Чикодили Эмелумаду
Озомена

Chịkọdịlị Emelụmadụ

DAZZLING

Copyright © Chịkọdịlị Emelụmadụ 2023

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

© Чулкова С., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается моим родителям

И. С. и О. Ф. Эмелумаду,

а также моим предкам Эмелумаду,

Обиора, Окереке, Иругбо и другим,

мне неизвестным и давно позабытым.

Бьяну велу оджи[1]

Чужак

Давным-давно

Они понимали, что, должно быть, этот чужак прежде был рабом, если судить по его запястьям и правой лодыжке. Над его окровавленной спиной роились мухи. Никто не станет хлестать взрослого мужчину, только если он не раб или не преступник. Беглый раб или преступник, судя по кандалам на правой лодыжке. Или, может, буйный сумасшедший? Когда страж возвестил тревогу, вся деревня затаилась – и старики, и дети, и здоровые, и немощные. Беглые рабы обычно приносили с собой беду.

Жители деревни «Оба[2] Девяти Братьев», названной так в честь ее основателей, попрятались по домам, а лучшие ее воины устроили засаду в кустах, выглядывая и поджидая. Они были везучие, эти дети богини Идемили, то им было известно. Богиня, дарующая им пищу из реки, окольцевала деревню своим тотемом – огромным питоном, отпугивающим врагов. Впрочем, везло им не всегда: временами та же самая река позволяла врагу подплыть поближе под покровом ночи, чтобы выкрасть местных детей. Оттого-то сейчас и сидели в засаде воины, молча наблюдая за прихрамывающим чужаком. Они ждали, на что он отважится, прежде чем в спину его прилетит стрела.

Наконец незнакомец остановился и упал, не в силах даже пошевелиться. Воины вышли из укрытия в своем камуфляже из листьев и рафии. Незнакомец лежал, уткнувшись лицом в землю, раскинув руки в стороны. Он что-то тихо бормотал и еле дышал. Эджимофо, самый смелый из воинов, подошел поближе и ткнул чужака в спину мачете.

– Мне надо увидеться с вашими старейшинами, – сказал незнакомец. Он лежал так, не шевелясь, пока не убедился, что никто не собирается отрубать ему голову. И лишь тогда он оторвал лицо от земли и повторил: – Мне надо увидеться с вашими старейшинами.

– А кто ты какой, чтобы требовать чего-то?

Воины были начеку: вблизи взгляд чужака казался вполне осмысленным, а когда он встал в полный рост, все вдруг увидели на его груди какие-то непонятные символы. Воины растерянно сделали несколько шагов назад.

– Так что такого ты натворил? – спросил Эджимофо, раскрутив мачете и подбросив его в воздух. Совершив несколько оборотов, нож преспокойно вернулся в руку хозяина, и тот довольно хрустнул рукояткой в оплетке из рафии. – Такой крепкий человек, и в цепях. Небось, убил кого не положено? Знаю я таких, любящих упиваться своей силой. Небось, белого убил?

Чужак молчал, но каждый почувствовал на себе его взгляд. Все сразу же встали на изготовку. Незнакомец облизал свои потрескавшиеся, иссушенные губы. Он стоял настолько неподвижно, что мухи облепили его раны на ногах подобно черным кандалам.

– Тебе здесь не рады. Уходи, – сказал Эджимофо и указал туда, откуда пришел чужак. Но все же воины сомневались: в конце концов, этот человек просил о помощи, просил переговорить со старейшинами и имел на это право. В деревне не принято было отворачиваться от страждущих. А этот пришел сюда днем, а не под покровом ночи, пришел по доброй воле.

– Вы знаете, кто я? – спросил незнакомец.

Рот Эджимофо искривился в презрительной улыбке:

– Ну и кто же ты? Хочешь, чтоб мы боялись тебя только из-за этих отметин, про которые мы ничего не понимаем? Обычно люди вроде тебя так громко не заявляют о себе: они прячутся в ночи, шепотом обсуждая злостные планы. Кто знает – может, ты сам нанес себе эти отметины?

Незнакомец ощетинился, и воины испугались, что сейчас он нападет на них. Но мужчина лишь печально опустил голову.

– Люди вроде меня? Разве где-то тут есть подобные мне?

– Этого мы не знаем, – посмел высказаться один из воинов, но Эджимофо, чей взгляд пылал от гнева, прекратил этот обмен мнениями.

– Мы можем дать тебе воды, но после этого ты уйдешь. От тебя исходит запах беды, а нам этого не нужно.

Принесли воду в бутылочной тыкве, и незнакомец взял ее дрожащими руками. Сначала он пил маленькими глотками, но вода была такая вкусная, что он жадно прильнул к тыкве и стал пить, громко отфыркиваясь. Утолив жажду, остатки воды он вылил себе на голову: вода потекла по его мускулистому телу, намочив набедренную повязку. Наконец незнакомец вернул тыкву воинам. Эджимофо снова указал на тропинку, предлагая мужчине уйти, но тот молча уселся на землю. Воины тихо переглянулись: ведь дело близилось к вечеру, скоро по тропинке в деревню начнут возвращаться местные – с рынка или с других мест, а дети, наигравшись вволю, поспешат к своим родителям. Воины не хотели, чтобы кто-то увидел чужака и чтобы началась паника.

– Поднимите его, – приказал Эджимофо и хлопнул плоской стороной мачете по израненной спине мужчины, отчего мускулы его угрожающе заходили волнами, хотя мужчина даже не пошевелился. Этот поступок Эджимофо распалил воинов, и они накинулись на чужака и стали его избивать. Когда позднее они потащили его через лес, то трава возле тропинки вся была примята и окровавлена, поэтому был оставлен самый молодой воин, чтобы убрать следы расправы. Самого пленника доставили в хижину, где проводились местные обряды. Сразу же по всей округе были отправлены отряды, чтобы разведать – пришел ли этот человек один или с ним был еще кто-то. Оставив охрану возле незнакомца, до самой ночи воины спорили, как им поступить – стоит ли сообщить о происшествии старейшинам. Не принято было избивать посторонних ни за что, да еще держать его под стражей, но командиром был Эджимофо, собравший во время войн больше всех трофеев из человеческих голов. Поэтому никто не посмел спорить с ним. До поры до времени.

Ночью незнакомца охранял тот самый воин, о котором мы уже говорили. Он был очень юн, совсем недавно женился и всем сердцем чувствовал несправедливость произошедшего. И тогда он побежал и позвал Иси Идемили, жрицу богини Идемили. И вот вдвоем они подняли незнакомца с холодного земляного пола и при помощи волшебства переместили его к алтарю богини, чтобы помочь мужчине снадобьями и отварами и вознести песнопения и молитвы. Жрица испрашивала прощения у матери Идемили за то, что был нарушен закон гостеприимства.

К тому времени, когда воины обнаружили исчезновение пленника и узнали о его местонахождении, тот уже начал исцеляться, что было совсем необыкновенно, учитывая, как сильно его избили. Эджимофо весь пылал от гнева, но теперь незнакомец находился под защитой жрицы. Командир стоял на пороге хижины, где находился алтарь: там в полумраке сидел этот мужчина и дышал полной грудью.

«Проклятье!» – прошипел Эджимофо и зло сплюнул. Какой-то странный человек в оковах, со странными татуировками. Кто знает, может, он является членом какой-нибудь тайной секты? Но Эджимофо не мог перечить их общей матери Идемили, особенно теперь, когда стараниями жрицы незнакомец был охраняем водами Идемили.

– Не смей плеваться тут, а то утонешь в собственной злобе, – предупредила Эджимофо Иси Идемили. – Ты кто? Всего лишь муха на заднице слона.

Эджимофо вышел, специально задев плечом юного воина, он был настолько зол, что готов был убить его. Но юноша, являясь свободнорожденным и происходящим из знатного рода, весьма богатого землей и урожаями, мог бояться разве что гнева богов.

– Когда ты выздоровеешь, я отведу тебя к старейшинам, – сказал юноша незнакомцу. – Я должен был сразу все сказать жрице. За нарушение законов нашего края положен штраф, и да простит нас Ани[3] за содеянное.

Незнакомец встал, выпрямившись в полный рост:

– Я – Нвокереке, многие зовут меня Идимогу, – гордо сказал он. – Когда тебе придется вступить в схватку с врагом, я буду на твоей стороне.

Высоко над деревьями вдруг громко затрубила птица-носорог и взмыла в небо, затмив своими крыльями солнце.

Глава 1

Озомена[4]: ранее

В день, когда умер дядюшка Одиого, у Озомены зачесалась спина – чешись не чешись, легче не становилось. Озомена не стала никому говорить об этом. Будучи всего лишь восьми лет от роду, девочка знала, как следует себя вести в той или иной ситуации, а сегодня от нее требовалось быть скромной и молчать. Ведь изрешеченного пулями дядюшку принесли именно в их дом.

Тогда все всполошились, в воздухе витал металлический привкус крови. Мама Озомены понеслась на четвертый этаж, в комнату с медицинским инвентарем (она же и прачечная). Нужно было подготовить все необходимое для операции. Мама хватала с полок упаковки с иглами, скальпелями, пакеты для внутривенного вливания и передавала все это медсестрам, а те, в свою очередь, спешили на первый этаж, где за распашными дверями располагалась операционная отца. Никаких стенаний в доме никто себе не позволял, все это потом. Озомена тихо сидела в сторонке, пытаясь дотянуться до того места, где чесалась спина, что у нее не очень хорошо получалось. Ее двенадцатилетняя сестра Мбу все время била сестру по руке, чтобы та прекратила чесаться, и с тревогой наблюдала за матерью, которая разрывалась между детьми и экстренной ситуацией. В операционную она все-таки не спустилась, чтобы не мешаться.

Мбу была долговязой, как кузнечик, и вся состояла из острых углов: положив на коленки подушку, она баюкала их маленькую сестричку.

– Хватит чесаться, – сказала Мбу. – Надоело.

Мбу очень остро реагировала на звуки, и многие из них ее прямо бесили. Озомена перестала чесаться, но совсем на секундочку. Что вообще с ней происходит? Может, сыпь появилась от жары? Тогда нужно бы обработать спину охлаждающей ментоловой присыпкой. Озомена поелозила спиной о вязаный антимакассар[5], в узоре которого было предостаточно узелков, чтобы принести хотя бы временное облегчение.

– Да хватит уже, – сердито повторила Мбу. С тех пор, как четыре года назад они вернулись в Нигерию из Англии, Мбу успела выработать в себе командный тон. Озомена плохо помнила Англию и не могла оценить ее по достоинству. Мбу рвалась обратно, Озомена хотела жить тут, и им было не сойтись.

Малышка заворочалась на коленках Мбу, и та рассеянно погладила ее. Потом пришла мама, забрала ребенка, а девочек отправила спать.

Утром они узнали, что дядюшка умер на операционном столе, когда ему только начали делать внутривенные вливания. Во сне Озомена постоянно чесалась, и под ее ногтями образовались красные полукружия. Душ стал настоящей мукой – девочка плакала, жалея и себя, и дядюшку, а еще чувствуя наступление перемен, сути которых еще не понимала. Озомена вдруг стала свидетелем, как ее собственный отец, горевавший по родному брату, вдруг сник и превратился в рыдающего мальчишку. В тот день Озомену и Мбу не повели в школу.

Через несколько дней все отправились к дедушке в деревню Оба, что в часе езды. На похороны девочки надели платья цвета индиго с батиком: больше ничего ближе к черному цвету не нашлось, ну то есть совсем не траурный цвет. Раньше Озомена уже присутствовала на похоронах. Когда ей было пять, умерла ее лучшая подруга Нненна, у нее были осложнения из-за серповидноклеточной анемии. Озомена стояла тогда со своими одноклассниками и учителями возле вырытой могилы, а мать Нненны причитала и убивалась от горя. Озомене казалось тогда, что все смотрят именно на нее, словно ожидая чего-то такого, что было ей не по силам. И тогда она подняла глаза к солнцу, чтобы ослепнуть и не видеть устремленные на нее взгляды. Было пролито положенное количество слез, все всхлипывали и вздыхали, гладя Озомену по голове, по плечам, но ничего, кроме смятения, она не испытывала. Отец тогда пытался спасти Нненну – ее привезли в больницу еле живую, изо рта ее капала какая-то зеленая жижа. Похоже, родители девочки пытались отпоить ее травами, ну а потом уже было слишком поздно.

Красный голодный зев могилы заглотил дядюшкин гроб, да так, что места для земли уже было мало, и когда могилу засыпали, ее толстое брюхо выпятилось прямо посреди дедушкиного участка. Ни он, ни бабушка на похоронах не присутствовали – пережить собственных детей считалось анафемой, предательством. Накануне бабушка принимала сочувствующих в своей спальне: она сидела там, время от времени большим пальцем засовывая в ноздри нюхательный табак. Местные женщины не отходили от нее, успокаивали, держали, когда она, убитая горем, заваливалась на стуле, причитали, когда у нее самой уже кончался голос. Похоронный плач не прекращался до самой ночи, и любого, кто слышал его, пробивал озноб. На участке дедушки установили навесы, и Озомена ходила от одного к другому, играла со своими многочисленными кузенами и кузинами. Устав, она присаживалась на жесткий металлический стул и прислушивалась к разговорам: ребенку это легче сделать, ведь его начнут считать человеком, лишь когда он вырастет и докажет, что чего-то стоит на этом свете.

Евангелисты пели о небесном упокоении, гремели колонки усилителя, а на заднем дворе урчал, мигал лампочками и дымился от натуги генератор. А потом наступило утро, день похорон.

– Мбу, дядя умер страшной смертью? – спросила Озомена. Пряный рис джолоф[6] был столь горяч, что пластиковая тарелка плавилась, как жвачка.

– Да кто тебе сказал? – по резкому тону сестры Озомена поняла, что лучше бы и не спрашивала.

– Просто слышала. А что такое ужасная смерть?

Мбу скривила губы и сощурила глаза в маленькие щелочки.

– Не дай бог, чтобы папа услышал такое. – И с этими словами Мбу вернулась к старшим девочкам, занятым раздачей еды, при этом ее вездесущий ингалятор с вентолином оттопыривал карман. Озомена мысленно пообещала себе больше не задавать подобных вопросов. Мимо нее прошла одна из сестер отца, тетушка Эдна, неся на руках маленького ребенка. Узнав сестричку, он потянулся к ней своими слюнявыми пальчиками. Помахав братцу, Озомена отправилась на скотный двор, чтобы немного побыть одной.

И там, возле загона с козами, стоял какой-то мальчик. Озомена хотела было развернуться и уйти, но потом подумала: с какой это стати? Ведь все тут принадлежит ее дедушке. Откашлявшись, она произнесла:

– Прости, но тут нельзя находиться посторонним.

На самом деле Озомена не была уверена в своей правоте – а вдруг это какой-нибудь дальний родственник, а значит, ему тут рады, – но интуиция подсказывала, что это не так. В соседнем загоне развалились на сене бабушкины овцы, и когда мальчик протянул к ним руки, они забились в угол. Под ногами кружились курицы: они склевывали листья с ветки азимины[7], специально привязанной к столбу, чтобы птицы не передрались насмерть. Мальчик даже не обернулся на слова Озомены.

Сам загон был глинобитным, дающим прохладу, но крыша из цинковых листов трещала от жары.

– Ты меня слышишь или нет? – растерянно повторила девочка. И ее, и Мбу мама научила хорошим манерам, отчего Озомена частенько не могла найти общего языка с одноклассниками, находя их грубыми, когда они не реагировали на самые обычные вопросы. А еще они смеялись, что она не знала местных игр, посмеивались над ее домашними завтраками, над ее акцентом, продолжая это делать, даже когда Озомена заговорила как все. Чужая грубость вызывала в ней чувство неловкости, как будто это она виновата.

По-хозяйски сплетя руки на груди, Озомена сказала:

– Если ты не желаешь меня слушать, я сейчас позову кого-нибудь из взрослых. И моя бабушка тебе задаст.

Развернувшись, она прошла мимо источающего жаркие миазмы туалета с выгребной ямой, что по левую сторону, – Озомена направлялась к кухонной пристройке, заваленной всяким скарбом, которым пользуются женщины: мотыгами и мачете, пустыми джутовыми мешками, сетчатыми переносками для кур. Все эти предметы были измазаны либо черным суглинком, либо рыжей глинистой землей. Через щелочку меж досок можно было разглядеть корзину с сушеной рыбой, подвешенной к почерневшей балке над тем местом, где бабушка разводила очаг для готовки. Рядом с корзиной висели потемневшие кукурузные початки.

Пристройка эта находилась слева от Озомены, а чуть дальше и правее – душевая кабинка с потрескавшимися каменными ступеньками, сквозь которые пророс мох. Земля в этом месте всегда была влажной, а высокое тенистое дерево уже давно не приносило плодов, так как впитало слишком много мыльной воды. Озомена намеревалась обойти пристройку и позвать кого-нибудь из женщин, что готовили еду на улице в водруженных на треноги котлах. Девочка слышала, как они переговариваются, видела дымок в воздухе, знала, что рядом ошивается собака по имени Чаззи, от которой Озомена старалась держаться подальше: с каждым новым пометом Чаззи становилась все злее, потому что щенков у нее отбирали для продажи. Подойдя ближе и увидев, как Чаззи навострила уши, Озомена почувствовала неладное: она знала, что за спиной ее точно стоит тот самый мальчик.

Чаззи вскочила и начала рычать. Развернувшись, Озомена сразу же уперлась глазами в черную метку на груди мальчика. Она даже не успела среагировать, как мальчик потянулся рукой к ее спине и дотронулся до зудящей болячки. Озомену пронзили жар и боль, рот ее открылся в немом крике, а Чаззи на цепи совсем обезумела. С клыков гавкающей собаки потекла пена.

Это Озомена только думала, что кричит, но на самом деле она не издала ни звука. Соленая боль, подобная безмолвно кричащей улитке, содрогалась в ее голове, вливаясь в кровоток. Женщины начали кидать в Чаззи всякими объедками, но потом решили подойти и посмотреть, что же она так заходится.

На пороге кухни лежала Озомена: ее кофточка цвета индиго была разодрана на спине, а на месте болячки вздулся огромный волдырь. Тут поднялся шум и гам, со страху все забыли про поминки, на улицу выбежала бабушка. Увидев спину внучки, она начала смеяться и плакать одновременно, и все уж подумали, что она спятила, потому что никогда прежде ее не видели в таком состоянии. Но женщины все же сделали все, как велела им бабушка: помогли девочке сесть и побежали за ее отцом, что находился под навесом среди старых друзей и одноклассников, своих и его брата. Ведь их так и звали – братья-неразлучники, хотя никто даже не подозревал, что истинная причина крылась в чем-то более важном, чем просто кровное родство. Отец подошел к Озомене, взглянул на нее и ушел. Он вдруг стал еще более хмур и молчалив и даже не стал выслушивать соболезнований от делегации священников, которых он всегда лечил бесплатно. Жена спросила, что случилось, но и ей он ничего не ответил.

Озомена сидела и корчилась от боли, Чаззи все гремела цепью, стараясь допрыгнуть до девочки, и ее плоские оттянутые соски болтались на животе, словно маленькие розовые флажки. Странный мальчик подошел к Озомене, наклонился над ней и прошептал «прости», и дыхание его было подобно прохладному ветерку.

Глава 2

Озомена: день сегодняшний

Солнце злобно светит прямо в глаза. Для своих десяти лет Озомена довольно высокая, но в основном за счет вытянувшихся ног. Это создает много неудобств, как, например, сейчас, когда она сидит рядом с мамой в машине, и козырек в салоне никак не спасает ее от солнца. А это еще только десять утра. Лицо девочки горит от жары, над губами выступил пот, а меховые чехлы «Хонды Прелюд», предназначенные для страны с более суровым климатом, где она собственно и была куплена, неприятно колют шею. Но Озомена не смеет чесаться. Нынче ее мама Приска сердита как скорпион, может и укусить.

