Багус Клара Мария
Цвет счастья

Clara Maria Bagus

DIE FARBE VON GLÜCK

© 2020 Piper Verlag GmbH, München/Berlin

The cover design is made by zero-media.net, München,

The image credit: FinePic®, München

© Анегова Г., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Мы часто находимся в поиске

сами не зная чего.

Тем, кто ищет

Глава 1

Люди мечтают о разном. А вот надежды у них одинаковые.

История Антуана начинается дважды. Первый раз – в день его рождения. Второй – шесть лет спустя – в день, когда его мать, Марлен, исчезла.

Умирать было рано, но судьба, забравшая у Антуана мать, казалась еще более страшной участью.

– Жди здесь, – сказала Марлен сыну. – Жди, пока не вернусь.

Он шел за ней до самых ворот, плакал, хватался за ноги, умолял взять его с собой. Однако Марлен не останавливалась. Пыталась стряхнуть сына, как назойливую муху. Переставляла ноги. Не опускала на него взгляд.

– Пусти.

– Когда ты придешь?

– Скоро.

– Когда «скоро»?

Марлен, стоявшая на песчано-гравийной дорожке, в последний раз обернулась, села перед сыном на корточки, потрепала ему волосы, на мгновение обхватила его лицо руками и сказала:

– Просто жди.

В глазах Антуана вспыхнуло сомнение. Марлен провела ладонью по влажной глинистой почве и приставшей к пальцам грязью написала мальчику что-то на лбу. Во всех этих действиях сквозила некая завершенность, которой он тогда не понял.

Наконец Марлен встала, развернулась, отодвинула деревянный засов, открыла ворота и вышла через кирпичный забор на улицу, больше не обернувшись. Она бросила сына одного – без обещанного будущего. Уехала в далекий мир, который для Антуана еще долгие годы будет оставаться закрытым.

Взглядом он следил за каждым ее шагом по тропе, вившейся вдоль пшеничных полей и между плакучих ив, пока Марлен не растворилась во все более густевших ветвях и не стала их частью.

– Мама! – крикнул он ей вслед, когда край голубого платья окончательно пропал из вида. Это был крик, пронзивший все вокруг, словно она вырвала ему сердце. Крик, который отозвался болью в душе каждого, кто его слышал.

Время замедлилось, а вскоре и вовсе остановилось. Антуан стоял в одной белой дырявой ночной рубашке, на песчано-гравийной дорожке, на гальке, впивавшейся в ступни. Он ждал. Часы. Целый день. Под дождем, тонкими строчками падавшим с неба.

Ему хотелось найти что-то знакомое, за что можно было бы зацепиться. Даже этот сад, дом и все вокруг казалось ему теперь чужим. Без нее.

И прежде чем на мальчика опустилась завеса тьмы, в сознании ясно проявилась правда, о которой он догадывался, но не подпускал: мама не вернется. Они больше не увидятся.

Окруженный лужами кофейного цвета, насквозь промокший, он съежился в грязный комок на размякшей земле.

Еще утром Антуан удивился, что Марлен ходит по дому взад-вперед, собирая вещи и заталкивая их в сумку. Еще утром ему стало не по себе, когда он увидел, как она стоит перед зеркалом с ножницами в руке и стрижет свои волосы. Как она заворачивает роскошные черные локоны в газетную бумагу и бросает ее в камин. Как она надевает голубое платье из шерсти, которое совсем не соответствует ее привычному стилю. Еще утром ему стало некомфортно, хотя он и не знал, что с этого дня ему понадобятся годы, чтобы собрать осколки своего голубого неба воедино.

Один за другим Антуана мучали вопросы. Он пытался открыть дверь в неизвестное. Однако на некоторые вопросы не было ответа, лишь обрывки незаписанных воспоминаний. Засевшие в разуме образы. Фигура матери. Как она шла к воротам и ни разу не обернулась. Как ступила на утренний свет фонаря и вышла из него навсегда.

Время лечит не все раны. Некоторые оно лишь подсушивает. Почему мать бросает своего ребенка? Без ответов, без объяснений? Почему происходят вещи, которые заставляют нас на протяжении всей жизни задаваться вопросом «почему»? И это «почему» въедается в нас, как червь в яблоко.

Об Антуане в то время можно было сказать так: все самое страшное, что могло произойти с ребенком, с ним уже произошло. Ему слишком рано пришлось усвоить, что люди редко являются теми, за кого мы их принимаем. Что они редко остаются там, где мы в них нуждаемся.

Однако ему также повезло узнать, что всегда есть кто-то, кто наблюдает в сторонке. Кто внезапно оказывается рядом. С нами. Для нас. В его случае это была Шарлотта.

Шарлотта появилась в саду перед Антуаном. Он ее не видел, но чувствовал. Мальчик сидел на корточках на пропитанной влагой земле. Кудрявые волосы разгладились под дождем и прибились к голове. Холодная мокрая рубашка прилипла к телу так, что сквозь нее просвечивала кожа. Он дрожал. Была влажная холодная ночь, дул ледяной ветер. Еще долгие годы Шарлотта будет вспоминать эту ночь. Облака, похожие на черные пятна крови, будто небо отражало то, что происходило на земле.

Мальчик поднял веки. Его мерцающие, как патина, глаза увидели мягкие черты лица молодой девушки. Ей было слегка за двадцать. Шарлотта опустилась перед Антуаном на колени и протянула к нему руки. Когда она коснулась его плеч и посмотрела на него своими нежными и добрыми глазами, в черноте ночи блеснул лунный серп. Он стал первым чудом этой истории.

Шарлотта погладила Антуана по волосам и спине. Стоило ей взглянуть на лоб мальчика, на ее глаза мгновенно навернулись слезы, которые она попыталась сморгнуть. В маленьком сердце ребенка и без того уже слишком много боли. Как он вынесет еще и то, что большими черными буквами написано у него на лбу?

Антуан это заметил. В выражении лица Шарлотты он искал подсказки к тому, что написала мать. Он искал в ее глазах ответ на вопрос «почему она ушла».

Слез незнакомой девушки оказалось достаточно. Не в качестве ответа, но чтобы понять, что Марлен не вернется. Шарлотта утерла глаза тыльной стороной кисти и улыбнулась ему. В самую черную ночь своей жизни Антуан вдруг увидел яркую звезду.

– Пойдем со мной, – сказала она наконец. Антуан задрожал.

– Кто ты? – спросил он. Его голос был похож на бессильный шепот.

– Я друг, – ответила девушка. – По крайней мере, хотела бы им стать. – Ее голос звучал мягко и дружелюбно. – Антуан, хочешь горячего какао?

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Я многое о тебе знаю, малыш.

– Что? Что ты знаешь? Где моя мама? Когда она вернется?

– Нет, – Шарлотта покачала головой. – Прости. Этого я не знаю. – Она провела по его плечам, встала, взяла его холодные, словно ледышки, руки в свои теплые мягкие ладони и повторила:

– Ну же, идем.

– Я не могу с тобой пойти. Мне надо дождаться маму. Она расстроится, если придет, а меня не будет.

Шарлотта кивнула:

– Обещаю, когда мама вернется, мы будем здесь.

С того момента Шарлотта стала единственным теплым островком в окружавшем его холодном море. Она знала, как найти подход к мальчику, которого бросила мать.

Она знала много историй жизни. Историй, которые никто и представить не мог. Историй, к которым никто не был готов, но которые происходили. Снова и снова. Повсюду.

Ее глаза видели судьбы других, ее душа касалась их душ. Она носила в себе множество пейзажей жизни, не вдаваясь в отчаяние или горечь.

Пока Антуан ждал мать, он не заметил, как на землю опустились черная ночь и холод, который осел у него в легких. Взгляд мальчика был устремлен вдаль, туда, где исчезло голубое платье Марлен, пока он с грустью не закрыл глаза. Еще некоторое время он продолжал верить, что там, на том самом месте, увидит развивающуюся ткань из голубой шерсти. Сперва мать, а вслед за ней появится и его отец. Держась за руки, родители придут к нему, и он выскочит из дома и вприпрыжку бросится к ним, помашет рукой и позовет. И мать с отцом побегут к нему, сначала медленно, затем быстрее. Вниз по склону, вдоль улицы, через ворота. Марлен бросится к нему прямо на гальку, заключит в объятия и никогда не отпустит. И сможет вести себя, как обычная мать: будет поддерживать своего ребенка, любить его и защищать.

Антуан надолго запомнит событие той зимы, нарушившее всякий порядок, который должен быть в жизни шестилетнего ребенка. Первые дни и ночи у Шарлотты дома. Стены с отслаивающейся штукатуркой. Пятна, оставшиеся на них от старых фотографий. Потолки, покрытые вздувшейся краской. Тихие монотонные звуки протекающей крыши. Свет свечи, наполняющий комнату Шарлотты и смывающий с их лиц тьму, придавая миру немного цвета.

Шарлотта жила в маленьком обветшалом доме. Даже на наружном фасаде не осталось белой краски. Кирпичи местами были сломаны, а местами и вовсе отсутствовали. Дом Шарлотты находился всего в паре улиц от дома Антуана. В нем даже пахло так же: нищетой. У себя он этого запаха так не ощущал. Там бедность никогда не бросалась ему в глаза. Там у него была мать. Она была его богатством. Хоть он ее толком и не знал. Хоть за те шесть лет, что они провели вместе, ему так и не удалось стать частью ее жизни. Но все-таки у него была мать. А теперь – у него ничего не осталось. По крайней мере, ему так казалось.

Стыдясь своего грязного вида, он смотрелся в зеркало. С его волос капала и стекала по меченому лбу дождевая вода, не смывая при этом затвердевшую землю. Он смотрел на слово, которым было запятнано его лицо, и обрисовывал его пальцами.

– Что тут написано? – спросил он.

– Может, для начала зайдешь и искупаешься в горячей ванне? – предложила Шарлотта. Ее убедительного взгляда оказалось достаточно.

Она молча повела мальчика в ванную и только там заметила незажившие ожоги на его ладонях. Кисти рук ребенка стягивала паутина из шрамов. Шарлотта присела на корточки у ванны, окунула губку в теплую воду и нежно провела ею по лбу Антуана, смывая последнее слово его матери в надежде навсегда избавиться от видимого и невидимого.

После того, как Шарлотта завернула Антуана в одеяло, отвела его на диван и налила горячего какао, он оттаял. Они молча сидели рядом. Спустя некоторое время Антуан взглянул на девушку, открыл рот, будто желая что-то сказать, но залился слезами. Шарлотта обняла его и погладила по спине.

Дрожа всем телом и держа какао обеими руками, он смотрел на незнакомку через край чашки сквозь вздымающийся пар.

Прежде чем он успел спросить, кто она, Шарлотта приложила указательный палец к губам. Затем она встала, взяла из корзины несколько поленьев и разожгла в камине огонь. Вскоре комнату наполнил тихий треск. Языки пламени одновременно отбрасывали и свет, и тень. Антуан наблюдал, как кусочки белого тлеющего угля отделяются от дерева и превращаются в черный пепел. За окном стало темно и холодно. Ночь поглотила все до самого неба, в котором мерцало нежное сияние звезд.

В ту ночь Шарлотта обрела ценное сердцу: Антуан стал для нее самым близким человеком, а она для него – единственным.

Глава 2

Постельное белье пахло свежестью. Нежно-желтый утренний свет падал сквозь щели бамбуковой рулонной шторы, разрезавшей его на тончайшие ломтики. Антуан жмурился. Понемногу его разум освобождался ото сна. Наконец мальчик открыл заспанные глаза. Он огляделся, и его накрыло леденящее осознание: это был не сон. Его мать ушла. А он остался один в доме у незнакомки.

В комнате было светло, даже слишком светло. Мальчик снова закрыл глаза в поисках темноты, в которой можно было спрятаться, с которой можно было слиться.

К счастью, начались дожди, и шли целыми днями. В дом проникла сырость. Антуан сидел на корточках у камина и смотрел в огонь. Шарлотта краем глаза наблюдала за ним. У нее из головы не выходили его ожоги и шрамы. Ей хотелось спросить, быть может, в надежде, что они никак не связаны с его матерью. Но она молчала.

