и он обещает присоединиться к нам, когда разойдутся посетители ресторана.

– Можно задать вопрос? – спрашивает Мин, возвращаясь к разговору.

Я киваю.

– Что бы ты сделал, будь это чья-то чужая история?

– Но в том-то и дело, что это не чужая история, – вмешивается Уилл. – Это история Бена. Да и вообще, разве можно спустя столько лет найти что-то новое?

– Конечно. Мы всё время находим, – отвечает Мин. – Бен, я знаю, это больная тема – нам всем даже трудно представить, насколько больная, – но наверняка в глубине души у тебя накопился миллион вопросов, которые тебе страшно хочется задать.

– Дело же не только во мне, – говорю я, медленно вращая стакан с виски. – Не думаю, что мама бы этого хотела.

Мама всегда меня учила тому, насколько важны бывают самые простые вещи. Для нее это значило позволять мне вести себя, как обычный подросток: играть в футбол, болтать о девчонках, выпивать исподтишка стаканчик, покуривать. Все это она воспринимала, как любая другая мать. Но она ни разу не сорвалась и не попыталась заставить меня перестать что-то делать, как бы сильно ей этого ни хотелось. И никогда в качестве аргумента не использовала Ника. И не устраивала истерик, если я опаздывал домой на полчаса-час, хотя порой это должно было ее страшно пугать. После ее смерти мне понадобились все мои силы и поддержка близких, чтобы вернуть жизнь в прежнее русло. Я не сомневаюсь: она бы не хотела, чтобы я вновь все разрушил, начав ворошить прошлое.

– Я все понимаю, Бен. Честное слово, – мягко говорит Мин, добавляя в свой стакан воды и поворачиваясь ко мне. – Но я думаю, что у тебя остались вопросы о смерти мамы и что они всегда будут мешать тебе с этой смертью смириться. Думаю, что этого твоя мама тоже не хотела бы. Поэтому я советую воспользоваться возможностью узнать правду.

– Не уверен, что Мадлен хочет именно этого, – отвечаю я.

– А когда это тебя останавливало?

Я не могу сдержать улыбки.

– Меня бесит, что у людей – своя картинка. Они думают, будто мама потеряла смысл жизни, будто она была отчаянно несчастна и не смогла с этим справиться. Но я-то знаю, что все было не так. Несмотря на все, что мы пережили, к ней вернулся оптимизм. Я все еще не могу понять ее поступка. За ним должно что-то стоять.

– Что например, Бен? – спрашивает Уилл мягко, а Ист подливает нам виски.

– Понятия не имею, – говорю я, помолчав.

Когда уходят последние посетители, Ист подсаживается за наш столик и разговор переходит на местные новости. По случаю фестиваля в городском парке решили было установить чертово колесо, но это предложение вызвало бурные споры.

– Глава оргкомитета пригрозил уйти в отставку, – говорит Ист. – А мое предложение оплатить эту фиговину встретили в штыки, совсем не так, как я ожидал. Кое-кто в оргкомитете даже заявил, что я хочу подмять под себя все мероприятие. Мне было дико обидно.

– Не слушайте его, – смеется Уилл. – Ему это нравится. И он им нравится. Когда он сказал, что может лично организовать монгольское барбекю, можно было подумать, будто он предложил пройти по воде аки посуху.

– Через сельский пруд! – уточняет Ист.

В ответ на призыв снова выпить по последней я поднимаю руки – мой лимит исчерпан, да и Мин говорит, что ей рано утром на работу. Ист вызывает для нее такси, а я решаю отправиться в свой родной Хадли пешком по берегу.

– Свежий воздух прочистит мне мозги, – говорю я, глядя, как Ист закуривает косячок во дворе ресторана.

– Уилл теперь не разрешает курить в доме, – говорит он.

И пока он наслаждается марихуаной, мы стоим и смотрим, как пропадают вдали огоньки уезжающего такси. Потом Ист стаскивает с головы клетчатую кепку – знак своей профессии, – поправляет рассыпавшиеся по плечам седеющие волосы и предлагает мне затянуться.

– Не думаю, что это поможет, – говорю я, уже понимая, что утром сильно пожалею о двух больших порциях «гленморанджи».

– Пожалуй, ты прав.

Мы выходим из внутреннего дворика и медленно бредем к реке.

– Бен, – говорит Ист, когда огни ресторана остаются позади. – я нечаянно услышал ваш разговор и не знал, можно ли мне вставить словечко…

– Валяй, – говорю я, и мы останавливаемся на берегу, где уличный фонарь освещает конскую тропу[1].

– Я Мадлен давно знаю. Она была завсегдатаем еще моего первого ресторана, в Ричмонде, в другой жизни. Она умеет уговаривать. Не поддавайся: не делай того, чего не хочешь. Мой тебе совет: иди, как шел, своим путем и смотри в будущее. Взгляд в прошлое не сулит ничего хорошего.

Глава 3

Проснувшись, я вижу, что сквозь шторы пробивается свет, но понятия не имею, который час. Я протягиваю руку к столику возле кровати, чтобы нашарить телефон, и опрокидываю стакан – вода выливается на пол. Я боюсь, что комната завертится, если я подниму голову, и потому просто медленно поворачиваю ее и осматриваюсь по сторонам. Во рту – явственный привкус вчерашнего спиртного.

Десять лет назад я лежал в этой же самой кровати, когда моя мама в третий и последний раз крикнула, чтобы я вставал. Я учился тогда на втором курсе Манчестерского университета и приехал домой, в Лондон, на пасхальные каникулы. Я подрабатывал на спортивном сайте, занимаясь фактчекингом, и всего за неделю усвоил, что спортивные журналисты начинают работать не раньше полудня, заканчивают поздно, а на досуге смотрят футбол по «Скай» в пабе. Я охотно приспособился к такому режиму и в то утро, мучаясь в постели от похмелья, вовсе не горел желанием присоединяться к маме, ехавшей в такую рань на работу.

Сейчас, лежа с закрытыми глазами, я снова и снова мысленно слышу ее голос. Она недовольна, ее все больше раздражает моя апатия. Уже выходя из дома, она в последний раз взывает ко мне.

– Бен, кончай валяться! Ты тратишь время попусту – вставай сейчас же! – кричит она, и я слышу, как она хватает сумку, прежде чем захлопнуть входную дверь.

Это были ее последние слова, обращенные ко мне.

В то утро мама вышла из дома, когда еще не было восьми. Она пересекла Хадли-Коммон[2] и пошла по краю рощи, тянувшейся вдоль железной дороги. Так она ходила каждое утро, и путь до станции «Сент-Марнем» занимал у нее меньше десяти минут. Обычно она проходила на дальний конец платформы, где останавливался последний вагон: тогда все двадцать минут до центра Лондона она могла с гарантией провести сидя. Впрочем, что она делала тем утром, я знаю только со слов полиции.

Я приготовил себе завтрак – и еще сэндвич, чтобы взять на работу. Стоя у окна с чашкой кофе в руке, я строил планы на день и рассеянно наблюдал за пожилым соседом мистером Кранфилдом, копошившимся в своем саду. И тут подъехала полицейская машина.

Из машины вышли двое полицейских и пошли по дорожке к дому. У меня тут же засосало под ложечкой. В детстве я видел слишком много полицейских, подъезжавших к дому, и знакомый ужас, сопровождавший их визиты, нахлынул снова. Сколько раз после смерти Ника я, завидев полицейских, убегал и, притаившись на верхней площадке лестницы, жадно слушал то, что они говорили маме! Я вдруг снова ощутил себя ребенком. Только вот теперь бежать, чтобы спрятаться, было некуда, как бы мне этого ни хотелось.

Когда в дверь позвонили, я замер, стоя у окна и глядя, как мистер Кранфилд прислоняет вилы к стене. Потом он обошел вокруг дома и сел на крыльцо, чтобы снять резиновые сапоги. Аккуратно отставил их в сторону, поднялся и скрылся в доме.

Только второй звонок заставил меня сдвинуться с места. Я медленно вышел в прихожую и помешкал, прежде чем открывать дверь, до последнего цепляясь за ту устоявшуюся жизнь, которая, как я чувствовал, исчезала навсегда.

Звонок прозвенел в третий раз, и я наконец открыл дверь.

На улице бушевал ветер, и двое полицейских на крыльце невольно жались друг к другу. Не дожидаясь, пока они заговорят, я повернулся и двинулся обратно в кухню. Они вошли у меня за спиной, и я слышал, как они закрыли дверь. Мужчина-полицейский спросил, я ли мистер Бенджамин Харпер. Я покорно откликнулся:

– Да.

Они и так прекрасно знали, кто я.

На кухне я сел за наш старый деревенский стол. Он был огромным и заполнял собой почти все помещение. После смерти Ника он казался слишком большим для нас с мамой, но с годами мы привыкли им пользоваться. Теперь, когда я сидел за ним один, его бескрайность подавляла.

Стоя в дверном проеме, женщина-полицейский попросила подтвердить, что я сын Клэр Харпер. Есть ли дома кто-то еще, спросила она. Я покачал головой. Я смотрел, как ее напарник неуверенно прошел по кухне и оперся на тот край стола, где стояла не мытая после завтрака посуда. Я забыл убрать масло в холодильник. Было видно, как оно блестит, начиная таять. Из банки с мармайтом[3] торчал нож. Маму бы все это взбесило.

Женщина выдвинула стул и повернулась ко мне. Я поднял голову и впервые посмотрел на нее. В ее глазах я увидел сострадание – чувство, которое со временем стало вызывать у меня отторжение.

Она снова спросила, является ли Клэр Харпер моей матерью, и я подтвердил это. Работает ли она в офисе на Уэлбек-стрит? Помню, что я тогда нервно засмеялся, и она легонько коснулась меня. Я отвернулся и перехватил взгляд полицейского, который он тут же отвел. Он посмотрел в сад, где под весенним солнцем уже вымахала высокая трава. Всю прошлую неделю мама просила меня покосить лужайку. А я говорил, чтоб она меня не пилила.

Женщина спросила, села ли мама на поезд на станции «Сент-Марнем». Я принялся рассказывать, что она садится на поезд в одном и том же месте каждое утро, что она – человек привычки, живет по распорядку, выходит из дома в одно и то же время и в любую погоду – хоть в дождь, хоть в снег – идет через парк. Женщина пыталась меня прервать, но я не останавливался. Она работает менеджером проектов в дизайнерской фирме, всегда берет с собой обед из дома, в двенадцать тридцать делает часовой перерыв, утром, придя на работу, варит себе кофе, сейчас она как раз должна быть в офисе, там они и могут ее найти. Сотрудница полиции сжала мою руку и назвала по имени.

– Бен, женщина шагнула на пути перед поездом, идущим к вокзалу Ватерлоо.

Я кивнул, резко замолчав.

– Мы полагаем, что это была твоя мама.

Я взглянул на ее напарника, который теперь смотрел на меня, медленно кивая, и поймал себя на том, что тоже начал кивать. Я услышал, как на стене позади нас тикают часы. Этот звук внезапно стал оглушительным.

– Сочувствую, Бен. Но, по крайней мере, она умерла мгновенно, – сказала женщина.

Мы посидели молча. Потом она сказала:

– Я знаю, что тебе трудно сразу это принять, и потому лучше позвать кого-то из родственников.

Я промолчал.

– Или близкого друга, – быстро добавила она, взглянув на коллегу.

Она ждала моего ответа, однако мне было нечего ей сказать. Я хотел, чтобы они ушли. Им требовались какие-то формальности, но я их не слушал. Тело нужно было опознать, но я не понимал, что сделать это предстоит мне. Мне было двадцать лет.

– Давай мы позвоним кому-нибудь из твоих? – повторила она. – Уверена, что тебе сейчас лучше не быть одному.

Почему-то я не вспомнил ни о ком, кроме мистера Кранфилда с его вилами.

– Бен?

Я с усилием сосредоточился на разговоре с ней и соврал. Сказал, что позвоню отцу. А я ведь даже номера его не знал.

Полицейский подошел, положил руку мне на плечо и спросил, как я себя чувствую. Я сказал, что справлюсь. Я хотел, чтобы они ушли. Уверен, что и он хотел того же.

Я встал и медленно направился в прихожую. Они пошли за мной; женщина все просила подтвердить, что я позвоню отцу.

Я снова пообещал. Я просто хотел, чтобы они ушли.

Будем на связи, сказали они.

Я кивнул и поблагодарил их. Сам не знаю, за что.

Когда они, выходя, открыли дверь, в дом ворвался ветер. На улице лило как из ведра, и полицейские сразу бросились к машине; женщина судорожно придерживала свою шляпу. Закрыв дверь, я одиноко стоял в пустой прихожей.

Глава 4

Дэни Каш вышла из спальни, включила свет и через небольшую лестничную площадку направилась к гостевой спальне своего дома в Хадли. Как же нравился ей этот дом, когда она впервые вошла в него! Нравились его свежеокрашенные стены, уютный запах мягких новых ковров и аккуратно расставленная мебель, позволявшая разместить все, что нужно. Это был идеальный дом – именно о таком она всегда мечтала. Неважно, что до Темзы, с ее предполагаемым викторианским очарованием прибрежных владений Хадли, целая миля. Это ее собственный дом. Она уверила себя, что будет здесь невероятно счастлива.

Четыре месяца спустя этот дом казался ей тюрьмой.

Стоя в дверях спальни, она представляла себе детскую, которую собиралась здесь устроить: на стенах нарисованы зверюшки, на шторах – ее любимые пингвины. Или она просто обманывала себя, надеясь, что этот день когда-нибудь наступит?

Но сейчас не время думать об этом. Нужно сосредоточиться на работе.

Она посмотрела на свою униформу, которую с вечера аккуратно разложила на кровати, и на минуту засомневалась. Готова ли она?