– Не забыла принять лекарство? – спрашивает Приска.

Озомена сначала кивает, а потом говорит:

– Да, мамочка. – Она закрывает глаза и думает, что уж лучше б ехала на заднем сиденье – это ее обычное место, для нее и Мбу. Однажды они на пару расковыряли дырку в чехле, случайно прожженную папиной сигаретой. Но потом Мбу стала уже достаточно большой, чтобы сидеть спереди. Озомена с завистью думает о том, что сейчас козырек машины замечательно защищал бы лицо сестры от солнца.

Пропасть между сестрами постепенно расширялась, а когда Мбу перешла в среднюю школу, то уж совсем внаглую начала злоупотреблять своим старшинством. Теперь она зовет Озомену «ребенком» и наслаждается своими женскими секретиками. Да что там говорить – они стали почти чужими: одна только командует, а вторая ропщет, но подчиняется. Озомену просто бесит, что Мбу стала косить под маму, требуя к себе такого же уважения. И всего-то потому, что она немного старше и уже находится на пороге женственности. Она даже три раза посылала Озомену за гигиеническими прокладками. В ярких желтых упаковках и толстые, как хлебные буханки, они предательски просвечивали даже через черный пакет. Каждый такой поход в аптеку превращался в настоящую муку: Озомена сжималась под пристальными взглядами прохожих, потому что содержимое черного пакета кричало всему миру о вступлении в половую зрелость, которая к ней не имела никакого отношения.

Но сейчас Озомена жалеет, что Мбу не поехала с ними, потому что теперь все внимание было обращено только на нее саму.

– А ну-ка прочитай мне таблицу умножения числа двенадцать, – требует Приска, и ответ отскакивает от зубов Озомены:

– Двенадцать на один будет двенадцать, двенадцать на два – двадцать четыре, двенадцать на три – тридцать шесть, двенадцать на четыре – сорок восемь, двенадцать на пять – шестьдесят… – Озомена сбивается, начинает паниковать, но затем продолжает: – Двенадцать на семь – восемьдесят четыре… – Фу, аж вспотела от старания.

– Отвечай бойче, – говорит Приска и два раза сигналит нерадивому водителю, бросая на него сердитые взгляды. – Ты слишком долго думаешь. Сколько будет двенадцать умножить на тринадцать?

– Ммм… – мямлит Озомена, а потом выпаливает: – Сто пятьдесят шесть.

– Может, тебе и впрямь стоило остаться на второй год, – бросает Приска, и от этих слов в горле девочки застревает ком.

От свободы ее отделяет всего лишь один несчастный балл. На общих вступительных она набрала двадцать девять баллов, недобрав всего лишь один. А это значит, что придется идти в шестой класс начальной школы, хотя все учителя полагали, что после пятого класса она точно перейдет в среднюю школу. Для объявления результатов в кабинет директора позвали самых лучших учениц. Озомена до сих пор помнит этот неприятный привкус во рту, привкус поражения, когда ее учительница мадам Озиома удивленно ахнула и вышла в коридор, чтобы вытереть глаза платочком.

– Не расстраивайся, огбо м,[8] – сказала она позднее. – Подумаешь, один балл! – Мадам Озиома звала Озомену «тезкой», потому что сокращенное имя обеих было Озо. – Если б не все эти события в вашей семье… Что можно требовать от ребенка, когда такое творится? Один балл – это ерунда. Ты очень умная девочка.

И если бы Приску не уговорили отправить дочь в частную среднюю школу, Озомена автоматически осталась бы доучиваться еще год в начальной.

Что ее ждет вместо долгих и теплых прощаний с учителями и друзьями? Да, что будет, если она там останется?

В нее опять будут тыкать пальцем, и мало кто посочувствует.

Снова сплетни и издевки.

Нет, она должна сдать экзамен в эту частную школу.

Приска вставляет кассету в плеер и включает его, сквозь динамики прорывается густой баритон Джима Ривза[9]. Приска тут же вытаскивает кассету обратно, опускает свободной рукой окно и сердито выкидывает кассету на пыльную дорогу. Озомена скрипит зубами: это же папино.

На небе ни облачка – лишь неумолимая веселая синева, переполняющая Озомену страхом. Она поворачивается к окну и видит в нем свое отражение. Машина то ненадолго ныряет в тень деревьев, то снова вылетает на солнце. Через десять месяцев – президентские выборы, и повсюду билборды и постеры – на деревьях, на воротах, на стенах домов, даже несмотря на предупредительные надписи кроваво-красной краской «Просьба не расклеивать рекламу». Избирательная кампания в самом разгаре, и кандидаты используют каждый дюйм пространства, включая автобусы и придорожные ларьки. Но иные торговцы срывают постеры и заворачивают в них свою продукцию, кладут на ящики, чтобы присесть, а из больших плакатов сооружают навесы от солнца, рискуя быть избитыми головорезами от той или иной партии.

Озомена едет и отдувается, ее нос и лоб уже стали липкими от пота. Она достает из кармана школьной юбки носовой платок и промокает им лицо. Вернув платок на место, она пытается сдвинуть юбку пониже: резинка сильно впивается в живот, а это все равно что пытаться выдавить из закрытого тюбика зубную пасту. Озомена так бы хотела носить новую, более взрослую форму. И избавиться от этих косичек патево[10], что начинаются от челки и заканчиваются возле правой щеки. Она им что, маленькая?

Приска снова вздыхает и жмет на сигнал, потому что впереди идущая машина вдруг резко притормозила. Объехав ее, Приска опускает окно и делает пальцами презрительный знак, обращенный к водителю.

– Вака[11], – изрекает она, и ее обручальное кольцо сверкает на солнце. Она берет новую кассету и защелкивает ее в плеер. Пол Саймон[12]. Озомена быстренько вытаскивает кассету, пока и она не улетела в окно.

– Как они вообще оказались в моей в машине? – бормочет на игбо[13] Приска, всем своим видом выражая отношение в собственному мужу и его вкусу. Озомена неопределенно пожимает плечами – не станет же она признаваться, что выбирала музыку под себя, чтобы скрасить долгий путь.

Машина влетает в рытвину, подпрыгивая на дороге, и Озомена крепко сжимает зубы. Приска – настоящее продолжение своей машины, такая же маленькая и стремительная. Озомена рада, почти доросла до мамы, но внутри все равно сидит какой-то страх. Через боковое зеркало девочка наблюдает, как забитый битком автобус объезжает рытвины, буквально балансируя на двух колесах. Потом двери открываются, и выходит кондуктор: полы его расстегнутой белой рубашки бьются на ветру, как флаг бедствия.

«Они перегружают автобус людьми, ради денег ставят их жизнь под угрозу. Ты только посмотри на эти лысые колеса – это же ужас. А потом, когда случается авария, они привозят к нам переломанные тела жертв, уповая на чудо».

Во время совместных поездок отец постоянно комментировал все увиденное – с горечью, гневно, но и с изрядной долей юмора. Он озвучивал все, что считал для себя важным. Зато Приска может проехать весь путь, не сказав ни единого слова. Озомена тяжело сглатывает, от жары сухой язык прилип к небу, отчего становится больно глотать.

– Четки не забыла? – спрашивает Приска.

– Нет, мамочка.

Приска говорит со вздохом:

– Открой-ка бардачок, там есть запасные.

Вот почему Озомене не хватает сейчас Мбу – мама считает, что теперь все они по определению католики. Отец по воле случая стал членом англиканской церкви, а Приска была не согласна с этим. Теперь, когда отец исчез, Приска может спокойно приобщить дочек к единственно истинной, по ее мнению, вере. Но Мбу не позволила такого издевательства, и Приска, вдруг зауважавшая взрослеющую дочь, не стала настаивать. И если бы Мбу сейчас была в машине, мама не стала бы заставлять Озомену читать молитву.

– Во имя Отца… – начинает Приска.

– …и Сына, и Пресвятого Духа.

– Верую в единого Бога, нашего Всесильного Отца, создателя земли и неба…

Озомена произносит слова молитвы не вдумываясь, просто наслаждаясь самим умиротворяющим ритуалом, распевностью, восходящими и нисходящими модуляциями и восковой гладкостью четок, нанизанных на грубый шнурок. Мысли ее блуждают где-то далеко, глаза ее воспринимают все яркие цвета радуги, а слух – звуки машин и грузовиков, пыхающих дымом из выхлопных труб. Неимоверная жара отдается звоном в ушах, а сама она еще так устала, что даже один час кажется длиннее, чем просто час, и скорее похож на день. Озомена читает указатели вдоль дороги: столько-то километров до Дикенафая[14], столько-то – до Исиекенеси[15]. Вдоль дороги много щитов с рекламой, а также предупреждения об ограничении скорости, которое никто не соблюдает.

В течение нескольких месяцев, последующих за смертью дяди, отец превратился в мнительного параноика. Он требовал, чтобы дочери примечали все, где бы они ни проходили: что там росло, какие проезжали мимо машины и не было ли средь них белого «Пежо» с номерным знаком 404. Он требовал подсчитывать, сколько людей находилось в помещении, где они побывали. Четыре человека или меньше? Только мужчины или там еще были и женщины? Даже теперь Озомена продолжает наблюдать, считать и запоминать. Убийцы дяди ездили на «Пежо» с номерным знаком 404. Иногда Озомена и не знает, хорошо это или плохо, что дядя, ненадолго придя в сознание, что-то сообщил папе. Что такого важного он сказал? Ведь бандитов так и не поймали, хотя отец объявил вознаграждение за их поимку. Вся эта история доконала его.

– Мы уже почти приехали, – говорит Приска уже более мягким голосом. Чтение молитвы всегда действует на нее благостно. Озомена замечает, что тут почти нет никакого движения, одни только велосипедисты, как в деревне. Куда вообще Приска везет ее? За окном проплывают засеянные поля, участки земли под паром, разделенные редкими бунгало из шлакобетона. Озомена сидит прямо, вытянув шею, и обозревает окрестности. Ее мать останавливает машину, чтобы определиться с местоположением.

– Туда или туда? – бормочет она.

Озомена молчит, не у нее же спрашивают. Машина снова трогается с места, но на этот раз Приска едет медленно, подняв все окна, чтобы защититься от пыли грунтовой дороги, которая все никак не кончается.

Наконец мимо проплывают католический храм, государственная больница, Приска радостно жмет на акселератор и включает кондиционер. В лицо Озомены дует обжигающе горячий воздух, но она не ропщет.

– Не волнуйся, мы уже почти приехали. Ориентиром были церковь и больница, – говорит мама. – Попей немного водички.

Перед выездом Приска заполнила бутылку отфильтрованной водой и подержала ее в морозилке. Озомена подносит к губам покрытую испариной бутылку, и с первым же глотком освобождается от ватного привкуса во рту. Вместе с водой в рот попадает льдинка, и Озомена блаженно сосет ее, пока та не истончается до иголки, а потом девочка случайно ее проглатывает.

Дорога сужается, машина медленно продвигается вперед, сухие ветки царапают борта и окна подобно когтям. Несколько велосипедистов соскакивают на землю и прижимаются к кустам, сердито бормоча. Приска благодарит их взмахом руки, но ее полностью игнорируют. Меж бровей Приски складывается сердитая морщинка.

Наконец заросли вдоль дороги обрываются: по правую сторону тянется невысокий забор, что пропадает за густой растительностью и снова выныривает, весь залепленный разноцветными предвыборными постерами, иногда – один поверх другого. Мелькают лица кандидатов, кое-где наполовину содранные и побитые дождями. Машина минует забетонированную площадку, на которой стоит, блестя на солнце, металлический цилиндр с рычагом. Вокруг площадки буйно растет сочная трава, а отпечатки ног на земле свидетельствуют о большом количестве влаги. Источник воды посреди нескончаемой суши кажется настоящим оазисом.

– Надо же, ручная колонка! – восклицает Приска. – Даже не помню, когда я в последний раз такую видела.

Кажется, приехали: через пробел в заборе, где, по идее, должны быть ворота, можно увидеть большое пространство с множеством построек. Справа от условных ворот и выше уровня глаз к забору прикреплена новая вывеска, на которую при помощи трафарета белыми буквами нанесено название школы. Да уж, и никаких тебе внушительного вида ворот, свидетельствующих о высокой репутации данного заведения, никаких тебе отмычек ледоруба на стенах[16] или чего-то вроде этого. Впрочем, тут все же имеется один охранник: поклонившись и отсалютовав, словно имея дело с королевскими особами, он жестом пропускает их на территорию. Приска приветственно машет в ответ, польщенная проявлением хороших манер. Охранник показывает четыре пальца и указывает на четыре машины, припаркованные на большом поле напротив школьного здания. Но Приска едет куда ей вздумается.

– Мам, он велел припарковаться в поле, – подсказывает Озомена.

– Да я зажарюсь под этим солнцем. Нужно найти хоть какое-то дерево. – Но возле зданий нет деревьев, и Приска подруливает в тень, отбрасываемую длинным зданием темно-розового цвета – прямо как флакончик вентолина, что использует Мбу.

К ним подходит человек в строгой рубашке и брюках. На нем ботинки на толстой подошве, коричневые, в тон брюкам. Из-за выступающих на лице жевательных мышц этот дяденька здорово смахивает на богомола.

– Здравствуйте, – говорит дяденька, поправляя очки на носу, причем вторая, точная такая же, пара очков висит у него на шнурке. – Добро пожаловать в колледж Новус. Вы ведь миссис Нвокеке? А я Базиль Чиветара Удегбулам, дети зовут меня просто БЧ. Пойдемте со мной.

Глава 3

Трежа: ранее

В лавку мимо меня проскальзывает женщина, и я сразу узнаю ее. Все друзья моих родителей как испарились, исчезли с горизонта, но я ничего им не забуду и не прощу. Мама часто повторяла, что у меня злое сердце, потому что, если кто-то сделает мне плохо, я не остаюсь в долгу, пусть уж Бог не обижается. И вот эта тетенька – она сделала нам с мамой плохо и теперь вздумала прятаться от меня. Да пусть убежит хоть в Кафанчан[17], я ее и там отыщу.

Ее зовут миссис Уджунва Мбачи, то есть она мама Уджу, это ее младшая дочка. Мы с Уджу раньше дружили, а миссис Мбачи приходила к нам в гости вместе со своим мужем, вот его имени я не помню – просто звала его дядей. Он был какой-то там вождь и любил распивать у нас шнапс Seaman’s и все время проливал его на ковер. Мама просто вся кипела от злости и после ухода гостей звала нашу служанку Мерси, чтобы та оттерла ковер щеткой с моющим средством Elephant Blue. Мама тыкала папе в лицо своими желтыми пальцами, похожими на сырые креветки, и приговаривала: «Эй, хватит приводить в дом этих дикарей – они извозюкали наш итальянский ковер!» Папа хохотал, запрокинув голову, потому что ему нравилось, когда мама изображала сердитость, хотя на самом деле они только и делали, что миловались. Папа тогда щипал ее за щечку и говорил: «Ах ты моя Икебе Супер»[18]. Он частенько повторял, что можно спокойно усесться на маминой попе, а она пойдет себе дальше и даже не заметит. А потом он как хлопнет маму по ее икебе, а та как притворится обиженной, а он как бросит на пол монетку, и я знала, что скоро мне достанутся новое платье, туфли, сумочка, потому что прямо сейчас мы отправляемся по магазинам тратить деньги, и еще зайдем в Den’s Cook, где мне купят гамбургер и мороженое, а маме – крем-соду. Мама скажет: «Только мне без томатного сока, я его не люблю», – а ей ответят: «Мадам, да мы уже все про вас знаем». И мама подкинет им чаевых за то, что они такие вежливые и помнят, кто что любит.

То были счастливые дни для всех нас.

А потом, потратив папины деньги, мы возвращались домой, и папа ставил пластинку с песней Вильяма Оньеабора[19] «Когда все прекрасно», и они с мамой все танцевали и танцевали. Тогда мне казалось, что другой жизни и не бывает.

В те времена тетушка Уджунва запросто, под честное слово, могла отдать маме отрез ткани, мама бы потом все равно заплатила. Старые комедии, аквете[20], а еще много голландского соуса с рынка в Ониче[21]. Когда папа умер, тетушка Уджунва первая приперлась, чтобы забрать то, что считала своим, при этом я ее даже на похоронах не видела. Вот поэтому теперь она и прячется от меня в лавке, как крыса какая-то.

Я немного посидела на корточках, а потом пошла за ней. Она уже успела переместиться в ювелирную лавку Ogba Gold. Я знаю эту лавочку, мы тут раньше бывали с мамой – именно тетушка Уджунва и познакомила ее с владельцем Соло. Потому что он никогда не обдуривает, так как ходит в церковь и может поклясться на Библии. Витрина Соло выложена черным поролоном, а на нем, словно звездочки на ночном небе, сверкают всякие кольца, сережки и другие украшения. Когда маму спрашивали, она всегда говорила, что покупает только настоящее золото, а не бижутерию, хотя я не знаю, чем одно отличается от другого, ну да ладно. Это дело прошлое, и у нас больше нет никакого золота, включая мамино обручальное кольцо и мое детское колечко из золота игбо. Все осталось только на фотографиях, но и они исчезли – и те, что в альбомах, и те, что в рамках. Это папины братья все забрали. Спрашивается, зачем им фотографии, на которых их даже нет?

Я стою, прислонившись к оцинкованной стене, прохожие бросают на меня косые взгляды, но никто даже не заговорит – мол, как дела? Как поживаешь? Шлепки Silpa велики мне на пару размеров: тетушка Уджунва говорила, что лучше большие, чем маленькие, на дольше хватит. Солнце светит в глаза до самого донышка, стоит знойный полдень. Мои ресницы разбивают свет на цвета радуги – красный, зеленый, желтый, оранжевый, но я не захожу под навес, жду, когда мимо пройдет тетушка Уджунва. Я хочу, чтобы она меня увидела, хочу посмотреть ей в лицо.

Торговец напитками играет мелодию консервным ножом, проводя им по покрытым холодной испариной бутылкам в красном ящике из-под кока-колы. Ящик он держит на голове: часть бутылок пустая, в других кола, черная словно ночные небеса, и еще там есть Krest Bitter Lemon с тоником, что иногда покупала моя мама, у него вкус как у лекарства от малярии. Разомлев от жары, тетушка Уджунва выходит из ювелирного. Ох, ну и горластая ж тетка.

– Эй, ты! – кричит она торговцу напитками. – Иди сюда!

Мужчина перестает играть мелодию и оборачивается к ней. Он ни разу не взглянул на меня, и тетушка Уджунва, видно, решила, что я уже ушла.

– Содовая есть? – спрашивает она. – Холодная хоть?

– Здравствуйте, тетушка, – говорю я.

– Господи Иисусе! – Она аж подпрыгивает от неожиданности. Торговец напитками предупредительно смотрит на меня, боясь, как бы я не испортила ему торговлю. Тетушка Уджунва пытается прийти в себя от такого сюрприза: грудь ее вздымается, и она часто дышит – прямо как собака, к хвосту которой привязали автомобильную шину.

– Трежа, это ты?

– Да, это я.