Как она ни старалась, ей не удавалось вытащить мальчика из этого потерянного состояния. Он почти не ел и отощал, у него все сильнее выступали скулы. Недели напролет он молча сидел на корточках на кровати или у печки, подтянув коленки к груди и уткнувшись в них лбом, и смотрел в пустоту. Словно наполненный тишиной мыльный пузырь, который в любой момент мог лопнуть.

Поначалу, когда Шарлотта заговаривала о чем-то, что напоминало день, когда она нашла Антуана, на его лицо ложилась тень, и глубокая печаль покрывала все вокруг. Он уклонялся от разговора, и она теряла мальчика. Поскольку боль, которая росла в такие моменты в них и между ними, была невыносимой, однажды Шарлотта тоже стерла воспоминания о том ужасном зимнем дне и больше не задавала вопросов.

Антуан осваивался в незнакомой обстановке очень медленно. Поэтому одна подруга посоветовала Шарлотте найти невролога. Шарлотта на это лишь нахмурила лоб и сказала:

– С Антуаном все в порядке. Просто его броня пробита, а на душе зияет рана. Вполне естественно, что ему нужно время.

– Зачем тебе это, Шарлотта?

– Я знаю его с рождения.

– Это не ответ.

– Я его, можно сказать, сама рожала. Ты ведь помнишь ту ночь. Такую черную, что с тьмой не справлялась даже луна.

– Кто же не помнит? Ты его тогда спасла. Его и Марлен. Но ты не обязана делать это во второй раз.

– Теперь не я его спасаю, а он меня, – сказала Шарлотта и замолчала. Затем продолжила:

– С детьми становишься ближе к миру. От него становится не так просто убежать. Благодаря Антуану я снова возвращаюсь в место, которое мне самой стало таким чужим.

– Тебе всего двадцать два. Ты и так прошла достаточно испытаний за свою жизнь. К чему еще одна ноша? Многие тебя не понимают. Мальчик…

– В моем сердце нет места тем, в чьем сердце нет места Антуану, – перебила Шарлотта подругу.

– Дело не в этом. Им тебя жаль.

– Я сама о себе позабочусь. Меня не надо жалеть. Я знаю, что делаю. И это правильно. Для него. И для меня тоже.

Время унесло подробности и сняло немного тяжести с сердца. Шарлотта позволяла Антуану быть собой, что бы он ни чувствовал. Она говорила с ним просто и непринужденно, чтобы не заставлять отвечать. Она спрашивала, не задавая вопросов. Чувствовала, что это ему помогает. Со временем они оба притворились, что забыли надпись на его лбу, хотя думали о ней каждый день.

– У многих людей нет семьи, которую они заслуживают, – говорила Шарлотта. – Наша с тобой история – не единственная.

Глава 3

Жизнь не казалась Шарлотте чередой случайных совпадений.

– Это было бы слишком просто, – говорила она.

За всем стоял более великий замысел. К тому же она была убеждена, что мы – если действительно того захотим – всегда способны придать жизни желаемую форму, приложив немного усилий и упорства. Многие из нас хотели бы другого начала для своей истории. Однако каким бы ни было это начало, прежде чем оно приведет к плохому концу, у нас все еще есть шанс переписать историю.

Благодаря вновь пробудившейся вере Шарлотты в то, что вне зависимости от произошедшего всегда остается свобода выбрать свою судьбу, чувство беспомощности постепенно покинуло Антуана и уступило место новой надежде. А надежда позволила ему – на время застрявшему в прошлом мальчику – чудесным образом вернуться в реальность и воспрять духом.

Бывали дни, которые загоняли его в ловушку собственных воспоминаний, и ему приходилось пробиваться сквозь льды прошлого, однако в конце концов Шарлотте удалось растопить их своим теплом. И Антуан вернулся в настоящее, в ту точку, где у него было будущее.

Шарлотта была красивой девушкой. Выразительные черты лица, лилейно-белая кожа. Волосы всех цветов осенней листвы, в зависимости от света, водопадом спадали на плечи и спускались по спине и груди. Собранными они напоминали клубок шерсти, брошенный на забаву кошке. У Шарлотты были яркие глаза, оливково-зеленые, обрамленные желтым венком вокруг зрачка. Морщинки в уголках рта сопровождали каждую ее улыбку и никогда не исчезали полностью, поэтому на лице девушки всегда было веселое выражение, даже когда она о чем-то размышляла или подбирала слова. У Шарлотты были длинные утонченные руки с тонкими, изящными кистями и острыми, ловкими пальцами. Под платьем вырисовывалась хорошо сложенная фигура со стройными плечами, которые временами казались чересчур понурыми от тягот жизни. Она была добросердечной девушкой, но в своей морали порой чересчур утомительной и навязчивой. Человеком, который предпочитал жить в замке собственных идеалов.

Шарлотта любила солнце, но не яркие летние дни.

– Яркость лишает все вокруг цвета, – говорила она. – Позволяет миру выцвести, а реальной жизни – потускнеть. К тому же если в такие дни у тебя плохое настроение, то это ощущается так, будто солнце наваливается на тебя всем своим весом. – Ей также нравились тишина и молчание сумерек. Когда жизнь засыпала, а просыпалась рано утром. Когда мир царил и внутри, и снаружи.

До того дня, когда Шарлотта привела к себе Антуана, она воспринимала жизнь как нечто, что еще предстояло как-то преодолеть. Между тем, о чем она грезила, и тем, к чему ее еще в юности привели неудачные повороты судьбы, ощущалась такая пропасть, что, казалось, попытки ее закрыть больше не имели смысла. Однако Антуан заполнил жизнь Шарлотты настолько, что лишь благодаря присутствию этого мальчишки внутренняя пустота, как и пропасть между мечтами и реальностью, сократилась до крошечной щели.

Для Антуана Шарлотта отличалась от всех, кого мир даровал ему прежде. Первое, что он в ней отметил, – она воспринимала людей иначе, чем это делала его мать. Марлен была строга к людям, Шарлотта – к себе. Она никого не судила, считая, что приговор не может быть до конца справедливым.

В то же время она учила Антуана не принимать поведение других на свой счет.

– Если кто-то с тобой плохо обходится – это не твоя проблема, а его.

Она зародила в мальчике непоколебимую веру в себя. Вселила в него мужество жить так, как ему хочется, и самому диктовать условия своей жизни.

Ей были знакомы не все цвета жизни, но все ее оттенки. Она подарила Антуану настоящее, которое впервые породило в его пустынной душе цветы. Настоящее, в котором у него впервые появился шанс на будущее.

Глава 4

Черные, густо вьющиеся волосы Антуана своенравно обрамляли голову. Большие глаза наблюдали за окружающим миром сквозь занавес длинных темных ресниц. Именно эти глаза, вечно ищущие, смотрящие в самую суть вещей, лучше всего отражали то, что творилось внутри Антуана.

Он был чувствительным мальчиком, который все принимал близко к сердцу, поэтому Шарлотта не рассказывала ему о том, что происходило до его рождения и в раннем детстве, будто этого и не было вовсе. По крайней мере, не рассказывала о тех чувствах, что ей довелось испытать, находясь в тот момент рядом. Она знала, что у Антуана свои представления о том времени, но так как они не могли быть столь же ужасными, сколь ужасной являлась реальность, Шарлотта продолжала молчать.

Лишь спустя годы – и то только потому, что Антуан постоянно спрашивал – Шарлотта рассказала мальчику, что его мать написала у него на лбу: «adieu».

Вместе с этим словом на землю полотном опустилась тьма, и на несколько дней Антуана вновь окутала ночь. На несколько дней, в которые Шарлотта задавалась вопросами: это конец истории Марлен или Антуана? Можем ли мы за всю свою жизнь прожить несколько жизней подряд?

Так было ровно до тех пор, пока однажды вечером Антуан наконец молча не вышел из своей комнаты, не сел за стол, за которым Шарлотта листала книгу, и не положил голову ей на руку.

Они смотрели через окно на улицу, где ливень спускался с небес. Словно расплавленное серебро, со стекла сбегала вода.

– Все кажется таким неправильным… – начал мальчик.

– Знаю, – отозвалась Шарлотта и погладила его по волосам. – Как может казаться правильным то, что началось с ухода собственной матери? – Она положила свою руку на его и обхватила ее пальцами. – Как бы ужасно ни было то, что тебе пришлось пережить, Антуан, помни: дождь никогда не льется на тебя одного. Каждый из нас – взрослый и ребенок, богатый и бедный – вынужден перепрыгивать через лужи. Жизнь бывает жестока. Судьба распределяет все по своему усмотрению. Но бывают и воздаяния: внезапные чудеса, большие и малые, происходящие в самый неожиданный момент. Вот увидишь. Мы не можем разобраться во всем, что с нами происходит. Ни в ужасном, ни в прекрасном. Реальности недостаточно, чтобы объяснить все. Но там, где остаются эти пробелы, существует особая магия, восполняющая то, что неспособна нам рассказать реальность. И порой то, что сокрыто, оказывается реальнее того, что мы видим.

Глава 5
Два года спустя

Жюль был одним из самых уважаемых судей в городе и имел репутацию честного и справедливого человека. Загорелый мужчина среднего роста и крепкого телосложения, он обладал угловатым лицом с ярко выраженными скулами и челюстью и привычкой в разговоре слегка прищуривать левый глаз, что придавало ему особый шарм. Он носил серебристые коротко стриженные кудри. Его глубокие темные глаза сияли изнутри, словно синеватые раскаленные угли, пока удары судьбы не погасили их.

После долгих лет неудачных попыток его жена наконец забеременела. В первый, во второй, в третий раз. Однако каждую беременность она теряла ребенка. Она перенесла два мертворождения подряд. Третий ребенок умер спустя несколько часов после родов. Наступили времена отчаяния и горя, оба супруга были разбиты. Однако страх, который долгое время тлел под пеплом, вспыхнул с новой силой в виде робкой надежды, так как Луиза забеременела в четвертый раз и вот-вот должна была родить. Все шло хорошо, и Луиза жила в предвкушении долгожданного материнства, но никто еще не мог сказать точно, была ли у четвертого ребенка наследственная болезнь, которая унесла жизни трех предыдущих детей: болезнь короткой жизни.

В четвертый раз все просто обязано было пройти хорошо. Это был последний шанс Жюля и Луизы иметь собственного ребенка. Четыре беременности отняли у хрупкого тела Луизы много сил. Врачи ясно дали понять: пятую она не переживет.

Но как следовать совету врачей, когда от наличия ребенка зависит собственная жизнь? А жизнь Луизы от него зависела. Она объясняла это мужу сотни раз. Тогда Жюль понял: женщина, которая хочет ребенка, должна его получить.

И вот глубокой черной ночью Луиза родила: крошечную, хрупкую, мертвенно-бледную девочку. Девочка не кричала, а лишь, как пташка, хватала ртом воздух. Врач взволнованно унес ее. Медсестры дали Луизе снотворное, чтобы она могла отдохнуть от родов. Жюль же все понял.

Образ темноты ночи слился для него с жутким образом задыхающегося ребенка в одно кошмарное воспоминание, наполнившее его страхом и ужасом.

Вернувшись домой, он не сомкнул глаз всю оставшуюся ночь, ворочался из стороны в сторону, пока его не посетила мысль, унесшая этот страх.

Он встал, оделся и пошел в родильный дом. На свежем воздухе он снова начал обдумывать события прошлой ночи и варианты решения, пришедшие ему в голову утром. Теперь положение не казалось ему таким безвыходным, словно тьма чудом рассеялась.

Была зима. Над деревьями низко висел туман. На ветвях блестел иней. Сверкающие кристаллы покрывали листья магонии, желтые цветки которой сияли, как зимнее солнце. Лишь кое-где в холодном утреннем воздухе витали голоса.

Пепельный свет просачивался сквозь окна по обеим сторонам коридора, который от входа вел к звездообразному холлу, откуда во все стороны открывались двери палат.

Гул разговоров врачей, медсестер и посетителей заглушался в необъятной ширине коридора. В воздухе пахло дезинфекцией и чистящими средствами с ароматом цитрусовых. Пахло чистотой.