Она должна быть готова.

Другого выхода у нее нет.

Дэни взяла в руки белоснежную блузку. Погоны уже на месте. Непослушными пальцами застегнула пуговицы и закрепила шарф. Нагнувшись завязать шнурки, мельком увидела в ботинках собственное отражение. Накануне вечером она с гордостью заглаживала складки на черных брюках, думая об отце, – о том, сколько лет он прослужил, и о том, что он разделил бы ее гордость.

На дверце шкафа висел китель. Сняв пленку от химчистки и расстегнув верхнюю пуговицу, Дэни через голову натянула его на себя. Почувствовала, что он не облегает плотно спину и бедра. Ничего удивительного: в последние недели у нее совсем пропал аппетит. Взяв с кровати шляпу, Дэни постаралась засунуть под нее как можно больше белокурых завитков. Подойдя к зеркалу, она даже не сразу узнала себя.

Она снова полицейский.

Стоя на площадке, прислушалась: нет ли признаков жизни. Стараясь не наступить на вторую сверху ступеньку, которая, несмотря на посулы плотника, по-прежнему скрипела от малейшего прикосновения, тихо прокралась вниз. Дверь в гостиную оказалась плотно закрытой, и она облегченно выдохнула.

Выйдя из дома, Дэни закрыла глаза и закинула голову: пусть солнце согреет ее душу. Она замерла на мгновенье, прежде чем двинуться вперед и решительно оставить позади последние пять месяцев.

Пять лет службы показали, какой она прекрасный полицейский. Поступив на службу в двадцать один год, она сразу всех впечатлила. То, что она дочь Джека Каша, значило лишь, что к ней предъявляли повышенные требования. Но она соответствовала этим требованиям с самого первого дня. Хладнокровная и сообразительная, она была явным фаворитом начальства. Всего полгода назад шли разговоры о присвоении ей сержантского звания.

Дэни отбросила эти воспоминания. Она была хорошим полицейским тогда – будет им и теперь.

На полпути с холма Хадли она остановилась на переходе у светофора. Движение было уже оживленным, а дети как раз шли в гимназию. Улыбнувшись двум стоявшим рядом с ней девочкам, Дэни перевела взгляд в сторону Темзы. Она стояла и смотрела, как под городским мостом проплывает речной трамвайчик, – везет в Сити утренних пассажиров.

Взрыв прозвучал внезапно. Девочки закричали, и Дэни отпрыгнула назад так резко, что шляпа упала на землю. Стоя на обочине, она лихорадочно озиралась, но от страха почти ослепла. Где девочки? Ей надо позаботиться о них. Перед глазами у нее все плыло… Тут она почувствовала, что ее взяли за руку.

– Мисс, с вами все в порядке? – спросила одна из девочек, подавая Дэни шляпу.

– Вот придурки! – крикнула вторая и расхохоталась. – Как дети, честное слово!

Оглядевшись, Дэни поняла, что кругом продолжается обычная жизнь. На другой стороне улицы мелькнули и исчезли, свернув в Хилл-парк, три подростка.

– Вечно они со своими петардами, – сказала девочка, подавшая Дэни шляпу. – Строят из себя крутых мачо, а сами просто глупые мальчишки!

Последние слова она громко прокричала вслед ребятам.

– Все хорошо, спасибо, – ответила Дэни и, в ожидании зеленого, принялась поправлять шляпу.

Девочки перешли улицу и скрылись в Хилл-парке. А она пропустила момент, когда машины снова поехали, и ей пришлось опять нажимать на кнопку, чтобы перейти.

Пока она спускалась с холма на центральную улицу, машин прибавилось. Автобус, направлявшийся в Уондзуорт, перегородил перекресток. Кругом все гудели, и Дэни успокаивающе взглянула на раздосадованного водителя. Машина доставки остановилась в запрещенной зоне – Дэни скомандовала шоферу проезжать, и движение транспорта восстановилось.

Завидев на противоположной стороне улицы полицейское отделение Хадли, она замедлила шаги. В здание вошли два констебля. Потом – пожилая женщина с палочкой. Выходивший из участка старший офицер придержал перед дамой дверь, другой вошел вслед за ней. Дэни не узнала ни одного из констеблей, да и остальные полицейские тоже показались ей странно чужими, как люди из другой жизни, которых едва знаешь. Неужели ее не было так долго? Последние пять месяцев она сознательно держалась подальше от отделения. Сходила как-то в паб с парой сослуживцев помоложе, а с прочими решила не общаться. Теперь она об этом пожалела. Если бы она иногда к ним заходила, сейчас ей, возможно, было бы легче, – не было бы этого барьера.

Помедлив, Дэни повернулась и пошла прочь.

У городского моста она взглянула на часы. До начала смены оставалось еще полчаса. Она перейдет на тот берег, полюбуется видом, а потом вернется в участок. Тогда она будет готова.

С моста она посмотрела вверх по реке на городские эллинги – там уже вовсю кипела жизнь. За ними виднелись Хадли-Коммон и роща по дороге в Сент-Марнем. На северном берегу высилась башня со стеклянным фасадом – жилые апартаменты класса люкс. А внизу – гастроном, полный органических овощей и дорогих вин. Идеально подходит богатым покупателям – тем, кто по дороге с работы хочет купить на ужин что-то такое, что легко приготовить.

И он же в прошлый Хэллоуин идеально подошел вооруженным налетчикам.

Проскочившие мимо нее в масках монстров, они мало чем отличались от школьников. Поглощенная мыслями о бутылочке вина, которой она намеревалась отметить конец долгой смены, Дэни едва на них взглянула.

Они не заметили, что она вошла вслед за ними.

Дэни была в полицейской форме.

Увидев ее, они запаниковали.

Сверкнуло лезвие, потом еще одно.

Покупатели закричали.

Они взяли заложников. К спине Дэни приставили нож.

Сейчас у нее в голове снова зазвучали сирены – далеко не в первый раз за прошедшие пять месяцев. Она что-то тогда сделала не так?

Ей вспомнилось лицо отца с морщинками у глаз, когда он улыбался.

– Никогда не сомневайся в себе, Дэни, – сказал бы он. – Ты можешь стать кем угодно, если захочешь.

Она резко развернулась и пошла обратно через мост к полицейскому участку. Не сбавляя шага, поднялась по трем ступенькам и вошла внутрь, полная решимости начать все заново.

Глава 5

Свет в комнате почти непереносимо яркий. Я рывком сажусь, беру телефон и включаю экран. Часы показывают, что на работу я уже опоздал. Скажу Мадлен, что утром подбирал материалы для следующей статьи. К тому же сегодня четверг и половина наших авторов уже готовится к выходным.

Я оглядываю комнату. Моя одежда раскидана по полу, пустой бумажник валяется рядом с часами, которые мама подарила мне на восемнадцатилетие. Голова продолжает кружиться, поэтому я падаю обратно на подушку и пялюсь в потолок. У меня начинают течь слезы, и я нажимаю пальцами на уголки глаз. Глубоко дыша, сбрасываю одеяло и тут же слышу, что в ванной течет вода.

Секундой позже дверь ванной открывается и в комнату влетает миссис Кранфилд. У меня бы язык не повернулся назвать миссис Кранфилд помощницей по хозяйству, особенно учитывая, что я не плачу ей ни пенни, и тем не менее она реально помогает мне держать дом в порядке. Она и ее муж – два замечательных человека, которые очень помогли мне после маминой смерти. Правильнее всего было бы назвать их моими приемными родителями. Без них мне было бы очень плохо, хотя – как и любые родители – временами они немного раздражают.

– Проснулся, значит, – говорит миссис Кранфилд. – Ну и грязища у тебя в ванной.

– Грязища? – откликаюсь я, пытаясь натянуть одеяло обратно.

– Чего я там не видала!

Она проходит по комнате и, подобрав с полу мои трусы, кидает их на кровать.

– Видно, тебя снова вырвало, когда ты в дом вошел. Надо будет мне зайти попозже и привести там все в порядок.

– Снова?.. – осторожно переспрашиваю я.

– Ну, сначала тебя вырвало у нас под окнами, когда ты возвращался домой. Джордж сейчас отмывает из шланга нашу клумбу с ломоносами.

– О господи! Простите, – пристыженно говорю я, пытаясь дотянуться до трусов.

– Бен, честно: твой унитаз – просто ужас. Страшно представить, когда ты его мыл в последний раз.

Прежде чем сесть, я все-таки умудряюсь натянуть под одеялом трусы.

– Миссис Ка, я уже встал, поэтому, думаю…

Она, вряд ли меня слушая, раздвигает шторы.

– Я тут уберусь, пока ты будешь в душе. А внизу у меня завтрак на подходе.

Спорить с миссис Кранфилд бесполезно.

– Ну и видок, – говорит она, когда я встаю.

Я понимаю, что надел трусы задом наперед.

– Когда ты в завязке, выпивка ударяет по тебе сильнее, чем обычно. У тебя нет привычки, как у моего Джорджа.

Я быстро прохожу в ванную и закрываю за собой дверь.

– Что бы сказала твоя мама?! – кричит она вслед.

Горячий душ не очень-то прочищает мне мозги, а когда я возвращаюсь в спальню, мои мученья продолжаются. Миссис Кранфилд уже сняла постельное белье и подобрала с пола одежду. Распахнула окна – комната сразу ожила. Я беру из шкафа футболку и, натягивая ее, подхожу к окну. Весеннее солнце пробудило Хадли-Коммон: в траве разбросаны нарциссы, кругом цветет вишня. Над тропинкой, ведущей от места на обочине, где каждые десять минут останавливается автобус, к темному тенистому входу в рощу, образовался полог из веток.

На углу улицы я вижу мистера Кранфилда, который точно так же, как и десять лет назад, возится со своими цветами. Сколько я его знаю, он всегда был наполовину на пенсии, а в этом году решил окончательно уйти из «Оптики», которую держал почти двадцать лет. Мы с ним стараемся раз в пару недель выбираться на матч в ричмондский регбийный клуб. Мистер Кранфилд никогда не казался мне большим фанатом регби, но мы начали ходить туда много лет назад, когда моего друга Майкла Ноулза взяли в первую команду Ричмонда. Он пробыл в ней всего один сезон, а потом переехал в Бат и стал играть в премьер-лиге, но мы с мистером Ка продолжали болеть за местную команду. Я думаю, что основное удовольствие во время игры мистер Ка получает, расспрашивая меня о подробностях историй, которые мы публикуем на нашем новостном сайте. Ему всегда хочется докопаться до подноготной свежего политического скандала. Мне нравится проводить с ним время, хотя весь матч он без устали болтает.

Я смотрю, как он направляется к разбитым возле его дома овощным грядкам. Жилище Кранфилдов – крайнее в нашем ряду, поэтому им достался дополнительный участок, который мистер Ка старательно возделывает с тех самых пор, как въехал в этот дом. В руках он держит вилы с подвязанным веревкой черенком и выглядит точно так же, как в то утро десять лет назад. Разве что прибавил пару лишних фунтов да седые волосы чуть поредели, а в остальном я наблюдаю ту же сцену, что и тогда.

Слышно, как в кухне хлопочет миссис Кранфилд. Тем утром, после ухода полицейских, когда я одиноко стоял в прихожей, миссис Кранфилд вошла в дом через заднюю дверь. Пройдя через кухню, она села рядом со мной у подножия лестницы и обнимала меня, пока я рыдал. Не знаю, как бы я продержался в тот день без нее.

Я спускаюсь по лестнице и захожу в кухню, где меня встречает запах свежесваренного кофе и жарящегося бекона.

– Теперь ты выглядишь поприличнее, – одобрительно говорит миссис Кранфилд. – С чего это ты вчера так нагрузился?

– Работа, – отвечаю я, беря кофейник. – Я ввязался в спор, а потом сглупил: решил выпить, чтобы успокоиться.

– Вот сам себе и навредил. От выпивки только хуже, – говорит миссис Кранфилд, вручая мне сэндвич с беконом, и взбирается на барный стул, заменивший мамины стулья в стиле шейкер.

– И зачем ты их только купил, – ворчит она, хватаясь за стол-остров, чтобы не упасть.

Увидев, что я едва сдерживаю улыбку, она смеется.

– Не с моими телесами сидеть на этих новомодных штучках.

– По-моему, у вас прекрасная фигура.

– Умеешь подольститься, – усмехается она.

Именно миссис Кранфилд несколько лет назад убедила меня заново обжить этот дом. Когда мама умерла, я вернулся в Манчестер, бросил пить и умудрился закончить университет с приличными отметками. На следующий год я отправился путешествовать. Пока я был в США, ко мне на несколько недель прилетел мой старый школьный друг Майкл и мы с ним съездили на карнавал Марди Гра в Новом Орлеане. Я и так-то не пил после маминой смерти, а увидев, как Майкл прошел сквозь стеклянную стену бассейна (после чего провел две недели в больнице Луизианского университета), еще больше укрепился в неприязни к алкогольным возлияниям.

Приехав обратно в Англию, я впервые устроился на настоящую работу – и из Хадли до нее было рукой подать. Я понял, что пора мне возвращаться домой. Сначала было трудно, потому что я убедил себя, будто не смогу пройтись по центральной улице Хадли без того, чтобы меня не узнали. Но со временем понял, что большинство людей настроено доброжелательно и вовсе не хочет меня обидеть.

– Из-за чего спор-то был?

– Угадайте.

Миссис Ка улыбается. Она наслушалась историй о моих перипетиях с начальницей.

– Мадлен хочет, чтобы я написал о маме по случаю десятой годовщины, – говорю я и, увидев, что миссис Кранфилд собирается что-то сказать, быстро добавляю: – Я отказался!