Она хватается за горло, словно сердце ее вот-вот выпрыгнет из груди, рука ее обсыпана золотыми браслетами и кольцами. В моем детстве тетушка Уджунва была чернокожей, а теперь у нее только руки и ноги черные, а кожа лица высветленная и дряблая, не то что у моей мамочки. Оттого, что тетушка Уджунва так высветляет кожу, лицо ее стало желтым, как манго, которое специально держат в целлофановом пакете, чтобы оно поскорее созрело для продажи. Ее щеки и веки покрыты сетью красных прожилок. На ней кофточка из оранжевого английского кружева, меж грудей на линии декольте блестит обильный пот, а на подбородке торчат волоски. Каждому известно, что только у таких злобных женщин, как она, начинает расти борода.

– Ох, бедная девочка. Как поживает твоя мама? Дай-ка я тебя обниму.

– Моя мама ничего, справляется, – отвечаю я.

Тетушка Уджунва сощуривается и распахивает руки для объятий, но я не двигаюсь с места. Торговец напитками осторожно глядит на нас и передает тетушке бутылку содовой и бутылку с тоником.

Тетушка Уджунва зло отмахивается, прямо сотрясается от злости:

– Прочь, мне нужны прохладные напитки, не то что у тебя. – И цедит сквозь зубы: – Придурок.

Тетушка Уджунва любит строить из себя «мадам». Думает, если орать на людей, то сойдешь за важного человека. Она смотрит на меня, а я на нее, и даже глазом не моргнула. Я знаю: она хочет, чтобы я отстала, но ее мучает совесть. Она неловко переминается с ноги на ногу.

Меня так и подмывает сказать ей какую-нибудь гадость. Про дела былые и в кого она превратилась. Я ведь все видела. На детей ведь никто не обращает внимания, но я все видела, просто притворилась, будто не знаю. Ох, как она стреляла глазками в папу, пока ее муж дремал в кресле. Она и так моргнет, и эдак, будто ей что-то в глаз попало. Она у своего мужа третья жена по счету, он старый, богатый, но нигде не учился. Когда Мерси накрыла на стол и все сели за трапезу, тетушка Уджунва дотрагивалась своими туфлями до папиных ног под столом. Папа ей улыбнулся, но она-то не поняла, что он просто сделал так из жалости, а я вот поняла. Все-таки ее муж правда старый и пахнет как прогорклый огили окпеи[22]. Все кругом знали, что он прятал деньги под матрасом по старинке, а мой папа помог ему пустить их в дело. Ну, что-то про импорт и экспорт.

Мне нужно как-то выпросить у нее деньги, и я засунула гордость куда подальше.

– Тетушка, как поживает Уджу? – спрашиваю я, склонив голову набок. – Давно ее не видела.

– О, с ней все хорошо. А она все спрашивает, когда можно вас навестить, да вот только замоталась с учебой. Им так много задают…

Она вдруг замолкает, понимая, что, по идее, сейчас я должна быть в школе. Вот глупая женщина.

– А вы разве знаете наш новый адрес? Я могу завтра зайти за вами и проводить к маме. Если хотите, давайте отправимся прямо сейчас. Вы ведь на машине? – спрашиваю я.

Тетушка Уджунва растерянно оглядывается в надежде, что тут окажется хоть кто-нибудь из ее знакомых, чтобы окликнуть ее и завязать разговор. Тогда она сможет от меня отвязаться.

– Ах нет, моя машина в ремонте, но я разыщу ваш дом и обязательно наведаюсь, хорошо?

Она роется в сумочке и вытаскивает десятинайровую[23] банкноту. Банкнота вся мятая, и тетушка пытается разгладить ее ладонями.

– Маме моей все еще нездоровится, она постоянно спит. Вчера она проснулась и звала вас: «Уджунва, Уджунва». Я уже два дня как голодная, а тетушка Оджиуго как уехала в Нквелле-Эзунака[24], так и не вернулась. Вы же помните мамину сводную сестру? Да, ту самую, что занимается фермерством. Ее муж запретил нам видеться.

Я кривлюсь в плаксивой гримасе, заламываю руки, но денежки уже у меня в кармане. Тетушка Уджунва поглядывает на часы, всем своим видом намекая, что больше не хочет давать мне денег, и я злюсь. Разве мой папа не помог им развернуться на полную катушку? Я сама слышала, как он рассказывал про это моей маме. Они сами приползали к папе за помощью, словно он был самим Иисусом. Надо же, и теперь эта тетка собирается бросить меня посреди рынка Эке Ока[25] с замасленной купюрой в десять найр, что прошла через сотни чужих рук?

– Давайте посидим под навесом, тетушка, тут слишком жарко.

– Нет, нет. – Откашлявшись, она изображает на лице улыбку, и треснувшая на губах помада разглаживается. – Я уже все купила.

Она просто хочет, чтобы я убралась куда подальше. Ведь я дочь «того самого человека», и она хочет забыть, что мы вообще когда-то были знакомы. И тут я начинаю реветь в голос. Прохожие оглядываются. Я выжала из себя еще несколько слезинок, а из нее – еще пять найр. Вот же скаредная женщина! Тетушка Уджунва засовывает сумку под мышку и быстро уходит, даже не отреагировав на мое «спасибо».

Из ювелирки я перехожу в ряд с товарами для детей, брожу среди игрушек-пищалок и прилавков с крошечной одеждой. Тут пахнет детской присыпкой: взрослые проверяют ее на себе, втирают в кожу и сами пахнут как младенцы. Еще бы, кому не понравится так пахнуть? Но вот Мерси, например, затаскивая меня сюда, не любила терять время понапрасну, быстро затоваривалась и уходила. И вот теперь я медленно бреду вдоль рядов, пожирая их глазами. А куда же еще податься? Мама постоянно спит и даже не заметит моего отсутствия.

Торговцы что мужчины, что женщины, а также их подручные, что учатся искусству продавать, все смотрят на меня. Потому что по Эке Ока не принято праздно расхаживать, да еще загребая ногами, как я. Это в супермаркете, где все аккуратно расставлено по полкам, в какую дверь войдешь, в такую и выйдешь, а здесь слишком много боковых проходов, через которые можно убежать воришке. Поэтому мужчина, обвешанный образцами присыпки, подозрительно сверлит меня взглядом. Я хочу ответить ему тем же, но тут вижу беременную женщину: она сидит на скамеечке в тени и разглядывается детскую ванночку. Я метнулась было к ней, но мужчина перегораживает мне дорогу:

– А ну кыш отсюда, – говорит он.

Я выворачиваю шею, чтобы заглянуть за его толстый живот и обратиться к этой женщине.

– Тетенька, пожалуйста… – Я прикладываю руку ко рту, давая понять, что голодна. Я видела, что именно так делают мальчишки-попрошайки. – Пусть у вас родится прекрасный, крепкий мальчик. Пусть дом ваш будет полон сыновей. – Женщина смеется.

– Ничего не давайте ей, – предупреждает мужчина. – Вы разве не видите, что она прогуливает уроки? – Он поворачивается ко мне: – Ты почему не в школе?

Меня так и подмывает спросить: разве он не видит, насколько мне мало́ мое школьное платье? Да я даже швы в подмышках распорола, чтобы в него влезть. И вообще – какое ему дело? Торгуешь присыпкой – и торгуй себе.

– У вас один за одним родится много сыновей, ваш дом наполнится счастьем, – продолжаю я, зная, что родителям важнее иметь сыновей, чем дочек.

– А вдруг я хочу девочку? – говорит женщина. Она совсем юная, почти сестра мне. Ее накрахмаленный бубу[26] и шарф свидетельствуют о том, что замуж она вышла совсем недавно. Это парная одежда, которая должна сочетаться с одеждой мужа и быть пошита из одинаковой ткани. Небольшая щербинка между верхними зубами придает ей особую прелесть, и вся она звенит и вибрирует счастьем, словно горячий красный рис джолоф. Женщина протягивает мне пять найр, я засовываю их в карман и продолжаю распевать дифирамбы:

– Да будет ваш брак счастливым, пусть за столом собирается большая семья, и пусть вы проживете долго, чтобы увидеть детей своих детей, – так говорит Господь, Пастырь наш.

Женщина вытаскивает из сумочки пачку печенья и протягивает мне. Мужчина гонит меня прочь, ему не нужны тут попрошайки.

Теперь у меня целых двадцать найр. Аллилуйя-аллилуйя! Я брожу вдоль рядов с косметикой Ogba Cosmetics, но меня немного пугают тутошние молодые продавцы: вороты их рубашек расстегнуты, грудь волосатая, и у многих на шее золотые цепи. Некоторые осветляют кожу на лице, прямо как тетушка Уджунва. У двоих на волосах перманент, и с черных упругих локонов стекает на шею активатор для завивки волос. Прическа эта называется «локоны Джерри»[27]. Я тоже так ходила до шести лет, а потом, когда пришла пора поступать в школу, мама стала заплетать косички – не сама, конечно, сама она не умеет. Она водила меня к мастеру, каждые выходные мне заплетали новые косички. А когда мне исполнилось десять, всем уже стало плевать на мои волосы. Мама впала в спячку, а папы не стало, чтобы сказать ей: «Икебе, не пора ли тебе заняться волосами нашей дочки? Ведь неделя уже прошла». Тетушка Оджиуго купила мне такую расческу с бритвой – расчесываешься и одновременно стрижешься. Но перед этим основную часть волос она состригала ножницами.

Торговцы косметикой ухоженные прямо как женщины. Это, наверное, чтобы завлечь побольше покупательниц. Они стоят напротив друг друга и сплетничают, а когда подходят девушки, они поедают их глазами и так нежно-нежно хватают за руки. И говорят нараспев: «Ифеома, я хочу жениться на тебе, подари мне свою любовь». Ну, в смысле если девушку зовут Ифеома. Или выкрикивают более обычное: «Биа, Чи-чи, заходи в мой магазинчик!» Или: «Нгози, у меня есть все, что ни захочешь!» Иногда, вот так хватая за руки, они могут поцарапать тебя наручными часами, и тогда девушки сыплют оскорблениями, но юношам нипочем, они только хохочут еще громче. Я, конечно, обожаю запах косметики. Вот на прилавке лежит горка «Клеопатры» – это мыло, которым пользовалась мама. Но сейчас для меня еда важней всякой там «Клеопатры».

В мясном ряду я нахожу требуху. Когда папа еще был жив, он любил на праздники забивать животных. Барана на мамин день рождения, козленка – на мой, а на Рождество – корову, и он всегда делился с соседями, с теми, кому меньше повезло в этой жизни, с сиротками и вдовами. Теперь вот не повезло мне, и я знаю, что еда – это главное, просто надо ее правильно приготовить. Я торгуюсь, как меня учила Мерси. Продавцы любили ее подкалывать: что это она так жадничает – ведь деньги-то не ее. Но это они так, в шутку, потому что на самом деле хотели заполучить ее в постоянные клиентки.

Эх, Мерси. За ней пришли и забрали, как какую-то вещь. Это сделал тот же самый человек, который в свое время привел ее в наш дом. Она звала его дядюшкой Джо. Он был кем-то вроде агента – привозил из деревень девушек и устраивал их служанками в городских домах. В то время мама еще не впала в спячку и умоляла Джо оставить Мерси, потому что она стала мне как старшая сестра.

– Ну что за жизнь у нее будет в деревне? – говорила мама. – Пусть она поживет у нас, проучится два года, получит сертификат. Ведь тогда ее ценность возрастет и для вас. Мерси сможет выбрать себе работу по вкусу и даже нанимать других людей.

Я смотрела, как мама умоляет дядюшку Джо, и понимала, что она слишком льстит ему. Его забота – пристроить девушку и брать за это проценты, большие деньги, между прочим. По мнению Мерси и других девушек, дядюшка Джо специально расселял их подальше друг от друга, чтобы они якобы поскорее выучили язык игбо. Но на самом деле он просто не хотел, чтобы они обменивались информацией насчет того, кто сколько получает и какие проценты ему отстегивает. Как-то Мерси столкнулась на рынке с одной из таких девушек, и та призналась, что дядюшка Джо пересылает ее родителям совсем крохи, а остальное прикарманивает. Мерси сразу же доложила об этом маме, и та отрезала Джо от подобных махинаций, сама стала пересылать деньги родителям Мерси в Ипот Экпене[28]. И вот дядюшка Джо снова появился у нас.

Мама говорила Мерси, что мы не сможем ей платить, пока дела не наладятся. А Мерси ответила – куда мы, туда и она. Даже если нам придется сидеть на одних кокосах, она разделит с нами эту участь. А потом заявился дядюшка Джо и заговорил с мамой на смеси игбо и английского. Смысл был примерно таков:

– Она выйдет замуж, за нее готовы заплатить выкуп. Что вы от меня-то хотите?

– Давайте я поговорю с ее отцом, – предложила мама.

– Он не будет с вами говорить, мадам. Требует вернуть его собственность немедленно. Что я могу поделать? Она тут баклуши бьет, а отцу голодно.

И тут дядюшка Джо гордо выпрямился, хотя сам едва доставал до маминой груди, такой он был коротышка.

– Прошу вас, мадам, давайте не будем ничего усложнять, – сказал он уже на обычном цивильном языке. И он так посмотрел на нее, как будто был ей ровней.

Мерси пошла собирать вещи, и я видела, как она горько плачет. Она пришла в наш дом с одним пакетом, где лежали расческа, вазелин, два платья да зубная щетка, а уходила с двумя полными чемоданами. Мама очень для нее старалась. А потом пришли папины братья и забрали остальное наше имущество – именно после этого мама и впала в спячку.

Перед тем как спуститься вниз, Мерси плаксиво высморкалась и умыла лицо – не хотела, чтобы дядюшка Джо видел ее такой и рассказал все ее отцу. Ибо какой ребенок не станет радоваться, возвращаясь к собственным родителям? Вот я, например, не плачу, слезами горю не поможешь.

Мясник вежливо кашлянул.

– Так вам заворачивать товар или нет?

Вот он кладет требуху в грязный и склизкий целлофановый пакет. Я прошу для надежности добавить еще один, но он требует за это дополнительные деньги. Я отказываюсь, беру пакет и ухожу.

Кто-то толкает меня в спину, и я падаю.

– Ой, простите!

Передо мной – стайка мальчишек в рваных шортах и майках. У того, что врезался в меня, еще и короткая жилетка. Предплечья его худые, но крепкие, как у деревенского. Он помогает мне подняться, а ребята становятся в круг и как бы отряхивают меня от пыли, шерсти животных и осколков костей, которые обычно летят во все стороны, когда мясники рубят мясо. Я пытаюсь отбиться от вездесущих рук мальчишек.

– А ну отвалите! – кричу я. Они разлетаются, словно саранча, что хорошо поживилась на чем-то. Крепко держа в руке пакет, я иду дальше к продуктовым рядам. На прилавках лежат горки гарри, то есть клубней кассавы[29], мешочки и тазы с измельченной кукурузой, с нежной мукой из маниоки, из которой обычно варят кашу нни ока[30]. А еще тут есть стручки окры[31], полно всякой зелени и ребристых тыкв угу. Я выбираю самую доброжелательную продавщицу, из тех, что всегда положит добавки.

Она уже упаковала мне в пакет немного гарри, я лезу в карман за деньгами, но вместо них – одна дырка. Женщина смотрит на меня с прищуром, словно я обманщица какая-то. Горло спирает, в голову ударяет кровь.

– Девочка, ты будешь покупать или нет? – спрашивает продавщица, а мне даже сказать нечего. Она забирает у меня пакет и высыпает гарри обратно в таз, так что образуется высокая горка.

По моей щеке скатывается слеза. Нет, мне вовсе не хочется плакать, просто нужно отыскать деньги, но я все равно плачу.

– Ха! Тебе лучше уйти и не портить мне торговлю. Ты хоть знаешь, что из гарри я также делаю салаку на продажу?[32] Так что все на свете стоит денег.

Меня начинает трясти. Я понимаю, что деньги украл тот мальчик-вожак. Интересно, как долго они следили за мной? С того момента, когда тетушка Уджунва дала мне пятнадцать найр? Или когда светящаяся от счастья беременная женщина одарила меня пятью найрами? Внутри меня все обрывается, словно кто-то обрезал все ниточки, которыми я была сшита. Слезы застилают глаза, а я пытаюсь понять, в какую сторону убежали мальчишки. Я ищу их как безумная, заглядываю где только можно, и только слышу отовсюду: «Уходи прочь!» Но ведь меня обокрали. Я стою и дрожу, пока меня не начинают кусать муравьи-солдаты.

Я сажусь на землю в надежде, что мальчишки вот-вот пройдут мимо меня. Разве вор не стремится вернуться к месту совершенного преступления? К тому же мальчишки наверняка облюбовали для себя именно эти ряды. Агарача должен вернуться[33]. Стоит только подождать, и они вернутся. Несмотря на засуху, земля тут влажная: женщины отходят в этот закуток, чтобы ополоснуть водой овощи. Рядом плачут морковки, гранаты анара, кочаны цветной капусты – круглые и белые, словно нарывы, наполненные гноем. И вот так, сидя в грязи возле поддонов с плачущими овощами, я тоже позволяю себе заплакать – одной каплей влаги больше, одной меньше. Но кому понравится, что я тут сижу? Бездельница. Подойдя ко мне и убедившись, что уж точно я не умираю, женщины прогоняют меня прочь. Но я не пойду домой. Я выбираю сухое местечко возле сладкого картофеля ямс. Торговцы, пожилые мужчины в присборенных с боков полосатых шапочках мази[34], пьют пальмовое вино, обмениваясь добрыми пожеланиями, а из переносного радио слышится песня Криса Мба[35]. И никто меня не прогоняет.

Когда под моим носом проходят чьи-то ноги, все поспешно сворачивают торговлю. Незнакомец обут в коричневые кожаные мокасины с резко задранными мысками. У него длинные тонкие руки, а в руках – пакет, из которого пахнет… Я узнаю этот запах, запах угили[36], который я терпеть не могу. Угили воняет гнилью, его едят только дикари, но почему-то мой желудок начинает радостно урчать. Я поднимаю глаза на незнакомца. Он тонок как ящерица, и еще у него усы. Он жует угили, усы его шевелятся, из-за чего создается впечатление, будто у этого человека не один рот, а два. Когда он глотает, на его шее туда-сюда ходит кадык.

– Если ты отдашь мне мгбилима афо[37], угощу тебя угили, – говорит он, указывая на мой пакет с требухой.

Я растерянно моргаю, отчего в ушах слышится: щелк-щелк. От соленых слез стягивает кожу на лице.

– А что там у вас, манго? – спрашиваю я.

Мужчина разочарованно вздыхает, но безо всякой злости.

– Эх, детки, ничего-то вы не понимаете – что хорошо, а что плохо.

– Если вам нужна требуха, то я заплатила за нее семь найр.

Он смеется:

– Я не предлагаю тебе денег.

– Ладно, тогда меняю на ваш полный пакет. – Представления не имею, зачем мне угили, но бизнес есть бизнес. В конце концов, я могу попробовать продать угили. Или можно спросить у кого-нибудь, как вытащить из него мякоть и сварить из этого суп для мамы.

– Ты это серьезно? – спрашивает незнакомец, но я знаю, что он отдаст мне пакет. Во-первых, он сам предложил обменяться, а во-вторых… Есть какая-то другая причина. Незнакомец смотрит мне прямо в глаза – точь-в-точь как это делал мой папа.

– Ну так вы забираете требуху или нет? Смотрите, какая она сочная. Жена сварит вам вкусный суп, и по вкусу он будет похож на креветочный.

Обычно требуху мама скармливала собакам. Она специально ее пересаливала, чтобы они пили побольше воды.

А мужчина стоит себе и жует, улыбается вместе со своими усами, но при этом я не вижу его рот.

– Нгвану[38], давай, – соглашается он и отдает мне пакет с угили, а я ему – пакет с требухой. Один угили выкатывается из пакета, я бегу за ним и поднимаю с земли.

И вот тогда у меня появляется возможность внимательно рассмотреть его ноги и его мокасины.