Решение солгать, пришедшее Жюлю в голову тем утром, основывалось на глубоком желании Луизы, на мечте всей ее жизни. Несмотря на то, что сначала Жюль изо всех сил пытался противостоять этому решению, в конечном счете он безрассудно его принял. Настолько соблазнительной казалась ему жизнь, которая могла бы у них быть.

Лучше не задумываться о реальности составленного в голове ужасного плана. Лучше не терять времени. Скоро проснутся роженицы, и им на кормление понесут новорожденных.

Жюль осторожно открыл дверь в зал, где в кроватках спали или лепетали себе под нос младенцы. Казалось, их милые личики излучали свет. Эта яркость терзала Жюля. На секунду он зажмурился и попытался стереть картину, которая перед ним предстала, но ему это не удалось. Свет все равно проникал в глаза сквозь тонкую кожу век. Сделав глубокий вдох, он открыл глаза и подошел к кроватке, в которой спала его дочь. Рядом стояла Шарлотта. На одной руке она качала малыша, а другой нежно поглаживала дочку Жюля указательным пальцем по щеке.

Он взглянул на девочку. Болезненное личико и маленький ротик, беспрестанно хватающий воздух, вызывали у него не любовь и сострадание, а какую-то неприязнь, которую он никак не мог распознать. То, что Жюль чувствовал к этому маленькому созданию, было совсем не тем, чего он ожидал. В этом чувстве не было ничего прекрасного. Напротив: жуткие воспоминания о смерти предыдущего ребенка, которому было всего несколько часов от роду. О крошечном белом гробике. Об одинокой боли, которую он не мог разделить с Луизой, потому что должен был быть сильным ради нее. О его уязвимости и страхе потерять еще одного ребенка.

Как усердно он ни искал, ему не удавалось найти в своем сердце ни малейшего признака нежных отцовских чувств к маленькой девочке в кроватке. Ни малейшего желания ее защитить. Одно только стремление выбраться из своего положения.

Жюль тут же узнал ребенка на руках у Шарлотты. Младенец появился на свет всего за час до его дочери в том же родильном зале. Жюль помнил эти густые черные волосы. Складывалось ощущение, что этот ребенок появился из какого-то другого мира, а не из живота женщины. По крайней мере, Жюль ни разу не видел новорожденного с таким количеством волос. Еще ночью ребенок был мокрым и склизким, а теперь – мягким и плотным, пышущим здоровьем.

Жюль смотрел на активного малыша, и его намерение все больше овладевало разумом. Судья сомкнул веки. Перед его мысленным взором возникла картина, как безжизненно и вяло его собственное дитя выскользнуло из чрева жены. Жюль снова открыл глаза в надежде, что за эти секунды вид его дочери изменился. Однако этого не произошло. Как и в первую секунду, она лежала в кроватке, его маленькая девочка. Бессильная. С синюшными морщинистыми ручками и ножками. С тельцем настолько слабым, что оно больше напоминало дрожащий огонек догорающей спички, чем пламя жизни. Легкое дуновение – и оно погаснет. А что это будет значить для Луизы? Для них обоих? Для их брака? Для их жизни? Ему показалось, что весь зал закружился вокруг него. Он снова быстро закрыл глаза.

Темноту пронзил голос Шарлотты:

– С вами все хорошо? Хотите сесть?

Придерживаясь одной рукой за кроватку дочери, Жюль открыл глаза. Он поднял взгляд и увидел Шарлотту. Увидел и на мгновение забыл, почему он здесь и к какой жизни принадлежит. Стояла тишина. Был слышен только лепет младенцев вокруг.

Жюль ощутил с Шарлоттой чуждую ему близость. Какое-то неожиданное чувство. Этот взгляд, глаза. Аромат жасмина. Он не хотел видеть и не видел, что значил этот взгляд. Он не хотел понимать и не понимал, что этот взгляд в нем затронул. В тот короткий миг его мысли метались между настоящей и другой жизнью.

Она тоже это ощутила. Их обоих на мгновение охватило чувство глубокой привязанности. Подбери Шарлотта правильные слова, в тот момент она могла бы изменить их жизнь. Однако ее словно бы тяготила эта встреча, и значение лишь ускользало от нее.

– Не волнуйтесь, так происходит со многими, кто впервые стал отцом.

Магия момента была разрушена. Жюль вернулся в свою прежнюю жизнь, в шкуру отчаявшегося.

– Я хотел проведать дочь. Как она? – спросил он.

– Трудно сказать, давайте дождемся врача.

– А что он сегодня скажет такого, чего не сказал ночью? Наверное, что она умрет. Как наш предыдущий ребенок и остальные дети.

– Этого никто не знает. Все может измениться. У каждого ребенка в этом мире своя история.

Жюль ее не слушал. Он посмотрел на синеватое лицо дочери, и она снова неизбежно предстала перед ним. Барьер. Барьер удерживал его от прикосновения к собственному ребенку. Барьер чувств и слов.

Эти чувства были полной противоположностью тем, которые пробуждал в нем взгляд на другую девочку, мирно спавшую на руках у Шарлотты. То, что он чувствовал по отношению к чужому, но здоровому ребенку, было глубже и значительнее всего, что он когда-либо испытывал. Было ли это преступлением?

Жюль открыл рот. Затем, так ничего и не сказав, закрыл. Он снова взглянул на дочь, и его внезапно охватил страх. В глазах потемнело. Готовилась ли смерть забрать его следующего ребенка?

– Она умрет, – сказал он.

– Между смертью и близостью к ней целая жизнь! – ответила Шарлотта.

– Лицо синюшное. Дыхание слабое. Пальцы на руках и ногах дрожат.

– Просто ей сложнее, чем другим младенцам, приспособиться к новому миру.

– Мы с женой потеряли уже троих детей. Двое родились мертвыми. Третий прожил двадцать три часа. Сердце едва билось. Еле дышал. Ручки-ножки синие. Тогда нас тоже подбадривали. А он умер. Три потерянные жизни за пять лет. Моей жене уже тридцать. Врачи говорят, еще одного она не выносит. Они понимают, через что мы прошли. Это мучение – один мертвый ребенок за другим. Каждая потеря оборачивается месяцами страданий. Луизе кажется, что жизнь лишает ее того, что дается женщине. Я обещал ей, что в этот раз все будет хорошо. Обещал, – Жюль выдержал паузу. – Это наш последний шанс. И вы должны нам помочь. Должны.

Шарлотта поняла, что в одном этом утверждении таилось то, что она категорически не поддерживала. Требование, которое привело ее в ужас. Попытавшись не подать вида, что поняла, чего он от нее хочет, она сказала:

– Мне очень жаль, что так вышло и что вы вынуждены проходить через это снова. Но я искренне не понимаю, чем могу вам помочь, кроме заботы о вашей новорожденной дочери.

Между ними повисла тяжелая гнетущая тишина. Жюль нарушил ее:

– Вы должны поменять детей.

Шарлотта широко раскрыла глаза:

– Что?

– Поменять. Вы должны поменять их. Вчера ночью, всего за час до появления моей дочери, другая женщина тоже родила девочку. Ту, что у вас на руках, ведь так? У этой женщины уже третий здоровый ребенок!

– Что вы такое говорите?

– У нее уже двое здоровых детей. Я видел. Вчера. В коридоре. Они были с отцом. Ее мужем. Двое сыновей. К тому же она молодая. Моложе моей жены. Она родит еще много детей. Она ведь даже не из этого города. Они здесь проездом. Ее муж торгует жемчугом. Они издалека, с Востока. Он еще даже не видел свою дочь. Не был в родильном зале. Ему пришлось остаться с младшим сыном. Я слышал его разговор с врачом. Вчера ночью.

– О чем вы? Я не понимаю.

– Нет. Вы меня понимаете. Одного на другого.

– Вы хотите поменять детей?

– Не я. Вы!

– Ни за что! Нельзя же отнимать у матерей их детей!

– Мы и не отнимем. Мы только поменяем. Моя жена не переживет потерю еще одного.

– Ни одна женщина не переживет. Послушайте, такова жизнь. Она бывает несправедлива. И у вас нет права вмешиваться в чью-то и распоряжаться ею согласно своим представлениям о справедливости. Как судья в судебном зале – извольте. Но не в родильном. Вы не имеете на это права.

– А если имею? – Жюль посмотрел на Шарлотту. Он ощутил страх в своем голосе. – Понимаете, если моя жена выйдет из этой больницы без здорового ребенка, я сойду с ума!

– С ума может сойти лишь тот, у кого этот ум есть, – возразила Шарлотта.

Жюль провел рукой по волосам раз, второй, затем по лицу и сказал:

– У вас живет мальчик, так? Вы взяли его к себе, когда его бросила мать. Разве нет? Я прекрасно помню, что произошло два года назад. Полагаю, у вас нет постановления суда о признании вас матерью ребенка. Я прав? Как и ничего, что подтверждает ваше право оставить мальчика. По крайней мере, я ни разу не видел заявления, а, соответственно, не давал опеку.

Шарлотта молчала. Что ей было на это ответить? Она чувствовала, как ее лицо заливает краска. Как пульс отдается в ушах. Внезапно они оба испустили нечто такое, что наполнило воздух газом, воспламеняющимся при малейшем слове.

– Разве не так? – Жюль попытался задеть Шарлотту и в то же время оправдать свое собственное намерение – уже не перед медсестрой, а перед самим собой.

– Так, – прошептала наконец Шарлотта. Ее сухой голос звучал беззащитно и уязвимо.

– Тогда мы друг друга понимаем. Вы хотите оставить мальчика, с которым не состоите в родстве, а я хочу эту девочку, – Жюль обвел пальцем в воздухе, указывая на ребенка у Шарлотты на руках.

– Мы не можем!

– Не можем?

– Подумайте же вы хорошенько над своим планом. У вас как у судьи должно быть чувство порядочности. Почему вы им не руководствуетесь?

– Как зовут вашего мальчика?

Шарлотта замялась.

– Как зовут вашего мальчика? – повторил Жюль.

Шарлотта покачала головой. Он ведь это не серьезно. Только не он.

Последовало молчание.

Долгое молчание.

Шарлотта сразу поняла, что Жюль надел на себя маску власти только потому, что ему не оставалось ничего другого. Ведь он был в таком же отчаянии, как и она, в таком же отчаянии, как и Луиза.

Жюль, который тем временем видел перед собой уже не очаровательную девушку, а противника, вставшего у него на пути, резко повторил:

– Как зовут мальчика?

Шарлотта молчала.

– Как его зовут!

– Антуан, – прошептала она.

– Антуан. Красивое имя. Хотите отдать своего Антуана в детский дом?

– Нет, – выпалила Шарлотта дрожащим голосом и отвернулась. Надежда на то, что он не относился серьезно к тому, что говорил, умерла так же скоро, как и появилась. Он осуществит угрозу. Теперь она это знала.

Было бы просто жестоко, если бы в его угрозе не обнаружилось чего-то откровенного. Шарлотта отвернулась к окну. Ее взгляд скользнул на улицу. С неба сыпался снег. Снежинки кружились, словно пепел. В тот момент было так спокойно, будто в мире замерло все, кроме снега.

Угроза Жюля висела в воздухе, как лезвие ножа, готовое обрушиться на Шарлотту. Ее глаза наполнились соленой болью. В зале было так тихо, словно мир на мгновение задержал дыхание.

Никто прежде не требовал отдать мальчика в детский дом. В городе все знали о судьбе парнишки. Как только люди видели Антуана, они тут же все понимали – его прошлое, настоящее и будущее. Каждый знал, что Шарлотта – его надежда. Надежда, которая сможет залечить раны прошлого; надежда, которая не позволит настоящему его убить; и весна жизни, которая ждет его в будущем.

До сих пор все молчали. И будут делать это и дальше. Чтобы защитить его. Чтобы он не потерял все, в том числе и Шарлотту. Однако, как известно, слова одного предателя достаточно. А если оно принадлежит судье, то все пропало.

Шарлотта молча сняла с руки здорового ребенка бирку с именем.

– Как зовут девочку? – спросил Жюль.

– Теперь у нее нет имени, – ответила Шарлотта и опустила глаза. Затем протянула ребенка Жюлю.