– Совести у нее нет, – говорит она, неодобрительно прищелкнув языком. – Заставлять тебя снова во всем копаться! Как будто от этого кому-то полегчает. Черт-те что!

Я делаю глоток кофе и улыбаюсь.

– Считаете, мне надо стоять на своем?

Миссис Ка поднимает брови.

– А ты сомневаешься?

– Мин думает, что так я смогу закрыть все неясные вопросы.

– Мин, конечно, милая, но, знаешь…

– Меня все мучает, что было бы, не будь у меня тогда похмелья, поговори я с ней перед ее уходом или пойди за ней. Может, все сложилось бы иначе.

– Бен, мы с тобой про это сто раз говорили. Ты ни в чем не виноват, перестань себя грызть, – шепчет миссис Кранфилд, встав со стула и сжимая мою руку.

Она подходит к раковине и принимается яростно скоблить сковородку.

– Руки обожжете, – говорю я, потому что над водой поднимается густой пар, но она все равно продолжает тереть посудину.

Я подхожу к ней и поворачиваю кран.

– Чище уже не будет. Эти отметины у нее навсегда.

Миссис Ка вытирает руки полотенцем и оглядывает меня.

– Расскажи, как ты провел вечер. Ты сказал, что с тобой была Мин?

– Мин и другие коллеги.

– Так Мин – просто коллега?

– Коллега и друг, вот и все.

– А остальные коллеги – тоже просто друзья, или это только про Мин?

– Ну хватит! – смеюсь я, возвращаясь к кухонному островку и выдавливая кетчуп на сэндвич с беконом.

– Ладно-ладно. Я больше ни о чем не спрашиваю, – миссис Кранфилд шутливо поднимает руки, как бы сдаваясь. – Может, уже хватит кетчупа-то?

Я снова давлю на бутылку.

– Когда ты впервые обедал у нас с Джорджем, то ел все только с кетчупом.

– Мне было десять лет!

– Некоторые вещи не меняются.

В тот день мама собралась на свое первое собеседование после того, как решила опять начать работать. Я рано вернулся из школы, потому что у учителей было занятие по повышению квалификации, и Кранфилды предложили приглядеть за мной. Маме пришлось согласиться, хотя они и поселились рядом с нами всего за две недели до этого. Пока миссис Кранфилд занималась распаковкой вещей, мистер Кранфилд повел меня на реку, чтобы обучить основам рыбной ловли. Но стоило ему открыть банку с живыми личинками, как этот первый опыт стал для меня и последним.

– Она была так счастлива, что снова работает, – говорит миссис Ка, и я вспоминаю, как обрадовалась мама, получив через пару дней письмо с приглашением на работу.

– Она хотела только одного: заботиться о тебе.

Миссис Ка делает паузу.

– И она была мне таким хорошим другом, – ее голос дрожит. – Но теперь у меня на первом месте ты – ради тебя и твоей мамы.

Вымыв свою чашку, миссис Ка добавляет:

– Приходи к нам в воскресенье обедать. Если хочешь, захвати с собой кого-нибудь.

Она направляется к задней двери, а я, смеясь, обнимаю ее.

– Спасибо, – говорю я.

– За что? – спрашивает миссис Ка. – Я делаю то, что должна.

И, махнув мне рукой, она шагает по тропинке к своему дому.

Я подливаю себе кофе и распахиваю двери в задний дворик. Сев на ступеньки, освещенные лучами весеннего солнышка, я открываю на экране телефона наше новостное приложение. В разделе о знаменитостях сообщается, что девушка – из числа младших членов королевской семьи – вывалилась из ночного клуба в обнимку с джентльменом явно не герцогского вида. На главной странице – отсылка к истории о гибели трех человек под упавшим в центре Ноттингема краном. Потом – к истории о женщине, найденной мертвой в своей квартирке на окраине Лидса. Перехожу по ссылке, чтобы узнать подробности. Полиция пока отказывается от комментариев, но не исключает варианта «смерть произошла при подозрительных обстоятельствах». Каждый мало-мальски сведущий журналист понимает, что женщина скорее всего была убита, но полиция еще не готова это подтвердить.

Я продолжаю перебирать заголовки новостей и вдруг замираю – на меня смотрят мамины глаза.

вспоминаем клэр харпер. десять лет спустя

За две недели до маминой годовщины Мадлен анонсирует статью, которую мне еще только предстоит написать. Ее нахальство не перестает меня удивлять.

Я смотрю в телефон. Эту мамину фотографию я хорошо знаю. Она была сделана прохладным летним вечером за год до ее смерти; мама в своем любимом свитере сидит на берегу Темзы на фоне тускнеющего неба. Тот вечер я провел вне дома, а когда возвращался по берегу реки, увидел ее – одинокую, освещенную уползавшим в лес бледным солнцем. Мама не заметила, как я сфотографировал ее телефоном, – сделал вот этот снимок полностью умиротворенной женщины. Потом мы сидели рядом и разговаривали о поездке в Бордо, где она только что побывала с двумя подругами. О том, как они каждый день заезжали в новую винодельню, а потом допоздна наслаждались вином на своей террасе. Снимок запечатлел вновь обретенное ею чувство свободы, которое подарило это путешествие. После ее смерти я выбрал его для СМИ.

Под фотографией – несколько ссылок на связанные материалы. Одна – на статью, написанную несколько лет назад в рамках серии о мужественных женщинах. Я перечитал ее; моя мама – героиня статьи – представала человеком весьма достойным и сильным.

Скролля текст, я останавливаюсь на фотографии моего брата Ника и его лучшего друга Саймона Вокса. Этот снимок стал символом их истории и получил печальную известность по всему миру. Одетые в форму своей школьной команды, Ник и Саймон, победно улыбаясь, стоят на краю поля ричмондского регбийного клуба. Рядом, положив руки мальчикам на плечи, стоят две их одноклассницы.

Две четырнадцатилетние девочки, которые несколько недель спустя варварски убили их обоих.

Глава 6

Ожидая возвращения Ника, я торчал около наших ворот и видел, как эти девочки лежали на выжженной солнцем траве Хадли-Коммон. При появлении автобуса они оживились: стоило номеру 29 затормозить у бордюра, как обе они вскочили на ноги. Из автобуса с рюкзаками за плечами вышли Ник и Саймон. Глядя из-за ограды нашего сада, я наблюдал за их короткой беседой.

Потом одна из девочек танцующей походкой двинулась прочь, и ее волосы развевались, освещенные вечерним солнцем. Она протянула руки подруге и увлекла ее за собой. Вдвоем они, кружась, пересекли лужайку перед густой рощей, отделявшей Хадли от соседнего Сент-Марнема. Они все кружились и кружились, до меня доносились их голоса.

Поколебавшись мгновенье, Ник и Саймон бросились вдогонку.

Увлекшись слежкой, я перешел дорогу перед домом и ступил на пересохшую землю. Трава была ломкая и хрустела под ногами. Я почувствовал давящий зной нескончаемого школьного лета. Маячившие передо мной фигуры Ника и Саймона расплывались в солнечном мареве. Я старался сохранять дистанцию, но вскоре мне пришлось бежать, чтобы не потерять их из виду. Как всякий любознательный восьмилетка, я хотел знать, куда они идут.

Запыхавшись, я подбежал к заросшему проходу в рощу. Судорожно глотая сухой воздух, нагнулся и пробрался внутрь. И тут же ощутил, что жара рассеивается: завеса листьев задерживала солнечные лучи.

Я крался вперед, чувствуя, как по спине медленно стекает струйка пота.

В роще было тихо. Ветви замерли – ни ветерка. Слышен был только хруст хвороста у меня под ногами. Я напряженно вслушивался, пытаясь понять, куда мне теперь направиться. Но как раз в это время вдоль верхнего края рощи с грохотом пронесся поезд.

Я подождал.

Снова прислушался. Ничего, кроме моего дыхания, не было слышно… пока издалека не донесся крик, эхо которого разлетелось по лесу. Ник бы взбесился, если бы поймал меня, но я ступал на цыпочках, пригнувшись и скрываясь за кустами. Я шел к таившейся в гуще леса небольшой полянке, где мой брат часто прятался с друзьями.

Я крался по извилистой тропинке и, продравшись сквозь подлесок, вышел наконец на поляну. Ослепленный потоком света, я покачнулся. Шея горела на солнцепеке.

Поляна была пуста.

Я, поднимая пыль, поддел ногой окурки. Не найдя брата и все больше изнывая от жажды, я решил вернуться домой.

Вдалеке прозвенел смех. Потом еще раз.

Потом – восторженный вопль.

Я сразу понял, где они: на небольшом холме в дальней части рощи, ближе к Сент-Марнему, в тайном месте Ника. Чтобы подобраться туда незаметно, нужно было карабкаться по заросшей насыпи вдоль железной дороги. Когда я продирался через чертополох, мне в руку впилась колючка. Я выдернул ее и увидел, как по ладони стекает струйка крови. Я прикусил губу, чтобы уменьшить боль.

Когда я оказался у подножия холма, в лесу опять стало тихо. Я начал взбираться вверх; ноги заскользили по пыльной земле. Тщетно пытаясь за что-нибудь ухватиться, я сползал все ниже и ниже, пока не уцепился за сухой корень и не остановился. Вскарабкавшись на вершину и отряхиваясь, я посмотрел на свою любимую футболку. Она вся была в сухой земле и крови.

Я начал медленно красться вперед.

Один.

Два.

Три неуверенных шага. Потом я остановился.

Я перестал дышать.

На дальней стороне холма лежали Ник и Саймон. Голые, с раскинутыми руками. Ногами в мою сторону.

В замешательстве я двинулся вперед.

Мой крик разорвал тишину.

Глава 7

Дежурный сержант улыбнулась ей, и, проходя мимо нее в женскую раздевалку, Дэни Каш вынуждена была напомнить себе, что надо дышать. Трудно даже представить, что пять месяцев назад она чувствовала себя здесь как дома. Открывая дверь, она взглянула на доску объявлений. Свободные места в ричмондском полумарафоне, курсы пилатеса, тай-чи, вечеринка по случаю двадцать первого дня рождения практиканта. Когда Дэни исполнился двадцать один год, она тоже повесила на доску объявлений такое приглашение. Она поступила на службу всего за пару неделю до этого, и на вечеринке у реки собралось множество новых друзей.

Дэни направилась к своему шкафчику, гадая, сколько сослуживцев пришло бы на ее вечеринку теперь. Вид замочка ее обескуражил. Она попробовала одну комбинацию цифр, потом вторую и, наконец, третью: день рождения Мэта. Ей стало еще хуже – как она могла забыть!

Мэт поразил ее при первой же встрече. Этот сержант был явно птицей высокого полета: ему прочили со временем должность начальника. На него – с его немаленьким ростом, коротко стриженными светлыми волосами, модной небритостью и голубыми глазами – просто нельзя было не обратить внимание. Он был на восемь лет старше Дэни, но для нее это не имело значения. Большая часть сотрудников благоговела перед ним. И она тоже.

Однажды, в дождливый вечер понедельника, когда ей меньше всего хотелось думать о спортзале, она – следуя своим новогодним обязательствам – все-таки потащилась в центр досуга Хадли. Сотрудникам городской полиции клубные карты продавали со скидкой, поэтому в большинстве залов приходилось потеть рядом со старшими офицерами. На групповых занятиях по силовым упражнениям Мэт оказался прямо позади Дэни – она обернулась, чуть улыбнувшись. И в конце занятия снова слегка улыбнулась. Выйдя из раздевалки, она обнаружила, что он ждет ее на скамейке в холле.

Возможно, третий джин с тоником в пабе напротив Хилл-парка был ошибкой. Мэт сказал, что сам пьет только двойной, и заказал ей то же самое. Тем вечером они оказались в квартире, которую он снимал на вершине холма, около девяти, и хотя Дэни была пьяна, ей понравилось то, как яростно Мэт проник внутрь ее. На следующее утро он повел себя более нежно, и, уходя, Дэни уже мечтала о новой встрече. В участке они не разговаривали, но ближе к вечеру он подмигнул ей, и в ту ночь они снова были вместе. В конце лета они провели неделю на пляже в Хорватии, и Дэни, потягивая терпкое местное белое вино, даже принялась размышлять об их совместном будущем.

Открыв свой шкафчик, она немедленно почувствовала вонь. Пять месяцев ее кроссовки и нестираный костюм пролежали взаперти. Стараясь не дышать, она вытащила их и выбросила в мусорную корзину возле умывальников.

– Не ожидала снова встретить тебя здесь.

Дэни выпрямилась и, обернувшись, увидела констебля Карен Кук. Форма Кук почему-то всегда казалась на полдюйма туже формы любой другой сотрудницы.

– Поговаривали, что ты не справляешься, – продолжала Кук, противно улыбаясь.

Она никогда не скрывала своей неприязни к Дэни. Дэни считала, что это связано с тем временем, когда ее, Дэни, отец был тут начальником, но злобный тон Кук все равно ее ошеломил.

Дэни ничего не ответила и направилась к своему шкафчику, однако Кук преградила ей путь.

– В участке поговаривают, будто у тебя, как и у твоего папаши, сдали нервы.

Дэни вспыхнула и стиснула зубы, но все же выдержала взгляд Кук.

– Ты облажалась, – сказала Кук, смотря на Дэни с ненавистью.

Дэни протиснулась мимо нее и взяла тряпку, лежавшую возле раковины; держа тряпку под горячей струей, Дэни чувствовала, что Кук стоит у нее за спиной.

– У твоего папаши, по крайней мере, хватило тогда ума уволиться. Ты тут никому не нужна.

И Кук, навалившись на Дэни всем телом, прошептала ей в ухо:

– Мы тебе не доверяем.