– Ты торгуешься прямо как твой отец. – Незнакомец разрывает пакет, вытаскивает длинный розовый кусок требухи и засовывает ее в рот, как спагетти.

Я успела увидеть, что его ноги не касаются земли.

Глава 4

Озомена: день сегодняшний

БЧ Удегбулам не из тех, кто хочет побыстрей от вас отвязаться. Он все нам подробно рассказывает. Что преподает в школе английский. И что Озомена будет учиться в его классе. Медленным шагом он ведет Озомену и Приску в сторону длинного бунгало и приглашает внутрь. Первая комната – его кабинет, а дальше – классные комнаты для девочек.

– Да, у нас учатся и мальчики, и девочки, но мы их не смешиваем. При посещениях вы сами в этом убедитесь, – объясняет директор, роясь в ящиках стола. Приска слушает и уважительно кивает. Наконец БЧ вынимает тонкую папку «Экзаменационные вопросы» с зелеными разделителями. Озомена сидит напротив на стуле с обивкой из искусственной кожи и чувствует, как часто пульсируют жилки на ее запястьях. Она бесцельно смотрит на свои руки, а потом на белые гольфы, их резинка больно впилась в ее коричневые икры. Вентилятор под потолком не работает – сегодня в школе отключено электричество. Слева стоит скамейка, а за ней на бледно-голубой стене виднеются грязные продолговатые следы, оставленные потными спинами учеников. За директором – дверь с табличкой «Доктор Винсент С. Удегбулам», а чуть ниже «Директор», сам же БЧ сидит лицом к арке, через которую они сюда вошли.

Директор куда-то отлучается, прихватив папку, и Приска тихо говорит дочери:

– Надеюсь, это настоящая полноценная школа, а не какой-то там семейный бизнес. Подобные заведения требуют огромных вложений. – Приска задумчиво кусает губы. – Во-первых, на входе нет ворот, во-вторых, Угдебулам совмещает директорскую должность с преподавательской. У него вообще есть квалификация или он сам себя назначает?

Но Озомене тут нравится. Она даже ведет себя так, словно ее уже приняли, от чего становится страшно и одновременно радостно. Мама хочет, чтобы она училась в средней школе, значит, Озомена просто обязана пройти экзамен. Она сжимает в руках картонную папку с математическими задачками, она все выучила назубок. Девочка поправляет папку, подушечки ее пальцев оставили на ней влажные следы.

Наконец возвращается БЧ с пачкой писчей бумаги.

– Пойдем, – говорит он Озомене.

– С Богом! – кричит Приска дочери вслед.

При ходьбе у Озомены хрустят коленные суставы, словно она просидела на одном месте сто лет. Вместе с директором они пересекают песчаную площадку – БЧ ведет ее к тому самому розовому зданию, возле которого припаркована их «Хонда». Тень от здания уже переместилась, и водительское кресло снова жарится на солнце. Озомена поднимается за директором по ступенькам, ботинки БЧ издают глухой стук подобно скорлупе расколотого кокоса, и этот звук эхом разносится вдоль школьной веранды.

– Вот здесь у нас компьютерная лаборатория, – объясняет директор, понижая голос.

Озомена вежливо кивает, уже представляя себя в идеально чистой комнате со светлыми стенами – в точности как в отцовской операционной.

– Дальше у нас кабинеты физики и химии, а вон там – спортивный зал. Все ученики с первого же года изучают все базовые науки, включая экономику, сельское хозяйство и основы технологий. Вот такая у нас школа «Новус», учиться всему надо смолоду.

БЧ говорит как по писаному, но Озомену не нужно ни в чем убеждать. Ей нравится хотя бы то, что школа находится далеко от дома, подальше от Приски и Мбу, которые постоянно ее третируют. Пусть здесь будет ее собственный маленький мир, без необходимости дружить с младшими братьями и сестрами подружек Мбу. Тут никто не будет полоскать их семейную историю, намекать на мнимую ущербность Озомены.

БЧ идет вдоль веранды, толкает дверь в химическую лабораторию. Озомена делает первый шаг и замирает: после слепящего света веранды глазам нужно немного привыкнуть, чтобы увидеть хоть что-то. По легкому шороху она понимает, что в классе они не одни. БЧ идет по проходу между партами, потом вдруг останавливается, чем-то озадаченный.

– Так, – говорит он, глядя на запястье – наверное, чтобы узнать время. Но Озомена точно помнит, как он расстегивал свои массивные часы на толстом кожаном ремешке, чтобы вытереть носовым платком вспотевшее запястье. – Ах да, – бормочет директор, разворачивается и глядит на стену.

– Эти часы не работают, – говорит девочка за партой, оторвавшись от своей писанины. Она смотрит на свои наручные часы. – У нас остался один час и пять минут, сэр.

– Прекрасно, прекрасно, – говорит БЧ. – Нвокеке, садись-ка вон там. – Директор показывает Озомене ее место. Вторая девочка пока молчит и грызет колпачок своей шариковой ручки, словно это лакомство какое-то.

Озомена отодвигает стул и присаживается, боязливо поглядывая на заставленные лабораторным оборудованием столы: тут и шланги для бунзеновских горелок, и мензурки, и пробирки, и пипетки в сетчатых подставках. Она не знает, как все это называется, но догадывается, что оборудование привезено из-за границы и стоит больших денег. БЧ кладет перед девочкой чистые листы бумаги и благоговейно вытаскивает из папки экзаменационные вопросы.

– Разговаривать во время экзамена запрещается. Мы ожидаем от вас соответствующего поведения как потенциальных учениц нашей школы. Никаких обсуждений и подсказок. Сейчас у нас… – Он опять пытается взглянуть на наручные часы и сердито бурчит, вспомнив, что оставил их в офисе.

– Сейчас без пятнадцати час, сэр, – говорит все та же услужливая девочка. Она постарше Озомены, примерно ровесница Мбу. У нее темная кожа и упругие локоны с высветленными кончиками, словно обсыпанными песком – рука так и тянется стряхнуть его с волос.

– У тебя два с половиной часа, чтобы ответить на вопросы по английскому, математике и общему кругозору, – говорит директор. – Можешь приступать.

Озомена сразу же сосредотачивается и забывает про директора. Она даже не слышит, как он смешно следует к двери на цыпочках и тихонько прикрывает ее за собой.

Озомена начала с любимого английского. Просмотрев вопросы, она берется за дело. Далее – вопросы на общий кругозор. Озомена не спешит, давая себе подумать, как советовали учителя.

«Назовите самую высокую гору в Африке».

Девочка пишет ответ: «Килиманджаро».

«Имя первой женщины – лауреата Нобелевской премии».

«Мария Кюри».

«За достижения в какой области была получена премия?»

«Химия», – пишет Озомена, но затем исправляет на «физика».

«Имя Генерального секретаря ООН».

«Бутрос Бутрос-Гали».

Озомена мысленно благодарит отца – именно одна из его шуток и помогла ей дать сейчас правильный ответ. Девочка отвлекается на грустные воспоминания об отце, а когда глядит на часы, перешедшие ей от Мбу, то понимает, что потеряла на переживания целых десять минут.

«Столица штата Гонгола».

Это вопрос с подковыркой, но Озомена довольно улыбается. Вопросы подобного рода – отличный повод продемонстрировать свою эрудицию. Недаром после молитвы на школьной линейке ученики каждый день перечисляли вслух названия всех тридцати штатов и их столиц. Поэтому Озомена знает, что штат Гонгола перестал существовать в прошлом году[39]. Дрожащей от волнения рукой она записывает ответ: «Штата Гонгола более не существует на политической карте Нигерии». Она специально употребляет такую цветистую фразу, чтобы показать свое умение красиво излагать мысль.

Вопросы по математике заставляют ее сконцентрироваться в полную силу. Первые две задачки простые, а на следующих она застряла. Озомена задумчиво щелкает костяшками пальцев, варианты решений роятся в голове, как всполошенные мухи. Девочка отрывает голову от работы и осматривается. Вот складная грифельная доска, рядом – периодическая таблица Менделеева, на длинной подставке сбоку стоит какой-то лабораторный аппарат. По стенам развешаны химические формулы и правила, в которых она пока не разбирается. В полумраке комнаты окна сияют белыми яркими квадратами. Озомена осиливает еще пару задачек, медленно выводя решение.

Она шевелит носом, почувствовав рядом запах вареных яиц, и прямо над головой раздается голос:

– Ты так лихо писала, что остановилась-то? – Озомена поворачивает голову. Это та самая девочка, что грызла колпачок ручки. У нее короткие волосы, уложенные розовым маслом и зачесанные назад. Рубашка оверсайз и джинсы. Девочка тыкает обгрызенным ногтем в исписанную страницу и авторитетно заявляет:

– Вот тут у тебя неправильно.

Закрыв лист рукой и стараясь подражать своей строгой маме, Озомена отвечает:

– Нельзя вставать со своего места и разговаривать.

– И тут тоже неправильно, и тут, – продолжает девочка, вытягивая шею и вчитываясь в писанину Озомены. – Ты что, не сечешь в математике? Могу помочь.

– Нет уж, спасибо. – Озомена опасливо глядит на дверь и сопит, опасаясь неприятностей. – Не мешай, мне нужно закончить работу.

Девочка молча пожимает плечами, но не уходит.

– А я уже закончила.

Сзади гремит по бетонному полу отодвигаемый стул, Озомена оборачивается. Неужели эта девчонка с часами сейчас наябедничает на нее? Она вытирает пот под носом, твердо вознамерившись игнорировать назойливую «помощницу». Выпрямившись, как и положено старательной ученице, она продолжает решать пример, пытаясь вспомнить формулы, но от сомнений почерк становится неуверенным.

– А меня Обиагели зовут, – говорит девочка в клетчатой рубашке. – Я слышала, как учитель назвал твою фамилию – Нвокеке. А как твое имя?

Озомена сердито откашливается. Ей так и хочется сказать: «Отвали и сядь на свое место», – но она молча наклоняется над партой, загораживая свою работу.

– Это у тебя ответы неправильные, Обиагели, – слышится за спиной мягкий голос.

Обиагели возмущенно возвращается на место и начинает спорить со второй девочкой. Озомена нервно поводит плечами, наконец не выдерживает и поворачивается к девочкам.

– Вообще-то у нас тут экзамен! – шипит она. – Вы что, неприятностей захотели? – Ее просто возмущает такое наплевательское отношение. Озомена очень правильная и считает, что все это непозволительно.

Девочка смотрит на часы и говорит Озомене:

– У тебя еще есть время, расслабься.

– Да, но я еще не все доделала, – огрызается Озомена.

– Меня зовут Ифенкили Персифона Озонду, или просто Нкили, – говорит девочка. Подойдя к Озомене, она всматривается в ее каракули. – Обиагели права, этот пример ты решила неправильно.

С левой стороны снова возникает Обиагели.

– Можете представить себе такое имечко? – говорит она. – Персефона – это же как телефон. И почему Ифенкили? Можно подумать, что ты красавица.

– Конечно, красавица, – говорит Нкили, берет у Озомены ручку и начинает вписывать решение прямо в ее работе. – Вот так нужно, чтобы сошлись обе части уравнения. – Озомена и глазом не успела моргнуть, как Нкили все переделала своим почерком. Озомена с сомнением глядит на решение.

– Нет, нас не так учили, – с отчаяньем в голосе произносит она, но Нкили не обращает на нее внимания: высунув язычок, она продолжает вписывать свой ход решения. У нее длинный прямой носик, и от ее дыхания край страницы трепещет, словно крыло бабочки.

– Нет, погоди, стоп. – Озомена пытается отобрать ручку.

– Не веришь – посмотри у меня, а я пока закончу у тебя, – говорит Нкили и кидает перед Озоменой свою сделанную работу.

– Но ведь все сразу поймут, что это не я писала! – возражает Озомена. Она уже злится и сопит как паровоз. – Не трогай мою работу. – А потом взгляд ее падает на страницы Нкили, и она понимает, что из двадцати упражнений по английскому у нее правильно сделаны только шесть.

– У тебя в английском куча ошибок.

– Ну так исправь, пока я тебе помогаю, – говорит Нкили, не отрываясь от своего занятия.

– А что там с общими вопросами? – спрашивает Обиагели. – Эй, дай-ка глянуть, что она там написала. По ним она вроде не сомневалась.

– Я могу тебе продиктовать, – предлагает Озомена, уже смирившись с ситуацией. Сердце бухает в груди – вдруг их застукают за списыванием?

Заметив волнение Озомены, Нкили говорит:

– Ладно, все, давайте по местам.

– Но я оттуда не услышу, – ноет Обиагели.

– Ну все, хватит. – Озомена забирает свои странички, прижав их к столу ладошкой. Вздохнув, она исправляет ошибки в ответах Нкили, возвращает ей ее работу, та бегло просматривает правки.

– Интересно, я наберу достаточное количество баллов? – спрашивает она.

Обиагели отрывает руку Озомены, чтобы подглядеть какое-то упражнение, бормочет под нос «ой, точно» и что-то исправляет у себя.

Озомена убирает в папку математические упражнения, наводит порядок на парте и встает. У нее еще есть время, чтобы все переписать начисто, перечеркивания чужим почерком приводят ее в ужас. Что же она натворила? Но если попросить чистую бумагу, возникнут вопросы, а она не может выдавать девочек. И потом, Нкили вроде не сомневается в своих правках. Так стоит ли рисковать, если хочешь попасть в эту школу-пансион? Во всяком случае, упражнения по английскому и вопросы на общий кругозор она написала сама. Пока Озомена стоит, преисполненная сомнений, дверь открывается, впустив в комнату поток жаркого воздуха.

– Так, время истекло, – говорит БЧ. – Нвокеке, ты все успела?

– Дда, сэр, – заикаясь, отвечает Озомена, подходит к директору и сдает свою работу. Следом за ней это делают Обиагели и Нкили. Девочки выходят на улицу, пока директор запирает дверь. На солнце темная кожа Нкили разительно контрастирует с ее золотистым мелированием, выдавая в ней мулатку. На пальчиках ее рук и ног – бледно-розовый перламутровой маникюр, одета она в узорчатые легинсы (серебристый плющ, обвивающий пурпурные цветы) и короткую льняную сорочку с вырезом, приспущенным на плечи. Часы у Нкили – марки Casio, с мини-калькулятором, хотя на экзаменах им запрещено пользоваться. Неужели Нкили нарушила правила? Озомена понуро опускает плечи.

Видя, какой у нее побитый вид, Обиагели хлопает Озомену по плечу:

– Да не бойся ты. У меня тут братья учатся, и они сказали, что экзамены не имеют особого значения. Главное, чтобы у родителей были деньги за оплату обучения. У твоих родителей есть деньги?

– Ну ты даешь, Обиагели, – говорит Нкили, считая, что может позволить себе такую фамильярность с соучастницей. – Прикуси язык и думай, что говоришь!

Озомена скидывает с плеча руку Обиагели.

– Провалить экзамены может только последний тупица, – не унимается Обиагели. Она оценивающе глядит на Озомену. – Надеюсь, ты не тупица. Я же у тебя списывала.

Несмотря на стресс и чувство вины, Озомену разбирает смех.

– И вообще я не тупица, а Озомена. Ты сама тупица.

– Если ты задружилась с тупицей, то есть со мной, тогда ты вообще тупица в квадрате.

– Обиагели! – с упреком вскрикивает Нкили, но и сама уже начинает смешливо похрюкивать. БЧ обходит смеющихся в голос девочек. Озомена набирается храбрости и спрашивает:

– Сэр, а когда будут известны результаты? – Ой, что-то стало страшно.

– Через несколько минут и узнаете, – отвечает БЧ. Вот странно: даже когда он молчит, то все равно продолжает шевелить челюстью. – Я отдам работы на проверку профильным учителям, они уже на месте и ждут. Ну а сам я, разумеется, проверю упражнения по английскому.

Девочки стоят на тротуаре и болтают, но тут Озомена вспоминает про маму. Приска точно видела, что директор вернулся в здание, и гадает, куда подевалась ее дочь.

– Пошли в нашу машину, – с улыбкой предлагает Нкили. Улыбка у нее получается странная – верхняя губа заходит на нижнюю. – У меня есть чем перекусить, есть сок и минералка. Наш шофер припарковался с той стороны здания. – Она указывает в сторону школы, и Озомена понимает, что не посмеет внаглую пройти мимо собственной мамы.

– Ну? – спрашивает Обиагели.

Озомена мотает головой.

– Нет, меня мама покормит.

Она знает, как Приска воспримет девочек. Она посчитает их слишком развязными и наверняка скажет, что родители плохо ими занимаются. Но Озомена уже на стороне новых подружек, даже если им больше не доведется быть вместе.

Озомена сидит на заднем сиденье и уминает сэндвич с сардинами, Приска примостилась на переднем пассажирском, в тени. Обернувшись к дочери, она говорит:

– Нас зовет директор, поторопись.

Озомена быстро дожевывает сэндвич, стараясь не набивать щеки как хомяк. Подбородок измазан в растаявшем маргарине, Озомена спешит, спотыкаясь, за мамой, на ходу вытирая лицо носовым платком. Две ее новые подружки уже в кабинете директора, рядом с Обиагели сидит скучающий мальчик постарше.

– Вы все зачислены, – объявляет БЧ. – Вот список всего необходимого для проживания в пансионе и для обучения как такового. Вот расписание на четверть и наши расценки. – Директор отдает распечатки Приске, брату Обиагели и Нкили, потому что она тут сама по себе. Нкили молча поднимает вверх два больших пальца, но Озомена делает вид, что не заметила, и утыкается в мамину бумажку с эскизами школьной формы и внеклассной одежды. Сердце, только что готовое остановиться от волнения, начинает радостно биться, комок в горле из-за наспех съеденного сэндвича исчезает.

– Поздравляю вас, и до встречи в сентябре.

По дороге домой Озомена впадает в полудрему, но Приска вдруг говорит:

– Только я не поняла, почему он не сказал, кто из вас набрал большее количество баллов?

Глава 5

Трежа: ранее

На следующее утро я нахожу возле наших дверей пакет с угили. Страх пробирает меня от пяток до макушки, и начинает дергаться левый глаз, а это плохая примета. Поэтому я хватаю себя за ресницы, чтобы тик прекратился.

Я вспоминаю, как он ел сырую требуху, и рот наполняется слюной. Я бежала от него со всех ног, забыв обо всем и бросив пакет с угили. Я бежала, сердце в груди стучало как сумасшедшее, неслась до горечи во рту. И что толку? Он все равно отыскал меня. Я беру пакет и выкидываю его в мусорный бак. Я усаживаюсь на лавочку во дворе и смотрю, как местные дети уходят в школу – я бы тоже так хотела. Ночью сон мой чуток, я просыпаюсь от малейшего шороха. Под ухом пищат комары, и когда я хлопаю их, то на какое-то время глохну. Мама все время разговаривает во сне, но все равно не просыпается. Спячка продолжается вот уже много месяцев. Иногда она не просыпается неделю, две, три, четыре недели, а иногда спит совсем немного. Например, в прошлый раз она проспала всего три дня, но даже и в бодрствующем состоянии была как лунатик, разговаривала с кем-то несуществующим. И хотя глаза ее были открыты – не поймешь, спит она или нет.

У меня так громко урчит в животе, что даже крысы пугаются – перестают грызть дощечку у нас под дверью и убегают.

А потом на следующее утро я обнаруживаю возле задней двери коробку, заклеенную скотчем. Я даже к ней не прикасаюсь и не принюхиваюсь, а пытаюсь разбудить маму. Но это почти невозможно, если только она сама не проснется. С ней справлялась только тетушка Оджиуго, но и ей приходилось постараться. Но я все равно тормошу маму: ведь происходящее мне не осилить в одиночку, мне так нужна моя мамочка.