– Бирку моей дочери, – колеблющимся между решимостью и сомнением голосом потребовал Жюль, глядя на грудничка в кроватке.

Шарлотта осторожно достала малышку, прижала ее щечкой к своей влажной от слез щеке и одной рукой развязала бирку на ее запястье. Она протянула бирку Жюлю. Он схватил ее и сунул в карман брюк.

Потом он бесконечно медленно, как показалось им обоим, и тихо пятился из зала для новорожденных, преодолевая сантиметр за сантиметром, с чужим ребенком на руках.

Он в последний раз взглянул на Шарлотту. Она качала на руках его ребенка, нежно обхватив ручку девочки своей рукой, и помахала ему ею на прощание, затем вышла из луча света в дверной щели и исчезла. Однако из памяти Жюля она не исчезнет никогда, оставив ему долгий запах жасмина.

Глава 6

Одна из многих безмолвных судеб, которые незаметно наносят удар по жизни людей. Одна из бесчисленных молчаливых драм, о которых даже пострадавшие узнают лишь спустя долгое время.

Шарлотта бы никогда не подумала, что способна на такое. Лишить матерей детей, а детей – матерей. И все ради того, чтобы узаконить права на Антуана. Чтобы самой иметь возможность оставаться матерью. Был ли это моральный поступок, заложенный в сердце каждого человека? Убили бы мы сами ради тех, кого любим? Может ли вообще то, что мы называем моралью, иметь качества? Добро и зло правда существуют? Или это всего лишь оценочные категории, которые варьируются в зависимости от ситуации? В таком случае можем ли мы судить других?

Шарлотта осталась с маленькой девочкой на руках. В шоке от самой себя. В беспокойстве, граничащем с отчаянием, она ходила по залу взад-вперед. Девочка снова начала ловить ртом воздух. Шарлотта уложила ее в кроватку и привязала к ее руке бирку с именем другого ребенка.

– Теперь ты Ни Лу, – прошептала она малышке. Затем Шарлотта надела на девочку кислородную маску, такую большую, что она полностью закрыла лицо ребенка. Шарлотта гладила Ни Лу по головке и смотрела на нее. Она думала: «Ее вид вызовет грусть даже у самого равнодушного человека». Ручки и ножки, всунутые в одежку на несколько размеров больше. Личико, напряженные черты которого уже выглядят пугающе взрослыми.

Глаза Шарлотты затянула водянистая пленка. Она убрала руку с головки Ни Лу и положила ее ей на грудь. «Легкие размером с крылья стрекозы», – подумала она.

– Обещай, что ты их расправишь. Что доверишься этому миру. Несмотря на дожди, обрушившиеся на тебя. Что научишься летать. Пусть и не на том месте, которое было предусмотрено для тебя изначально. Что вознесешься – к свету жизни.

Младенец закричал.

– Прости, малышка. Пожалуйста, прости, – сказала Шарлотта. Она обхватила свою шею обеими руками, сняла цепочку, на которой висело бронзовое перо с темно-синим афганским лазуритом. Вкрапления делали камень похожим на земной шар. Этот амулет – вместе с его неотъемлемой тайной – мать Шарлотты вложила в руку дочери, прежде чем ее последний вздох унесся в вечность. С тех пор Шарлотта носила его не снимая. Из ее глаз текли слезы, когда она заворачивала цепочку в носовой платок и вкладывала ее в конверт вместе с клочком бумаги, на котором было написано несколько строк. Шарлотта подписала конверт: «Для Сарасвати». Она положила его девочке на грудь, и та тут же перестала плакать. В зале стало тихо. На короткое мгновение ребенок открыл веки, взглянул на Шарлотту и снова закрыл их. С каждой минутой грудь малышки вздымалась и опускалась все спокойнее и ровнее.

«Они есть. Повсюду. Крохотные магические моменты. Похожие на один-единственный лучик солнца, пробивающийся сквозь пасмурное небо. В жизни каждого человека. Нужно лишь довериться им». Эти слова мать Шарлотты говорила дочери, одновременно зажимая в ее пальцах амулет. Четырнадцать лет назад. Шарлотте тогда было десять. Сегодня девушка сказала те же слова Ни Лу. Она отвела взгляд от девочки, сняла с себя халат, сложила его пополам один, затем второй раз, повесила на прутья кроватки и вышла из зала.

В кабинете Шарлотта начала наспех перелистывать стопку недавних свидетельств о рождении, пока не наткнулась на свидетельства девочек. Она достала оба документа, пером нацарапала на каждом пометы, сложила их и сунула в карман юбки. Затем она взяла из выдвижного ящика два пустых листка и составила новые свидетельства с соответствующим временем рождения подмененных детей. Если бы судьбе было угодно, то это время стало бы единственным признаком подмены. Шарлотта расписалась в документах, поставила на них печать родильного дома и положила листки назад в стопку.

Она молча шла по коридору. Ее красивое молодое лицо вдруг стало старым, как потертая монета. Она сдернула с крючка пальто и быстро его надела. Шапку она натянула на самый лоб. Когда она вышла через главный вход на улицу, то оказалась в таком густом тумане, что можно было заблудиться. Крошечные капельки воды висели в воздухе настолько плотно, что серую дымку, окутывающую все вокруг, можно было разрезать ножом. Не успела Шарлотта выйти через железные ворота во дворе на улицу, как родильный дом позади нее утонул в мрачном дыхании зимы.

Ни разу не оглянувшись, она поспешно ушла оттуда в холодном свете луны и больше никогда не возвращалась.

Глава 7

Казалось, в тот день все были не на своем месте. Жюль и Шарлотта вмешались в судьбу, заново перетасовав карты и раздав их иначе, чем было задумано. Судьба их не оставит. Никого из них. Это они знали наверняка. Но когда она настигнет и отомстит?

Идя каждый своей дорогой, каждый в свою жизнь, они понимали, что от несчастий не избавиться, если подвергнуть им других.

Когда Шарлотта вошла в дом и бросила пальто на стул, Антуан задумался, какое печальное событие могло так подкосить ее всего за один день. Лицо Шарлотты напоминало пожухлый лист, увядший цветок. Длинная юбка развевалась вокруг тонких ног. Руки дрожали. Она на мгновение оперлась на спинку стула. Затем опустилась на пол.

Антуан помог ей подняться. Она провела ладонью по его щеке и сказала:

– Я люблю тебя, мой мальчик. – На ее лицо, омрачив черты, опустилась тень задумчивости.

Шарлотта целыми днями ничего не ела. Только лежала с красными глазами, иногда корчась во сне, как раненое животное. Антуан все видел. Он с любовью ухаживал за ней, готовил супы и чай. Накрывал одеялом, когда ей было холодно. Делал охлаждающие компрессы из мяты и лемонграсса, когда ей было жарко.

Она ничего не говорила. Он ничего не спрашивал. Спустя две недели она впервые встала с постели. И приняла решение: здесь им оставаться нельзя. Нужно уезжать.

Глава 8

Жюль часами просиживал у кровати Луизы, наблюдая за ней и ребенком. Она была так счастлива. При виде малышки она расцветала, как цветок в теплый весенний день. Тонкие, как паутина, светлые волосы Луизы электризовались при каждом соприкосновении с подушкой. Глаза женщины были цвета мокрого камня.

Луиза была суетливой, как наседка, женщиной, но, несмотря на физический облик, в ней все было слишком роскошно. Килограммы украшений на шее, цепи, которыми можно было бы пришвартовать лодку. Она носила платья, будто каждый день собиралась на прием в Версаль, и когда ее руки не были заняты, она гладила себя по бедрам, расправляя складки на юбке. Даже сейчас она лежала в постели с серьгами в ушах.

От ребенка исходил чудесный запах. Это был человечек, пахнущий сладостью жизни. Неудивительно, что девочка привлекла к себе все внимание.

Скольких людей Жюль своим поступком сделал несчастными? А скольких – счастливыми? Может, то, что он сделал, не так уж и предосудительно?

Когда-нибудь он ей скажет. Он скажет им обеим, и они смогут понять. Наверное, они смогут понять.

Когда после обеда Жюль вышел из дверей родильного дома на улицу, ему в лицо ударил ледяной ветер. Поначалу прохлада приятно ощущалась на лбу, усеянном капельками пота, однако вскоре пробралась под одежду. Судья озяб. Он опустил взгляд. В тот день он никому не мог смотреть в глаза.

Не успел Жюль отойти от родильного дома, как заметил полузамерзший подснежник. Цветок храбро высунул головку из-под земли, чтобы тут же замерзнуть от ледяного дыхания прошедшей зимней ночи. Жюль сразу подумал о родной дочери.

Ему показалось, что он услышал в груди треск, словно его сердце раскололось надвое. Одна часть была полна вины и печали, а вторая – облегчения от конца страданий. Как минимум, конца прошлых печалей. Хотя новые не заставили себя ждать.

Он подумал о Луизе с малышкой на руках, и воздух на мгновение перестал быть жестким. Его молочно-серый цвет больше не угнетал. Наоборот. Образ в голове Жюля привлек его взгляд к широкому синему небу. Туда, где облака разошлись и прорезали крошечное окно в бесконечность. Ему казалось, что в этой сияющей синеве он видит новую жизнь, для которой у него еще нет названия. Свободную от былых желаний, не сумевших воплотиться.

Это чувство длилось лишь короткое мгновение. Опустив голову, Жюль снова увидел замерзший подснежник. Нежное детское личико его родной дочери. И навеки оставшуюся в памяти маленькую ручку в руке Шарлотты.

Только сейчас он осознал, что принял бесповоротное решение. Что то, что он сказал и сделал, уже не изменить. Что его поступок нельзя ни отменить, ни исправить. Слишком поздно. Кости брошены. На руках его жены лежит чужой ребенок. Его – умирает на руках чужой матери. Однако Жюль знал: пока он жив, ему не забыть образ своего ребенка в объятиях Шарлотты. При мысли о родной дочке на него будто опускалась ночь. Он чувствовал, как в нем просыпается тоска. Тоска по честному миру, который он оставил позади.

На улице снова пошел снег. Зима не отступала. Вот уже несколько дней с неба, облака на котором слились в сплошную серую гладь, падали густые хлопья. Лишь изредка оно ненадолго раскрывалось и пропускало на землю луч света.

Жюль оторвал взгляд от замерзшего цветка и продолжил пробиваться сквозь метель. Снова и снова оглядываясь назад, он видел, как его следы заметает снегом. Как будто их не должно существовать. Как будто никто не должен пройти по ним.

Поднялся сильный ветер. Он со всей силы дул Жюлю в лицо. Охватывал его всего, словно желая снести. С каким удовольствием Жюль бросился бы в его ледяные объятия. По крайней мере, тогда он не позволил бы своему ребенку умереть одному. Однако Жюль не сдавался. Он мерился силами с природой. На глазах выступали слезы и превращались в кристаллы льда на лице. Он тяжело вдыхал холодный воздух и с трудом переставлял ноги. Но как только ему захотелось уступить стихии, буря стихла.

Будучи судьей в городе, где большинство споров шло только о деньгах, он замыкался в кругу служебных обязанностей, который был лишь бледным отражением его реальной жизни. Их дни с Луизой текли насыщенно, но в те редкие моменты, когда Жюль сталкивался с самой жизнью, с ее реальными проблемами, с ее болью и утратами, он избегал ее, как только мог. Пока утраты не последовали одна за другой, а смерть не начала сопровождать их каждый раз, когда Луиза рожала. Теперь возможности избежать жизни больше не было. Не проигнорировать. Не скрыться. Теперь Жюль застрял в реальности.

Он думал о Луизе. Пытался представить, что подумает и почувствует она, когда он признается ей в содеянном. Для Жюля поставить себя на место Луизы, да и вообще любого другого человека, было непосильной задачей, которая его крайне тяготила. Ему казалось, что он еще никогда не встречал человека, чья душевная жизнь была бы настолько похожа на его, что открылась бы ему естественным путем. Таким образом, он тратил оставшиеся силы на одни только размышления об этом, к тому же приходил к ответам, которые так страшно вспыхивали в голове, что он тут же снова отмахивался от них, как от роя ос.