Внезапно она резко бросила Дэни на раковину, вцепившись одной рукой в шею, а другой сильно надавив на спину. Дэни почувствовала, как в грудь ей под давлением веса Кук врезается край раковины. Задыхаясь, она отчаянно попыталась освободиться, – однако противница схватила ее за ремень и швырнула на зеркало.

– Тебе нужно найти другой участок. Да побыстрее!

Дэни стремительно развернулась и толкнула Кук на шкафчики, прижав к ее лицу мокрую тряпку.

Тут открылась дверь раздевалки и Дэни, обернувшись, увидела детектива-сержанта Лесли Барнздейл. Откинув тряпку, Дэни молча прошла через комнату назад.

– Доброе утро, девушки, – спокойно сказала Барнздейл.

Дэни поняла, что начальница оценивает ситуацию.

– С возвращением, констебль Каш. Сегодня вы работаете со мной. У нас вызов от коллег из Западного Йоркшира. Будьте готовы выехать через пять минут.

– Есть, мэм, – откликнулась Дэни, закрывая свою сумку в шкафчике.

– Кук, вы немного промокли, – сказала Барнздейл. – Предлагаю привести себя в порядок, и я по-прежнему жду от вас два отчета за прошлую неделю.

Барнздейл вручила Кук мокрую тряпку, шагнула в кабинку и закрыла за собой дверцу.

– Есть, мэм, – ответила Кук, взяв охапку бумажных полотенец. – Я с тебя глаз не спущу, – шепнула она Дэни. – И передай привет Мэту; мы все надеемся, что он скоро вернется.

Дэни схватила констебля за рубашку.

– Да иди ты! – сказала она, оттолкнула Кук и вышла из комнаты.

Глава 8

Спустя тринадцать месяцев после убийства Ника и Саймона обе подруги – Абигейл Лангдон и Джоузи Фэрчайлд – были осуждены. Ни одна из них так и не раскаялась. Они жесточайшим образом убили мальчиков, которые должны были войти в десятку лучших учеников года.

Суд установил, что школьницы заманили Ника и Саймона в рощу. Не думаю, что я тогда до конца понимал все, что говорилось, однако же меня попросили дать свидетельские показания по видеосвязи. Помню, мне задали вопрос, видел ли я, чтобы девочки целовали мальчиков, пока они вчетвером шли через парк. Я едва не рассмеялся, потому что был уверен, что Ник вовсе не хотел бы, чтобы его увидели целующимся с девочкой, но, понимая серьезность ситуации, я просто покачал головой.

Меня ни разу не просили рассказать, что я увидел, когда нашел тела мальчиков. Фотографии были приобщены к делу, но прессе запретили раскрывать наиболее вопиющие подробности.

В тот кошмарный летний день, сбежав с холма, я от страха заблудился. Вместо того чтобы нестись к дому, я помчался напролом через рощу и оказался в Сент-Марнеме. Я бежал до тех пор, пока не очутился на берегу пруда с утками, расположенного в центре городка. Запыхавшись и растерявшись, я упал на землю и рыдал, пока не почувствовал на своем плече чью-то руку. Я вскочил. Рядом со мной стоял мужчина; он попробовал взять меня за руку. Я посмотрел на него и закричал, что мой брат мертвый, мертвый лежит в лесу. Он велел мне подождать и бросился к домам, стоявшим на берегу пруда. Мне так хотелось оказаться как можно дальше от этого страшного места, что я снова побежал, – на этот раз по дороге, соединяющей Сент-Марнем с Хадли.

Теперь я знаю, что это расстояние составляет почти милю. От страшной летней жары я в тот ужасный день совсем ослабел и, не в силах двигаться, свернулся калачиком на обочине. Мне тогда было всего восемь, поэтому мне показалось, будто я пролежал там в одиночестве очень долго, но на самом деле полицейская машина, должно быть, подъехала через несколько минут. Когда меня посадили на заднее сиденье и повезли в Хадли, я весь дрожал. Мне же еще предстояло рассказать маме, что я видел.

Через три дня девочек арестовали и предъявили им обвинение. Их залитую кровью одежду нашли у Абигейл Лангдон под кроватью. После того как подружки были осуждены, их имена обнародовали. На сделанных полицией снимках обе они глупо улыбались в камеру, ни о чем, по-видимому, не беспокоясь. Садисты и ритуальные убийцы, они стали объектом ненависти, символом развращенности современной молодежи.

Сразу после приговора их направили в два разных центра строгого режима для малолетних преступников. На машину, которую везла одну из девочек, по дороге напали: сбросили на нее с эстакады бетонный блок. Пришлось перекрыть шоссе, чтобы обеспечить безопасность перевозки. Когда прокомментировать события попросили премьер-министра, он призвал к спокойствию, но его слова о важности семейных ценностей потонули в общенациональной жажде мести.

Через два дня после убийства Ника объявился мой отец. Решив, что он вправе разделить наше горе, мама пригласила его вернуться в дом, который он покинул, когда мне было всего три. Правда, время от времени он внезапно возникал и с преувеличенным энтузиазмом дарил нам абсолютно неподходящие подарки. Спустя три недели после моего седьмого дня рождения, вернувшись домой из школы, я увидел его на лавочке возле парка. Окликнув меня через дорогу, он вручил мне копию формы «Челси». Когда он рассердился на мою неблагодарность, Ник отвел его в сторону и объяснил, что мы болеем не за «Челси», а за «Брентфорд».

– Почему он этого не знал? – спросил я Ника вечером, пока мы с ним делали уроки за кухонным столом.

– Его долго не было.

– Но мы же всегда были за наших!

– Так и есть, – ответил Ник, и в следующие выходные они с мамой впервые сводили меня на игру «Брентфорда».

Майку «Челси» я так никогда и не надел.

Я думаю, что возвращение отца действительно принесло маме временное облегчение. На фоне нового острого горя то, что произошло между ними годы назад, вроде бы забылось. Но я его совсем не знал. Рядом с ним я оставался трехлетним ребенком, ждущим у окна возвращения папы из очередной командировки. Из одной такой поездки он не вернулся, и я не мог ему этого простить.

Через четыре дня после похорон Ника он ушел.

Первый год был для мамы непереносим. Убийство любимого сына, суд над убийцами и навязчивое внимание журналистов – я часто думаю о том, как она вообще смогла все это пережить. Ее горе должно было быть всепоглощающим, и я помню то чувство безысходности, которое мы с ней испытывали, когда сидели за нашим кухонным столом рядом с пустым стулом Ника. По вечерам мама ковырялась в своей тарелке, делая вид, что ест. Обнимая ее перед сном, я чувствовал каждую ее косточку и боялся сжать ее слишком крепко, чтобы не сломать.

Охваченная горем, мама пыталась, как она мне позже рассказывала, просто выжить, сосредоточившись на текущем мгновении. Но меня она старалась вернуть к нормальной жизни. Мне нужно было постоянное подтверждение того, что я в безопасности и что она все время рядом и оберегает меня. Первые недели после смерти Ника я боялся выйти из дому. Боялся хоть на минуту потерять маму из виду. Каждый вечер она лежала рядом со мной, пока я не засыпал, и для нее это было во многом так же утешительно, как и для меня. Следующий школьный семестр я пропустил, но за несколько недель до Рождества стал нагонять школьную программу дома. А потом, морозным январским утром, мои лучшие друзья – Холли и Майкл – пришли к нам вместе со своими мамами. Крепко держась за мамину руку, я пошел по опушке парка, а затем вдоль реки к начальной школе, расположенной у другого конца городского моста. На полпути Майкл внезапно помчался вперед, и я взглянул на маму. Она отпустила мою руку, и я вместе с Холли побежал за ним. Мгновенье спустя я обернулся и помахал маме, которая шла под руку со своими подругами.

Каждый день после уроков она ждала меня возле школьных ворот, и мы возвращались домой вместе. Я отказывался ходить куда-то, кроме школы и дома. Моя любовь к Хадли-Коммон исчезла, и даже призыв сыграть в футбол не мог выманить меня из-за кухонного стола.

Через несколько месяцев после суда шум в прессе почти улегся, и мама попыталась убедить меня вернуться к жизни обычного десятилетнего мальчика. Почему бы нам снова не пойти на матч «Брентфорда», предлагала она. Этот клуб был совсем не такой знаменитый, как основные лондонские команды, но мы с Ником болели за него с детства – он стал для нас как бы членом семьи. Хотя Ник больше увлекался регби, нам нравилось ходить на матчи втроем. Я по-прежнему оставался фанатом футбола, но без Ника упорно отказывался от любых игр. И только когда «Брентфорд» стал лидером в своей лиге и перед ним замаячил переход вверх, меня снова охватил азарт. Однажды в пятницу вечером мама, к моему удивлению, принесла домой два билета на завтрашний матч.

Когда на следующий день наши принялись забивать один гол за другим, я обнял маму и впервые хотя бы отчасти почувствовал то, что чувствовал, пока Ник не умер. Идя со стадиона, я держал маму за руку и говорил о матче, без конца обсуждая забитые нами голы. Я страшно хотел знать, когда мы снова пойдем на футбол, и, думаю, именно в тот день мама поняла, что со мной все будет в порядке.

Спустя год мы оба уже почти пришли в себя. Маме нравилась ее новая работа, а я вернулся к учебе в школе и стал играть в юношеской команде «Брентфорда»: сначала в категории «до 14», а потом – «до 16».

После смерти Ника мама упорно искала пути для постепенного возвращения к жизни. Поддерживаемая друзьями и соседями, она заставляла себя налаживать связи с окружающим миром, заводить новые привычки. Ее глиняные поделки смешили меня до слез. Я до сих пор храню кривобокую кружку, которую она расписала мне в подарок в честь победы «Брентфорда». Она с удовольствием ездила на кулинарные классы в Хэмпстед и после каждого занятия гуляла по этому живописному району со своими новыми друзьями. Одним теплым весенним вечером мама даже решилась поплавать в тамошнем знаменитом пруду, но, подхватив простуду, поклялась больше так не рисковать.

Впрочем, что бы она ни делала и как бы ее ни поддерживали, я знаю, что порой она все равно чувствовала себя страшно одинокой. Бывали дни, когда даже просто выйти из дома ей удавалось лишь ценой неимоверных усилий. Прогулка по Хадли-Коммон представлялась чем-то невозможным: встреча с окружающим миром была невыносима. Но я видел, что она не избегает трудностей и полна решимости их преодолеть.

Для мамы смерть Ника была потерей любимого сына. Для меня – уходом терпеливого супергероя. Учил ли он меня читать, сидя за кухонным столом, тренировал ли мои навыки пенальти или внушал трепет прыжками в воду с вышки, – я всегда видел в Нике образец для подражания. После его гибели мама всячески стремилась заполнить образовавшуюся пустоту. Она тратила массу времени на то, чтобы защитить меня, чтобы не дать мне потеряться в жизни. Она поддерживала меня, когда я сдавал экзамены, и приходила на все мои футбольные матчи, подбадривая вне зависимости от того, выигрывали мы или проигрывали. Она мерзла и мокла на краю поля и внимательно выслушивала мой анализ прошедшей игры, когда я заново переживал каждую ее секунду, поглощая бигмак и гигантскую порцию картошки фри.

Я неплохо сдал выпускные и через десять лет после смерти Ника поступил в Манчестерский университет. В начале второго курса я вместе с четырьмя приятелями снял дом вне кампуса. Однажды вечером, когда я собирался в город, мне позвонила мама. В ее голосе звучало отчаяние. К ней приходили из полиции – сообщить, что Абигейл Лангдон и Джоузи Фэрчайлд освободили и снабдили документами на другие фамилии.

За убийство Ника и Саймона они отсидели одиннадцать лет.

Их выпустили за полгода до маминой смерти.

Глава 9

Уменя в прихожей висит мамина любимая фотография Ника. Она была сделана в конце его последнего семестра; на большой перемене, после игры в крикет, Ник потерял свой школьный галстук. Готовясь к съемке, он одолжил галсук у друга и завязал его огромным узлом. Темные волосы коротко пострижены, лицо сияет улыбкой. Мама просто обожала эту фотографию. Ник на ней совершенно счастлив: школьный год кончился, а впереди – длинные летние каникулы. Я стою и смотрю на нее. Но вскоре блестящие смеющиеся глаза Ника заставляют меня отвернуться.

Я бреду к выходу. За дверью меня встречает яркое весеннее солнце. Я собираюсь пройтись по Хадли-Коммон, надеясь, что на свежем воздухе в голове прояснеет. И вдруг вижу, что с Нижней улицы поворачивает полицейская машина.

У меня начинает сосать под ложечкой.

Я стою возле садовой ограды и смотрю, как машина останавливается прямо у дома. Из нее выходят две женщины; одна из них, та, что была на пассажирском сиденье, – в штатском.

– Мистер Харпер? Мистер Бенджамин Харпер? – спрашивает она у меня.

Ее волосы туго стянуты на затылке; это создает эффект, который один из фрилансеров нашего сайта называет «кройдонским лифтингом»[4].

– Я – сержант уголовной полиции Лесли Барнздейл, – добавляет она, протягивая мне руку. – Не могли бы мы поговорить с вами конфиденциально?

Со стороны водителя подходит ее коллега в форме.

– Это констебль Дэниела Каш.

Я улыбаюсь констеблю Каш, она отвечает сочувственным взглядом. Они уже знают, кто я.

– Чем я могу вам помочь? – спрашиваю я Барнздейл.

– Было бы удобнее побеседовать в доме.

Я вздыхаю.

– Конечно.

И провожу их в гостиную. Я там редко бываю, потому что для меня это по-прежнему мамина комната, хоть я там все и переделал.

– Садитесь, – приглашаю я, указывая на кресла, стоящие по обе стороны от камина.