– Мама, мама, проснись.

Мама зовет во сне отца, переворачивается на другой бок и продолжает спать.

С улицы слышится голос хозяйки, что сдает тут всем комнаты. Она сидит на лавочке перед своим домом и покрикивает на всех. Она горластая, да, но голос ее звучит глухо, словно из-под маскарадной маски. Или у нее что-то лежит во рту, мешая потоку воздуха в гортани. Под скамейкой сидит ее пес Капитан и грызет свой хвост, потому что его донимают мухи – но больше всего они доставучи до его ушей. И тут вдруг я замечаю, что коробка пропала и через двор прочь от наших дверей спешит хозяйкин внук Ифеаний, уносит мою коробку.

– А ну отдай! – кричу я и пытаюсь догнать его. Ифеаний быстро подбегает к своей бабушке и присаживается рядом с ней на лавочку. Я запыхалась от бега, стою возле них и сама не понимаю, зачем мне эта коробка с неизвестным содержимым. Просто меня бесит сам Ифеаний – он вечно у всех все отнимает, а мы все тут должны заткнуться и терпеть его свинство.

Я здороваюсь с хозяйкой, но она даже не смотрит на меня, кричит что-то через весь двор своей невестке Омаличе, которую она терпеть не может, потому что та умеет делать деньги из воздуха, но не способна родить ребеночка Чаксу, единственному сыну хозяйки. Прямо на моих глазах внаглую Ифеаний открывает коробку, и чего там только нет! Ломоть хлеба с маслом, банка шоколадного порошка, печенье, сухое молоко и пачка сахара. А еще несколько манго – парочка из них уже совсем спелые.

Я всем сердцем хочу заполучить эту коробку.

Ифеаний берет сочное манго и надкусывает его, оставляя на нем следы свои грязных кривых зубов, покрытых белым налетом. Я морщусь от отвращения. И тут хозяйка поворачивается ко мне и спрашивает:

– Где мои деньги, Трежа? – В голосе ее звучит тихая угроза, которая не сулит ничего хорошего.

– Хозяюшка…

– Ну? Опять будешь рассказывать небылицы?

– Пожалуйста, прошу вас. В эту пятницу, нет, в следующую пятницу вернется тетушка и расплатится с вами.

– То эта пятница, то не эта. – Хозяйка отхаркивается и сплевывает на землю. Встрепенувшись, Капитан слизывает мокроту с земли. – А почему бы вам не переехать к тетушке? Ведь она родня тебе. Поезжайте к ней, я сдам комнату другим и не стану тратить на вас свое время без толку. Ты девочка крепкая, устроишься где-нибудь прислугой.

Я стою, уставившись в землю, и наблюдаю, как стайка муравьев заползает в трещину асфальта.

Я знаю, что хозяйка ни за что не выгонит нас. Она получит свои деньги, и кроме этого, ей интересна молва, что ходит о нашей семье. Ведь мы с мамой – родственники «того самого человека». По вечерам народ заходит в хозяйкину пивнушку, и она рассказывает им всякие небылицы. Все пьют пиво, едят и сплетничают о нас. Поэтому вечерами я предпочитаю сидеть дома. Однажды я вышла во двор, чтобы выбросить мусор, а когда шла обратно, все мужчины из пивнушки глазели на меня и переговаривались. А один спросил хозяйку, мол, почему она не торгует таким хорошим товаром? И указал на мою грудь. С тех пор я ложусь спать, оставив мусор внутри дома, и до самого утра возле наших дверей шуршат крысы.

Ифеаний жрет мое манго, он даже умудрился разгрызть косточку. В уголках его рта собрались сок и слюна.

А я возьми и скажи, что у него зубы как мотыга.

Хозяйка разглядывает содержимое коробки.

– Надо же, денег нет, говоришь, а ухажеры твоей мамочки такое ей приносят. Или это твои ухажеры? – Она окидывает меня взглядом, словно прицениваясь. – Ладно, иди. Считай, что коробка с едой теперь моя, как компенсация за долги. Времени тебе даю до понедельника, поняла? Иначе придется вам спать на автобусной остановке. И даже не спорь.

Когда хозяйка злится и хочет показать серьезность своих намерений, то переходит на игбо.

Ифеаний уже добела обсосал косточку манго. Облизав пальцы, он берет следующий плод и прокусывает оранжевую корочку до самой красновато-зеленой мякоти. Такой хруст стоит, словно он жрет грудинку. Сок стекает до самых его локтей. Хозяйка вытирает ему лицо и снова заправляет тряпку за пояс халата. Ифеаний мой ровесник, его мама, хозяйкина дочь, умерла, и старуха носится с ним как курица с яйцом.

Зной обостряет чувство голода. Наша речушка здорово обмелела, да у меня и сил нет идти до нее. Богачи, что живут вдоль больших трасс, бурят для себя скважины, и некоторые устанавливают за заборами колонки, чтобы люди победнее не мотались на реку. Но я боюсь туда идти. Уж лучше б дождь пошел – тогда я бы поставила ведро под крышей.

У меня не хватает смелости, чтобы отправиться на Эке Ока и купить что-то из еды. А вдруг я снова натолкнусь там на духа? Мне страшно увидеть его тонкое лицо – тонкое и плоское, как на детском рисунке. Как я вообще могла принять его за человека? Ведь каждый знает, что на рынке кроме людей полно всяких духов, ангелов и других существ. Определить духа не трудно. Они не любят, если ты смотришь на их ноги. Столько таких случаев было, когда взрослый или ребенок посмотрел на ноги духа и получал по голове, после чего умирал. Может, потому он и нашел мой дом, что я посмотрела на его ноги? Что ж, мне здорово повезло, что осталась живой, но лучше не рисковать и не ходить на рынок.

Я ложусь, чтобы немного поспать. Днем я замачиваю муку из гарри и бужу маму, ну сколько можно спать. Она съедает всего три ложки каши и снова засыпает, а я доедаю остатки. Муки осталось на дне мешка вперемешку с песком, и когда я жую, он хрустит у меня на зубах. Я так вспотела от жары, что все платье мокрое. Каменный пол дарит прохладу, но занавески плотно не закрываются: я отодвигаюсь в сторону, чтобы солнце не попадало на меня, и снова засыпаю.

Сны мне снятся такие яркие, хотя я понимаю, что сплю. Мне снится отец, будто он ждет меня возле ворот нашего старого дома. На нем рубашка с короткими рукавами и черные брюки со стрелочками, которые хрустят, если провести по ним пальцем. У меня красивый папа, на шее у него золотая цепь, что сверкает как киликили[40]. Я бегу к нему, и он подхватывает меня на руки и крутит, как маленькую. Когда папа опускает меня на землю, у меня аж щеки болят, так сильно я улыбаюсь. В глазах моих пляшет солнце, а от кружения кожа еще ощущает дуновение ветерка. Я крепко беру папу за левую руку, чувствуя прохладу его обручального кольца. Я даже помню его на вкус, потому что маленькой его всегда облизывала. Вкус обручального кольца – он соленый, металлический.

– Что-то ты припозднилась, – говорит папа, но вовсе не сердито. – Пойдем скорей, а то еда остынет.

Еда? Странно. В предыдущих снах мы просто сидели и разговаривали, никакой еды не было. При упоминании еды у меня аж слюнки текут. Папа смеется и поторапливает меня, чтобы мы поскорей зашли в дом.

Стол накрыт как положено по воскресеньям. Мама вытащила вазу фирмы Pyrex и уложила в нее фрукты и овощи. Я вижу распаренный белый рис в плошках, кроваво-красную кашу и куриные ножки. Все так заставлено едой, что не особо помахаешь ложкой.

– Это индейка, – говорит отец. – На Рождество мы всегда едим индейку, не забыла?

Я вроде молчу, но понимаю: точно, это не куриные ножки, а индейка. Горловина платья жесткая и натирает шею. Это такое розовое платье из шифона с серебристыми штучками, которые называются пайетками. Нижняя юбка из плотной сетчатой ткани, чтобы фалды платья красиво ниспадали от линии пояса, прямо как у королевы. И еще на мне белые гольфы с бантиками на боках, а в серединки бантиков вшиты перламутровые пуговички. Я начинаю кружиться, и мои белые туфли с пряжками весело скрипят, и папа хлопает в ладоши.

– Ах ты, моя маленькая Сакхара, – говорит он. – Моя прекрасная девочка.

Я сейчас похожа на Анну из фильма «Принц и я». Мы с папой вместе смотрели его, когда я была маленькая. Это мое любимое кино. Там у всех такие красивые платья, и они в них кружатся, кружатся…

– Нгва, садись уже, – говорит папа. Он начинает раскладывает еду по тарелкам. – Кушай, пока все горячее. – Он кладет мне на белую тарелку рис, два больших куска индейки, кашу, а потом тянется к огромному салатнику. Определенно, это рождественский салат. С зеленым и репчатым луком, помидорами, кукурузой, огурцами, с сардинами и печеными бобами. С сервировочной тарелки я беру пару ложек жареных бананов, а потом говорю:

– Погоди, а почему к нам не присоединилась мама? И где Мерси?

– У мамы разболелась голова, но она скоро подойдет. Хочешь курицу карри?

Вроде ее не было на столе, но как по мановению волшебной палочки появляется блюдо с курицей карри – такая желтая маслянистая вкуснятина с гарниром из картошки с овощами, все как готовит мама. И это единственное блюдо, которое именно так и готовит моя мама. В желудке урчит – мол, давай, корми меня скорей, но я не обращаю на него внимания.

– Ты не мой папа, – вдруг заявляю я.

– Да что ты такое говоришь, моя милая Сакхара? – Папа смотрит на меня, разговаривает со мной, но руки его вроде как двигаются сами по себе, словно он их не контролирует: одна рука держит тарелку, а другая накладывает в нее еду. – Ты, наверное, хочешь пить, давай я принесу тебе сок Tree Top. Ты сиди, сиди, а то Мерси рассердится, если ты ничего не поешь. – И тут появляется бутылка с концентрированным соком Tree Top, сама переливается в кувшин, потом в него сама добавляется вода, и получается осветленный апельсиновый сок.

– Хватит уже притворяться, – говорю я.

Отец смеется.

– Какая ж ты у меня упрямая, золотце мое. Я очень горжусь тобой. Кстати, ты не устала? Давай папочка поухаживает за тобой.

– Ты не мой папа! – Я даже не повышаю голоса, но вся комната сотрясается, словно и она, и мы вместе с нею находимся в картонной коробке, которую кто-то куда-то несет.

– Не надо кричать, солнышко, ведь у твоей мамы голова болит, хоть ее пожалей.

– Мой папа не скажет «у твоей мамы». Он просто называет ее «мамой», как и я.

Псевдопапа замирает на секунду, вдруг меняется в лице и берет стакан с налитым для меня соком.

– Ведь все это для тебя, а ты отказываешься. Неудивительно, что ты ходишь по рынку и попрошайничаешь, чтобы тебе дали хотя бы десять найр. – Он отпивает немного моего сока, и цвет у него стал какой-то странный – такой нормальные люди не пьют.

И тут я открываю рот и кричу. Платье само собой слетает с меня и рвется на куски. У стола, что ломился от множества блюд, подламываются ножки, и вся еда разлетается по комнате – жареные бананы, салат, минеральная вода, сок. Потолок весь забрызган кашей, словно кровью. Рис вываливается на пол, часть рисинок попадают мне на кожу, в волосы, и мне становится щекотно. Но это оказывается не рис, а личинки. Я опять кричу, пытаясь стряхнуть с себя эту гадость. Некоторые лопаются, измазав мои руки слизью. А псевдопапа все подбрасывает и подбрасывает рис в воздух, и этот рис расползается по комнате.

Я просыпаюсь, уткнувшись носом в бетонный пол. Слюна во рту липкая и тягучая, как суп из окры, который растягивали на много дней, несколько раз подогревая на огне. Я прислушиваюсь к звукам улицы. Из-под двери пробивается тусклая полоска света. Должно быть, сейчас вечер. И как я могла так долго проспать? В комнате жарко, тут надышали два человека – я и мама. Моя нижняя губа разбита. И я вся чувствую себя разбитой.

Глава 6

Озомена: день сегодняшний

Ножницы царапают затылок, Озомена морщится, но сидит смирно. Она привыкла, что поход к парикмахеру – дело болезненное. Ведь твои волосы скручивают, заплетают в тугие косички, после чего на коже могут даже остаться болячки. Иные парикмахеры, не выпуская расчески из рук, могут даже стукнуть ребенка, чтобы он не ерзал, но ее бог миловал от такого. Некоторые родители даже подкупают своих чад сладким, только бы они пошли к парикмахеру, но Приска никогда не потакала дочерям.

И вот она смирно сидит на стуле, пока братец Али промокает порез на ее шее обрывком бумажного полотенца и бормочет:

– Прости, ох, прости, у тебя такая нежная кожа.

Ничего себе объяснение.

Приска видит через зеркало, как братец Али озабоченно хмурится, беспокоясь, что ему влетит от Приски. Озомене хочется сказать, что не стоит так волноваться, она его не выдаст.

Наконец падает последняя густая прядь, плечи и пол усеяны ее волосами. Озомена чувствует головой приятный холодок и радостно поеживается. Наконец-то она, ученица средней школы, избавилась от последнего пережитка детства. Ей ужасно хочется провести рукой по волосам, остриженным до длины в семь сантиметров.

– Ну что, тебе нравится, аби?[41] Сейчас я придам прическе стиль, выбрею тебе узор. – Парикмахер изображает в воздухе замысловатую вязь, стараясь загладить свою вину.

– Нет, моя мама будет против, я ведь пойду учиться в среднюю школу.

– В самом деле? И где же?

– Это школа-пансион в штате Имо.

– Неужто федеральное учреждение? Прекрасно, прекрасно, – говорит братец Али, размахивая ножницами, словно волшебной палочкой. Озомена решила не уточнять насчет школы. Умные мальчики и девочки обычно и попадают в государственные колледжи – пусть братец Али думает, что так оно и есть. Он делает еще несколько пассов ножницами, затем озадаченно смотрит на полученный результат. – Давай-ка немного выстригу тебе затылок.

– Хорошо, только не делайте из меня панка, – просит Озомена, от волнения совсем забыв, что для панковского стиля нужны более длинные волосы. Братец Али откидывает прядь волос с ее шеи и берется за дело, постоянно поворачивая ее голову то в одну, то в другую сторону. Его большой палец больно надавливает на мочку уха, словно он забыл, что имеет дело с живым человеком, а не тренировочной болванкой.

Заведение «Братец Али» расположено на главной улице города, рядом с крупным супермаркетом Jordinco. Конкуренты Али Thompson’s находятся буквально в нескольких метрах отсюда. Улица эта называется Ахалла Роуд: в одном ее конце – древний рынок Эке Ока, а в другом – современные банки, и все это взаимосвязано и поддерживает друг друга на плаву, когда займы и прибыль совершают свой магический круг. По тротуару плывут толпы пешеходов – через тусклое в пятнах зеркало Озомена видит движение на проезжей части: грузовики с апельсинами, пикапы, городские автобусы и желтые такси с полоской из черных шашечек от капота до багажника, что очень похоже на летящий пчелиный рой. Владельцы тачек мешают пешеходам, стараясь втиснуться хотя бы на край тротуара, под которым проходит водосток. В субботу санитарные службы отвалили несколько бордюрных камней в сторону, и под ними проглядывают сухие водоросли, покрытые коричневой коркой. В сезон дождей не дай бог наступить в такое место: именно сюда стекает вонючий и гнилой мусор, в котором происходит своя микроскопическая жизнь из бактерий, и на липкой поверхности всей этой гадостной жижи всплывают пузырьки. А во время наводнений любого неосторожного прохожего, решившего, что он идет по ровной твердой поверхности, может засосать с головой, а затем поток утянет его вместе с этой грязью на самое дно реки.

– Все, готово, – говорит наконец братец Али. Озомена поднимает голову и вдруг видит в зеркале подобие собственного отца. С довольной улыбкой братец Али подносит к затылку девочки ручное зеркало, демонстрируя результат сзади.

– Здорово же, правда?

Озомена издает булькающий звук, ей хочется разрыдаться. Братец Али сделал ей стрижку как у папы, это стиль ее папы.

– Я стала похожа на панка, – расстроенно говорит Озомена. Она крутит головой, стараясь разглядеть себя под всеми возможными углами. Стрижка вышла мальчишеской и совершенно не сочетается ни с лицом, ни с формой головы.

– Никакой ты не панк, – говорит братец Али и гладит девочку по голове. – Ты выглядишь как примерная ученица. – Он любовно поправляет отдельные прядки.

Губы у девочки горят от обиды, она вот-вот разревется. Озомена вскакивает со стула, пытаясь сорвать с себя накидку и полотенце.

– Эй, эй! – кричит братец Али. Он сердито хмурится, ноздри его толстого, как картошка, носа раздуваются. – Поосторожней с моим инвентарем.

Любовно и несколько подобострастно он снимает и накидку, и полотенце, потом обмахивает толстой кисточкой шею и одежду Озомены.

– Спасибо, – выдавливает из себя та, стараясь не смотреть на парикмахера. Разве можно благодарить человека за этот ужас? Было договорено, что Приска заедет за дочерью, но Озомена больше не может находиться в этом заведении, что сродни огороженному загону. Она ненавидит эти неудобные стулья с низкими спинками, этот обсыпанный волосами диванчик, плакаты с мужскими прическами афро от коротких до длинных со стилизованными бакенбардами и усами. Эта парикмахерская застряла в далеких восьмидесятых, да и сама Озомена, заполучив стрижку «а-ля папа», чувствует себя артефактом.

– Когда придет Нваный Дибиа, передайте ей, пожалуйста, что я отправилась домой пешком, – просит она, намеренно употребив мамино прозвище, по которому ее все знают в городе – «женщина-фармацевт». Братец Али молча кивает и, насвистывая какую-то песенку, начинает отряхивать стулья полотенцем, поднимая в воздух облако мелких волосков. Он только рад избавиться от Озомены – Приска заплатит ему за его вольное творчество, не имея перед глазами результата.

Озомена выходит на улицу: ее оголенную шею овевает легкий теплый ветерок, но она не может им насладиться. Ей кажется, будто все глядят на ее выпуклый лоб и толстые губы, которые эта прическа только подчеркнула. Будучи совсем ребенком, она даже гордилась темным пушком над верхней губой, потому что у ее папы были усы, а она хотела быть как он. А вот теперь…

Да, а что теперь?

Слезы и так подступают к горлу, а тут еще какая-то женщина заругалась, что нельзя так ходить – загребая пыль ногами. И комок в горле превратился в камень. Озомене хочется все делать назло, но ее ноги уже все покрылись пылью.

Добравшись до площади Огбугба Нква, девочка свернула в сторону квартала Амикво, и природное любопытство взяло верх над самоедством. Квартал этот – место сосредоточенного проживания северян, народностей хауса[42] и фулани[43]. Тут был совершенно другой мир. Из радиоприемников гремит индусская музыка, прерываемая новостями на языке хауса. Малламы (северяне) сидят перед своими домами и магазинчиками (иногда одно совмещено с другим) и громко беседуют, смеются, жестикулируют, попивают фура да ноно[44] и едят орехи кола. По левую сторону от Озомены – здание медресе, откуда слышатся распевные гимны. Вокруг этого здания царит тенистая прохлада, но некоторые ученики, наоборот, выдвинули свои коврики на солнышко: они сидят на траве и пишут что-то на своих дощечках. И уже в который раз Озомена жалеет, что не знает языка хауса и не может пообщаться с этими людьми. Единственное влияние северян на их семью состояло в поедании по субботам бобового пирога акара и каши из кукурузы акаму. Все вместе это и было их маленькой дава, данью исламу[45].