Судья внутри него начал упорядочивать в голове то, что можно сказать Луизе и чего говорить нельзя. Он испытывал ужас перед ее предстоящим возвращением домой с чужим ребенком. Словно давая клятву, он внушал себе, что все, что касается его чувств и происходит у него внутри, – дело его и его совести. Что своим поступком он всем помог: теперь у Луизы есть ребенок, а другой семье не придется воспитывать еще одного. В конце концов, у той пары с сыновьями нестабильные условия для жизни. С возрастом мужчинам становится все сложнее ловить жемчуг; Жюль слышал, как чужак с Дальнего Востока говорил врачу, что еще один ребенок станет помехой.

Наконец Жюль добрался до дома. Это была вилла в викторианском стиле, расположенная высоко на холме и окруженная огромным парком. Сквозь ветви деревьев уже издалека просвечивалась белая древесина. К чугунным воротам вела заснеженная дорога, обсаженная липами. С весны по осень был слышен шелест листьев. Жюлю нравился шум ветра в листве деревьев в разное время года. Ему нравилось, как весной по всему пути простираются кроны. Нравился сладкий липовый аромат, которым цветки пленяют чувства людей и животных теплыми летними ночами. Переливы листвы осенью. Ту защиту и то тепло, которые исходят даже от покрытых снегом ветвей.

Жюль неизбежно думал о времени года своей жизни. Он был еще молод, ему лишь слегка перевалило за тридцать. Однако кто знает, что это значит: была ли то осень его жизни? Или уже зима? Или жизнь подарила ему еще одно лето?

Внезапно Жюль осознал, что люди не в состоянии ни измерять или изучать свою жизнь, ни планировать или контролировать. То, что несколько дней назад казалось невозможным, вдруг становится возможным. Мы вдруг становимся способны на то, что казалось нам невозможным. Мы вдруг делаем то, чего, казалось, не сделаем никогда.

Если мы не можем предсказать даже свои собственные поступки, то как мы можем полагать, что знаем, что чувствуют, в чем нуждаются или на что способны другие?

Жюль вошел в гостиную, которая, как и остальной дом, была настолько большой, что даже ветер запутывался в ней, как в ловушке. Судья толчком распахнул окно и выглянул на улицу. Парк затянуло ледяным инеем. В воздухе стоял трескучий мороз. Как ему жить под этой крышей с Луизой и девочкой? Осталась всего одна ночь. Потом он заберет обеих из родильного дома, и ложь поселится с ними здесь навсегда. Он представил их возвращение, и то, что еще несколько часов назад в роддоме казалось ему возможным – когда-нибудь поговорить с Луизой и во всем ей признаться, – теперь стало для него нереальным.

Глава 9

Они назвали девочку Флорентиной.

На следующий день, когда машина свернула на подъездную дорожку к дому, лицо Луизы засияло. Малышка была у нее на руках.

В воздухе кружился мелкий, как пудра, снег. Вокруг поблескивал иней, покрывая траву, словно кристальная паутина.

Счастливая молодая мать, Луиза была настолько полна сил, что от ее шагов по фойе в окнах дребезжали стекла, в то время как Жюль бесшумно шел рядом. С того дня ее жизнь граничила с чудом, казалась окутанной чарами, которые больше никто не сможет снять.

Когда она открыла шторы, детская наполнилась светом. Снег закончился. Небо сияло глубокой синевой. Луиза наблюдала, как Жюль кладет маленькую Флорентину в колыбель и улыбается ей. Именно он все эти годы снова и снова вселял в нее надежду на то, что однажды ее самое большое желание осуществится. Она почувствовала, как ее наполняет тепло, подошла по вощеному паркету к мужу, посмотрела на него и провела рукой по его кудрявой голове. Погрузившись в себя, он неподвижно смотрел на нового члена семьи. Когда Луиза наклонилась над колыбелью и приложилась щекой к щеке девочки, Жюль нежно погладил жену по спине. Затем отвернулся и подошел к окну.

Его взгляд упал на пышные старые дубы в саду, ветви которых свисали под тяжестью снега. На деревья, которые выглядели так, как он себя чувствовал.

– Не то чтобы мне не нравится слушать твои мысли, милый, но услышать твой голос было бы приятней, – спустя некоторое время сказала Луиза с улыбкой.

Жюль повернулся к ней.

– Нужно собрать семью и друзей, устроить большой праздник в честь рождения дочери, – продолжила она.

– Да, ты права, – откашлялся Жюль и представил, насколько ужасным будет для него это собрание. В последние сутки он только о нем и думал. Теперь он уже полностью осознал, что закон жизни непреложен, и рано или поздно его рука дотягивается до того, кто его преступает, и хватает нарушителя. Это неизбежно.

В роли судьи он об этом никогда не задумывался. Лишь теперь ему стало ясно, что, хоть мораль и помогает нам составлять законы, она подводит нас, когда дело доходит до их соблюдения. Особенно когда проблемы касаются нас самих. Внезапно законопослушание и справедливость стали казаться ему привилегией тех, кто живет хорошей жизнью. Он впервые понял, что соблюдение правил является большим достижением для тех, чья судьба не сложилась, для людей отчаявшихся и вынужденных каждый день бороться заново.

Осознавая все это, как он будет принимать решения за судебным столом? Что вообще заставило его зайти так далеко? Когда он был студентом, ему достаточно было лишь мельком взглянуть на дело, как он тут же видел исход. Он всегда держал в голове последствия и знал, какие из них приведут к еще большим проблемам. Теперь же у него не получилось быть адвокатом и судьей самому себе. Думай Жюль как адвокат – учел бы все последствия подмены детей. Действуй он как судья – уничтожил бы эту идею еще в зародыше.

Луиза, все еще стоящая у колыбели, заметила, что взгляд Жюля странным образом изменился.

– Что с тобой? Что-то не так?

Жюль покачал головой, подошел к ней, обеими руками обхватил плетеную из ивы люльку, взглянул на ребенка и разразился слезами.

Глава 10

Даже днем плотный туман стал сгущаться все чаще, словно желая обволочь собой тайну Жюля, укутать ее, как в пальто, лишить видимости. Серая вуаль, сброшенная с неба.

Жизнь проходила мимо Жюля незаметно для него. Медленно тянулись часы и дни. Он считал, что еще до нашей физической смерти наша душа умирает сотню раз, ведя нас к истинной жизни.

Друзья и семья пришли поприветствовать маленькую Флорентину в этом мире. Зал с двустворчатыми дверями на веранду был набит битком. Что бы ни обсуждали гости, в мыслях Жюль снова и снова возвращался к своей родной дочке, к той, которую он оставил. Неоднократно он терял нить разговора и, так как не мог поймать ее снова, молчал. Он стоял, не говоря ни слова. Стоял так тихо, что о его присутствии постепенно забывали. Все поворачивались к Луизе и новорожденной. А Луиза с ребенком на руках все пыталась разглядеть в окружавшей толпе мужа. Внимательно смотрела на него, пытаясь понять причину его безмолвия. Она размышляла о том, что значит перемена в выражении его лица, но вскоре один из гостей вновь отвлекал ее от мыслей и она занималась другими вещами.

Жюль наблюдал за ней. Луиза была очень красива. Красное бархатное платье подчеркивало кожу цвета слоновой кости, но, несмотря на поразительную красоту наряда, внутреннее сияние самой Луизы затмевало ее. Взгляд, полный любви, которым она смотрела на Жюля, спустя годы еще утешит его в сожалении и ранит в сердце.

Внезапно он почувствовал, что задыхается среди людей, и покинул зал. Только снаружи он снова задышал. Словно из улья, в коридор проникло ровное жужжание и шум разговоров и движений. Жюль расстегнул верх рубашки и сделал глубокий вдох.

Последние гости разошлись только к полуночи. Его жена до сих пор была одурманена счастьем. В ее глазах мерцал блеск, они обворожительно улыбались. Луиза чувствовала легкость. Такой легкой она не была уже многие годы. А Жюль нес все бремя ее легкости на своих плечах.

Никто, кроме него самого, не знал о его положении. Никто, кроме Шарлотты, не знал, что он обменял своего собственного ребенка, потому что больше поверил в чужого. Его привычное всем невозмутимое выражение лица давно стало потерянным. Он чувствовал, как его переполняет невиданное прежде отчаяние.

Что теперь? От жажды получить ответ пересыхало в горле. Кругом не было никого, кому он мог бы открыться, кому мог бы довериться.

Раньше он всегда сочувствовал тем многим людям, которые не могли прижиться во внешнем мире. Теперь он больше не справлялся в своем собственном. Помимо всего прочего, ему еще и пришлось осознать, что на некоторые вопросы нет ответов даже для судьи.

Все казалось неправильным: этот брак, этот дом, этот ребенок. Жюль шагал по модульному паркету теперь уже пустого зала, навощенному так сильно, что в нем отражались картины, висящие на выбеленных стенах. Из золотых рам глядели портреты всех семей, живших в этом доме со времен строительства виллы много лет назад. Их портрет тоже скоро будет здесь висеть.

И как он только мог подумать, что жизнь обоих, Жюля и Луизы, после его деяния станет гладкой, как этот паркет? Судья посмотрел на улицу. На парк тихо опустилась ночь. Единственный свет исходил из комнаты, свет, падающий на снег широкими желтыми дугами. В просветах белой пелены тумана не было видно ничего, кроме черного неба.

Младенец в маленькой, плетеной из ивы люльке. Это он, ее ребенок. Луиза быстро поняла, что значит любить ребенка. Чувство, которое охватывает, словно завораживающая симфония. Любовь, которая становится все глубже, но не заканчивается и не исчезает. Долговечная. Безусловная. Совсем непохожая на любовь между мужчиной и женщиной, что постоянно меняется и утрачивается.

Луиза сидела у колыбели и, исполненная благодарности, смотрела на детское личико, залитое лунным светом. Она то и дело целовала малышку в лоб. Жюль стоял в коридоре и наблюдал за ней через дверную щель. Учитывая то, что творилось у него на душе, рядом с ней он чувствовал себя недостойным и лишним. Он едва осмеливался дышать, так как даже малейший шум мог разбить мирную тишину в детской, словно кристалл.

Только когда луна перекочевала и ее свет перестал падать в окно, Луиза встала, поцеловала веки Флорентины и разгладила ее одеяльце. Несмотря на темноту, ей казалось, что она видит улыбку, играющую на детском личике.

Жюль улизнул. Он не мог смотреть Луизе в глаза. Не теперь. Он покрутил кольцо, которое носил на пальце. Кольцо с черным опалом. На веки вечные. В горе и в радости. Он не сдержал обещание. Он обманул Луизу ради справедливости.

Жюль пытливо смотрел в окно, будто искал решение на небе. Или еще где-то за пределами самого себя, этого дома. Однако все, что доносилось до него с улицы, – это хруст снега из-под ног рабочих.

Несколько минут, которые казались часами, он стоял и смотрел в ночь. Между тем его тяготила не только ложь, но еще и ощутимые уже с самого начала трудности родительства со всей его ответственностью, усталостью и множеством шансов не справиться.

Глава 11

Все было не так, как он ожидал. Все было не так, как он представлял. Не так, как он хотел. Жюль постоянно разочаровывался в своих мечтах. Ни одно из его прежних ожиданий не соответствовало тому, что происходило в действительности.

Но не только жизнь вдруг пошла под откос: характер тоже дал трещину. Все эти годы его душой управлял гуманизм. Жюль никогда не поверил бы, что способен на бесчеловечные поступки, однако день, в который он подменил детей, доказал обратное. Показал, что в нем тоже живет звериная сила, которая в один миг может жестоким образом перевернуть жизнь многих людей с ног на голову.

Он испытывал боль, которую не унимало ни одно лекарство. Все его существо было сплошной болью.

Жюль неизбежно замечал, как меняются его отношения с женой. Ведь он подсознательно обвинял ее в своем преступлении, чтобы еще хоть немного суметь вынести самого себя.

Однако в то же время он настолько чувствовал себя ответственным за их с Флорентиной счастье, что делал для них все, что, по его мнению, было необходимо. До тех пор, пока наконец не перестал понимать, где заканчиваются эти двое и начинается он сам.