Эти кресла мама выбрала больше двадцати лет назад.

– Так чем я могу вам помочь? – повторяю я после нескольких секунд неловкого молчания. – У меня мало времени.

– Мы постараемся вас не задерживать, – говорит Каш, у которой из-под аккуратно закрепленной шляпы выбилось несколько белокурых завитков.

Под моим взглядом она смущенно пытается их убрать.

– Мы хотим обсудить с вами, – объясняет Барнздейл, стараясь говорить помягче, – несколько тем, касающихся прошлого вашей семьи.

– Понятно, – говорю я ровно.

– Нам нужно задать вам пару вопросов, – продолжает Барнздейл, – связанных с событиями последних сорока восьми часов. Полиция Западного Йоркшира расследует внезапную смерть женщины на окраине Лидса. В настоящее время они пытаются установить обстоятельства этой смерти.

– Вы предполагаете, что ее убили? – спрашиваю я, вспомнив новость из Сети.

– В настоящий момент мы не можем ничего утверждать наверняка, но такая возможность не исключена, – отвечает Каш, не поняв взгляда начальницы.

Очевидно, что ей не следовало вступать в разговор по собственной инициативе.

– Полиция Западного Йоркшира еще не закончила расследование, – продолжает детектив, – и не может пока исключить подозрительность некоторых обстоятельств.

– А как это связано со мной? – спрашиваю я.

– После обнаружения тела был произведен тщательный обыск квартиры жертвы. В ходе обыска были найдены адресованные ей письма, спрятанные под досками пола в гостиной. Мы полагаем, мистер Харпер, что эти письма были отправлены жертве вашей матерью.

– Моей мамой? – спрашиваю я удивленно. – Но вы ведь знаете, что она умерла почти десять лет назад?

– Нам это известно, – говорит Барнздейл, – и мы приносим вам свои глубокие соболезнования. Однако мы полагаем, что эти письма были написаны вашей матерью всего за несколько недель до ее смерти. Не можете ли вы пояснить нам, почему десять лет назад ваша мать писала женщине, проживавшей на окраине Лидса, в Фарсли?

Я качаю головой.

– К сожалению, нет. Понятия не имею.

– Она никогда не говорила о… – Барнздейл делает паузу, прежде чем продолжить. – Мистер Харпер, вам знакома женщина по имени Дэми Портер?

Обе сотрудницы полиции смотрят на меня выжидательно, но я отвечаю им недоуменным взглядом.

– К сожалению, нет, – отвечаю я. – Никогда о ней не слышал. Может, мама и писала ей, но я понятия не имею, кто это. Боюсь, что я больше ничем не могу вам помочь.

– Так вы уверены, что это имя вам незнакомо? – спрашивает в свою очередь Каш, глядя мне прямо в глаза.

– Абсолютно. Как я уже сказал, я никогда его раньше не слышал. Но моей маме писала куча народу, и многим она отвечала. Особенно именно в тот период. Возможно, вы не знаете, но примерно в это время освободили убийц моего брата.

Полицейские обмениваются взглядами, смысл которых мне неясен.

– Нам известно, что вашей матери писали многие, – говорит Барнздейл. – Но эти письма – те, что были обнаружены рядом с мертвым телом, – носят несколько иной характер.

– В каком смысле? – спрашиваю я. – Скажите хотя бы примерно, о чем говорилось в этих письмах?

Каш пытается что-то сказать, но Барнздейл ее перебивает.

– Мистер Харпер, – говорит она, полностью игнорируя мой вопрос, – вы совершенно уверены, что ваша мать никогда не упоминала каких-нибудь знакомых в Фарсли или вообще в Лидсе и его окрестностях?

– Мне – нет, – отчеканиваю я. – Не думаю, что могу сообщить вам что-то еще.

Я прохожу через гостиную и открываю входную дверь, приглашая их уйти.

– Вы уверены, что это письма от моей мамы?

– Настолько, насколько это возможно в настоящий момент, – говорит Барнздейл, не двигаясь с места. – Из писем ясно, что ваша мать обращалась непосредственно к жертве. Мистер Харпер, я должна вам сообщить, что женщину, которой писала ваша мать, при рождении звали не Дэми Портер. Ее звали Абигейл Лангдон.

2

Это может стать для меня последним шансом узнать правду, к которой мама так страстно стремилась.

Глава 10

Стоя в дверях гостиной, Холли Ричардсон смотрела, как ее четырехлетняя дочка Алиса смеется над Свинкой Пеппой, скачущей по лужам. Глядя на дочь с ее мягкими, светло-каштановыми кудрями до плеч, Холли боролась с желанием броситься в комнату, подхватить девочку на руки и бежать без оглядки. Вместо этого она тихо закрыла дверь и крадучись поднялась на три пролета вверх, на самый чердак.

Оказавшись под крышей своего дома в Хадли, где она жила с мужем Джейком и дочерью, Холли почувствовала озноб. Она открыла дверь чердака, убеждая себя, что бояться нечего. Входная дверь дома была заперта на замок (она это дважды проверила), но, зайдя в помещение, она еще раз убедилась, что ключ лежит в кармане.

На нее пахнуло затхлостью, и Холли зажала рот рукой. Она остановилась, глядя на свалку из ненужной мебели, неиспользованных тренажеров (груда благих намерений!) и елочных украшений, – свалку, увенчанную ржавым мангалом. В дальнем углу стояло бюро с выдвижной крышкой – его Джейк использовал в краткий период ведения успешного семейного бизнеса. Все честолюбивые замыслы давно ушли в прошлое, и теперь бюро было покрыто толстым саваном пыли. С него-то она и начнет свои поиски.

Путь к бюро преграждал выцветший красный диван, с которым Холли приехала в этот дом семь лет назад, когда они с Джейком поженились. Пробираясь мимо дивана, она потрогала аккуратно зашитый разрыв на его спинке. После того как они с матерью протащили диван по двум пролетам узкой лестницы, обивка лопнула и мать зашила прореху вручную. Холли ничуть не расстраивало, что комнатушка приютилась на верхнем этаже паба, ведь это было первое в ее жизни отдельное жилье. «Бесспальная квартирка» – так мама его называла, не понимая, почему дочери было так важно снять ее, но для Холли это означало независимость. Многие ее друзья уже съехали от родителей, и ей тоже хотелось стать на собственные ноги.

Чтобы освободить себе дорогу, она толкнула диван к окну, и он врезался в детскую кроватку Алисы. Кроватка накренилась, и Холли перегнулась через диван, чтобы не дать ей рухнуть на пол. Нежно погладив, она аккуратно прислонила кроватку обратно к стене. Ей вспомнилась та ночь, когда она впервые уложила Алису в детской и почти до самого утра проспала на полу рядом с дочерью.

Возле кроватки стоял высокий стульчик Алисы с немного поцарапанным столиком, разрисованный слегка теперь поблекшими, а прежде яркими изображениями воздушных шариков. И стульчик, и кроватка хранились для второго ребенка, но сейчас, поправляя крепления стульчика, Холли уже знала, что этого ребенка не будет.

Пробираясь по чердаку, она споткнулась о штабель коробок со старой одеждой и неиспользованным постельным бельем, которые мать Джейка преподнесла им вскоре после свадьбы. Джейк принял подарок вежливо, но потом запретил Холли даже открывать эти коробки. Он решительно отказывался от подобной благотворительности. Им не требовались родительские подачки! Это же относилось и к антикварному гардеробу, который притулился у дальней стены прямо перед бюро. Джейку и Холли едва хватило сил втащить его сюда по лестнице и придвинуть к стене. Под конец оба совершенно взмокли и, посмотрев друг на друга, неудержимо расхохотались. Они были тогда женаты меньше месяца; стащив пропитанную потом одежду, они занялись любовью прямо на полу чердака. Холли помнила, как восхищалась отражением мускулистого тела Джейка в зеркальной дверце гардероба, и сейчас, увидев себя в этом тусклом зеркале (плотно стянутые каштановые волосы, челка, которую необходимо срочно подстричь, чтобы окончательно не скатиться в семидесятые), изо всех сил попыталась оживить в памяти ту страсть, которая ненадолго озарила ее брак.

…Она быстро отодвинула в сторону сначала велотренажер без сиденья, а потом – монументальное кресло, не очень-то подходившее для современного офиса: в свое время оно придавало кабинету Джейка несколько диккенсовский колорит. Крышка бюро была заперта. Примостившись на краешке стула, она достала из кармана ножик и попробовала открыть замок. Он провернулся, но остался запертым. Холли нажала посильнее, и ножик соскочил, слегка поцарапав крышку. Лизнув палец, Холли почувствовала пыльный вкус чердака и принялась энергично тереть царапину.

Лестница вроде бы скрипнула. Она вздрогнула и обернулась.

– Алиса? – негромко окликнула она, но ответа не было.

Как это ужасно – так бояться в собственном доме.

Холли снова сосредоточилась на бюро. Ей надо заглянуть туда.

И она опять вставила ножик в скважину.

Щелк. Замок наконец открылся, и она смогла откинуть крышку. Внутри громоздились кипы бумаг: квитанции времен бизнеса Джейка, неоплаченные счета и налоговые уведомления. Холли вытащила первую стопку и принялась перебирать листки. Потом достала вторую, третью и, наконец, последнюю… За ней обнаружились еще две полки, забитые документами. Холли запаниковала. Наверняка ее скоро позовет Алиса. Она лихорадочно просматривала оставшиеся документы. Муж явно не выкинул ни одной бумажки с самого основания компании. И очень жаль, что не выкинул.

Добравшись до края последней полки, она нащупала смятый пластиковый пакет, прижатый к задней стенке. Раскрыла его и увидела старомодный оранжевый пакетик из супермаркета – теперь таких уже не делают. Внутри обнаружился белый спальный комбинезончик. Она отложила пакетик в сторону, а простой слип с вышитым кроликом расстелила у себя на коленях и аккуратно разгладила его рукава и штанины, так что он стал идеально плоским.

Было очевидно, что эту одежду Алиса никогда не носила.

Дочка при рождении весила почти пять килограммов – слип на нее бы попросту не налез. Он был рассчитан на маленького младенца.

Холли подняла его и стала разглядывать. Он был почти неношеный. Ей нестерпимо захотелось почувствовать запах новорожденного, и она поднесла костюмчик к лицу. Но какой бы младенец ни носил его, детский запах давно выветрился. Холли даже поперхнулась от вони затхлой сырости, пропитавшей одежку в глубине бюро Джейка.

Снова разглаживая слип у себя на коленях, Холли гадала, как долго он пролежал спрятанный. С материнской заботой она застегнула три кнопочки до самого воротника и провела ладонью по хлопчатобумажной ткани.

И тут у нее замерло сердце.

В дверь ее дома кто-то барабанил: тук-тук-тук. Она застыла.

И снова.

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук.

Глава 11

Сколотящимся сердцем Холли судорожно вернула костюмчик в пакет и засунула обратно вглубь полки. Потом затолкала туда кипы бумаг и закрыла крышку бюро. Замок защелкнулся.

Внизу снова застучали. Она огляделась по сторонам: нет ли где следов ее присутствия? Метнулась было к двери, но зацепилась рукавом за ручку гардероба – пришлось высвобождаться. Она скомандовала себе успокоиться. Потрогала ключ в кармане, почувствовала минутное облегчение. Входную дверь нельзя отпереть снаружи. Холли знала, что он любит, чтобы двери были заперты, – тогда они с Алисой в безопасности. Ему она скажет, что была в ванной.

И тут раздался звонок в дверь – у нее снова заколотилось сердце.

Вскарабкавшись на спинку своего старого дивана, она выглянула в чердачное окошко. Потом подтянулась на руках и, почти улегшись на подоконник, посмотрела на тротуар у дома. Перед дверью, держа в руках коробку, стоял курьер в униформе. Рядом, у тротуара, припарковался белый фургон с надписью «ФДБД».

Выдохнув, чтобы успокоиться, Холли несколько мгновений наблюдала за курьером, который отступил назад, не выпуская из рук посылки, а потом распахнула окно.

– Прошу прощения, – крикнула она. – Я тут, на чердаке. Сейчас спущусь.

Пока она сбегала по ступенькам, сердце перестало бешено колотиться. Повернув ключ в замке и открыв дверь, она с облегчением увидела перед собой загорелое лицо Фила Дурли, владельца фирмы «ФД: Быстрая доставка».

– Здравствуйте, миссис Ричардсон, – сказал Фил, передавая ей посылку.

– Простите, что заставила вас ждать. Я была наверху. У меня совершенно нет времени на уборку – просто с ног сбиваюсь из-за Алисы, – говорила она торопливо. – Если бы я знала, что это вы, я бы сразу спустилась.

– Ничего страшного, – откликнулся он, протягивая ей на подпись квитанцию.

– Сейчас только занесу это в дом, – сказала она, кладя посылку возле лестницы и возвращаясь к двери. – Я ничего не заказывала, ума не приложу, что там может быть.

– Должно быть, приятный сюрприз, – ответил Фил и, взяв квитанцию, пошел к машине.

– Еще раз спасибо, что подождали.

– Вам не о чем беспокоиться, – сказал Фил, помахав ей рукой.

Фил Дурли производил на Холли впечатление человека, которого вообще мало что беспокоит. Одноклассник Джейка, он закончил педагогический колледж и вернулся в гимназию Хадли уже учителем. Поработал три года и уволился, решив, что это не для него. А потом Холли узнала, что он основал собственную службу местной доставки. Она часто встречала его в Хадли и Сент-Марнеме – всегда приветливого и безмятежного.