Мимо проходит стайка девушек фулани. Глаза их подведены отангеле[46], волосы, шея, запястья, талия и предплечья обвиты украшениями из разноцветных бусин. Они словно сошли с киноафиш, что развешены по всему кварталу Амикво. О, эти волоокие красавицы – как пленяет взмах их ресниц из-под порхающих платков, эти красные точки на лбу и многочисленные браслеты на обеих руках. Озомена не может оторвать глаз от девушек, завороженная их раскованной грацией и жизнелюбием. Вот они идут, хихикают над чем-то, неся на головах корзины и подносы с фруктами, даже не придерживая их руками. Озомена уже жалеет, что ее так обкорнали, а ведь она так мечтала о короткой стрижке. Опустив голову, она убыстряет шаг, шлепки стучат по пяткам. Этим маршрутом Озомена частенько возвращалась домой, учась в начальной школе, поэтому сейчас легко ориентируется в извивах дороги. Вот магазинчик, где она покупала сладости, тратя выданные родителями деньги на такси, чтобы добраться домой после дополнительных занятий. Напротив – ателье: ученики и ученицы тренируются на мешковине, и только после обретения достаточных навыков их допускают до пошива настоящей одежды. Озомена проходит мимо сарайчика, в котором мама одной из ее учительниц может быстро перемолоть вам бобы и кассаву для поджарки. Девочка кидает осторожный взгляд на двухэтажный домик рядом: здесь на балконе частенько сидит мадам Озиома – отдыхает или проверяет домашку по математике. Озомене нравится эта учительница, ее все любят, но сейчас ей не хочется попасться ей на глаза и отвечать на вопросы, в какую именно школу она «перешла», к тому же ей все еще стыдно за неподобающее поведение на экзамене в «Новусе».

Перед перекрестком девочка смотрит по сторонам и быстро перебегает дорогу. Дальше начинается грязная тропинка, которая ведет к ее дому. Здесь уже нет красивых киноафиш: стены домов испачканы клеем – это все, что осталось от предвыборных постеров. Почти над землей стена вся измазана чем-то коричневым – это дети так вытирают свои грязные попы. Озомена торопится поскорее пройти это место.

У дороги на пенечке сидит старая монашка, грустно обмахивая себя ладошкой.

– Здравствуйте, – говорит Озомена. Затуманенный взгляд старушки проясняется, глазки остро впиваются в девочку. Монашка приподнимается и обнюхивает воздух костистым носом. Озомена ускоряет шаг, не понимая, чем она могла обидеть эту женщину.

– Эй, девочка, – зовет монашка. Она говорит на корявом игбо, неправильно ставя ударения. Голос ее звучит трескуче.

– Что вам, сестра? – спрашивает Озомена, мысленно гадая, уж не мамина ли это знакомая. Довольно странно видеть одинокую монашку здесь возле дороги, под палящим солнцем. Обычно сестры разъезжают группками в машинах с кондиционерами. А у этой – обветренное, как у рабочего, лицо с огрубевшей кожей в струпьях и вмятинами, как у старой картофелины.

Монашка подходит поближе. Ее сине-зеленые (точь-в-точь как на картинках про море), глубоко посаженные глаза буквально пожирают девочку взглядом.

– Я вижу тебя, – говорит она голосом блаженной. Монашка вытягивает руку, словно благословляя, и Озомена протягивает ей свою. И тут монашка вцепляется в ее запястье, притянув девочку ближе, и дыхание ее пахнет лесом.

– Мне нужно добраться до дома, – говорит монашка. – Покажи мне дорогу.

Боль бежит вверх, как от удара по локтю. Становится холодно. Холодная волна накатывает на девочку, и это всего от одного прикосновения. Вот так и вода в ведре, если капнуть в нее каплю чернил, все равно поменяет свой цвет. Монашка трясет девочку с такой силой, что у той стучат зубы, и при этом она совершенно не в состоянии пошевелиться.

– Говори же! – требует монашка. – Ты же видишь меня. Я знаю, что ты одна из них.

Монашка еще крепче сжимает руку Озомены, да так, что хрустят все косточки, и девочка чувствует ужасную слабость и тошноту. Она пытается вырваться, отчего кожа на руке скручивается как выжатое полотенце.

– Не вздумай сопротивляться, – говорит старуха деревянным голосом. – Я устала и хочу домой.

«У нее на лбу красная точка», – думает Озомена. Как странно видеть монашку с бинди[47]. А потом она вдруг понимает, что это не красная точка, а рваная кровавая дыра.

Озомена пытается лягнуть старуху, но ее нога запутывается в складках длинного монашеского одеяния. Девочка подпрыгивает, чтобы ударить эту странную женщину с яростным взглядом и неестественно коричневым лицом. Инстинктивно Озомена целится прямо в красную дыру. Монашка отшатывается, отпускает руку Озомены, и та разворачивается и бежит прочь. Будучи девочкой далеко не худенькой, она даже не ожидала от себя такой прыти.

– Стой! – кричит вдогонку старуха. – Подожди, девочка! Покажи мне дорогу домой, отведи меня домой!

Только один раз Озомена позволила себе оглянуться. Старуха стояла, вытянув вперед руки, даже не думая устраивать погоню.

Озомена прибегает домой еле живая, пот течет с нее ручьями. Она поднимается на крыльцо, буквально повисая на металлических поручнях. На запястье, что пыталась выкрутить ей монашка, остались припухлости, которые быстро превращаются в лопающиеся пузыри, и больно так, словно рану посыпали перцем. На пороге ее встречает Приска, она очень сердита.

– Я, кажется, просила тебя обождать меня в парикмахерской. Нынче опасно ходить одной…

Приска осекается, увидев горячечный взгляд дочери – уж не началась ли у нее лихорадка?

– За мной гнались! – выпаливает Озомена, с трудом переводя дыхание. Увидев сердитое лицо матери, она умолкает. Нет, она не станет рассказывать, что у дороги сидел то ли мертвец, то ли дух и он пытался схватить ее. На самом деле это обычная история, когда к кому-то приходит дух или пытается поймать тебя – эти случаи передаются из уст в уста, но Приска считает все россказнями. Поэтому Озомена просто говорит, что за ней гналась бешеная собака, а потом она свалилась в кусты.

Горестно вздохнув, Приска назидательно замечает:

– Поделом тебе за твою неразумность. Ушла и даже не сказала куда.

Озомена не смеет оправдываться. Бесполезно сейчас говорить, что она все передала через братца Али. Мама только пуще рассердится.

– Ты разве не знаешь из новостей, как тут и там пропадают дети? – говорит Приска.

И тут Озомена начинает оседать на пол. Она смутно видит испуганное лицо матери, которая пытается понять, что с ней. Малярия? Тиф? Ожог ядовитым растением, когда ее дочь упала в кусты? Что это за кусты и где они находятся? Озомена смотрит на маму, которая старается скрыть свой испуг. Никто сейчас не будет ругать Озомену, а сама она так и не поняла, поверили ее объяснениям или нет.

Приска укладывает дочь в постель, ухаживает за ней, дает с ложечки лекарства. Больше всего Приска любит прибегать к большой таблетке кораллового цвета: нужно раскрошить ее, вложив одну ложку в другую, а потом добавить немного воды. Это специальный, важный витамин, очень помогает. Девочка страдальчески все терпит, глаза под веками горят, словно брошенные в кипяток яйца. Озомена слышит обрывки разговоров Мбу и мамы, слышит, как гулит ее маленькая сестренка. И все это вплетается в ее горячечные сны, принимая самые причудливые формы.

Даже когда Озомене становится легче, посторонние голоса не исчезают. Иногда возникает ощущение, словно кто-то стоит рядом и нашептывает ей что-то на ухо, и если сильно постараться, можно разобрать слова. Девочка замирает, прислушиваясь к этим шепоткам, пытаясь понять их суть. Но потом ей становится страшно, – мало ли, что она там услышит? – и тогда Озомена пытается заглушить этот посторонний шепот, тихонько напевая. Чаще всего такой прием помогает. Ободренная, Озомена начинает петь чуть громче, она поет разрозненные строчки из разных популярных песен, лишь бы не впасть в забытье, не потерять бдительность и не поддаться этому шепоту.

– Заткнись! – кричит Мбу, которая не намерена мириться с таким поведением еще полубольной сестры. – Меня это бесит! Или хотя бы пой одну песню от начала и до конца.

Только через три недели Озомена достаточно окрепла, чтобы отправиться в «Новус», а ведь занятия уже начались. Поскольку она здорово исхудала, форму пришлось ушить. Волосы уже отросли, и Приска снова отправляет дочь к братцу Али.

– И только, пожалуйста, не надо этих панковских замашек, – говорит она. – Ты слишком юна для этого.

Озомена выбирает самый длинный маршрут, придерживаясь оживленных улиц, где бибикают машины и мальчишки звенят велосипедными звоночками. По отремонтированному дорожному полотну рабочие катят в тачках длинные и гибкие пруты арматуры, и от всей этой какофонии и лязга у нее сводит скулы. Она идет быстрым шагом, отводя взгляд, стараясь никому не глядеть в лицо.

Она тут вся как на ладони. Сегодня она ни за что не остановится, чтобы кого-то поприветствовать, будь то монашка или любой другой человек.

Глава 7

Трежа

По ночам, когда приходит дух, я просыпаюсь. Раз – и уже открыла глаза. Словно кто-то похлопал меня по ноге. Я крадучись подползаю к задней двери и открываю ее. Луна еще не полностью пузатая, но достаточно яркая.

– Что тебе надо? – спрашиваю я. Страх пытается одолеть меня, но мне нельзя бояться, иначе быть беде.

Он больше не притворяется человеком, и я вижу полоску воздуха между его ногами и землей. Он не отбрасывает тень. Он снимает шапочку и чешет голову, рука у него длинная и тощая, как паучья лапа.

– Что мне надо?

Он снова надевает шапочку – она черная и скроена в точности как у Ннамди Азики́ве[48], только украшена сверкающими золотыми письменами. Когда мы в последний раз беседовали, он тоже был в этой шапочке, только при свете дня письмена казались серебряными.

– Я принес тебе подарок, – говорит он. – Хотел раньше отдать, но ты убежала. А что убежала-то?

Он протягивает мне подарок. Судя по запаху, это окпа вава[49] с добавлением перца и пряностей. Чувствую, как рот заполняется слюной.

– Спасибо, но я не хочу.

Он вздыхает. Из его рта, словно из морозилки, вылетает холодный пар, а еще дух пахнет вяленой рыбой и опилками. Интересно, духи вообще дышат или как? Незнакомец развязывает пакет с окпой[50], берется за перекрученные ручки, пакет вертится и раскрывается. Незнакомец гладит рукой окпу и приговаривает, отламывая кусочек:

– Теплая, как материнская грудь.

Даже слушать противно, тьфу. Но вокруг меня распространяется манящий аромат, прямо сил нет.

Незнакомец жует окпу и дышит на меня ею, потом проглатывает.

– Ты звала меня, вот я и пришел. Так вот я и спрашиваю: чего ты хочешь?

– Я? Я вас не звала.

– Нет, звала.

– Когда же?

– Когда сидела на земле и проклинала мальчишек, что украли твои деньги. Ты же хотела их наказать, разве нет? Ты что, забыла собственные слова?

Он продолжает есть окпу, ее остается все меньше и меньше.

– Ну да неважно. Главное, что ты меня звала, я пришел, так что давай торговаться.

– Торговаться? – Тут я призадумалась. – Если я вас действительно звала, тогда где мои деньги?

При тусклом свете луны я не могу разглядеть его глаз, но вижу, как он заинтересованно выпрямляет спину.

– Так ты хочешь вернуть эти деньги? Я правильно понял?

Ему нельзя верить. Да, мне хочется вернуть мои деньги, но уж больно подозрительно он себя ведет. Я стою и молчу. Он перестал жевать окпу, а у меня от голода скручивает желудок.

– Прежде чем дать тебе ответ, я хочу большой кусок окпы. – Только я это сказала, как пакет завис в воздухе перед моим носом. Я оглядываюсь в темноту комнаты, где спит мама. Дыхание у нее частое и поверхностное, словно во сне она бежит куда-то. Я прекрасно помню, чему она меня учила: «Не заговаривай с незнакомцами. Не ешь во сне их еду. Ничего не бери из чужих рук».

Но я беру в руки окпу. Она горячая, пакет липнет к ладони. Я откусываю кусочек, и окпа налипает на небо, обжигая и его, и язык. Весь рот у меня уже измазан в пальмовом масле. Я обсасываю губы, и край пакета задувается мне в рот.

– Хочешь еще? – спрашивает дух. Медленно, словно листик на ветру, он опускается на землю и шевелит усами – значит, улыбается.

Я ничего не отвечаю, пытаясь понять, чем мне придется заплатить за окпу. Да, она такая вкусная и сладкая, но все же.

– Больше не появляйся в моих снах, – говорю я.

– Но ты сама меня позвала. Такой вкусный сон получился. Так ты скучаешь по своему папе?

Но я не отвечаю на этот вопрос, понимая, что не надо было к нему выходить, но почему-то я знаю, что все равно не смогла бы устоять. Словно дух нажал на какую-то кнопочку, управляя мною.

– Кстати, ты не поблагодарила меня за предыдущий подарок. Он тебе что, не понравился?

Это он про коробку с вкусностями.

По идее, я и впрямь должна бы поблагодарить его, но вместо заявляю:

– Твой подарок забрал Ифеаний.

Усы удивленно опускаются.

– И кто такой Ифеаний?

Я мысленно приказываю себе заткнуться, но мой рот сам собой произносит:

– Ифеаний – сын хозяйки, что сдает нам комнату.

– Понятно. Он взял коробку, на которой было написано твое имя? Ладно, я с ним разберусь.

– Он такой наглый, – говорю я.

– Я принесу тебе еще одну такую коробку. Я подарю тебе все, что хочешь, только у меня есть к тебе небольшая просьба. Вот такусенькая. Сущий пустяк.

В желудке поднимается буря, словно я поела прокисшей подливки эгуси[51]. Окпа рвется наружу, но, как говорил мой папа, «раньше надо было думать». Я съела пищу из рук духа и теперь должна ему подчиняться. Вроде именно так гласят легенды.

– Я хочу снова стать живым, – говорит дух. – Моя жизнь… у меня ее отняли. Ты поможешь мне, став моей женой.

– Твоей женой?! – Меня охватывает страх. – Пожалуйста, я ведь еще совсем ребенок, я не могу быть твоей женой.

Дух молчит, и весь он похож на пляшущий огонь. Если до этого он дышал, то сейчас перестал. Он стоит и ждет от меня чего-то. Ну как я могу быть женой духа? Боже упаси от такого. Я слишком мала, чтобы стать хоть чьей-то женой. Я слышала, мужья вообще приударяют за чужими женщинами, обрекая на страдания своих жен и детей. Дети все зовут их «папа, папа», а они до утра торчат в пивной Омаличи. Думаю, мужья-духи ничем не лучше. Это мой папа был правильный, но он умер.

Наконец дух смеется.

– Ребенок, говоришь? Все еще ребенок? Хм. Ладно, замуж за меня ты не хочешь, не хочешь, чтобы я приглядывал за тобой, дарил тебе подарки, которые у тебя потом отнимают. Ладно, как хочешь.

Он еще не сдвинулся с места, но я знаю, что он вот-вот уйдет.

– Погоди! – Он склоняет голову набок, но я по-прежнему не вижу его глаз. – Ты что, так и будешь преследовать меня?

– Преследовать? Тебя? О нет. Я уйду и больше не вернусь. В мире полно других девочек. Просто ты меня позвала, вот я и пришел. А теперь ты говоришь, что не хочешь видеть меня. Не хочешь – и ладно. Ты хочешь, чтобы я ушел, так тому и быть. Считай, что окпа – просто подарок. Если ты позволишь, я принесу тебе еще много чего. Туфли. Крем, чтобы твоя кожа блистала. Новую одежду. Еду. Все что ни захочешь, но только если ты согласишься стать моей женой. Проще некуда. Я могу подарить тебе весь мир…

Я стою и думаю: «Ты говоришь, что можешь столько всего мне подарить, но отчего же сам выглядишь словно голодная ящерица? Ты даже не способен вернуть себе собственную жизнь».

– А ты можешь привести ко мне умершего человека? – спрашиваю я.

Дух призадумался. По его телодвижениям я понимаю, что он доволен таким вопросом.

– Ты имеешь в виду твоего отца? Над этим придется потрудиться. Только зрелые духи вроде меня способны принимать человеческий облик и появляться на рынке. Я найду твоего отца и научу его, как это сделать, даже если его время еще не пришло. Я докажу тебе, что способен на такие вещи.

Он снова колышется, как огонь. Я чувствую, какие у меня холодные руки, даже холоднее, чем когда в моей отдельной комнате висел кондиционер. У меня ломит руки, такие они холодные.

– Чтобы научить другого духа искусству превращения в человека, требуется время, но я найду твоего отца и дам тебе знать. А потом ты поможешь мне, став моей женой. Вот так-то.

И я думаю: «Значит, таковы обычаи в ваших краях? Духи женятся на девочках?» Мне так хочется увидеть папу. Чтобы он вернулся и сотворил много-много чудес: побил бы своих братьев, разбудил бы маму, чтобы она снова стала счастлива, и много еще чего. Но меня сковывает страх: этот дух может приходить ко мне не только во сне, но и в реальной жизни.

– Нет, мне не надо ничего, – говорю я.

Призрак озабоченно трет лицо, а потом говорит:

– Ладно, а если я приведу к тебе мальчишек, что украли твои деньги, ты согласишься тогда стать моей женой?

Я аж вспотела от таких слов. Я сразу начинаю думать, что бы я купила на те деньги. И еще я бы забросала этих мальчишек камнями, пока у них не пошла бы кровь, потому что они так по-хитрому ограбили меня. Так пусть получат по заслугам.

И тогда я сказала:

– Сначала приведи их, а потом посмотрим.

Я стараюсь держаться твердо, стараюсь, чтобы у меня не дрожал голос, хотя на самом деле мне страшно. Мне неспокойно, потому что мой внутренний голос все время повторяет: «Ты стоишь и разговариваешь средь ночи с духом». Сердце так колотится, что я чувствую, как пульсирует жилка на шее.

И я закрываю за собой дверь. У меня за щекой оказываются кусочки льда. Когда я разворачиваюсь лицом к комнате, то вижу, что мама сидит на кровати, вижу ее темный силуэт в тусклом лунном свете.

– Трежа? – квакающим голосом говорит она. – С кем это ты там говорила? – Она спрашивает, но не ждет от меня никакого ответа. – Ложись-ка поближе, мне холодно.

Глава 8

Озомена: день сегодняшний

– Озомена Нвокеке!

Услышав свое полное имя, Озомена слегка оторопела. Она и понять ничего не успела, как ей на шею бросилась Нкили. Она выше Озомены, обнимашки выходят неуклюжими, но Нкили действительно рада видеть ее. Озомена немного растеряна, в их семье не приняты такие телячьи нежности. Но тут она ловит презрительный взгляд Мбу из машины и отвечает на объятия своей новой подруги. Приска припарковалась возле продуктовой лавки, сидит в машине с распечаткой на коленках и знакомится с вариантами меню. Из кондиционера дует холодный воздух, страницы шевелятся на легком ветерке. Озомена прекрасно понимает тактику своей матери – она ждет удобного момента, чтобы начать тут со всеми знакомиться.