Жюль без конца задавался вопросом, сможет ли он когда-нибудь обрести былой душевный покой, и если да, то каким образом. А пока ему ничего не оставалось, кроме как взять себя в руки, заставить скрыть ото всех свою тьму.

У него получалось, пусть и с огромными усилиями. Никто не замечал в нем ни малейшего проявления отчаяния. Он все больше укрывался в работе. Если раньше она была нужна ему, чтобы видеть не только прекрасные стороны жизни, то теперь – чтобы видеть не только ужасные.

Луиза же, напротив, так погрузилась в материнство, что, даже находясь в своих мыслях, постоянно следила за тем, что может понадобиться девочке. Она полностью отдалась чуду и расцвела в нем. Тем не менее от нее не укрылось то, что Жюль с рождением Флорентины стал деятельнее, а не спокойнее, как следовало ожидать, после того как долгожданное совместное желание наконец исполнилось. И дело было не просто в уйме дел, нет, это была суетливость, о которой Луиза знала не понаслышке. Суетливость, которая нападает не просто так, а в попытке что-то скрыть. Еще она заметила, что Жюль с ней больше ничем не делится. Ни тем, что чувствует. Ни тем, о чем думает. Глубина его души, всегда открытая перед ней, теперь была закрыта от нее. Она спрашивала себя, не является ли это платой за материнство, и сумеет ли она вновь найти ключ к его душе, когда перестанет проводить с Флорентиной двадцать четыре часа в сутки.

Жюль радовался тому, что дочка требует столько времени и внимания. Радовался, что им с Луизой не приходится разговаривать. Ведь каждый день он ждал вопросов и каждый день с облегчением выдыхал, когда она их не задавала.

Но однажды, хотя он и был к этому готов, Луиза застала его врасплох. Она качала ребенка на руках, пытаясь убаюкать, когда Жюль, вернувшийся из суда, заглянул в дверь, чтобы поздороваться.

– Ты плохо себя чувствуешь? Ты с каждым днем все тише и тише. Не хочешь обсудить, что тебя беспокоит?

Напряжение Жюля, которое, как ему казалось, уже достигло предела, возросло до такой степени, что он подумал, что в нем что-нибудь разорвется. Если раньше он поражал всех невозмутимостью, то теперь все больше напоминал затравленного зверя. Прежде чем Луиза успела спросить еще раз, он ответил:

– Меня беспокоит одно дело в суде. А так ничего, любовь моя. Прости, я на минуту. Скоро к вам вернусь.

Еще не закончив говорить, Жюль заметил, как неубедительно звучит его объяснение, почувствовал всю тщетность своих слов. Не приближаясь ни к ней, ни к ребенку, он развернулся и вышел из комнаты.

Глава 12

Хотя Жюль не был высоконравственным человеком, до того дня в родильном доме он пытался удерживать совесть в равновесии. Он никак не ожидал, что подмена детей окажется настолько тяжелой, что ничто, абсолютно ничто не сможет компенсировать ее вес. Ни доброе деяние, ни злое. Она будто осела в нем камнем, который всегда будет мешать ему вновь вознестись в небо и расправить крылья. Казалось, он больше никогда не снимет с души это бремя.

Жюль сидел в темнице, которую сам для себя построил. Что ему теперь делать? Луиза умная женщина. Рано или поздно она поймет, в чем дело. Тогда все закончится.

В его голове пронеслась дюжина возможных сценариев. Жюль мгновенно понял: если он хочет сохранить тайну и дальше жить с Луизой, то он должен забыть. Забыть, что он сделал, и забыть, что Флорентина не их родной ребенок.

И Жюль забыл. По крайней мере, у него получалось забывать днем. Ночами он, как и прежде, лежал в постели и думал о том утре в родильном доме. Одно бесконечно длинное утро каждую ночь.

Луиза больше не задавала удручающих вопросов. Она поняла, что при всем желании вести душевный, искренний разговор с Жюлем сейчас бесполезно. Между тем она приписала его задумчивое состояние роману с другой женщиной. Она часто наблюдала такой факт среди пар, ставших родителями, которым приходилось осваиваться в новых ролях. И у которых не получалось. Тесная связь матери и ребенка меняла отношения между мужем и женой настолько, что мужчина зачастую чувствовал себя отрезанным от семьи и искал утешения в другом месте. Но, поскольку Луиза когда-то поклялась не опускаться до ревности, она молчала. Более того, рассказать Жюлю о подозрениях – значит придать значение опасениям. А придавать им значение нельзя.

Она часто чувствовала себя вынужденной говорить нарочито веселым тоном, будто желая восстановить гармонию настроений в семье. А еще чтобы убедить себя в том, что ей не о чем беспокоиться. Да и некоторые вопросы лучше не задавать на случай, если собеседник ответит правду.

Глава 13

Спустя два месяца после содеянного Жюль отрекся от профессии судьи. До того дня в родильном доме он считал, что власть над людьми и событиями находится в его надежных руках. По крайней мере, уж лучше в его руках, чем в руках кого-то другого. Но жизнь преподала ему иной урок. В состоянии глубокого отчаяния он оказался так же склонен к нарушению законов, как и все остальные. Он оказался таким же человеком, как и все остальные. Жюль говорил себе:

– Легко творить добро, когда у тебя самого все хорошо. Однако истинное искусство – оставаться хорошим, когда жизнь связывает тебя по рукам и ногам.

Он больше не мог решать, что справедливо, а что несправедливо, что истинно, а что ложно. И вот однажды Жюль сбросил с себя судейскую мантию и повесил ее на крючок – навсегда. Он вышел из зала суда в длинный мрачный коридор и через открытую дверь выглянул в мир, который был для него теперь ни чем иным, как тюрьмой. Куда бы он ни шел, что бы ни делал, к кому бы ни обращался, он чувствовал себя увязшим во лжи, словно муха в паутине. Единственный способ время от времени вылезать из кожи, которая, как ему казалось, никогда его не облекала, – творить добро там, где это только возможно.

После отказа от судейской должности Жюль посвятил себя работе в управлении по делам молодежи. Проверял, где это было необходимо, хорошо ли родители заботятся о детях.

Позаботиться о собственном ребенке ему не удалось. Он от него отрекся. Бросил. Отдал. Чужим людям. Тогда у него возникла глубокая потребность загладить свою вину. И если он уже не мог сделать это перед своим ребенком, то, возможно, сможет перед чужим.

Он сбегал на работу, но это было бесполезно. Всякий раз, когда Жюль путешествовал по стране, выполняя поручения, перед его мысленным взором представало лицо родной дочки. Образ девочки виделся ему повсюду. В каждом ребенке, в каждом предмете. Он начинал часто моргать, чтобы прогнать его. Но ему не удавалось. Порой совесть играла с ним так жестоко, что ему казалось, будто дух ребенка преследует его, даже охотится за ним. В такие моменты он трясся от страха и ему приходилось хвататься за самый устойчивый предмет поблизости так крепко, что на смуглой руке белели костяшки. Он задерживал дыхание и, когда воздух наконец выходил из легких, чувствовал, как рубашка скользит по груди. Как на лбу масляной пленкой выделяется пот, каплями стекая по вискам. В такие моменты до него не доносился шум внешнего мира.

Вечерами в гостиничном номере из темноты появлялось прошлое, и он чувствовал, что находится вне времени. В сумеречном углу комнаты тьма сгущалась и образовывала светлый образ, принимающий очертания его девочки. А потом он видел Шарлотту. Как она держит его дочку на руках и машет ему ее маленькой ручкой. Он ощущал колющую боль в груди и, когда затем приходил в себя, снова и снова задавался вопросом, насколько сильное отчаяние толкнуло его на такой поступок.

Лишь изредка ему удавалось думать не о ребенке, а о девушке, которую он принудил к подмене. Он думал о Шарлотте. Когда Жюль видел перед собой ее глаза – зеленые глаза, обрамленные желтым венком вокруг черного зрачка, – его на мгновение наполняла уверенность, что когда-нибудь вся эта дилемма благоприятно разрешится. Она смотрела на него так, как никто раньше не смотрел. Она смотрела внутрь него. Прямо в душу.

Больше всего ему бы хотелось отмотать жизнь назад, до момента… Да, до момента чего? Подмены детей? Или его большие ошибки уходят в еще более далекое прошлое? Неужели до момента женитьбы на Луизе?

Глава 14

Луиза научилась проявлять сдержанное снисхождение к миру, в котором начал жить Жюль. Пока она боролась с подозрением, упорно растущим в ней, словно сорняк, он постоянно боролся за внутреннее равновесие и за то, чтобы снова обрести внутреннюю силу, которая когда-то была одной из его самых характерных черт.

Напрасно. Ложь отбросила свои тени. И хотя Жюля и Луизу связывала Флорентина, чувство единства постепенно рассеялось. Сила любви угасла. Влюбленная пара превратилась в дружеский союз. Ночная связь стала всего лишь словом, делом случая. Поцелуи стали чем-то неосознанным, автоматическим, и случались лишь на ужинах, когда другие пары целовались, чокаясь фужерами.

Супруги дошли до того, что не говорили ни о чем, кроме Флорентины и не имеющих значения вещей. Ни о себе, ни о своем браке. Они знали, что одно неверное слово нарушит хрупкое равновесие, которое еще позволяет им жить вместе.

Спустя несколько месяцев Жюль понял, что они стали друг для друга чужими, отдалились друг от друга. Что в мыслях они идут разными дорогами. Через год он расценивал свой брак как неудачный. Два отдельных «я», живущие бок о бок. Возможно, правда могла бы спасти его, их обоих, спасти это «мы». Однако, чем меньше он пытался жить в безмолвии, тем меньше у него это получалось.

Глава 15

Первые сумерки. Тонкая полоса света на горизонте. Каждому необходим ориентир. Возможно, ориентир Жюля – это Флорентина. Он стал человеком без лица. Но он не мог стать еще и человеком без души.

Порой мы так низко падаем в жизни, что нас могут спасти лишь крылья. Именно Флорентина расправила свои и подхватила Жюля.

Когда Жюль понял, что его разъезды не приносят пользы ни браку, ни отношениям с Флорентиной, он прекратил их и ограничился работой в своем родном городе. Это пошло на пользу и ему самому, вынудило заняться ребенком. Жюль часто часами качал девочку на руках, рассматривал ее личико, наблюдал за малейшими движениями, шевелениями сжатых в кулачки ручек, потирающих глазки. Несмотря на все невзгоды, он начал радоваться Флорентине и в каком-то смысле находить в ребенке поддержку и утешение, что раньше казалось ему невозможным.

Благодаря внутреннему перемирию Жюля в доме стало спокойнее. Первоначальные сложности в сближении с Луизой и дочкой постепенно превратились в незначительные происшествия на пути к новой родительской роли. Дистанция, которую в последние недели ощущала между ними Луиза, сократилась по крайней мере до старой дружбы. Жюлю удавалось быть заботливым мужем для Луизы и хорошим отцом для ребенка. Да, более того, он посвятил себя девочке с терпением и самоотверженностью, о наличии которых у себя даже не подозревал. Хоть в этом отношении он был собой доволен.

Таким образом, несмотря на изменившиеся отношения с Жюлем и его постоянную отстраненность, жизнь Луизы стала необычайно радостной. Она была бесконечно благодарной матерью. Не переставала удивляться силе любви к ребенку. Поражалась тому, как материнская любовь ощущается физически.

Счастье вперемешку с болью.

С окончанием зимы в семье туман будто бы рассеялся. Облака улетучились. Наступила весна. Солнце растапливало последние тонкие слои льда, еще оставшиеся на лужах и ручьях. Воздух наполнялся ароматом горячей вспаханной земли. Молодая трава прорастала и равномерно расстилалась огромным бархатным ковром. Повсюду щебетали птицы. Клокотали и блестели в солнечном свете ручьи.