Она стояла на пороге, глядя, как он садится в фургон, и даже помахала ему на прощанье. Затем закрыла дверь, повернула ключ в замке и, услышав двойной щелчок, облегченно выдохнула. Надув щеки, потерла лицо и вернулась в гостиную. Нет, так больше жить невозможно.

Холли плюхнулась на диван, и тут раздался сигнал мобильного.

Она открыла сообщение.

Любопытство до добра не доведет.

Глава 12

– Я рад, что она умерла, – говорю я Барнздейл, отступая назад и хватаясь для устойчивости за стену.

Я поднимаю руку к лицу – у меня на мгновенье потемнело в глазах. Я начинаю дрожать… ловлю на себе взгляд Барнздейл… с трудом заставляю себя дышать.

Каш быстро вскакивает и, бережно взяв меня за руку, ведет через комнату.

– Садитесь вот сюда, – говорит она, когда мы медленно подходим к любимому маминому креслу. – Конечно, это большое потрясение.

Я опускаю голову, и несколько минут мы сидим молча – я отчаянно пытаюсь уразуметь слова полицейских. Перед десятой годовщиной маминой смерти убили Абигейл Лангдон. А в последние недели своей жизни мама с ней переписывалась. Ни то, ни другое не укладывается у меня в голове.

– Надеюсь, ее смерть была мучительной, – говорю я, подняв глаза на Барнздейл.

Несмотря на то, что прошло столько лет, меня охватывают непреодолимая ярость и ненависть. Я стараюсь никогда не думать об этих девчонках. Столь глубокое отвращение опустошает.

Барнздейл, похоже, не удивлена.

– Мистер Харпер, не спешите, – говорит она мягко. – Подобное потрясение нелегко пережить.

– С чего это ее смерть может кого-то потрясти? – говорю я, вскакивая, но у меня снова подкашиваются ноги.

Каш явно намеревается подхватить меня, но мне удается не упасть.

– Мало кого британцы ненавидели так, как Абигейл Лангдон. Она провела значительную часть своей жизни в тюрьме за детоубийство. Нетрудно представить, кто окружал ее после освобождения. Удивительно, что ее раньше не убили.

– Мистер Харпер, – откликается Барнздейл, не двигаясь, – будьте уверены, что все возможные обстоятельства, связанные со смертью Абигейл Лангдон, будут нами тщательно исследованы. Однако нам нужно понять, почему ваша мать писала покойной и, что еще важнее, каким образом она вышла с ней на связь. Из писем ясно, что подлинное имя Дэми Портер было раскрыто еще десять лет назад.

– Кем-то из живущих в этом доме, – говорю я, восстанавливая свои мыслительные способности и расставляя точки над i.

– Похоже, что так.

– Можно мне увидеть эти письма?

– Боюсь, что нет. Они являются уликами в деле об убийстве.

– В таком случае я вряд ли смогу вам еще что-нибудь сказать, – несколько неучтиво замечаю я.

Я вижу, что Каш бросает взгляд на начальницу.

– Мы понимаем, как вам трудно, – говорит Каш. – Все, что нам от вас сегодня нужно, это помощь. Мы пытаемся разобраться, как так вышло, что ваша мать начала общаться с Абигейл Лангдон.

– Трудновато строить догадки, не зная содержания писем, – вам так не кажется?

– Дело не в том, что мы не хотим раскрыть их содержание лично вам, – осторожно поясняет Каш. – Просто на данном этапе нежелательно, чтобы какая-либо информация просочилась в прессу. Поскольку это могло бы повредить дальнейшему расследованию.

– А ведь вы работаете на крупнейшем новостном канале страны, – добавляет Барнздейл.

– Детектив, я сыт по горло историями на первых полосах. Можете не сомневаться: у меня нет никакого желания снова появиться в заголовках.

– Вы не хотели бы вернуться и снова сесть? – предлагает Каш, положив руку на мамино кресло.

Я соглашаюсь и, сев, наклоняюсь к констеблю.

– Если вы отказываетесь показать мне письма, то, может, хотя бы скажете, чего мама хотела от Лангдон?

Каш бросает взгляд на начальницу, которая неловко водит руками по своей прямой юбке, словно разглаживая невидимые складки.

– Насколько нам известно, – начинает Каш, – в доме женщины, известной под именем Дэми Портер, нашли два письма. Первое лежало в конверте, адресованном Дэми Портер, но было обращено непосредственно к Абигейл Лангдон. Автор письма называет себя Клэр Харпер. Мы, безусловно, сличим почерк, но у нас нет основания считать, что письмо поддельное. Автор дает понять, что знает, кто такая Лангдон, но не стремится вмешиваться в ее новую жизнь.

Я молча киваю.

– Ваша мама, – продолжает Каш, – пишет о непереносимой боли, которую она испытала, потеряв ребенка таким ужасным образом, и спрашивает напрямую, почему именно Ник и Саймон Вокс были выбраны в качестве жертв. Она пишет Лангдон, что только когда у той будет свой ребенок, она, возможно, поймет, какие страдания причинила.

Каш останавливается и поворачивается к начальнице. Барнздейл продолжает ее рассказ.

– Нам представляется, что цель первого письма – добиться доверия Лангдон. Автор настойчиво повторяет, что сохранит в тайне адрес и новое имя Лангдон. В конце она пишет о том, какое эмоциональное воздействие произвело на нее и на вас то, что девочки сделали. И просит Лангдон рассказать, как это отразилось на ее собственной судьбе.

Барнздейл снова смотрит на меня, но я молчу.

– Второе письмо, – опять вступает Каш, внимательно наблюдая за мной, – похоже, было отправлено вскоре после того, как ваша мать получила ответ на первое. Миссис Харпер подробнее пишет о вашем брате: о том, чего его лишили, и о том, как могла бы – по ее мнению – сложиться его жизнь. Она предполагает, что Лангдон живет в постоянном страхе, и заверяет, что ее она может не бояться. Но еще она упоминает требование, которое, по нашему мнению, содержалось в ответе Лангдон на первое письмо…

Детектив явно колеблется.

– Мы, разумеется, интерпретируем только письма одной стороны, но создается впечатление, что Лангдон потребовала от вашей матери двадцать пять тысяч фунтов в обмен на тайны, которыми была готова поделиться.

– Двадцать пять тысяч! – восклицаю я, отталкивая стоящую передо мной скамейку для ног. – Невообразимо! Да как она вообще смела требовать деньги после того, что сделала?

– Ваша мать ясно дала понять, что не собирается покупать информацию, – говорит Барнздейл. – Мистер Харпер, есть ли у вас письма, которые ваша мать могла получить от Лангдон?

– Нет, мне ничего такого не попадалось, – говорю я, снова вставая. – Какая наглость – требовать деньги! Должно быть, все, что мы о ней знаем, это правда.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает Барнздейл спокойно.

– Я имею в виду, что она была заводилой, что все было сделано по ее инициативе, что она подчинила себе Джоузи Фэрчайлд и вовлекла ее в свои безумные планы. Что она была дьяволом во плоти! – От злости я почти кричу.

– Это все домыслы прессы, которые сейчас нам никак не помогут. Лангдон и Фэрчайлд получили одинаковые сроки.

– Она вымогала у мамы деньги! Какого черта ее вообще освободили?!

– Мистер Харпер, в связи с ужасающими событиями, случившимися в Хадли двадцать лет назад, я выражаю вам глубочайшие соболезнования от своего имени и от имени всей лондонской полиции…

Я стою, не двигаясь, и смотрю на детектива, пока она подбирает слова.

– …но Абигейл Лангдон отбыла положенный срок, и у нас нет оснований считать, что за прошедшее десятилетие она как-либо нарушила условия своего освобождения. За эти годы, проживая под именем Дэми Портер в Фарсли, на окраине Лидса, Лангдон смогла успешно вписаться в местное сообщество. Она снимала небольшую квартирку и работала в торговом центре, где ею были вполне довольны. Сегодня мы должны сосредоточиться на том, что эту женщину убили, и, судя по тому, что удалось выяснить полиции Западного Йоркшира, нельзя исключить вероятность связи между ее смертью и смертью вашего брата.

Тут Барнздейл несколько меняет тон.

– Мистер Харпер, скажите пожалуйста, вы когда-нибудь бывали в Фарсли?

Глава 13

Никогда. Следующий вопрос.

– В рамках нашего расследования, мистер Харпер, – продолжает Барнздейл гнуть свою линию, – я вынуждена спросить о ваших перемещениях за последние сорок восемь часов.

– Я что – уже подозреваемый?

Детектив молчит, терпеливо дожидаясь моего ответа.

– Все это время я был в Лондоне и его окрестностях. Либо здесь, в Хадли, либо на работе. Вчера я провел весь вечер с друзьями. При необходимости это может подтвердить куча народу.

– Благодарю вас, – отвечает она коротко. – В дальнейшем нам могут потребоваться от вас конкретные имена.

Каш кладет руку на подлокотник моего кресла и наклоняется вперед. Я возвращаюсь и снова сажусь.

– У вас есть какие-нибудь догадки о том, как ваша мама смогла раскрыть новую личность Лангдон? – спрашивает она.

– Никаких, – отвечаю я. – Если бы я узнал, что она намерена связаться с Лангдон, я бы сделал все, чтобы помешать этому.

– За последние десять лет, – замечает Барнздейл, – мы дважды выносили судебные запреты касательно все более настойчивых попыток средств массовой информации раскрыть настоящую личность Дэми Портер.

– Наш сайт таких запретов не получал, – возражаю я.

И на мгновение замолкаю. Я пытаюсь перестать думать о Мадлен и о том, что ей известно об истории нашей семьи.

– В любом случае запреты были вынесены намного позже маминой смерти.

– Это не значит, что новое имя Лангдон не было известно журналистам до кончины вашей матери.

– Мне оно известно не было.

Я смотрю в глаза Барнздейл.

– Десять лет назад ваши коллеги заключили, что моя мама вышла на пути перед поездом, отправлявшимся в 8:06 к вокзалу Ватерлоо.

Я понижаю голос и чуть наклоняюсь вперед.

– Если бы я в то время знал, где Лангдон, я бы сам ее убил.

Краем глаза я вижу, что Каш изучает собственное отражение в своих начищенных ботинках.

– Но на самом деле, – продолжаю я, – я не имел ни малейшего представления ни о том, где находится Абигейл Лангдон, ни о том, что мама переписывалась с ней, до того, как вы мне об этом сказали.

Я снова встаю и направляюсь к двери гостиной.

– И я полагаю, что больше нам говорить не о чем. Абигейл Лангдон была жестокой детоубийцей. Миллионы людей желали ей смерти. Любой мог узнать, кто она такая, и, насколько я понимаю, помимо двух писем десятилетней давности ничто не связывает ее смерть с моей семьей или с Хадли.

Я открываю дверь. Каш было встает, но Барнздейл и не думает подниматься с места.

– Подождите минутку, мистер Харпер, – произносит она негромко. – Хоть вы и говорите, будто это убийство не связано напрямую ни с вами, ни с Хадли, я полагаю, что это не так.

Глава 14

Ястою на краю Хадли-Коммон, стараясь осмыслить то, что мне сказали полицейские. Проводив глазами их медленно отъезжающий автомобиль, я машинально перевожу взгляд на заросший вход в рощу. Кажется, что случившееся с Ником и Саймоном так и не покинуло Хадли.

Я поворачиваюсь и иду к саду Кранфилдов.

– Голова болит? – спрашивает мистер Кранфилд, когда я подхожу к нему.

Я чувствую себя нашкодившим школьником, вернувшимся туда, где набезобразничал. Я отвечаю, что бывали утра и получше.

– Вы ведь уже кончили убираться, правда? – спрашиваю я, когда сосед в знак приветствия хлопает меня по плечу.

– Надеюсь, все было не слишком ужасно, – продолжаю я, глядя на клумбу в его саду и испытывая подобающее случаю раскаяние. – Вечеринка с коллегами вышла из-под контроля.

– Забудь. Я сегодня все равно собирался заняться мульчированием.

Я улыбаюсь.

– Звучит устрашающе.

– Так и есть, – отвечает он, – особенно для моей спины.

И кивает в сторону Нижней улицы, где Барнздейл и Каш застряли в пробке:

– У тебя все нормально?

– Визит вежливости, если можно так выразиться, – говорю я, упорно стараясь осмыслить услышанное мною от полицейских.

Я сажусь на каменную ограду, тянущуюся вдоль сада Кранфилдов.

– У тебя их и так было под завязку, – говорит он, садясь рядом со мной и начиная околачивать об ограду свои грязные сапоги. – Миссис Ка сказала, твоя начальница хочет, чтоб ты написал статью к годовщине твоей мамы.

– Я отказался, но мне все больше кажется, что слишком много вопросов осталось не задано, – говорю я. – Вопросов, которые я должен был задать с самого начала. Я просто не хотел об этом думать. Я предал ее?

– Нет, – твердо говорит мистер Ка, взяв меня за плечо.

Я думаю о том, что узнал от полицейских.

– Я должен был настойчивее выяснять, что случилось? Ведь именно я мог найти ответы, которые она заслужила, ответы, которые она отчаянно хотела получить.

– Одно мы знаем точно: Клэр бы хотела, чтоб ты жил именно так, как ты живешь. Не надо сожалеть о прошлом, Бен.

Я оглядываю улицу: аккуратные фасады, ухоженные сады. Никогда не подумаешь, что здесь случилась такая трагедия. Что я упустил?

– Мне нужно поговорить с Мадлен, – говорю я. – Если я скажу ей, что напишу что-то, но только на своих условиях, это может стать для меня последним шансом узнать правду, к которой мама так страстно стремилась.

Мистер Ка серьезно смотрит на меня.

– Что бы ты ни делал, ее это не вернет.