Обиагели выражает свою радость более сдержанно: она подходит к девочкам и приветственно ударяет Озомену по руке кулачком. Озомена делает то же самое, с трудом сдерживая улыбку: вот же здорово стать тут своей, радость бурлит в ней, словно пузырьки газировки.

– Ты куда пропала? – спрашивает Нкили. – Мы уж думали, ты не вернешься! – Нкили говорит одними губами, не открывая рта – именно этого Приска безуспешно добивалась от своих дочерей, но они мало преуспели.

– У тебя неправильная форма, – прибавляет Обиагели.

– Я болела, – бормочет Озомена.

– Выздоровела, и слава богу, – говорит Нкили. – Тебе повезло: сегодня у нас на ужин бобы с жареными бананами.

Озомена облизывается, потому что это ее самое любимое блюдо.

– Ох, не советую, тебя может прослабить. Ты же привыкла к домашней пище.

Обиагели говорит нарочито громко, видя, что Мбу вылезла из машины, громко хлопнув дверью. Приска кидает на дочь сердитый взгляд, предупредительно сигналит, а потом выключает двигатель. Мбу стоит, вальяжно откинувшись на капот, с притворным безразличием прислушиваясь к откровениям Обиагели.

– И вообще, в бобах чего только не находишь – жучков всяких, опарышей. Даже песок и мелкие камушки попадаются.

Озомена строит гримасу, представив себе, как меж зубов у нее набивается песок и мелкие камушки.

– Но главное – не подкармливай Обиагели, – говорит Нкили, укоризненно погрозив Обиагели пальцем. – Представляешь, четверть только началась, а она уже слопала все свои запасы.

– Подумаешь. – Обиагели пожимает плечами. – Еда на то и дается, чтобы ее есть. Главное, чтобы попа не растолстела. – Девочки хихикают, и Озомена присоединяется к ним, прикрыв рот ладошкой.

Приска выходит из машины и направляется в сторону продуктовой лавки, явно вознамерившись исходить всю школу вдоль и поперек. Озомена колеблется: обычно она делает все, как велит мама, но сейчас ей надо отнести в комнату свои вещи, и Мбу вряд ли доверит это посторонним.

Нкили шутливо толкает Обиагели локтем и говорит:

– А еще наша Обиагели такая ленивая! Когда нужно что-то принести нашей «мамочке», она все перекладывает на меня.

Обиагели смешно растопыривает ладошки:

– Ну да. Если тебе самой так нравится, зачем мне стараться?

– Потому что вдвоем было бы быстрей, ленивая бабуинка, – смеется Нкили. – Озомена, ты согласна стать нашей сестричкой? Будем держаться поближе к «мамочке», и нас больше никто не припашет.

– «Мамочка» – это наша староста Ихеома, – объясняет Обиагели. – А еще она заместитель школьного префекта. Поэтому она и живет без проблем.

– Это уж точно!

Две девчонки перекидываются фразами, словно играют в пинг-понг, и Озомене только остается крутить головой, следя за подачами. Она рада, что приехала сюда не на пустое место, сразу заимела подружек. Кстати, в этот раз они добрались быстрее, так как Мбу следила за навигатором, да и мама немного запомнила маршрут. Всю дорогу Озомена переживала, что приступит к учебе позже других, что пропустила много уроков и, возможно, какие-то события, но особенно – что в классе уже все сбились в свои компании, а она осталась одиночкой. Еще Озомена расстраивалась, что ей придется пользоваться вещами Мбу, оставшимися от ее полугодового пребывания в престижной школе-пансионе для девочек. Мбу так часто отлучали от занятий в порядке наказания, что Приска поняла: ее старшей дочери пансион не подходит. Поэтому она просто устроила Мбу в школу поближе к дому.

– Надо попросить, чтобы кто-нибудь помог нам дотащить твои вещи, – говорит Нкили. Обиагели дергает ручку багажника, и Мбу смотрит на нее с молчаливым презрением – мол, зря стараешься, девочка, потому что багажник заперт.

Приска стоит возле продуктовой лавки, беседует с какой-то старшеклассницей командирского вида. Приска машет Озомене, подзывая ее.

– Это наш префект Нвакаего, – шепчет Обиагели.

Озомена смущенно подходит к девочке, ее новые подружки маячат за спиной.

– Здравствуйте, тетенька, – говорит Озомена. За ее спиной Обиагели прыскает от смеха.

– Просто «префект Нвакаего», – поправляет ее девочка.

Озомена бормочет извинения, а Приска представляет дочь, назвав ее полное имя. Далее в своей обычной манере она предлагает старшекласснице подарки – батон хлеба, банку жареного арахиса и две упаковки Lucozade[52]. Девочка отнекивается, но все-таки поддается уговорам. Приска довольно кивает. Нвакаего воспитана правильно. Вцепись она в подарки сразу, будет выглядеть ненасытной утробой, из такой ничего хорошего не вырастет. Откажись совсем – грубиянкой. Тут нужен баланс, и ты наверняка произведешь наилучшее впечатление.

– Нвакаего, а как фамилия твоего папы? – начинает расспрашивать Приска. Это у нее предварительная разведка такая. Ей нужно понять, откуда девочка родом, чем занимаются ее родители. Возможно, Приска знает их или их знакомых, чтобы наладить связи, которые она обязательно потом использует. Приска пытается обратить внимание девочки на Озомену, чтобы та взяла ее под свою опеку. Но Нвакаего отвечает, что под ее крылом все девочки и она разве что может поселить Озомену с собой в комнате. Вот так Озомену и определили в комнату номер четыре.

Многое из того, что дальше рассказывает Нвакаего, уже известно и Приске, и Озомене. Что «Новус» – «смешанная школа», то есть на одной территории расположены два колледжа – «Винсент» для мальчиков и «Доротея» для девочек. Их так назвали в честь хозяина заведения и его супруги. Рассказывая все это, Нвакаего машинально трогает на левой груди нашивку с готической буквой D. Мальчики не пересекаются с девочками, разве что на службе в часовне, но и там они сидят отдельно. Да, еще все вместе работают в лаборатории, но это касается только старшеклассников, что готовятся к выпускным экзаменам. Также все вместе участвуют в концертах и праздниках – как, например, во время Рождества.

– А как насчет физкультуры? – интересуется Озомена. Она очень неспортивная, стесняется своей небольшой полноты, да и вообще сторонится мальчишек.

– Ну, как сказать. У нас огромное спортивное поле, и на нем одновременно могут заниматься четыре команды. Но они находятся друг от друга довольно далеко. – Нвакаего с удовольствием отвечает на все вопросы, словно это она – хозяйка всей школы.

Приска заинтересованно кивает, делая знак Озомене, чтобы и та проявила хоть какой-то энтузиазм, оказав уважение старосте. На самом деле Приске плевать на физкультуру – для нее главное, чтобы дочь хорошо училась и исправно ходила в церковь. Озомене так и хочется брякнуть – мол, не надо переигрывать, мама, но такое может позволить себе только Мбу.

– И, кстати, – говорит Нвакаего, сложив перед собой ладошки, – ни в коем случае нельзя без разрешения выходить за ворота. Тем более в одиночку.

На небо набегает туча, и Озомена зябко поеживается.

Приска фыркает и кивает в сторону дочери:

– Ну моя-то точно никуда не уйдет. Она же тут ничего не знает.

Наконец открывают багажник, и Нвакаего начинает командовать младшими девочками, чтобы они перенесли вещи в ее комнату. Озомена из солидарности помогает катить свой чемодан.

Вернувшись, она садится в машину, и Приска протягивает ей маленький аптечный контейнер с горсткой белых таблеток.

– Это «Дараприм». Будешь принимать его по воскресеньям, только не пропускай, а то, не дай бог, подхватишь малярию.

– Хорошо, мамочка.

– И вот еще. – Мама протягивает вторую таблетницу. – Тут витамины, по одной каждый день. Там много минералов, чтобы у тебя голова хорошо работала, и будешь лучше спать.

– Хорошо, мамочка. – Это те самые розовые таблетки, которые тяжело глотаются и их надо крошить, но Озомена не собирается принимать никаких таблеток.

– Четки в чемодане, не забывай молиться.

– Хорошо, мамочка. – Этого она тоже не будет делать.

– Учись, и чтобы были только хорошие отметки.

– Да, мамочка.

– И кстати… – Приска понижает голос. – Не вздумай рассказывать всякую ерунду про… – Она запинается и уточняет: – Про это самое, ты меня поняла? Ты тут новенькая, все начинаешь с чистого листа. В папином роду были умалишенные, и если б я знала заранее, то ни за что не вышла б за него замуж.

Озомена вся внутренне сжимается и начинает ковырять кутикулу на большом пальце. В последнее время мама постоянно повторяет про сумасшествие, а Озомене прекрасно известны правила, по которым люди игбо выбирают себе невест и женихов: чтобы в роду не было никаких клептоманов, воров, отравителей, лжесвидетельствующих ради того, чтобы отнять чужую землю, никаких убийц и, конечно же, сумасшедших. Любая девушка игбо знает это, знает, что сама она является всего лишь приложением к собственной семье. Озомена прекрасно понимает, на что намекает мама. Ты же хочешь потом выйти замуж и чтобы твоя сестра нашла себе мужа? Плохая наследственность – как приговор, когда ветви родового древа засыхают и отмирают. Озомена и без маминых напоминаний прекрасно знает, что надо держать рот на замке.

– Конечно, мамочка, – говорит она, оглядываясь на Мбу – в своем коротком топе и мешковатых штанах та привлекает к себе внимание проходящих мимо мальчишек. Они пялятся на нее, намеренно громко переговариваясь между собой, словно заигрывая, но Мбу сидит как статуя и в упор их не видит.

Это во время сдачи экзаменов тут никого не было. А сейчас на территории полно детей. Возле продуктовой лавки выстроилась беспорядочная очередь: кто-то действительно хочет купить себе еды, а кто-то просто глазеет на новенькую. Приска специально подгадала время приезда – после уроков и после окончания сиесты. Окна и ставни девчачьего общежития распахнуты, впуская в комнаты легкий ветерок. В проемах установлены антивандальные металлические сетки, и сквозь некоторые из них, словно разбиваясь на пиксели, проступают любопытные детские лица. Озомена изображает равнодушие: совсем скоро она и сама поселится в общежитии, и уж тогда девочки смогут во всей красе рассмотреть новенькую.

Справа – общежитие для мальчиков, отгороженное от девочек сеткой-рабицей. Но это условное разграничение – забор кончается там, где начинается задний двор. За спиной Озомены и по правую сторону – здания с лабораториями, в одном из них она писала экзамен. Сама же школа имеет два отдельных входа и две отдельных лужайки. Забора вроде и нет, но, отправляясь на занятия, мальчики не смешиваются с девочками – ну прямо как в курятнике у бабушки, где каждая курочка знает свой насест.

– Мама, у меня неправильная форма, – говорит Озомена. На ее фиолетовой клетчатой блузке – три декоративных пуговицы, хотя их не должно быть.

Улыбнувшись проходящим мимо девочкам, Приска поворачивается к дочери:

– Пока я ничего не могу с этим сделать, ходи как есть. По крайней мере, ты сможешь отличить свою одежду от чужой и ее никто не украдет.

– А еще тут много девочек с длинными волосами, – прибавляет Озомена, вздергивая подбородок в точности как мама. Она сказала это просто так, ничего не имея в виду.

– С длинными волосами тут ходят только полукровки.

– А вот и нет.

– Ты сюда учиться приехала или прическами заниматься? – говорит мама таким тоном, что как бы Озомене не получить сейчас затрещину. Обойдя машину, Мбу забирается на заднее сиденье, подобрав под себя ноги.

Приска со вздохом глядит на часы и поправляет сумку на плече.

– Значит, так: я велю шоферу взять фургончик и привезти шкаф для продуктов и каркас для москитной сетки. Если завтра не успеет, то послезавтра точно.

– Хорошо, мамочка.

– Так что потерпи немного.

– Хорошо, мамочка.

– И если тебе что-то понадобится, сразу пиши. Марки я положила в Библию.

Приска садится в машину, захлопывает дверь, пристегивается и включает двигатель.

– Гбадо анья[53], – говорит мама и ловко разворачивает машину, подняв облако пыли.

Пара мальчишек, выглядывающих из классных окон, провожают ее аплодисментами за столь ловкий маневр, но Приска, если даже и слышит, ни за что не подаст виду. Вот и Мбу такая же, во всем копирует маму. Озомена почти уверена, что мама все прекрасно слышала, просто для нее самодовольство – грех сродни убийству. Втопив педаль, Приска выезжает с территории школы, и машина резко подпрыгивает на рытвине. Мама жмет по тормозам, зажигаются задние красные огоньки, а потом, набирая скорость, машина уезжает прочь по узкой проселочной дороге. Озомена все глядит и глядит через низенький забор, пока машина не исчезает из виду. Мбу даже не оглянулась, чтобы помахать на прощанье. И Озомена горько вздыхает.

– Это твоя сестра? – тихо спрашивает Нкили, чувствуя за всем этим какую-то болезненную историю.

– Да, иногда, – отвечает Озомена.

– А чего она такая? – спрашивает Обиагели, но это слишком сложный вопрос, так просто не объяснишь. Есть только ощущения, и Озомена не может подобрать правильных слов, чтобы объяснить, почему ее сестра так презрительно относится к ней. Они никогда не были близки, но ведь Озомена старалась как могла. Ей приходится нести крест за то, что она вообще родилась на этот свет, хотя к их младшей сестренке это не относится. Да еще мама постоянно твердит про «это самое». Ну как она объяснит все это своим новым подругам? Как же все сложно… От волнения у Озомены кружится голова и перехватывает дыхание, словно она оказалась заперта в каком-то темном ящике.

Нкили становится в центре и обнимает обеих девочек:

– Не расстраивайся, зато мы будем твоими сестрами, Ихеома дала свое добро. Только чур я буду старшей, потому что так оно и есть, а значит, у меня и нагрузки должно быть меньше.

Тут Обиагели все быстренько соображает и говорит:

– А знаешь что, Озомена? Сегодня твоя очередь идти за водой.

– Я вам что, вьючное животное? – парирует Озомена, удивляясь, что, оказывается, может быть остра на язычок. Она уже чувствует, как начинает меняться, хотя дома была полной рохлей.

Возле комнаты привратника в Озомену врезается какая-то девочка.

– А ну прочь с дороги! – говорит незнакомка. Она не одна, а в компании трех девочек, настолько похожих, что одну от другой не отличить.

Но Озомена, хоть никогда и не была храброй, не собирается уступать.

– Тебя что, плохо дома воспитывали? – выпалила она. – Это же ты меня толкнула и должна извиниться.

Озомена выдерживает тяжелый взгляд девочки, но от долгого смотрения у нее чешется глаз, как бы слезиться не начал. Озомена продолжает держать грозную позу, аж шея затекла. Ну а потом глаз задергался и испортил все дело.

И тут девочка начала напирать – челюсть выдвинута вперед, и еще от нее исходит жар битвы, кислый и вонючий. Девочка окидывает Озомену взглядом – белки ее глаз бегают то вниз, то вверх с такой скоростью, что обзавидуешься. Решив, что ее соперница не дотягивает, чтобы сразиться с нею, девочка злобно шипит и уходит прочь в сопровождении своей свиты.

– Вот это да! – восхищенно говорит Обиагели. – Ты даже не свалилась. Ухватила-таки змею за хвост.

– Ага, – соглашается Нкили, но голос у нее какой-то тоненький и тревожный.

Озомена выдыхает, у нее все поджилки трясутся. Вся храбрость куда-то улетучилась.

Глава 9

Трежа: ранее

– А ну-ка, начни сначала, – говорит мама.

И я снова повторяю свой рассказ. Мама слушает, с нее даже сонливость спала. Она сидит рядом, дышит на меня, и я чувствую затхлый запах из ее рта. Я уже сто раз все рассказала, и уже прокукарекал хозяйкин петух, но мама все не отстает, хотя я ужасно хочу спать. Она задает мне массу вопросов: когда я повстречалась с духом, как он был одет, какой издавал запах и что принес для меня?

Под конец она говорит:

– Ты у меня умница.

Это значит, что она услышала все, что хотела. Голова моя клонится к подушке. Мама молча лежит рядом и смотрит в потолок, обдумывая услышанное.

– Это хорошо, что ты ни на что не согласилась. Когда он вернется, я сама буду иметь с ним дело. Это ж надо, какая наглость! Когда был жив твой отец, эта козявка даже бы не посмела бросить взгляд в твою сторону, не то что заговорить.

Вспомнив про папу, она снова погрустнела. Я лежу, положив голову ей на грудь. Мама шумно дышит, она уже где-то далеко-далеко в своих мыслях. Подвинув меня, она встает, чтобы немного походить по комнате, но у нее совсем мало сил. Я беру ее за руку и помогаю вернуться в кровать.

– Оджиуго так и не возвращалась? – спрашивает она.

Я качаю головой. Мама с присвистом втягивает воздух, она расстроена.

Когда мы ехали сюда, у мамы совсем не было сил. Мы сидели втроем в конце автобуса, мама положила голову на колени тетушки Оджиуго, и та жалела ее как ребенка, потому что между ними разница в двадцать лет. Не хочу даже вспоминать, как приехал потом муж тетушки, чтобы забрать ее. Он говорил ужасные вещи. Мама тогда спала, и рот у нее был приоткрыт, а дядюшка Нгози зло поглядывал на нее. Помню, как отодвинула мамины ноги от края кровати и укрыла их покрывалом. И уж тогда дядюшку Нгози прорвало.

– Так значит, теперь она вспомнила, что ты ее сестра, а? Когда они были богаты, разве она приглашала нас в дом, разве угощала нас? Ее муженек крал деньги направо и налево, а нам доставался шиш. А ты в это время, между прочим, корячилась на ферме. А они спали на водяной кровати и ели золотыми ложками.

Тетушка Оджиуго замахала руками, умоляя его взглядом замолчать. И тогда дядюшка Нгози взял и сплюнул через порог.

– Почему я должен молчать? Из-за нее? Она уже не такая маленькая, пусть услышит правду о своем папочке. Со временем и она станет такой же. От змеи может родиться только змея.

Я понимала, что он врет, вот дурак, он просто врал и не краснел. Какая еще водяная кровать? В нашем доме не было ничего подобного. Мы пользовались такими же матрасами, как и все остальные. Помню, папа говорил, что у дядюшки Нгози завидущие глаза. Даже если б папа ополовинил свои деньги, отдав их дядюшке Нгози, тому все равно было бы мало. Вот такой он человек – вечно завидует. И как тетушка Оджиуго вышла за такого? Думаю, вся беда из-за недостатка образования. Вот если я не продолжу учебу, стану такой же темной, как и он.

Видать, дядюшка пил воду горьколиста[54], потому что он вдруг начал портить воздух, а тетушка заверещала и потребовала, чтобы я ушла – мол, ей надо поговорить с мужем наедине. Я вышла, а он так орал, что мне каждое слово было слышно. Речь его резала ухо, но тетушка Оджиуго удивила меня еще больше, я видела по ее лицу. Ладно бы ее муж с его грязными планами насчет меня (так судачили люди). Но чтобы тетушка… Она пыталась закрыть его рот рукой, говорить потише, и я понимала, что на самом деле она верит во все эти гадости про моих родителей, но просто не хочет позора для семьи.

И вот сижу я возле дверей и слушаю все это. Голос дядюшки Нгози подобен пестику, гремящему в ступке, тетушка же говорит тихо, вкрадчиво. Потом они оба замолчали, и дядюшка издал какой-то странный звук.