Как дерево весной не знает, где вырастут его побеги, так и Жюль не знал, что ему делать. Однако подобно богатству цветочного великолепия, скрывающемуся в каждом бутоне, в нем скрывалась призрачная надежда, которая, как он верил, расцветет весной. И хотя внутренне его по-прежнему сковывала тяжесть, он любил ту внешнюю легкость, ту мнимую беззаботность, которую в нем можно было наблюдать и которую приносило времяпровождение с дочкой. Он прикладывал все усилия, чтобы соответствовать образу, сложившемуся о нем у других.

В солнечные дни Жюль часто лежал с маленькой Флорентиной на траве под дубом. Они наблюдали за ветвями, слегка покачиваемыми ветром. За игрой света, падающего сквозь нежно-зеленую листву и рисующего мерцающие узоры в природе.

Девочка умела радоваться мелочам, которые глубоко трогали Жюля.

Со временем им овладела такая любовь, какой он не ожидал испытать – ни к собственному ребенку, ни уж тем более к чужому. В полном изумлении он наблюдал за тем, сколько всего маленькая Флорентина узнает за кратчайшее время, как каждая эмоция выразительно отражается на ее личике и сколько в нем появляется любви.

Прошлое не вернуть. Что было, то было. Будущее неизвестно. Единственное, что ему оставалось и что он мог делать для других, – это с умом обходиться с тем, что изо дня в день предлагает настоящее. Если мы украдем у кого-то начало или часть его истории – тут Жюль был уверен, – мы задолжаем ему время, полное чудес.

Глава 16

Шарлотта никогда не сможет никому рассказать. Она это знала. Разве кто-то поймет, что она позволила подменить двух детей, чтобы не потерять одного, хоть и не родного, но своего?

Разве мать поймет? Женщина с нереализованным желанием иметь детей? А как воспримет поступок Шарлотты тот, кто никогда не испытывал подобного желания, заставляющего женщину душевно и физически страдать от бездетности? Можно ли объяснить всю широту и глубину понятия материнства тому, у кого нет детей, и кто никогда их не хотел?

Всякий раз, когда Шарлотта думала о девочках, у нее сдавливало горло. Она верила, что обладает сильным стержнем. Что она смелая. Уверенная. Умеет владеть собой. Отстаивать свое мнение. Однако события того дня в родильном доме с полной уверенностью показали, что ни одного из этих качеств у нее нет. Что она слабая и в решающий момент позволит себя шантажировать. И решающий момент настал.

Мысленным взором Шарлотта видела всю безвыходность своего положения и, что самое ужасное: что ей некого в нем винить, кроме себя самой. Она не должна была делать то, к чему ее принудил тот мужчина, судья. Она могла бороться за Антуана честно. Так зачем? Что случилось с некогда сильной девушкой, которую всегда было не так-то просто загнать в угол? События прежних лет превратили ее в бледное отражение самой себя? Или она устала от вечной борьбы? Жизнь никогда ничего ей не давала просто так. Когда очередь дойдет до нее? Если верить словам ее рано ушедшей матери, то очередь дойдет до каждого. Или это лишь то, что внушают себе все, кому это необходимо?

Жили они тяжело, без дохода медсестры, которой Шарлотта так больше и не устроилась. И все же она сохранила некоторое достоинство. Она занялась тем, что ей подходит. Тем, что ей нравится. Тем, во что можно вкладывать душу. Шарлотта вспомнила о своей давней мечте и сняла пустующую оранжерею. Там они вместе с мальчиком выращивали фруктовые деревья, изысканные кустарники, цветы, овощи и различные травы. Больших денег работа не приносила, но пока этого хватало. Пока у Шарлотты не было плана, что делать дальше. К тому же садоводство не отнимало много времени, и она могла заниматься с Антуаном. Во время ухода за растениями, их полива и обрезки она учила Антуана считать. А вечерами у камина – писать и читать.

Она ведь только хотела, чтобы их с Антуаном оставили в покое. В то же время она знала, что в этом мире от них с мальчиком не отстанут. Кто-то придет. Однажды. И попросит свидетельство об усыновлении. Возможно, уже завтра.

Как совершение правильного поступка оказалось неправильным? Разве это не значит, что с миром, в котором она живет, что-то не так?

Шарлотта была из простой семьи и знала, что на жизненном пути постоянно встречаются изматывающие отрезки, прохождение которых требует огромных усилий. Которым свойственно нечто изнурительное, по которым идут без карт, указателей и заранее обозначенных маршрутов, часто даже против собственной природы. Однако она также знала, что такие отрезки неизбежны. И если получается остаться собой, то в какой-то момент даже самые сложные шаги становятся прекрасны в своей последовательности, а отдельные станции объединяются в одну сплошную линию жизни. Поначалу едва узнаваемую, словно теряющуюся вдали, но если удается осознать необходимость отдельных точек или хотя бы принять их и увидеть в них мост к следующему отрезку жизненного пути, то можно оставить после себя неизгладимый след, выходящий за рамки простого, земного. В этом Шарлотта не сомневалась.

О том, чтобы сократить трудный путь и обратиться за помощью к государству, не шло и речи. Наличие у Антуана свидетельства о рождении и отсутствие у Шарлотты документов об усыновлении разрушило бы все ее мечты.

Однако постоянно испытывать страх и сомнения, что Антуана могут забрать в детский дом, было больше невыносимо. Оставался лишь один вариант. Но вскоре Шарлотта засомневалась, возможно ли вообще после всего случившегося построить для них с Антуаном ту новую жизнь, о которой она мечтает. Она чувствовала себя окруженной следами прошлого. Запертой в своей истории, которая, словно зеркало, напоминала некогда уверенной в себе девушке о том, что ей никогда из нее не вырваться.

Она вышла из дома и села на край колодца, глядя вдаль. Пейзаж сверкал в нежном утреннем тумане, словно обещание. Может ли все наладиться?

Жемчужины росы на цветах и листьях. Почти забытый голос, шепчущий, что никогда нельзя подчиняться тому, что было, и тому, что сделано. Что всегда нужно верить в себя и в то, что в любой точке жизни можно стать кем угодно, если только осмелиться и не повторять того, что сбило с правильного пути. Голос, шепчущий в ухо, что жизнь всегда дает возможность загладить свою вину. Пусть часто и не перед теми, кому мы навредили, а перед теми, кто косвенно связан с их судьбой. Со звоном этого обещания в сердце Шарлотта ощутила, как внутри что-то шевельнулось, как что-то укрепилось в ее душе. Она поняла: единственный способ не оступиться на тончайшей грани между интуицией и страхом и не угодить в трусость – снова довериться своему чувству. Чувству, что возможно найти для них с Антуаном новый дом. Убежище. Место для людей, которые нашли внутреннюю родину в другом времени.

Ей нужно положить конец старой жизни, чтобы суметь начать новую. Остаться на том же месте – значит позволить боли и сожалению, словно сорнякам, заглушить свою душу, а так может прорасти лишь стыд и отчаяние.

Подменив детей, Шарлотта неправильно поступила с некоторыми людьми. В судьбы многих она вмешалась. Даже ее жизнь, вероятно, ухудшилась. Теперь ее обязанностью было улучшить хотя бы жизнь Антуана. И она поклялась себе: даже если в поисках дома ей придется объехать с мальчиком весь мир, она это сделает.

Как часто она слышала от своей бабушки: «В молодости мы воображаем будущее, о котором мечтаем. В старости – выдумываем прошлое, которого у нас не было».

Шарлотта не хотела, чтобы ее план оставался мечтой. Ни для нее самой, ни для Антуана. Ей не хотелось в старости стыдиться всей своей жизни.

Этот план не был побегом с целью натянуть на себя образ невинной женщины в другом месте. Его целью была привлекательная жизнь, в которой они и в самом деле смогут пожинать плоды возможностей, чтобы обеспечить Антуану достойное будущее.

В этот мир нет простого пути, Шарлотта знала наверняка. Но она его найдет. Однажды. Она сможет дать им обоим другую, более легкую жизнь.

Глава 17

– Антуан, – сказала Шарлотта, – мы уезжаем.

– Куда?

– Подальше отсюда.

– Почему?

Шарлотта не ответила.

– Почему? – повторил Антуан.

– Потому что это наш шанс зажить той жизнью, которой мы хотим.

Антуан не понял, но кивнул. Он доверял Шарлотте. Последние два года, что бы она ни решала, все шло ему на пользу. Она села перед мальчиком на корточки, положила руки ему на плечи и сказала:

– Наши души похожи на деревья и на птиц одновременно. Им необходимы глубокие корни, которые удержат их даже в непогоду, обеспечат их питанием, чтобы они не начали умирать посреди жизни. И им необходима свобода, чтобы упорхнуть к мечтам. А пустить корни можно только в подходящей почве. Расправить крылья – только когда мы свободны от бремени.

Антуан снова не понял, но снова кивнул.

Шарлотта относилась к нему серьезно. Она говорила с ним, как со взрослым, а не как с ребенком. Ему это нравилось.

После минутного молчания он спросил:

– Там, куда мы поедем, я буду как другие?

– Это как?

– Как другие. Как другие дети.

– Не понимаю, почему ты так хочешь быть как другие, если ты хорош таким, какой ты есть. К тому же ужасно утомительно вести себя так, будто ты кто-то другой. Но если ты о том, чтобы заниматься тем же, чем занимаются другие дети – ходить в школу, – то да, будешь.

Антуан улыбнулся. В последние годы он часто обращал внимание на детство других мальчиков и девочек, которое казалось ему недостижимым. Это касалось не каких-то грандиозных вещей, а вполне повседневных, таких как школа. Или не настолько потертая одежда, что вот-вот разойдется по швам. Шарлотта все видела. Хоть они и не обсуждали то, почему Антуан не ходит в школу, как другие дети, своим тонким чутьем он понимал, что это ради защиты их маленькой семьи.

– Знаешь, Антуан, – сказала наконец Шарлотта, – мало кто рождается в той жизни, о которой мечтает. Ее нужно создавать самим. Никто не в состоянии изменить свое происхождение. Но не то, что он делает со своей жизнью. Ответственность за то, чтобы направить свою жизнь в правильное русло, а себя поставить на правильное место, лежит на нас самих. Ведь счастливым способен стать даже тот, кому не везет.

Глава 18

– Мы оставляем позади, отрекаемся от одной жизни, а взамен получаем новую, – объясняла Шарлотта Антуану, когда на следующее утро они сидели на скамейке в саду в тени тюльпанного дерева и ложками черпали овсянку из эмалированных чашек.

Над ними, словно море из желтого света, распростерлось небо. В волосах гулял легкий ветер. В еще влажном воздухе витал аромат раскрывающихся цветков. На фоне кустарников выделялись почки, а на деревьях шептались листья. После долгой и мрачной зимы природа породила особенно роскошную весну.

– Нужно лишь следовать природе. Если ей удается постоянно творить новые чудеса и позволять живому прорастать даже из мертвого; если дереву удается освободиться от увядшей листвы и сухой коры, чтобы породить новые, то и нам удастся освободиться от увядшего, высохшего и сгнившего в нашей жизни и дать место свежим почкам. Не закрывать глаза на маленькие чудеса. Тогда прибудет что-то, что нас спасет, – сказала Шарлотта с улыбкой на лице.

В глазах Антуана отражался мир, который Шарлотта своими историями создавала в его голове. Они светились надеждой.

– Нам, людям, необходимо три вещи, чтобы постичь широту возможностей: искусство, открытый взгляд на чудо и вера в самих себя.

Это были напутственные слова матери Шарлотты, которые она оберегала, как сокровище. И так как у мыслей порой вырастают крылья, в ту ночь Шарлотте снилась тихая магия Востока.

Глава 19

– Мы ни разу не были в доме твоей матери, – сказала Шарлотта Антуану. – А в нем хранятся ваши совместные воспоминания. Ваше прошлое. Может, ты бы хотел сходить туда, попрощаться перед отъездом? Вдруг ты найдешь там что-то, что захочешь взять с собой в будущее.

Мальчик попытался оценить взгляд Шарлотты. Понять, серьезно ли она это. Что ему одному следует вернуться в прошлое. Что он может наткнуться там на что-то, что имеет для него значение. Шарлотта посмотрела на него и кивнула.