– Знаю, – откликаюсь я. – Но любовь к маме не позволяет мне сидеть сложа руки. Ведь все кругом любили ее и поддерживали – у нее не было причин убивать себя. Так почему же она это сделала?

– Хотел бы я это знать, Бен.

– Вы же видели все собственными глазами. Как люди стремились помочь ей, поддержать ее. Она столько перенесла, но всегда оставалась сильной, держалась с достоинством.

– Она была потрясающая.

– Если бы не она, у меня бы сейчас все шло по-другому. Только ее сила и упорство помогли мне выстоять. Непонятно, почему она могла убить себя. Да еще так: ни записки, ни даже намека на то, что она собирается сделать. Не попрощавшись…

У меня на глаза наворачиваются слезы, но я быстро справляюсь с ними.

– Я так сердился, что она меня бросила, так боялся, что как-то ее подвел, что все это время не переставал сомневаться, – продолжаю я тихо. – А вдруг все было совсем не так, как нам видится?

Мистер Ка опять кладет руку мне на плечо.

– Чужая душа всегда потемки.

Мы сидим молча, блуждая взглядами по парку и входу в лес.

– Каково тебе будет снова оказаться на первых страницах? – спрашивает он через некоторое время. – А ведь так, наверное, и получится.

– Это-то я и сказал Мадлен, – отвечаю я. – Сказал, что не хочу этого. Но если такой ценой я смогу наконец понять, что случилось, может, оно того и стоит.

Он слегка пожимает плечами.

– Это только тебе решать.

– О чем это вы тут так глубоко задумались?

Обернувшись, мы видим миссис Ка, идущую по дорожке от задней двери с кружкой чаю в руке.

– Это мне? – спрашивает мистер Ка, вставая и принимая от жены кружку.

– Тебе принести, Бен? – спрашивает она.

– Спасибо, нет, – откликаюсь я. – Я еще не отошел от трех чашек кофе.

– Это он с Мин вчера гулял, – говорит миссис Ка заговорщицким тоном.

– Нас была целая компания, но не будем снова об этом, – говорю я, вскинув глаза на мистера Ка. – Ваша жена со своим свежим кофе и сэндвичем с беконом просто спасла мне жизнь.

– Ты уверен, что не хочешь чаю?

– Уверен.

– Тогда я ухожу, а вы, мальчики, секретничайте дальше, – говорит миссис Кранфилд и направляется к дому.

– Не забудь про обед в воскресенье, – кричит она уже в дверях.

Я смотрю на мистера Кранфилда, а он, глотнув чаю, задумчиво глядит на меня.

– Мадлен учила меня начинать с уже известного, – говорю я.

Мистер Кранфилд медленно кивает.

– Утром в день своей смерти мама рассердилась на меня и вылетела из дома, хлопнув дверью. Ни записки, ни малейшего намека на то, что будет. А после этого сразу пошла через парк, против обыкновения не дождавшись вас?

Мистер Ка кивает:

– У нас с твоей мамой постепенно возникло что-то вроде договоренности, о которой мы не договаривались, понимаешь?

Я молча улыбаюсь, ожидая продолжения.

– Мой поезд на Ричмонд отходил через пару минут после ее на Ватерлоо, так что мы шли к станции примерно в одно время. Мы вошли в резонанс. Когда Клэр выходила из дома, мне пора было прощаться с миссис Ка. Я тоже выходил и присоединялся к ней на повороте тропинки, что тянется вдоль рощи. До станции нам было идти минут десять. Иногда мы говорили о работе, но чаще всего – о тебе.

Я слегка краснею, но продолжаю молчать.

– На станции мы расставались: она шла на свою платформу, а я – на свою. Зачастую мы оказывались друг напротив друга через пути, порой махали друг дружке, когда она садилась в поезд. Мне нужно было ждать еще пару минут.

– А в то утро? – спрашиваю я.

Мистер Кранфилд вздыхает.

– Ты же знаешь, Бен, я бы хотел, чтоб все было иначе.

Я смотрю, как он встает и шагает прочь, как переходит через дорогу, направляясь к парку. Я иду за ним.

– Тут нечего особо рассказывать. Незадолго до этого у меня появился новый партнер по бизнесу, так что я стал ходить на работу пореже.

Мы вместе идем по парку, повторяя путь моей мамы тем утром.

– Я увидел ее сверху, из окна, и помахал рукой, но она меня не заметила. Она была тогда примерно где-то здесь, – говорит мистер Кранфилд, останавливаясь и поворачиваясь к своему дому. – Я открыл окно и крикнул, что собираюсь весь день провозиться в саду; что-то банальное о том, что работа на пенсии самая тяжелая.

– А дальше?

– А дальше – всё, – отвечает мистер Кранфилд, возвращаясь по тропинке к моему дому.

Идя рядом с ним, я спрашиваю:

– Что она сделала?

– Шла себе и шла, – отвечает он. – Может, не слышала меня – не знаю. Может, я слишком тихо кричал. А может, она глубоко задумалась.

– Так она не откликнулась?

– Нет. Просто шагала, опустив голову.

– Что вы тогда подумали?

– В то время я не обратил на это особого внимания. Но после, когда все случилось и полиция задавала мне те же вопросы, что и ты, я понял: что-то было не так. Она казалась полностью поглощенной своими мыслями. Я мог бы хоть в мегафон кричать – она бы все равно не услышала.

Глава 15

Холли вскочила с дивана, отбросив телефон. Как это возможно? Мог ли он ее видеть? Он что – как-то наблюдает за домом?

Она почувствовала, что краснеет, и нервно провела руками по бедрам.

Телефон снова подал сигнал.

Она взглянула на него – да, экран загорелся.

Не порть сюрприз. Не открывай посылку! X

Холли увидела имя отправителя.

Джейк.

Она выдохнула и с нервным смехом рухнула на диван.

– Мам, тебе пришла эсэмэска? – спросила Алиса, отвлекшись от Свинки Пеппы.

– Да, от папы, – ответила она.

И как она сразу не догадалась, что «ФДБД» должна была послать Джейку сообщение о выполненной доставке? Печатая ответ, она заметила, что у нее дрожат руки.

Обещаю: подглядывать не буду. Увидимся завтра. Целую, Х

Джейк откликнулся немедленно.

Я опоздаю. Не ждите х

Она закрыла глаза и, кладя телефон в карман, почувствовала огромное облегчение. Продолжить поиски можно и позже.

Склонилась к дочери, погладила завитки на ее шейке.

– Папа вернется домой к вашему празднику? – спросила Алиса.

– Конечно, это же годовщина нашей свадьбы, – ответила Холли.

– Мы сегодня пойдем в магазин и купим мне праздничное платье?

– Ну да. Надо бы тебе и новые туфельки купить…

– Те, с золотыми мысочками! – воскликнула Алиса, вскочив на ноги и обнимая мать. – Пожалуйста!

– Не обещаю. Посмотрим, есть ли твой размер. И они очень дорогие.

– Но они же нужны мне на праздник, – сказала Алиса.

Холли привлекла к себе дочку и снова подумала о спрятанном в бюро слипе. Что стало с тем малышом, который носил его когда-то? Она вспомнила, какой счастливой и одновременно измученной была в первые месяцы жизни Алисы. Как быстро поняла, что ради счастья и безопасности дочери готова на все.

Она знала, что ей надо действовать.

Знала, что им нужно бежать.

Глава 16

Бен! – кричит детский голосок, и, подняв голову, я вижу, что ко мне по тротуару бежит Алиса Ричардсон.

– Алиса! – откликаюсь я и, сев на корточки, ловлю ее в объятия.

– Ну, я тебя, пожалуй, оставлю, – говорит мистер Кранфилд.

– Если бы я понял, что занимало ее в то утро, мистер Ка, я бы мог представить, о чем она подумала, подойдя к станции «Сент-Марнем».

– Будь осторожен, Бен, – отвечает он, положив руку мне на спину, прежде чем пойти обратно вдоль поля, помахав по дороге шедшей к нам Холли.

– Бен, – сказала Алиса, обнимая меня за шею, – мы с мамой идем покупать мне платье на ее свадьбу.

– Ты имеешь в виду – на годовщину свадьбы, – поправляю я.

– И еще у меня будут туфельки с золотыми мысочками!

– Какая красота, – отвечаю я своей крестнице, которая тем временем отвлеклась на мою шевелюру.

– Бен, у тебя такие кудрявые волосы, – говорит она. – Слушай, если их вытянуть вот так вперед, ты будешь похож на дракончика Зога.

Она хихикает, и я тоже не могу удержаться от смеха.

– Думаю, мне надо постричься, – говорю я, когда к нам подходит Холли.

Дружба с Холли – опора всей моей жизни. Я верю ей больше, чему кому-либо на свете. Когда нам было по четыре года, мы пришли в одну и ту же начальную школу и нас посадили за один стол. А вскоре к нам присоединился мальчик по имени Майкл. Все годы учебы Майкл оставался самым высоким в классе, но в тот первый день он был еще и самым испуганным. Когда его мама помахала ему на прощанье, у него скривилось лицо, и Холли потянулась к нему и взяла за руку.

Вот в тот первый школьный день, с которого прошло уже больше двадцати лет, мы втроем и подружились. Мы вместе бежали из школы домой, вместе катались на велосипедах по берегу реки – все приключения у нас были общие. И в то морозное январское утро, когда я впервые после смерти Ника пришел в школу, именно дружба дала мне надежду.

Семь лет назад, когда Холли стала женой Джейка Ричардсона, мы праздновали это событие допоздна. У них была очень пышная свадьба, ее играли в доме родителей Джейка. Под конец торжества Холли, Майкл и я сбежали на берег пруда и выпили там за дружбу, которая представлялась нам вечной.

Через три года родилась Алиса, и в день ее крещения я ужасно гордился своей ролью крестного отца. Но никакая гордость не могла затмить наше с Холли горе от того, что Майкла с нами не было: за несколько недель до этого его насмерть сбила какая-то шальная машина. Для нас с Холли это стало оглушительным ударом.

Глава 17

Мы с Алисой стоим возле моего сада, когда к нам подходит Холли.

– Мистер Ка тебе махал, – говорю я ей.

– Прости, я мысленно была очень далеко.

Она поворачивается, чтобы помахать в ответ, но мистер Кранфилд уже занят своей клумбой.

– Тебя что-то беспокоит?

– Да нет, просто задумалась.

– Сделать тебе кофе? – спрашиваю я ее. – Давай поболтаем.

Распахнув двери в сад за домом, мы с Холли садимся на ступеньки, а Алиса бежит к клумбе в конце лужайки.

– Так что с тобой? – спрашиваю я.

– Правда ничего, – отвечает Холли. – Немного волнуюсь из-за субботнего праздника.

– Какие молодцы твои свекровь со свекром, что устраивают его у себя.

– Смотря что подразумевать под молодцами. Ричардсоны никогда ничего не делают, если не ждут чего-то взамен.

– Хол, это же годовщина твоей свадьбы.

– И Фрэнсис воспользуется ею, чтобы напомнить всем о собственной значимости. Герой войны, сам всего добился, самый большой дом в Сент-Марнеме – все должны об этом постоянно помнить. Джейка это будет нервировать, так что в итоге он напьется и наговорит лишнего, а наутро пожалеет.

– Жду с нетерпением! – говорю я, сжав ее руку.

– Бен!

– Да ладно, Хол: это же вечеринка! – говорю я, но она отворачивается. – Холли?

– У Фрэнсиса все связано с властью, и этот праздник – тоже. Он устраивает вечеринку, которую мы с Джейком никогда бы не смогли себе позволить, только для того, чтобы напомнить нам об этом.

– Благодарно прими это и живи дальше. Это все, что ты можешь сделать.

– Я знаю, – говорит она с покорностью в голосе. – Мне нужно перестать жаловаться. А ты как?

– Я должен тебе кое-что сказать, – говорю я, придвигаясь поближе.

– Что такое? – поворачивается она ко мне.

– Абигейл Лангдон мертва.

Я вижу на лице Холли недоверие, потом она инстинктивно обнимает меня.

– Надеюсь, она мучилась, – шепчет Холли, еще крепче прижимая меня. – Как ты узнал?

– Ко мне утром приезжала полиция.

– Она точно умерла?

Я киваю.

– Да.

– Слава богу! – восклицает Холли. – Пусть это звучит ужасно – мне плевать. Я так счастлива!

– Бен, я нашла трех гусениц! – кричит Алиса из глубины сада. – Иди посмотри!

– Неужели трех! – отзываюсь я, и мы с Холли встаем.

– Смотри, Бен! – кричит Алиса восторженно. – Вот еще одна! И она так извивается!

– Классная гусеница, – говорю я, садясь на корточки рядом с Алисой.

– Я возьму ее домой.

– Может, лучше оставить ее здесь, с родными? – говорю я. – Думаю, ей нравится жить в саду.

– Ну ладно, – говорит Алиса и, вернувшись на клумбу, бросает там свою добычу.

Мы с Холли возвращаемся к моему дому.

– Полиция считает, что ее смерть может быть связана с Хадли и с убийством Ника, – говорю я.

– Почему они так думают? – быстро спрашивает Холли. – Они сказали тебе, что случилось?

Я вспоминаю наш с Барнздейл разговор и неожиданно переношусь на двадцать лет назад, в тот ужасный летний день. В моей голове звенит смех девочек, я слышу, как они зовут Ника и Саймона, когда бегут на вершину холма в дальней части рощи.

Я представляю Ника и Саймона стоящими на коленях; девочки мягко запрокидывают их головы и целуют в раскрытые губы… Мгновенный блеск лезвий, сбоку вонзающихся обоим в шеи… Ножи, со свирепой жестокостью воткнутые по самую рукоятку, решительно перерезают два горла…

Я смотрю на Холли и потираю пальцами виски.