Наконец они вышли из дверей, дядюшка вытирал рот, а тетушка поправляла завязки на своем платье с запахом. И по ее глазам я поняла, что она бросает нас, уезжает с мужем навсегда. Вечером, ложась спать, я увидела, что дядюшка Нгози выплеснул свой гнев, плюнув на наш пол, какая гадость. Я убрала все тряпкой и вернулась в кровать. Первый раз я спала на подстилке, потому что маме тесно и она брыкается во сне. Поэтому у родителей и была огромная кровать – они даже специально ходили на фабрику и заказывали матрас нужной ширины. Эту кровать потом забрал дядя Оби как старший из братьев. Я слышала, будто кровать не пролезла в дверь, вот и спрашивается, зачем было увозить ее.

Мама засунула руку в свои спутанные волосы. Когда она спит, я ее, конечно, расчесываю, но не везде достаю. Мама тянет за образовавшийся колтун, и в руках у нее остается целая прядь волос.

– Мне нужно хорошенько причесаться, – говорит она.

И я думаю, как же нам это сделать. У нас нет размягчающего спрея, но во дворе живет тетушка Люси, она парикмахер. Может, если я сделаю для нее уборку, она согласится нам помочь, потому что ко всем соседям она относится по-родственному.

Вижу, как у мамы дрожит рука. Она очень уставшая, но глаза сейчас веселые. Она смешно зевает, сморщив лицо.

– У нас не найдется жевательной палочки? – спрашивает она.

Я качаю головой. Мне ужасно хочется спать.

– Попробую завтра раздобыть.

Вот папа все время смеялся над мамой, называл ее дикаркой, потому что хоть она и чистила зубы щеткой с пастой, но никогда не отказывалась от жевательных палочек. Зато зубы у нее ослепительно-белые, как у молодой собаки. В какой-то момент папа тоже стал пользоваться жевательными палочками, а мама подтрунивала над ним, что он теперь – муж дикарки.

Мама ласково шлепает меня по спине.

– Ты молодец, со всем справилась, – говорит она. – Уджунва должна нам гораздо больше, чем двадцать найр, но ты не бери в голову. Теперь-то ты понимаешь, что бояться надо тех, кто в лицо улыбается, а сам готов воткнуть нож в спину.

Голос ее звенит от гнева, но тут она снова улыбается и гладит меня по щеке. Моя мама редко кого касается, не считая папы. Когда он был жив, она намазывала его лицо кремом, а когда он кашлял, растирала его разогревающим бальзамом. Она даже ногти ему сама стригла, делала массажи. Движения при этом у нее были плавные, нежные, прямо как в телерекламах про всякие мази.

По вечерам женщины собираются на кухне под манговым деревом. А мужчины садятся кружком в сторонке и обсуждают куу де таа[55]. Они все обсуждают и обсуждают, пережевывая одно и то же имя Бабангида[56], как какое-то жилистое мясо, которое все никак не проглотишь. Мужчины полагают, что скоро этого Бабангиду скинут, но вот про это они говорят тихо, потому что мало ли что, вдруг какой-нибудь сабо[57] подслушивает.

Пока мама спала, я помогала по хозяйству маме Чиненье или тетушке Люси, и они давали мне за это еду. Теперь же, когда мама проснулась, я могу посидеть и послушать соседские разговоры. Мама сказала, что сама достанет еды. Я уж не знаю, откуда и на какие деньги, но вот уже два дня подряд она действительно сдерживает свое слово. Я все еще злюсь на мальчишек, что порезали мой карман и украли деньги. Просто гады гадские – если когда-нибудь поймаю их, им мало не покажется.

Я сижу возле дверей, в вечернем небе жарит солнце, оранжевое, как Fanta. Занавеска на дверях скрывает меня от беседующих мужчин. Некоторые из них выпивают, время от времени посылая детишек к мадам Роуз за новой порцией пива. Да-да: иногда, злясь на хозяйку, они специально отовариваются у мадам Роуз, а не у Омаличи, потому что выручка Омаличи уж точно осядет в карманах хозяйки. Мимо двери проходит Ифеаний, лицо у него стало какое-то желтушное. Уж не знаю, видит он меня или нет, наверное, не видит. Словно курица, он копает землю голой ступней, ногти на ногах грязнущие. Уже который день Ифеаний мучается поносом, объевшись подаренных мне продуктов. Из-за внука хозяйка повесила на бак с водой замок, чтобы ей самой хватило, – вот мужчины и злятся на нее. Чиненье, наша ближайшая соседка, случайно увидела, как хозяйка подмывала Ифеания, словно маленького. Сейчас двери в ее жилище открыты и можно спокойно разглядеть обстановку. На столе стоят маленький телевизор с кассетным магнитофоном, а на спинке стула висит переносное радио. Комната загромождена разными стульями и пуфиками, так уж любит хозяйка. В углу примостился вентилятор, немного спасая от жары. А вот мне, например, даже думать жарко. Ну так вот: на стенах у хозяйки много всяких старинных картин, а линолеум еще влажный после мытья. Хозяйка пока молчит про деньги, но я знаю, что скоро поднимет эту тему, забьет во все барабаны.

Обмотавшись палантином, мама возвращается из душа на заднем дворике. Она помыла голову, и ее отросшие волосы рассыпались ниже плеч. У нее всегда была густая шевелюра, а сейчас стала еще гуще. Она идет мимо мужчин, не вступая с ними ни в какие разговоры. На секунду остановившись, она стучит шлепками, вытряхивает из них песок. Отец Чиненье молча кивает в ее сторону, и мужчины гогочут, но, увидев меня, затыкаются.

– Закрой дверь, милая, – говорит мама.

Я убираю ноги с порога и закрываю дверь, а мама быстро натягивает ночнушку – она успела ее постирать и высушить на заборе. За домом у нас, если спуститься по ступенькам, есть совсем маленький закуток, за которым начинается забор. Мама садится на ступеньки, чтобы немного побыть в одиночестве, пока не выглянул кто-нибудь из соседей. Я примостилась рядом.

– Во сколько он обычно приходит? – спрашивает мама.

– Ночью.

Под моим ногтем образовалась сухая корочка, и я пытаюсь откусить ее.

– Прекрати грызть ногти, это неприлично.

– Хорошо, мамочка. – Я пытаюсь отковырять корочку пальцем. Мы сидим и молчим. Мама машинально оглаживает ноги. От долгого нахождения в помещении кожа на лице посветлела. Раньше многие сравнивали ее с Бьянкой Оно[58], но теперь мама исхудала и стала костлявой, словно вяленая рыба. Со двора доносится смех мужчин, он даже заглушает хозяйкино радио. Откуда-то тянет жареным мясом, наверное, это служанка Омаличи готовит – поджарку у нее покупают вместе с пивом. В воздухе витает запах лука, фио-фио[59] и лангустов.

– Ты бы сходила помылась, – говорит мама, но я отвечаю, что на меня воды не хватит.

– Сказала бы сразу, я бы тебе побольше оставила.

– Не волнуйся, мамочка, я завтра еще принесу.

– Нет, Трежа, ты должна умываться и утром, и перед сном – все должно оставаться так, как было при папе. Нельзя позволять, чтобы траур лишал нас достоинства. Женщина всегда должна следить за собой. Ты не заметила – стала ли ты уже сокровенной?

Я отрицательно качаю головой. Тетушка Оджиуго принесла для меня много белых тряпочек от портного и показала, как их потом стирать и кипятить. И к ним не должен прикасаться ни один мужчина.

– Вот и хорошо. Я рада, что со своим спаньем не пропустила твои первые месячные, – говорит мама. – Скоро тебе исполнится двенадцать. В нашем роду они должны начаться не позднее твоего тринадцатилетия.

Мой живот сразу же отреагировал слабой болью. Мама притягивает меня ближе, кладет мою голову себе на колени и начинает заплетать волосы, вернее, разделять их на пряди, потому что мои волосы слишком короткие для косичек. Просто ей нужно чем-то занять свои руки.

– У тебя густые волосы, вся в меня.

– Я знаю, мамочка.

Все только и говорили, что про мамины волосы. А мастера по косичкам на рынке даже отказывались со мной работать, потому что весь процесс занял бы много времени и пришлось бы запрашивать плату вдвое или даже втрое больше обычного.

– Помнишь, как твой папа называл меня Мами Уата?[60]

Я тяжело сглатываю.

– Что, скучаешь по нему? – спрашивает мама.

Я молча киваю.

– Я тоже.

Из-за подступающих слез в носу становится щекотно, но я запрещаю себе плакать. Как только не поносили маму папины братья со своими женами. Они говорили, будто это она доконала папу, потому что она ведьма. И еще проститутка. Говорили, что такие, как она, приносят своим мужьям одно лишь горе. Мама даже ни одной слезинки не проронила за все время, все слезы – внутри нее, она их сглатывает с утра и до самой ночи.

Шум во дворе стихает, мужчины отправляются по домам, чтобы поужинать. По хозяйкиному телевизору звучит музыкальный сигнал, предваряющий вечерние новости. Хозяйкина дверь затянута москитной сеткой, и она держит ее открытой, чтобы ветерок обдувал кровать. В других комнатах тоже работают телевизоры, но хозяйкин телевизор кого хочешь переорет – можно подумать, что кому-то интересно соревноваться с ней.

И вдруг мама запела: «Полиция, скорей сюда, тут черный хочет броситься с моста. Полиция, неладное творится, коль черный хочет вдруг самоубиться».

Она поет медленно, не так, как Брайт Чимези[61] – он тараторит свою песню быстро-быстро, отплясывая, словно ящерица на раскаленном железе. У папы с мамой шутка была такая: каждый раз, когда Мерси готовила суп огбоно[62], папа лепил большие шарики из огбоно, обваливал их в муке гарри, кидал в рот и глотал, приговаривая: «Вот, я самоубился». И все покатывались со смеху.

Да они постоянно смеялись. Я не понимала и половины из их шуток, а те, что понимала, вовсе не казались мне смешными.

Глава 10

Озомена: ранее

После того как шепчущий мальчик прикоснулся к ее спине, оставив на ней ожог, Озомене было ни до чего, и она плохо помнит остальные события, связанные с похоронами. Когда на третий день члены семейства и друзья отправились на прощальную мессу, девочка все еще лежала в бабушкиной комнате. День был воскресный. Родственники на мессе благодарили Бога за благополучно прошедший ритуал похорон и что больше никто не умер. Дядя не просто умер – он был убит, не успев жениться и завести потомство.

Должно быть, Озомена задремала, когда ее родители ушли на мессу. Она проснулась от сухого дедушкиного кашля, что раздавался из соседней комнаты. Потом она слушала, как дедушка что-то тихо поет на игбо. Это была древняя песня их деревни, которую уже мало кто помнил. Озомена вообще плохо понимала дедушкину речь – ведь он родился аж в прошлом веке. Но песня почему-то казалась очень знакомой и родной, она успокаивала как колыбельная.

А бабушкина комната вся пропахла сухим травянистым нюхательным табаком. Озомена лежала на мягких, истончившихся от многократных стирок простынях, чувствуя под спиной пружины продавленного матраса из пенки Mouka. Поморщившись, она перевернулась на бок. И как только бабушка спит на таком?

У противоположной стены примостилась односпальная кровать – на тот случай, чтобы кому-то из родственниц можно было заночевать и помочь в уходе за дедушкой. На крючках над кроватями висит всякая старомодная одежда, и в детском воображении Озомены рисуются ожившие призраки. Полки заставлены всевозможными коробками, а под кроватью хранится старая обувь из замши и кожи. Она давно вышла из моды, но ностальгия по молодости не позволяет ее выбросить. В ногах кровати, где лежит Озомена, стоит комод, сделанный из дерева, что росло задолго до ее рождения. Комод весь покрыт искусной резьбой, изображающей животных и растения, а утопленные в дерево ручки отполировались до блеска от долгого использования. На самом комоде стоят три круглых формы из рафии, на которые нахлобучены парики. Безглазые головы глядят на девочку, и она поневоле отводит взгляд.

– А, ты уже проснулась, – слышится голос бабушки. Она вошла в комнату через гостиную, в руках ее – поднос с дымящимся блюдом. – Долго же ты проспала.

– Бабуля, доброе… – Озомена запинается, не понимая, утро сейчас или день. В окно бьет солнце, но так бывает в любое время суток, кроме ночи.

– А ну-ка садись, я принесла тебе акаму[63]. – Над кашей стоит облачко горячего пара, отчего темное лицо бабушки покрылось капельками пота.

Озомена садится в подушках, морщась от боли.

– Ты нашла того мальчика, что на меня напал? – спрашивает она.

– Он уже ушел, твой папа об этом позаботился. Давай-ка, ешь.

– Но зачем этот мальчик поранил меня? – не отстает Озомена. – Я ведь ничего плохого ему не сделала, просто сказала, что чужим нельзя тут находиться, а он даже ко мне не обернулся.

Бабушка ставит поднос на коленки Озомене. Рядом с кашей лежит хлеб с маслом, и Озомена жадно накидывается на еду. Она сильно проголодалась и к тому же обожает и хлеб с маслом, и кукурузную кашу, в которую добавлено немного молока и хрустящего гранулированного сахара. Бабушка садится на кровать напротив и начинает постукивать подушечкой большого пальца по баночке из-под «Ментолатума»[64]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Приидите, и да преломим вместе колу (из молитвы духам и предкам на игбо). (Здесь и далее – примеч. пер.)

Вернуться

2

Оба или аба – амбар.

Вернуться

3

Ани – свод этических правил народа игбо.

Вернуться

4

Переводится с языка игбо как «да не случится больше никакого несчастья».

Вернуться

5

Антимака́ссар – тканевая или бумажная салфетка различной величины и формы (чаще прямоугольной), которая кладется на спинки и подлокотники мягких диванов и кресел.

Вернуться

6

Джолоф – рис, приготовленный в духовке с томатной пастой и пряностями.

Вернуться

7

Азимина – плодоносящее теплолюбивое дерево, которое иногда называют банановым.

Вернуться

8

Огбо м – тезка.

Вернуться

9

Джим Ривз – американский исполнитель в жанрах кантри и поп. Лидировал в чартах 1950–1960-х гг.

Вернуться

10

Патево (patewo) – узорная плетеная прическа для детей.

Вернуться

11

Вака (waka) – эмоциональное междометие.

Вернуться

12

Саймон, Пол Фредерик – американский рок-музыкант 1970–1980-х гг.

Вернуться

13

Игбо – язык одноименной народности, проживающей на юго-востоке Нигерии.

Вернуться

14

Дикенафай – город в районе местного самоуправления Идеато южного штата Имо, Нигерия.

Вернуться

15

Исиекенеси – местечко в районе местного самоуправления Идеато южного штата Имо, Нигерия.

Вернуться

16

Отмычка ледоруба – аллюзия на компьютерную игру «Рыцари Старой Республики». Ключ-отмычка, или «отмычка ледоруба», – электронное устройство, которое использовалось для обхода электронных мер безопасности, как правило, чтобы открыть электронный замок двери или контейнера.

Вернуться

17

Кафанчан – город, расположенный в южной части штата Кадуна, Нигерия.

Вернуться

18

Икебе (Ikebe) – «большая задница». «Икебе Супер» – журнал с комиксами, который выпускал нигерийский художник Вейл Аденуга.

Вернуться

19

Оньеабор, Вильям – нигерийский фанк-музыкант 1970–1980-х гг.

Вернуться

20

Аквете – хлопковая ткань домашнего изготовления с этническим орнаментом.

Вернуться

21

Онича – город в Нигерии, штат Анамбра.

Вернуться

22

Огили окпеи (Ogili okpei) – пищевой ароматизатор, получаемый из ферментированных масличных семян.

Вернуться

23

Найра – денежная единица Нигерии.

Вернуться

24

Нквелле-Эзунака – один из пяти городов в районе местного самоуправления Ойи штата Анамбра, Нигерия.

Вернуться

25

Эке Ока – рынок в г. Ока.

Вернуться

26

Бубу – платье с запа́хом.

Вернуться

27

Локоны Джерри – перманентная волнистая прическа, популярная среди афроамериканцев в 1980-х и начале 1990-х гг. Изобретена парикмахером Джерри Реддингом.

Вернуться

28

Ипот Экпене, также известный как Рафия, – город в южном штате Аква-Ибом.

Вернуться

29

Гарри, касса́ва – африканские названия растения маниок съедобный.

Вернуться

30

Нни ока (Nni oka) – каша из кассавы.

Вернуться

31

Окра – однолетнее растение, дающее интересные плоды: удлиненные ребристые стручки длиной с палец, наполненные мелкими семечками, напоминающими зеленый горошек.

Вернуться

32

Салака (salaka) – то же, что кайал, мягкий карандаш для подводки глаз. Формируется из измельченных минералов и др. ингредиентов с добавлением эфирных масел.

Вернуться

33

«Агарача должен вернуться» (Agaracha must come back – «Бродяга должен вернуться») – слова из песни нигерийского рэпера Sound Sultan.

Вернуться

34

Мази – традиционные мужские шапочки народа игбо.

Вернуться

35

Крис Мба – популярный нигерийский певец 1980-х гг.

Вернуться

36

Угили (ugili) – цитрусовый фрукт.

Вернуться

37

Мгбилима афо (mgilima afo) – требуха.

Вернуться

38

Нгвану – ладно.

Вернуться

39

Штат Гонгола просуществовал с 1976 по 1991 г.

Вернуться

40

Киликили – звездочка, звездочки.

Вернуться

41

Аби – ласковое обращение к девочке.

Вернуться

42

Хауса – народность Африки. Язык хауса чадской семьи – крупнейший по числу носителей.

Вернуться

43

Фулани – народность Африки.

Вернуться

44

Фура да ноно – один из многих популярных местных напитков в Нигерии. Приготавливается из просяных шариков (фура) и коровьего молока (ноно). Молоко обычно заквашивается в густую массу.

Вернуться

45

Хауса и фулани исповедуют ислам.

Вернуться

46

Отангеле – примерно то же самое, что сурьма, натуральная сажа или измельченные минералы и антисептические вещества растительного происхождения.

Вернуться

47

Бинди (хинди «точка, капля») в индуизме – знак правды: цветная точка, которую индуски рисуют в центре лба, так называемый «третий глаз».

Вернуться

48

Азики́ве, Бенджамин Ннамди (1904–1996) – нигерийский политик, первый президент Нигерии.

Вернуться

49

Окпа вава – пудинг из бамбарского земляного ореха.

Вернуться

50

Окпа – бамбарский земляной орех.

Вернуться

51

Эгуси – название богатых белком семян некоторых тыквенных растений (сквош, дыня, тыква), которые, будучи высушенными и измельченными, используются в качестве основного ингредиента в африканской кухне.

Вернуться

52

Lucozade – мягкий энергетик.

Вернуться

53

Гбадо анья – «будь умницей, старайся».

Вернуться

54

Горьколист, или вернония, – лекарственное растение.

Вернуться

55

Куу де таа (франц. coup d’état) – «военный переворот».

Вернуться

56

Ибрагим Бадамаси Бабангида – нигерийский государственный деятель, глава государства с 1985 по 1993 г. Сыграл важную роль в большинстве вооруженных переворотов в стране.

Вернуться

57

Сабо – стукач.

Вернуться

58

Бьянка Оно – победительница конкурса красоты в Нигерии в 1988 г.

Вернуться

59

Фио-фио – голубиный горох, или каян, – кустарник из семейства бобовых.

Вернуться

60

Мами Уата – божество, почитаемое в Африке. По облику своему напоминает длинноволосую русалку.

Вернуться

61

Чимези, Брайт – популярный африканский исполнитель начала 1980-х гг.

Вернуться

62

Огбоно – молотые косточки африканского манго.

Вернуться

63

Акаму – каша из кукурузы.

Вернуться

64

Ментолатум – медицинская мазь одноименной фирмы.

Вернуться