Он не был там два года. Домик так незаметно ютился между другими домами, как будто бы стыдился своего существования. Антуан много раз проходил мимо, но ему не хватало смелости и сил войти. Ставни не закрывались с тех пор, как мать ушла. Поэтому окна были похожи на пустые глазницы, глядящие на него, словно в ожидании чего-то.

И вот он здесь. Стоит перед домом. В память начали проникать образы из раннего детства. Множество лиц, которые он пытался опознать. Когда получилось, чувство безопасности, которое в последние годы давала ему Шарлотта, спало с него, словно пальто огромного размера.

Антуан носил в себе осколки и обломки истории, которая будет длиться до тех пор, пока он жив. Боль не уйдет, что бы он здесь ни нашел.

Он приоткрыл незапертую дверь и тихо вошел. Из дома вырвалось холодное дыхание. Они по-прежнему витали здесь – над каждым предметом, над полом, забивались в старую одежду: запахи детства. Антуан осмотрелся.

– Мама? – внезапно крикнул он в темноту, сам не зная почему. Как будто она еще там. Как будто все это время она пряталась здесь.

Тишина. Все та же тишина, какую два года назад оставила после себя Марлен. Все так же, как в последний день. Вот только объяснения она забрала с собой. Когда в последний раз посмотрела Антуану в глаза, прежде чем исчезнуть из его жизни.

Не сворачивая, Антуан пошел прямо в ее спальню. Войдя внутрь, он почувствовал печаль, которая обитала в ней долгие годы. Он опустился на колени перед красным комодом и попытался выдвинуть нижний ящик.

Дерево набухло от влаги, так что Антуану пришлось несколько раз сильно дергать ящик, пока не удалось его вытащить. Ночная сорочка матери все так же лежала, аккуратно сложенная, и, хотя на ней и образовалось несколько желтых, покрытых плесенью пятен, от нее исходил легкий аромат лаванды.

Антуан раздвинул две стопки белья и пальцами нащупал задний край ящика. Там он нашел обтянутую шелком шкатулку из обожженного дерева. Достал. Осторожно, но дрожащими руками нажал на пружину.

Когда крышка подпрыгнула, Антуан увидел дюжину выцветших фотографий на подушке из красного бархата. Сверху: молодой парень с черными кудрявыми волосами и бледно-зелеными глазами. Прямо как у Антуана. Его отец. Без сомнения. Он помнил этот снимок. Марлен показала его однажды, когда Антуан начал расспрашивать об отце. Кто он и почему не живет с ними, она так и не ответила. Только молча протянула фотографию Антуану, развернулась и ушла, оставив его с ней в руке. Он спрятал ее под подушку. Каждый вечер он доставал ее из тайника, прижимал ладонью к груди и закрывал глаза. Пока однажды она снова не исчезла. Антуан ничего не спросил. Марлен ничего не сказала. Теперь Антуан погладил улыбающееся лицо на фотографии и положил ее назад в шкатулку. Он достал остальные снимки. Пристально рассмотрел. Снова и снова: девочка в голубой блузке с черными густыми волосами, заплетенными в косы. Снимок, похожий на эхо из давно забытого прошлого.

Антуан никогда не видел эту девочку. Или видел? Это ключ к разгадке исчезновения матери? Он все смотрел на фотографии. Однако память молчала. В его руках были не больше, чем обрывки воспоминаний, которые никак не собрать в единую историю. Фрагменты того, чего он не понимал. Чего больше не существовало. Осколки исчезнувшего целого.

Он знал людей, которые записывают свои истории, фиксируют в книжках. Однако его мать словно стерла свое прошлое. Почему она сама избавилась от всех своих следов в жизни? Антуан осмотрелся внимательнее. Казалось, кроме этой шкатулки, во всем доме нет ничего, что может о ней что-то выдать.

Что ему делать с немым содержимым коробки? С молчаливыми фотографиями?

Антуан закрыл глаза. В темноту протиснулись первые следы света. Ему показалось, что он услышал смех. Ее смех? Он открыл глаза и начал еще раз медленно просматривать фотографии. Его взгляд блуждал от одного снимка к другому. Ничего не менялось. Он держал в руках лишь пробелы в памяти. Всего на долю мгновения он там задержался. В этих пробелах. В надежде на подсказки, которых не последовало.

Себя он не нашел ни на одной фотографии. Воспоминания о нем не стоили того, чтобы их сохранить? Или на снимках жизнь Марлен до его рождения?

Вдруг по его рукам пробежали мурашки, волосы встали дыбом. Антуан на секунду задержал дыхание. Медленно он выпустил облачка пара одно за другим. Девочка. В ее лице было что-то редкое, мимолетное. Что-то, чего нельзя было назвать. Однако это что-то было знакомо Антуану.

У него в мыслях мелькали смутные предположения. Он пытался преодолеть бездну прошедших лет. Но, прежде чем у Антуана начинало получаться, бездна снова исчезала. Оставались только фотографии, которыми он пополнял галерею неполных серий в своей голове. Остатки, с помощью которых он пробовал создавать мир своего раннего детства.

Узнаем ли мы таким образом правду? Складывая смутные фрагменты своих воспоминаний, снов и настоящего в единую картину? Как иначе мы справимся с загадочной жизнью, по которой бредем изо дня в день, толком не зная самих себя? Не зная, почему мы здесь?

Говорят, что мы постоянно находимся в поиске потерянных лет жизни.

Именно поэтому Антуан снова и снова возвращался к прошлому. Однако тьма не освещалась. У него не получалось последовательно соединить точки прошедших событий одной линией. В голове был неоднородный хаос, которого он не понимал. Антуан все время задавался вопросом, найдется ли однажды человек, который сможет собрать его детские годы воедино. Есть ли вообще такой человек?

Мы берем с собой то «я», которое выросло из нашей прежней жизни, повсюду. Оно жужжит под ухом, как комариный рой. Нам нельзя сбежать от самих себя. Можно только меняться, как всегда говорила мальчику Шарлотта. С каждым днем все больше становиться тем, кем хочется. Верить, что у всего есть смысл. И что этот смысл рано или поздно откроется нам, когда мы поверим в него и в самих себя.

Глава 20

Весеннее утро одиноко стояло над поляной. Завеса тумана обтянула стволы деревьев, словно белый шелк. Ветви едва выдерживали тяжесть своей цветущей красоты. Сквозь зелень падали косые солнечные лучи, в которых танцевали насекомые.

Внезапно Антуан увидел ее. В голубом платье, как чудо, которого он ждал до сих пор, она вдруг предстала пред ним. От нее струился тонкий волшебный поток. Вокруг было спокойно, доносился лишь тихий шорох сойки высоко в сплетенных листьях.

Какая магия от нее исходила! В ее глазах стоял влажный блеск, его глаза выражали глубокое удивление. Но главное – он почувствовал нежный аромат лаванды.

– Мама!

Марлен подошла к сыну на шаг ближе, обеими руками погладила его по щекам, поцеловала в лоб и крепко прижала к себе.

– Мама! Я так по тебе скучал. Где ты так долго была? Почему ушла?

– Я тоже по тебе скучаю. Каждый день.

Эти слова и улыбка были единственным ответом. Затем она взяла его руку. Раскрыла ладонь. Положила в нее семечко и осторожно накрыла пальцами. Еще мгновение ее мягкие руки держали его. Она посмотрела на него и сказала:

– Я люблю тебя, Антуан. Я всегда любила тебя и буду любить. Прошу, прости меня.

Из ее глаз текли, бежали по щекам и капали на землю слезы.

На долю секунды он закрыл веки. А когда открыл, она выпорхнула из его сна, оставив после себя нежный аромат лаванды и танец цветов под голубым небом.

Когда он проснулся, была ночь. Перед глазами еще проносились обрывки сна, как вдруг он ощутил в ладони что-то твердое. Стирая из головы образы, он потирал глаза тыльной стороной кисти до тех пор, пока окружающее пространство не приобрело знакомые очертания. Открыв глаза, он поднялся в постели и взглянул на свою еще закрытую ладонь, которая тут же раскрылась, словно бутон.

Там лежало оно: семечко, которое его мать дала ему во сне. И он спросил себя, что более странно: реальность или наши сновидения.

Как такое возможно? Настоящее семечко. Реальное и осязаемое. Принесенное из выдуманного мира. Неужели оно и правда оттуда? Что это значит?

Его огромные сияющие глаза уставились на крошечное семечко, еще не подозревая о магии, которая от него исходит.

Лицо Антуана, слишком рано потерявшее все детские черты, впервые за долгие годы снова показалось мягким. Его душе, увидевшей слишком много всего в жизни – боли, расставаний, вещей, приведших к концу, хотя конца не предвиделось, – вдруг стало легче.

Шарлотта вошла в комнату еще перед рассветом, а вместе с ней вступила и новая жизнь. Теперь Антуан поверил словам о том, что их ждет благополучие, как только они пустятся в путь. И они пустились. С коробкой, полной фотографий, и маленьким семечком в кармане брюк Антуана.

Глава 21

Они отправились рано утром. Над полями еще стелилась ночная прохлада. Ее дыхание сгущалось в белые облачка, которые поднимались в небо, чтобы затем рассеяться.

Для Шарлотты это расставание было таким же, как и многие другие, случавшиеся до него. Она смотрела на свою еще юную жизнь, как на реку, которая брала свое начало вдалеке, подпитывалась другими бесчисленными реками и ручьями, переживала засуху, страдала от штормов и течений и снова успокаивалась. Однако теперь, только увеличиваясь с годами, текла все быстрее.

Для Антуана это было расставание, которое сулило встречу. Обретение стабильности. Дома. Антуану нравилось быть частью мира Шарлотты. С ней спорная карта его жизни стала чем-то осмысленным.

Будущее лежало перед ними, как клочок нетронутой земли. Будто мир раскрывался им, представал во всей красе, желая подарить то, в чем судьба им обоим прежде отказывала.

Они шли с сумками на плече. Брели бескрайними дорогами. Тропами, где не было никаких других следов, кроме их собственных. Наконец дорога повела через лес. И они двинулись по едва видимой тропинке, вьющейся вдоль пиний через подлесок.

Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев и рисовало мерцающую картину на усыпанной иголками земле. В прозрачной тишине утра Шарлотта и Антуан слышали малейшие звуки – жужжание шмеля, стрекот сверчка вдали, даже взмахи крыльев красноголового королька.

Деревья поредели. Лес остался позади. Впереди была изумрудная река. Там, где в нее впадал узкий ручей, слышался шум плещущейся воды. Над рекой поднимался молочно-белый туман, то густой, то редкий, протягиваясь над зеленью окрестных полей.

Девушка и мальчик вдыхали аромат утра, упивались им. Черпали уверенность в голубизне неба и широте возможностей, позволяли последним вместе с потоком воды течь в будущее.

Они шли вдоль реки под роскошной крышей из листьев, которую постелили по пути деревья. Извивы реки отливали стальной синевой. Вода текла спокойно. Шарлотту и Антуана сопровождало точное отражение листвы на ее поверхности. Лишь время от времени картина размывалась, когда по воде скользил ветерок.

Корни деревьев вгрызались в почву и местами торчали из земли. Ощупывая землю, словно пальцы, они тоже искали опору и находили ее. Повсюду цвела лаванда. Антуан погладил колосья, оторвал несколько цветков, потер между пальцами и вдохнул аромат.

Шарлотта и Антуан были не одни в пути, не одни, кто расправил крылья: птицы растянулись по декольте небес, словно нанизанные на леску жемчужины.

Они шли несколько часов, делая лишь короткие привалы. Да и длинные им были ни к чему, ведь само это путешествие являлось передышкой от прежней жизни. С каждым шагом в новую – старая сжималась, стягивалась в крошечную точку, исчезающую далеко позади.

Постепенно смеркалось, и день отказывался от красок в пользу прозрачности, в которую просачивалась тьма и закрашивала все черным, пока на небе не расцвели звезды и не озарили путь нежным светом.

Глава 22

Со следующего утра дорога стала труднее. Многие маршруты можно было преодолеть только по железной дороге. Несколько дней спустя они наконец сели на корабль. Шепот гавани и маслянистый запах пароходов. Плеск воды, бившейся о ржавые, покрытые коркой столбы. Простор океана и обещание новой жизни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.