– Ты же помнишь, как убили Ника и Саймона? Помнишь все эти жуткие подробности, которые скрыли от публики?

Холли содрогается от воспоминаний.

– Так вот. Тот, кто убил Лангдон, знал о смерти Ника и Саймона намного больше обычного человека. Лангдон была убита точно так же.

3

Мы же не знаем, что стало с девочками после того, как их забрали.

Глава 18

Нейтан Бевин закрыл за собой входную дверь и посмотрел на Хадли-Коммон. Утреннее солнце оживляло пейзаж, с реки дул легкий ветерок, пахло свежескошенной травой. Он глубоко вдохнул теплый весенний воздух и, спустившись по ступенькам, начал утреннюю пробежку.

Маршрут пролегал по окаймлявшей парк дорожке. За спиной Нейтана возвышалась гряда представительных викторианских вилл – каждая со своим внушительным участком земли и видом на Темзу. Вдоль одной из сторон парка тянулся сплошной ряд домов поменьше, многие из которых были отреставрированы свежеиспеченными лондонскими богачами. На бегу Нейтан заметил возившегося в саду соседа-пенсионера, а потом уже лишь отмечал взглядом один дом за другим: все они смотрели на парк и на рощу за ним. Этим особнякам за сто с лишним лет пришлось пережить многое – и невзгоды викторианской эпохи, и бомбежки Второй мировой, а теперь вот их возродили как часть современного Лондона. Нейтан думал об уникальной истории, которую каждый из них мог рассказать, и о страшной тайне, которую они упорно продолжали скрывать.

Он приехал в Хадли в прошлом месяце, впервые в жизни покинув родной городок Каубридж в окрестностях Кардиффа. Легкий в общении, Нейтан был доволен своей школой, старательно заботился о сестренке, а родители в нем души не чаяли. И все же он с детства знал, что ему предстоит еще многое открыть для себя, выйдя за пределы привычной жизни. Неизвестно было, куда приведет его дорога, но начинать следовало с Хадли.

Через два дня после приезда он начал работать в одном из многочисленных баров на центральной улице. Хадли был всего в пятнадцати минутах езды от центра Лондона, и его бары становились все популярнее среди ночных гуляк, готовых заплатить больше пяти фунтов за пинту пива. Подавая коктейли на террасе с видом на мост Хадли, Нейтан быстро понял, что от посетителей не бывает отбоя не только пятничными и субботними вечерами: сюда заходили по дороге домой и служащие из Сити, и гребцы, проведшие день на реке. Здесь любой вечер оказывался более оживленным, чем самый оживленный вечер в Каубридже. Но больше всего народу набивалось в бар в пятницу: вечеринки, начавшись в четыре дня, в два ночи бывали еще в полном разгаре.

В третью лондонскую пятницу Нейтана управляющий «Ночного дозора» попросил его выйти сверхурочно в вечернюю смену. Нейтан охотно согласился, зная, что от клерков Сити, возвращавшихся домой на выходные, можно ожидать приличных чаевых. Бар был заполнен до отказа с самого обеда, но Нейтан все же успел приметить женщину, которая вечером присоединилась к сидевшим на террасе подругам. Он трижды подавал на их столик просекко, а когда она пробралась сквозь толпу, чтобы заказать четвертую бутылку, уже ждал ее.

Наполняя ведерко свежим льдом и болтая с Сарой Райт, Нейтан довольно быстро выяснил, что она только что удачно завершила дело о разводе на миллион фунтов и теперь мечтала провести выходные с сыном Максом. Перегнувшись через барную стойку и заглянув в ее темно-карие глаза, он пошутил, что и сам бы не прочь выпить, а она обернулась к друзьям и усмехнулась. Те крикнули, чтобы она позвала его за их столик, и, увидев, как Сара покраснела и нервно намотала на палец длинную прядь темных волос, Нейтан почувствовал прилив желания. Он втиснулся в угловой отсек рядом с четырьмя женщинами и без труда подыграл им, когда они принялись подкалывать его, спрашивая, что такой милый валлийский юноша делает один так далеко от дома. За три недели Нейтан наловчился отвечать на подобные вопросы.

Была заказана пятая бутылка просекко, а в полночь – шестая, но уже только для них двоих. К тому времени оба и так несколько перебрали, однако это их не остановило. Они рассказали друг другу о себе. Сара провела детство в Эдинбурге, закончила юрфак в Лондоне, получила работу в Сити и влюбилась в одного из старших партнеров фирмы, который был на девять лет ее старше. Клише, а не жизнь, сказала она о себе. Вовсе нет, заверил он. А она засмеялась: не знаю, мол, как еще можно это назвать. Меньше чем через год после сдачи экзамена на адвоката она вышла за Джеймса Райта замуж и они переехали в виллу на Хадли-Коммон.

Какое-то время они были счастливы… или Саре так казалось. Макс родился еще до первой годовщины их свадьбы. А через три месяца Джеймс, придя однажды вечером домой, сказал, что полюбил другую. Их фирма участвовала в программе «Инвестируем в молодежь», и потому Джеймс преподавал в Королевском колледже. Там-то ему и вскружила голову двадцатидвухлетняя аспирантка по имени Китти.

– В тот вечер я собрала его вещи и выгнала его вон, – сказала Сара, глотнув просекко. – С тех пор он не переступал порога моего дома. И знаешь что? Никогда больше и не переступит. Уж я-то знаю, как найти хорошего бракоразводного юриста.

Они с Джеймсом договорились, что дом остается за ней, и до Максова восемнадцатилетия она намеревается вытянуть из мужа все, что сможет. Почему они с сыном должны страдать? Из той фирмы в Сити Сара уволилась и нашла прекрасное место в Хадли. Макс проводит у отца вечер пятницы и возвращается в субботу после обеда. Не идеальный вариант, но Сара уверена, что одна лучше справится с воспитанием сына.

У Нейтана была наготове своя история. Родился в Уэльсе, счастливое детство, хорошая школа, замечательные родители, но теперь настала пора приключений. Ему всего двадцать – он может взять небольшой перерыв для исследования мира. Сара рассмеялась.

– Перерыв? В чем? Ты же еще ничего не сделал. Возвращайся через десять лет. Тогда тебе будет столько же, сколько мне.

Через десять? Ну и ладно. И Нейтан наклонился поцеловать ее.

Когда бар закрылся, они, обнявшись, направились по берегу к дому Сары. Еще на подходе к этому восхитительному жилищу Нейтан понял, насколько ее мир отличается от того, что он оставил всего три недели назад.

Он снова поцеловал ее, и они поднялись по ступенькам к черной полированной двери. Сара нашарила ключи, и оба, веселясь, долго пытались отыскать замочную скважину. Когда же они наконец ввалились в дом, Нейтан сразу подхватил Сару, чтобы та не упала. Она прислонилась к нему, ища опоры, и он за руку повел ее вверх по стильной лестнице. Они медленно прошли по коридору в ее спальню. Прежде чем, пошатываясь, шагнуть в ванную, она еще раз его поцеловала. Как только дверь за Сарой закрылась, Нейтан не спеша сделал полный оборот, внимательно рассматривая обстановку: люстру, свисавшую с потолка, мраморный камин. Погладил спинку стоявшего у камина кресла, ощутил под ладонью мягкую обивку. Задержался взглядом на картине над кроватью: на фоне садящегося в океан солнца малыш идет с матерью по пустынному морскому берегу. Тот самый малыш, за которым гонялась в парке Сара, когда он на прошлой неделе наблюдал за ней.

Выключив люстру, Нейтан в последний раз окинул взглядом комнату и вышел в коридор. Сделал несколько быстрых шагов, замер возле детской. Приоткрыл дверь… свет упал на фотографию в рамке, стоявшую на столике у постели. Он всматривался в снимок, стиснув латунную ручку двери. Даже теперь, двадцать с лишним лет спустя, волнистые каштановые волосы и нос игрока в регби позволяли безошибочно узнать этого человека.

Отступив назад, Нейтан мягко потянул дверь на себя и быстро спустился вниз. Окунувшись в ночную прохладу, он постоял на ступеньках; входная дверь медленно закрылась за ним.

Глава 19

Стого вечера миновало уже пять недель. Нейтан ускорил бег, наслаждаясь греющим спину солнцем. На реке ранние спортсмены отрабатывали гребки, двигаясь вверх по Темзе в сторону Сент-Марнема. Добежав до рощи, Нейтан развернулся и помчался через парк обратно к дому Сары. И увидел ее и Макса: крепко держась за руки, они спускались с крыльца; Сара не сводила глаз со старательно вышагивавшего мальчика. Когда они вошли в парк, Макс вырвался и устремился к Нейтану, а тот помахал малышу рукой.

– Нейтан! – крикнул Макс, стараясь бежать как можно быстрее. – Я тоже бегу!

Нейтан подхватил его и подбросил к ясному голубому небу, да так, что Макс завизжал от восторга. Нейтан никогда не думал, что столь быстро войдет в эту дружную семью; он никогда этого не планировал.

Всего пять недель понадобилось Саре, Максу и ему самому, чтобы между ними возникла прочная связь, и теперь каждый, глядя на то, как они играют в парке, решил бы, что перед ним – настоящая семья. Когда Сара подошла и поцеловала его, Нейтану захотелось, чтобы так оно и было.

Оказавшись снова на земле, четырехлетний мальчик сообщил Нейтану, что они идут к Алисе.

– Сегодня днем – пока мама на работе – за мной присмотрит Холли, и я у них пообедаю, а чай пить не буду. А ты, Нейтан, придешь пить чай домой?

Нейтан присел на корточки, чтобы поговорить с Максом.

– Я сегодня вечером работаю, так что чай мне придется пропустить, – сказал он.

– Но ты же будешь голодный.

– Я обязательно что-нибудь съем перед уходом, – пообещал он и, прежде чем встать, взъерошил Максу волосы.

– До скольких ты сегодня? – спросила Сара.

– Сначала работа в обед, а потом снова с пяти… Но надолго я не задержусь. К десяти надеюсь быть дома.

– Жду с нетерпеньем, – сказала Сара и, поднявшись на цыпочки, поцеловала Нейтана в губы.

Глядя, как мать с сыном, взявшись за руки, идут через парк, он думал о том, как ему повезло встретить их. Наутро после своего побега из спальни Сары он набрался смелости и вернулся к ее дому. Пока он стоял перед дверью и слушал, как заливается звонок, внутри у него все трепетало. Через мгновенье появилась Сара, может, чуть уставшая, но такая же энергичная, как ему запомнилось. Как ни странно, он ужасно разнервничался.

– Привет, – сказал он, стоя перед Сарой и видя ее секундное замешательство.

Он надеялся, что его возвращение не было ошибкой.

– Думаю, мне нужно извиниться, – ответила она, краснея.

– А по-моему, извиняться нужно мне.

– Вот уж не за что, – сказала Сара, поднеся руку к лицу. – Это же я заснула на полу в ванной.

– Ну и за что тут извиняться?

– Я добралась до постели около пяти. Хорошо еще, что Макс у отца. Когда я наконец проснулась, было уже больше десяти.

Нейтан улыбнулся.

– Я рад, что ты немного поспала, – сказал он, глядя, как Сара накручивает волосы на палец. – Хоть и не со всеми удобствами.

– Спасибо, что в целости доставил меня домой, – отозвалась она.

– Мне это было в радость, – сказал Нейтан. – Кажется, мы оба слегка перебрали.

– Слегка? – переспросила Сара.

– Ну, может, парочка бутылок и была лишней. – Нейтан смущенно спустился на ступеньку ниже. – Ладно, мне пора. Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

– Может, зайдешь на минутку выпить кофе? – спросила Сара. – Я же должна тебе хоть чем-то отплатить.

– С удовольствием, – отозвался Нейтан и тут же испугался, что согласился слишком охотно.

Следующие два часа они просидели с Сарой на кухне, а к обеду вернулся Макс. Нейтан, замерев, глядел, как Сара открывает дверь возбужденному сыну. Когда она нагнулась к нему, чтобы обнять, Джеймс Райт заметил Нейтана. Их взгляды встретились, и Нейтан быстро отвел глаза.

– У тебя гость? – спросил Джеймс, сделав шаг вперед.

– Да, но тебя это не касается, – ответила Сара, загораживая ему дорогу.

– Похоже, он пришел поиграть с Максом.

– Увидимся через неделю! – И Сара вытолкнула бывшего мужа за дверь. – Только не заявляйся слишком рано.

В тот день они с Сарой и Максом гуляли по берегу реки, и Нейтан качал Макса на качелях. Когда же Нейтан усадил на качели Сару, Макс в восторге засмеялся и попросил Нейтана раскачать маму так, чтобы она взлетала все выше и выше; дело кончилось тем, что Сара принялась кричать и умолять остановиться. Ну, а вечером они умяли в городе по три чизбургера с беконом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Towpath – тропа вдоль реки или канала, по которой прежде водили лошадей, тянувших баржи. – Здесь и далее примечания переводчика.

Вернуться

2

Common – разновидность городских зеленых массивов, широко распространенных в Великобритании и особенно в Лондоне. Неогороженные, общедоступные, с большим количеством открытых пространств, они обычно ближе к дикой природе, чем классические парковые зоны с их клумбами и специально оформленными дорожками. Служат местом отдыха для окрестных жителей. Хадли-Коммон – это подобный массив в вымышленном городке Хадли (входящем в состав Большого Лондона), с которым связана значительная часть повествования. За неимением подходящего русского слова он далее часто называется просто парком.

Вернуться

3

Бутербродная дрожжевая паста, очень популярная в Великобритании.

Вернуться

4

Croydon facelift – термин связан с прической знаменитой модели Кейт Мосс, родившейся в Кройдоне, южном пригороде Лондона.

Вернуться